Введение. — Все в природе находится в вечном движении; все тела подвержены постоянному круговращению: в них происходят непрерывные сочетания и разложения; они проходят через тысячи последовательных форм: превращения эти, составляющие необходимое следствие никогда непрекращающегося действия сил, возобновляют в свою очередь эти силы и сохраняют неизменную юность природы.

Достаточно небольшого соображения, чтобы понять, что всякое движение влечет или предполагает разрушение и созидание; что условия для разрушающихся и для возобновляющихся тел должны ежеминутно изменяться; что они не могут изменяться, не запечатлевая новым характером сопровождающие их явления, что если бы можно было, наконец, отчетливо уловить все обстоятельства тех последовательных перемен, через которые проходят различные тела, то великая загадка их сущности и их существования, может быть, была бы наконец разгадана довольно точным образом, если бы даже существование и сущность их элементов должны были бы остаться навсегда для нас закрытыми непроницаемым покровом.

§ I

Продолжительность существования различных тел в той форме, которая им свойственна, и постоянно новый, принимаемый ими вид зависят несомненно от материалов, из которых состоят они; но они находятся в еще большей зависимости от условий, управляющих их образованием. Кажется, что условия эти самыми процессами, которые они вызывают, значительно изменяют материалы, из которых состоят тела, и вероятно, в способе изменений материалов состоит главное искусство природы.

При внимательном взгляде на бесконечное разнообразие соединений, вызываемых созидающим движением, легко заметить, что известные, более или менее общие явления приводят их всех к нескольким главным различиям, разбивающимся на порядки по существенным признакам. Сложения и разложения тел, которые можно назвать химическими, происходят по несравненно менее простым законам, чем сложения и разложения больших масс. Существование и сохранение организованных тел происходит по более сложным законам, чем химическое сродство; между животным и растением, хотя как-то, так и другое повинуются силам, которые собственно не суть, ни механические, ни химические, существуют еще такие общие и резкие отличия, что кажется, будто бы они проведены, в научном даже отношении, рукою самой природы; наконец, между растением и растением, между животным и животным замечаются оттенки и переходы, которые не позволяют смешивать существа, по главным чертам своим находящиеся друг с другом в самом близком соседстве.

Уже в растении, организация которого самая грубая и простая, замечаются силы, исключительно свойственные организованным телам; в различных частях растений можно видеть множество отличительных черт, совершенно чуждых животной природе. Животные с едва выразвившеюся организациею, в этом зачаточном состоянии, тем не менее представляют черты, или некоторые особенные явления, которые свойственны только чувствительной природе.

В растении в первый раз обнаруживается растительный сок или слизь. Переходя в животных, питающихся травою, зернами или плодами, и составляя их истинную или, по крайней мере, главную пищу, растительная слизь [1] испытывает новую степень переработки; она обращается в студенистое вещество, в слизистый сок, в клейкую или волокнистую лимфу. Под влиянием деятельности растительных сосудов, смешения с воздухом и с другими газами, одним словом, под влиянием ряда явлений, составляющих прозябание, растительный сок становится способным к обращению, сначала в губчатую ткань, затем — в деревянистые волокна, в кору, в листья, и проч.; в отправлениях, составляющих животную жизнь, переработанное в различной степени студенистое вещество организуется сначала в клетчатую ткань, потом — в животные волокна, в сосуды, в костяные части, так что рядом с явлениями прозябания можно почти всегда поставить соответствующие им явления животной жизни.

При исследовании растительной слизи оказывается, что она имеет сильное стремление к свертыванию. Как только окажется недостаточное количество воды, так легко держащей ее в растворимом и в распущенном состоянии между своими частичками, то она сжимается и сгущается. Если выпарение воды происходит быстро, то слизистый остаток образует неопределенный, неправильный сгусток. Но если растительная слизь теряет излишнюю влажность постепенным испарением, то в ней замечаются местами удлиненные, скрещивающиеся дорожки, которые, увеличиваясь в числе и сближаясь друг с другом, обращают смесь в довольно правильное, разделенное бороздками или лучами тело, прозрачные перегородки которого легко могут быть отличены под микроскопом.

Таковы первые материалы растения.

Если теперь при подобных же условиях подвергнуть исследованию студенистое вещество, то можно заметить, что стремление его к свертыванию еще сильнее, чем растительной слизи. Соединенное, или просто смешанное с волокниной (которая есть только новая форма его), оно непосредственно организуется в волокна, более или менее крепкие, смотря по более или менее возвышенной температуре, при которой происходило испарение его излишней влажности; переплетения волокон, по-видимому, весьма сходные с переплетениями в слизи, будут тем правильнее, чем медленнее и невозмутимее произведено было испарение.

Таковы первые материалы животного.

Мы сказали, что произведения прозябаемой природы отличаются свойствами, невстречающимися в минеральном царстве, что произведения животной природы существенно различаются от произведений растительной. Различия эти, по-видимому, обусловливаются различными сочетаниями газов, рассеянных во всей природе, и образованием некоторых особенных газов, происходящих от развития органических тел. Нам следует однако же заметить, что в некоторых растениях, которые острым и приятным вкусом своим вообще нравятся животным, и которые могут, в случае ослабления в них уподобляющих сил, служить для них полезным лекарством, уже можно отыскать некоторые следы газа, который вырабатывается собственно животными, газа, освобождаемого в таком изобилии при разложении частей их, связанных самым тесным образом. В других растениях, или вернее, в их семенах, составляющих большею частью пищу цивилизованных народов, химия доказала присутствие клейковины, необыкновенно похожей на животную волокнину. Освобожденная от чисто слизистых или крахмалистых соединений, закрывающих, проникающих и разделяющих ее, клейковина эта представляется в виде животной, морщистой и удободвижимой перепонки: крепкие волокна ее оказывают значительное сопротивление, они легко сгибаются и растягиваются; предоставленные самим себе, они быстро сжимаются и принимают свою первую форму; для дополнения сходства, в непродолжительном времени они издают запах, свойственный разлагающимся остаткам животных, и химический анализ добывает из них те же газы.

Но эти явления, которые, впрочем, никогда не следует упускать из виду, тем не менее нисколько не затрудняют различения материалов [2] и продуктов, свойственных этим обоим великим отделам организованных тел; сближающиеся по сходственным оттенкам, они отличаются тем не менее одно от другого самыми существенными признаками, хотя эти сходственные черты, которые могут быть умножены наблюдениями над растениями и минералами, быть может, и послужат когда-нибудь к раскрытию тайн органической природы.

Итак, растительная слизь имеет свойство сгущаться и образовать волокна, более или менее крепкие и упругие, смотря по условиям, в которых она находится; студенистое вещество и животная волокнина имеют свойство образовать волокна и оболочки, отличающиеся еще более значительной и постоянной крепостью, упругостью и гибкостью. Однако же капля свертывающейся растительной слизи не есть еще растение; капля студенистого вещества, обращающегося в клетчатую ткань или в жидкую волокнину и становящегося мускульным волокном, не есть еще животное. Откуда же является та особенная жизнь, которая оживотворяет ту и другую, проникая в самую глубь их элементов?

Какую бы мы ни приняли теорию о природе причины, определяющей организацию растений и животных, или об условиях, необходимых для возникновения и развития их, нельзя обойти предположения о животворном начале или способности,[3] вложенной природой в зародыш, или распространенной в семенной жидкости. Так как происходящие здесь отправления самые удивительные из всех изучаемых нами отправлений природы, то и сопровождающие их условия чрезвычайно сложны и запутаны; они закрыты таинственным покровом, и до сих пор мы могли уловить только самые грубые следы их. Но мы знаем, что во многих растениях и в большой части животных материалы для первоначальных частиц, и даже сами первоначальные частицы вполне образованы и существуют независимо от причины, которая вызовет их к жизни, то есть, от воспроизводительной материи, заключающей в себе эту причину. Последняя, соединяясь с предыдущей, образует вместе с нею сочетание на известное время, определяемое обстоятельствами. В растении она связана с малоисследованными органами, которые, без сомнения, составляют впоследствии часть коры; в животном она отождествляется с нервною системою, и из нее оказывает свое влияние на все тело во все время, пока длится сочетание, или пока что-либо не прекратит деятельности жизненных органов.

Наблюдения над явлениями, следующими за отнятием членов, которые способны снова вырасти у различных животных; внимательное исследование нагноения, зарастания шрамов, возобновления костей; изучение отложений крови и клетчатого органа; наконец, более тщательное исследование лимфатических сгущений в оболочках, часто покрывающих внутренности при смертельных воспалениях, показали, что студенистое вещество и волокнина составляют истинный материал для перепонок, из которых образуются затем сосуды, железы, покровы нервов, и проч., что в них заключается начало мускульных волокон и костяных образований; и если справедливо, как я надеюсь довести это в другом месте до значительной степени вероятности, что организованное мускульное волокно есть результат сочетания соединенных между собою и преобразовавшихся нервной мякоти и клетчатой ткани,[4] то элементы живого организма приводятся к простому или волокнистому студенистому веществу и к мозговому веществу нервов. Впрочем, справедливо или нет это положение, так как состояние мускулов оказывает постоянное влияние на состояние прочих частей, которые явно образованы из клетчатой ткани, то результаты остаются все те же относительно предмета нашего исследования, то есть, относительно физического состояния органов в различных эпохи жизни и непосредственного влияния, оказываемого им на наши умственные и нравственные отправления.

Я прошу вашего снисхождения, граждане, к тому, что я так долго останавливался на предварительных понятиях, которые с виду не имеют непосредственной связи с нашим предметом, но которые я считал необходимыми для всестороннего понимания тех, которые займут теперь наше внимание.

§ II

Таким образом, в чередующихся состояниях органов, все, по-видимому, может быть приведено к исследованию нервной системы и клетчатой ткани; и в сравнительном изучении изменений, происходящих в различных отправлениях, все может быть приведено к самым простым явлениям.

Вследствие процесса прозябания, растительная слизь с каждым днем вырабатывается все более и более. В молодых растениях она совсем водяниста; предоставленная самой себе, она приобретает весьма ничтожную плотность и крепость; отличить вкус ее трудно, он похож на травянистый вкус, свойственный всей растительной природе; соли, пахучие масла и прочие деятельные начала примешиваются к ней, по мере того как растение достигает полного своего развития.

Волокнистое студенистое вещество молодых животных,[5] по-видимому, весьма близко еще к слизи; соки их отличаются недеятельностью и безвкусием, отвары или настои их частей, необыкновенно богатые слизистым веществом, подвергаются продолжительному кислому брожению, прежде чем начнется в них разложение. Редко они имеют, а иногда так и вовсе не имеют свойственного животным запаха; они доставляют весьма небольшое количество аммиакового начала, или таких же газов; одним словом, они находятся еще, по-видимому, в зависимости от растительного состояния, из которого только что вышли, и сохраняют в некотором роде неопределенный характер веществ, от которых получили свое начало.

Но скоро жизнь начинает действовать все с возрастающей силою на соки, которые кажутся вначале почти однородными в различных животных породах и в различных частях одного и того же животного; она отличает каждый из соков особенным характером; она проводит различие между ними в породах, в неделимых, в органах. Свойства их выражаются с каждым днем все сильнее и сильнее до того времени, когда, вследствие самого возбуждения своего, они станут вызывать в твердых частях слишком живые и слишком продолжительные сокращения, или же когда, вследствие своего оцепенения, они обратят их в более твердые, и таким образом примут участие в других причинах, ослабляющих жизненную энергию и ускоряющих ее падение внесением беспорядочной или более вялой и тягостной деятельности в различные органы жизни.

В этом ряду отправлений, составляющих жизнь и развитие растения и животного, существование и благосостояние одного связаны с существованием и благосостоянием другого. Растение, по-видимому, вытягивает из атмосферы чуждые ей, или излишние, весьма вредные для жизни животных частицы; наоборот, оно возвращает в нее в огромном количестве тот газ, который можно считать за существенный материал для поддержания жизни в природе;[6] газы же, доставляемые дыханием животных, испарения, постоянно отделяющиеся от их разложения, составляют именно то, что необходимо для развития в растении всей его энергии и всей его деятельности.[7]

Но если справедливо, что растения делают возможным существование на земле животных и что животные удобряют землю для растений; если справедливо, что они доставляют взаимно друг другу пищу и поддерживают этим равновесие между обоими царствами природы; если несомненно, что состояние, в которое была бы приведена атмосфера живыми существами при предположении, что они одни населяли бы землю и были бы в огромном количестве, стало бы гибельно для их сохранения; то с другой стороны, не менее очевидно, что неудобства, являющиеся вследствие распространения и скопления живых пород вознаграждаются множеством неоцененных выгод;[8] различные породы эти, служа одна для другой пищею, подвергают животные соки неоднократной переработке, постепенно приводящей их к большему совершенству, от которого несомненно зависит во многих отношениях превосходство плотоядных пород.

Переходя, стало быть, из животного в животное, студенистое вещество все более оживотворяется, подобно тому, как переходя неоднократно через различные системы органов в одном и том же неделимом, уподобление этого вещества различным сокам или разнообразные превращения его становятся все совершеннее и полнее. Таким образом, человек, употребляющий в пищу почти все породы, может, по-видимому, сказать травоядным животным: Обрабатывайте для меня растительные соки, которые слишком трудно переварить моему слабому желудку; а породам, питающимся живыми существами: Переработайте еще раз соки, уже сильно видоизмененные под влиянием чувствительности: вам следует уподобить моей природе пищу, которая бы, при небольшом объеме и почти без труда со стороны моих органов, внесла бы в них в высшей степени возобновляющие начала.

§ III

Растения, по химическому своему составу ближе всего подходящие к животному веществу, составляют самую удобную пищу для большей части живых существ;[9] приятный и острый вкус их, который так нравится всем травоядным породам, не оставляет в этом ни малейшего сомнения; это же подтверждается еще более прямым образом врачебным и ветеринарным искусством. Хлебные зерна, содержащие студенистое вещество, обильно одарены началом, способным к восстановлению потерь, причиняемых самим движением жизни; другими словами, они весьма питательны; это доказывается опять-таки самыми древними опытами и самыми великими цивилизованными народами. Наконец, крепкие отвары или мясные бульоны, особенно из некоторых животных, употребляющих в пищу другие породы, составляют самую концентрированную, самую вкусную, самую питательную пищу, уподобление которой большею частью самое быстрое и легкое; это доказывается несомненно ежедневным наблюдением, это же подтверждается до последней степени очевидности множеством патологических и медицинских фактов, собранных хорошими и добросовестными врачами.

Для доказательства последнего положения я приведу только одно исследование Ловера.

Молодой человек, страдавший сильным кровотечением, которое не могли унять никакими средствами, и которое беспрерывно возобновлялось, поддерживался от совершенного истощения очень крепким бульоном, или лучше сказать, чистым мясным соком. Кровотечение не прерывалось, и изливавшаяся жидкость едва была окрашена: по запаху ее и по вкусу узнали, что вместо крови по сосудам протекает этот самый мясной сок. Вскоре молодой человек поправился, силы его возвратились, а через несколько лет, по словам наблюдателя, он получил атлетическое телосложение.

То же самое явление два раза повторилось на моих глазах при совершенно подобных же обстоятельствах.

Следует, однако же, заметить, что обилие клейковины в хлебных зернах делает их иногда слишком питательными; что крестоцветные или четырехмощные растения составляют скорее приправу и лекарство, чем самую пищу, и что излишнее, или неуместное употребление их нередко может внести разложение в жидкости и расстройство даже в твердые части тела; наконец, что животные соки, вследствие постепенной переработки в некоторых породах, получают такую степень возбуждения, что запах их становится для нас противным, вкус — отвратительным, употребление в пищу — вредным.

§ IV

В то время, как перемены, о которых мы говорили, происходят в студенистом веществе и особенно в клетчатом органе, который можно рассматривать, как резервуар для него, в нервной системе происходят другие, еще более важные изменения. Объем ее, сравнительно с объемом других систем в частях, находящихся в постоянном подчинении ей, тем значительнее, отношения ее к ним обозначаются тем резче, а сообщение с ними — тем легче и быстрее, чем ближе животное ко времени своего происхождения. Как только нервная система получила животворный толчок, сообщаемый через нее всем прочим органам; как только образуется сочетание, вызывающее в ней способность чувствовать и возбуждать их к жизни, то начинается ее действие на них, почти неразвлекаемое в эти первые минуты никакими внешними впечатлениями. Живое, быстрое, постоянно возобновляющееся влияние ее необходимо, чтобы постепенно развивать в них свойственные им жизненные способности. Природа, по-видимому, особенно позаботилась, чтобы влияние это происходило тогда с наибольшей легкостью. От этого зависит во многих отношениях надлежащее устройство органов в последующие эпохи; для достижения этого нервная энергия не только не испытывает никакого сопротивления со стороны твердых тел, находящихся еще почти в студенистом состоянии, но сама мозговая мякоть до того еще мягка и редка, что нисколько не мешает оживляющим ее причинам действовать в глубине ее самой с полной свободой и сообщаться со всеми ее частями с невыразимой быстротой.

Но вскоре слои клетчатой ткани, отлагающиеся в разделениях головного мозга, проскользающие между мозговыми бороздками и образующие по выходе из черепа оболочки нервных стволов и нитей, так слои эти, говорю я, вначале едва организованные, постепенно принимают большую плотность, омывающие их соки обращаются мало-помалу в твердые тела; они сгущаются и теснее охватывают чувствующую мякоть. Сама мякоть приобретает большую твердость, и если особенный, свойственный ей запах, развивающийся по мере движения возрастов, дает знать, что жизнь в некотором роде утверждается в ней все более и более, что влияние ее все более и более возрастает, и что действия ее усиливаются в прямом отношении с их продолжительностью, то наблюдение находит в то же время, что деятельность нервной системы становится более медленной, будто более правильной, и что минута, в которую ее постепенное совершенствование выражается более всего явственно, есть в то же время минута, предсказывающая в будущем ее упадок.

В самом деле, по мере того, как уменьшается количество водянистой жидкости, входящей в образование мозговых бороздок; по мере того, как вырабатывается и увеличивается количество животной слизи, с которою они смешивались при своем происхождении; по мере того, как жизненные силы достигают, так сказать, своей зрелости, действие возбуждения на чувствительные части еще не так живо, отраженное действие средоточий чувствительности на органы движения менее стремительно. Тем не менее, впечатления не станут от этого слабее; напротив того, они будут сильнее, глубже и устойчивее настолько, насколько станут медленнее. Впоследствии, получаемые с большим затруднением, они начинают ослабевать, становиться смутными и беспорядочными; когда же они не будут в состоянии передаваться от оконечностей к средоточию и от средоточия к оконечностям, то и источник самой жизни, чувствительность, не может ни возобновляться, ни поддерживаться: человек не живет уже более.

Тем не менее, по мере того, как животная слизь, или студенистое вещество достигают в органах до высшей степени плотности; по мере того, как возбуждения, становящиеся ежеминутно все более энергическими, собирают и стягивают волокнистые твердые части, в которые обратила их сама жизнь, деятельность чувствительной системы на различные части, на которые более или менее отражаются все эти перемены, испытывает со своей стороны подобное же возвышение в своей устойчивости. Устойчивость эта, сначала направляющая деятельность нервной системы, потом замедляет ее и приводит в беспорядок; она даже ослабляет ее коренным образом, искажая восстанавливающие ее отправления; иногда же напряжение ее может возрасти до того, что, без всякой другой видимой болезни, оно доводит нервную энергию до совершенного истощения. Весьма вероятно, что смерть от старости наступает иногда при таких обстоятельствах, но это вовсе не случается постоянно, как думал Бургаве. Смерть эта, которую мне случалось наблюдать два или три раза над нестарыми еще людьми, трупы которых не представляли после смерти никакого следа особенного окостенения или окоченения твердых частей, наступает действительно чаще всего, вследствие непосредственного истощения сил нервной системы.

Таковы общие изменения, происходящие в животном теле в различные эпохи, изменения, вызываемые деятельностью самой жизни. Но, чтобы хорошо ознакомиться с ними, недостаточно еще исследования их общих результатов; если мы имеем в виду приложить наше знание к изучению нравственной природы человека, то необходимо войти в некоторые подробности по этому предмету.

§ V

С давних времен сделано было над органическим состоянием молодых животных два замечания, одинаково справедливые, но недостаточно оцененные по своему значению: одно, что количество сосудов тем больше, другое, что мускульная раздражаемость тем сильнее, чем менее удалено тело от времени своего происхождения.

Бесчисленное почти количество сосудов, вследствие чего так легко делать впрыскивания в детских трупах и вследствие чего окрашенные впрыскиваемые жидкости проникают во все части оболочек, во все точки кожи, вызывает последствия, вполне соответствующие потребностям молодых существ, для которых жизнь только что начинается и для которых так необходимо знакомство с окружающими их предметами. Из этого следует не только необыкновенная легкость, с которою протекают в них жидкости и, стало быть, удивительная быстрота в деятельности отправлений, которые все находятся в зависимости от этого обстоятельства; но вследствие этого, все чувствующие нервные оконечности находятся еще в необыкновенно разветвленном состоянии, увеличивающем для них число ощущаемых предметов и вызывающем в каждом отдельном ощущении ту живость, к которой оно способно только в первом возрасте.[10]

Если принять мысль о происхождении мясного волокна из непосредственного смешения нервной мякоти с волокнистою слизью клетчатой ткани, проходящую при этом особенном сочетании через новую степень оживотворения, то чрезвычайная мускульная раздражаемость в эту первую эпоху, в которую мозговая система так могущественно господствует над прочими, так мускульная раздражаемость поступила бы в разряд уже известных нам законов животного тела. С такой точки зрения на мускулы, последние представляются нам, так сказать, только особенными нервными оконечностями, замаскированными вследствие тесного смешения своего с посторонним веществом: теперь они уже не только покорные орудия нервного органа, но составляют часть его. Непосредственная связь между чувством и движением, или, вернее, несомненное единство их происхождения рассеивает, по крайней мере, многие сомнения относительно явлений того и другого; в особенности же теперь становится ясным, почему, при самом слабом противодействии мозговой системе со стороны прочих частей, при самой свободной и быстрой ее деятельности и возобновлении, мускульные ее оконечности должны находиться в состоянии наибольшей подвижности, и почему все движения их запечатлены теми же самыми свойствами, которыми отличаются в эту эпоху и сами ощущения.

В противном случае, было бы весьма затруднительно составить себе понятие, каким образом мускулы более всего чувствительны к влиянию двигательных причин именно тогда, когда они менее всего способны производить движения, и что эта чувствительность ослабевает в них по мере того, как они приобретают способность к свойственным им отправлениям. При известных расслаблениях, приводящих человека в некотором смысле в детское состояние, а также у женщин, которые во многих отношениях всю жизнь остаются детьми, замечается одновременно, как наибольшая подвижность, так и наибольшая мускульная слабость; подобное явление зависит несомненно все от той же причины, я говорю о преобладании чувствительного органа и о влиянии его, сделавшемся более живым и беспорядочным.

Существует еще одно органическое условие, свойственное первому возрасту и находящееся, быть может, в еще большей зависимости от совокупности условий, составляющих предмет нашего исследования, или принимающее более могущественное участие в возникновении того особенного физического и нравственного состояния, которое мы имеем в виду обрисовать. Для полнейшей его оценки следовало бы войти в более подробные объяснения; но я могу обозначить его только в немногих словах.

С той минуты, как кончилось первое прорезывание зубов, до того времени, когда начнется второе, в железах и во всем лимфатическом снаряде происходят перемены, производящие огромное влияние на общее состояние, как твердых, так и жидких частей. У новорожденных детей, также как и у молодых животных других пород, железы более объемисты. В эту эпоху существуют даже железы, которые, впоследствии увядают и исчезают. Все они пропитаны тогда обильным количеством молочного сока, в котором, так сказать, разбухла ткань их: проходящие по ним лимфатические сосуды весьма мягки и растянуты, а всасывающие отправления их одарены слабою деятельностью и энергией. Большая часть уподобляющей работы в зародыше производится, кажется, при помощи этих сосудов и особенно желез: вот почему обыкновенно так переполнены и те, и другие, а вследствие этого переполнена и клетчатая ткань, и все тело так богато слизью.

Когда лимфатическая система установилась, железы подвергаются особого рода конвульсивным состояниям. Это пора детской сухотки, свинки (воспалений заушных желез), первых золотушных проявлений. Если же железы переполняются более глубоким и общим образом, то это переполнение немедленно отражается на головной мозг посредством симпатии, таинственные пути которой нам неизвестны, но существование которых подтверждается ежедневным наблюдением.

Болезненное расположение головного мозга, вызываемое этим обстоятельством, не затрудняет непосредственно умственных отправлений и нравственного развития: напротив, оно часто ускоряет, преждевременно вызывает их, делает их, по-видимому, более совершенными; нередко случается, что в эту эпоху мозговой орган снова получает наибольший объем сравнительно с прочими частями тела; вследствие этого обнаруживаются различные, физиологические или патологические явления, которые до сих пор объяснялись обыкновенно воображаемыми причинами.

Я не войду в дальнейшие подробности относительно этих изменений, происходящих в лимфатических сосудах и в железах, и так могущественно отражающихся на все тело животного. Достаточно сказать, что с этой эпохи всасывание в клетчатой ткани производится с каждым днем все более деятельно и полно, и что нередко, вследствие этих изменений в железах, нервный орган внезапно получает извращенную деятельность.

Итак, относительное преобладание нервной системы, более значительное количество сосудов, несовершенная еще обработка животной слизи, в соединении с изобилием содержащейся в ней влажности, более живая раздражаемость мускулов, наконец, изменения, наступающие, или постепенно, или внезапно, вследствие быстрого действия причин во всасывающей и лимфатической системах — вот общие выводы, являющиеся при исследовании состояния органов в детском возрасте.

§ VI

Посмотрим теперь, как войдут эти новые условия в деятельность под влиянием жизненной энергии, каким образом едва очерченная жизнью нервная система запечатлеет этой деятельностью мало-помалу все части тела, гибкие, восприимчивые, обнаруживающие ее присутствие движениями, живыми, быстрыми, скоропреходящими, но часто возобновляющимися.

Под влиянием множества незнакомых впечатлений ребенок, по-видимому, быстро переходит от одного к другому. Если он только не спит, то его мускулы, раздражаемые самыми ничтожными возбудителями, самым мимолетным действием его рождающейся воли, находятся в постоянной подвижности; будет ли он в бодрственном состоянии, или во сне, мускульные волокна жизненных органов сокращаются с тою же скоростью, органы эти производят одинаково быстрые и торопливые движения.

Жадно идущий навстречу ощущений и жизни инстинкт заставляет его принимать всевозможные положения, направляет его внимание во все стороны: еще смутные, неопределившиеся органы его чувств мало-помалу развертываются, свыкаются со своими собственными отправлениями. Повторением своих наблюдений и попыток, беспрерывным возвращением к предметам, к которым они направлены, он выучивается употреблению снарядов, вызываемых ими к деятельности, и совершенствует самые снаряды. Таким образом, уже одна многочисленность впечатлений должна обусловливать неопределенность и изменчивость побуждений, так сказать, смешивающихся одни с другими. В то же самое время мозговой орган, в котором слагается и вырабатывается самый источник жизни, едва скрепленный охватывающими его, или проскальзывающими в его разделения клетчатыми оболочками, легче приводится в деятельность. Малейшие впечатления, проникающие в него от чувствующих оконечностей, ничтожнейшие возбуждения, возникающие непосредственно внутри его, вызывают с его стороны тем более легкие и тем более быстрые отправления, чем ближе зависят они от инстинкта, и тем более споспешествуют развитию всего тела, чем они шире и распространеннее, чем реже сосредоточиваются в одной определенной точке; так что жизнь, отправляясь постоянно и всюду в одинаковой степени, ежедневно приобретает все большую устойчивость.

С другой стороны, и это является опять-таки вследствие большей раздражаемости органов и более живых движений или более обильных отделений, вызываемых ими; так, с другой стороны, пищеварение совершается с необыкновенной быстротой; желудок ни на минуту не может остаться в праздности; деятельность его требует частого принятия пищи. Но это, столь быстрое пищеварение вообще еще неудовлетворительно: вырабатываемые им продукты обращаются в животные вещества весьма несовершенного свойства. Особенно объемистая в этот возраст печень выделяет значительное количество желчи, но не в состоянии еще придать ей той энергии, которой она будет обладать впоследствии. Желчь похожа в эту эпоху на прочие соки: она студенистого содержания, почти без вкуса и запаха, а обрабатываемый ей питательный сок (хила) влечет за собою в общий поток кровообращения слизистые скопления, которые не могут быть вполне уподоблены по слабости сосудов и легких. Вследствие этого, являются, как неизбежное последствие взаимных и чередующихся действий, прямых и отраженных, новые соки, столько же слизистые и бездеятельные, как и предыдущие; это состояние жидкостей отражается на состоянии сосудов и мозговой системы; наконец, от состояния мозговой системы зависит образ действия ее или влияния, а от этого влияния и от чрезвычайной гибкости волокон — необыкновенная раздражаемость двигательных органов.

Необходимый результат этого состоит в том, что живым, многочисленным, подвижным впечатлениям соответствуют быстрые, смутные, непостоянные представления.

В страстях ребенка, также как в его болезнях, есть что-то судорожное. Предметы его потребностей и удовольствий просты, непосредственны; внимание его к ним не развлечено ни понятиями, которые могут явиться в его мозгу только позже, ни страстями, которые еще решительно ему неизвестны. Все окружающее постоянно возбуждает его внимание. Молодая память его легко получает все впечатления, и так как в ней не имеется предшествующих воспоминаний, которые бы ослабляли их, то они также хорошо сохраняются, как легко получаются. В эту эпоху слагаются самые важные склонности. Самые общие для человеческой природы понятия и чувства развиваются в ребенке, так сказать, без его ведома, в продолжение этого первого периода; раскрываются они таким же путем, как развертывались многие инстинктивные побуждения во время пребывания его в утробе матери, и во всей совокупности нервной системы приобретают они устойчивость и зрелость таким же точно образом, как раскрывается и крепнет жизнь в отдельных органах — непрерывным повторением впечатлений и движений.

Нередко приходится нам удивляться средствам, употребляемым природой для достижения своих целей, или, выражаясь точнее, для отправлений, вытекающих из общего ее механизма. Если существуют невыгодные условия для жизни животных, то, разумеется, их представляет страдание и болезнь: одна предсказывает, другая свидетельствует о большей или меньшей опасности для их существования. Однако же болезнь и страдание тем не менее неоднократно содействуют отправлениям, посредством которых вызываются в органах новые способности.

В детях замечаются две главные эпохи: я говорю о двух эпохах прорезывания зубов. Всякому наблюдателю дателю известно, какие опасные страдания сопровождают появление первых зубов и какая благоприятная перемена следует для всего организма за его окончанием. Перемена эта казалась мне всегда более замечательной у детей, у которых предшествовало ей более страданий, если бы даже дети эти пользовались хорошим сложением и здоровьем.

Но вторые зубы имеют еще большее влияние на общее состояние жизненных сил. Древние врачи, разделявшие всю жизнь человека на великие климатерические периоды,[11] заканчивали первый появлением зубов на седьмом годе. Они заметили без труда, что твердые части, как и жидкости, принимали тогда более выразительный характер: переход слишком резок, чтобы они могли не заметить его. От этих точных наблюдателей не мог укрыться и переворот, происходящий в то время в нравственной природе детей, и если все образованные народы относят к той же эпохе пробуждение разума, то не должно думать, чтобы это было случайно и без причины.  

Между болезнями, свойственными первому возрасту, замечается обыкновенно кровотечение из носу. Мы имеем прекрасную диссертацию Сталя о патологических поражениях различных возрастов, в которой он замечает, что в ту же эпоху соки направляются главным образом к голове. Он объясняет этим даже бред, судороги и другие, столь часто встречающиеся тогда нервные припадки.

Но нам придется возвратиться несколько назад. Головной мозг теряет постепенно относительный или пропорциональный объем свой. Сначала он привлекает к себе более крови, чем прочие части, и пока внешние оболочки его и междудольные их продолжения не приобретут известной плотности, пока сам он не станет более крепким, до тех пор он не в состоянии противостоять притокам артериальной крови. Кроме того, мы не должны забывать, что по законам животного тела наибольшая деятельность органа необходимо влечет за собой такую же деятельность его сосудов. Таким образом, особенное направление к голове соков, которое древними замечено было также при начале всех острых лихорадок, особенно весенних, или, как они любили выражаться, в детский период года, есть скорее следствие, нежели причина болезней головного мозга. Между тем, направление это тем не менее оказывает в свою очередь большое влияние на отправления этого органа, именно, на образование представлений и относящихся к ним побуждений. Вот почему особенно я счел нужным остановиться на этом.

Но кровотечения из носу случаются чаще всего не до семилетнего возраста; напротив того, кровотечения, (я говорю о самопроизвольных), бывают редко в первые годы жизни. При наступлении же их, обилие и частые их возвращения говорят более о возвышении энергии и плотности, нежели о действительном увеличении массы соков; крайние артериальные сосуды начали срастаться и не пропускать более крови, вследствие чего она бросилась в другие места и проложила путь в таких оконечностях сосудов, которые не успели еще укрепиться достаточно плотной для сопротивления крови кожицей.

Эпоха кровотечений из носу одна из самых интересных для наблюдения; она совпадает с эпохой наступления отрочества. Ее можно считать заключенной между седьмым и четырнадцатым годом и составляющей второй климатический период древних.[12] В этот драгоценный промежуток времени для приобретения первых познаний и особенно для развития разума клетчатая ткань уже более выработана, твердые части окрепли, возбуждения, рассеянные в каждой из жидкостей, получили, как мы только что сказали, большую степень деятельности, и хотя возбуждаемость органов кажется меньшею, тем не менее деятельность их почти также жива и в то же время гораздо устойчивее, чем в первый возраст.

Ж.-Ж. Руссо, который был в одно и то же время, и великим наблюдателем природы, хотя богатый и прекрасный язык его не всегда вполне естествен, и великим мыслителем, хотя своими парадоксами и напыщенностью он хотел, во что бы то ни стало, поставить себя в ряды врагов философии, так Ж. Ж. Руссо в своем плане воспитания употребил все свое старание для того, чтобы обрисовать и показать настоящее значение этого важного периода жизни; он следил за развитием ее с самым строгим вниманием; он изобразил ее с удивительною истиною, и практические его выводы, подтверждаемые примерами, могут считаться образцом анализа. Ни в каком другом его сочинении метод этот не доведен им до такой степени совершенства; едва ли может он получить большую точность в руках самого точного мыслителя, а удивительный талант, с которым писатель изображает раскрываемые этим методом истины, придает им такую жизнь, прелесть и ясность, что они целиком проходят в голову и в сердце человека.

В самом деле, эпоха эта, повторяю, самая решительная для образования разума; впечатления оседают и устанавливаются; память, не теряя все той же легкой способности удерживать их, начинает приводить их в порядок и становится в одно и то же время, и более систематической, и более прочной; внимательность, еще далекая от условий, которые позже будут запечатлевать ее страстностью, приобретает замечательную силу и последовательность; тогда же между отроком и окружающими его чувствующими существами устанавливаются истинно нравственные отношения, и молодое сердце его открывается трогательным, гуманным чувствам. Счастлив он, если преждевременное возбуждение не разовьет в нем скороспелых понятий, не свойственных его возрасту, и не пробудит в нем страстей, которые он не в состоянии, ни направить должным образом, ни ощущать, ни наслаждаться ими.

§ VII

Итак, во время детства общее стремление соков направляется к голове. По мере того, как дитя приближается к юношеству, это первое направление ослабевает, и кровь притекает все более главным образом к груди. Связь половых органов с грудью не объяснена анатомией, но она доказывается ежедневным наблюдением. Болезни желез, пахов и легкого, состояние яичек и дыхательного горла, или гортани, расстройства в матке и в грудях, взаимно вызывающие друг друга и зависящие одно от другого, не позволяют сомневаться в этой необыкновенной связи между ними. Таким образом, становятся менее удивительны одновременные, местные усилия природы в обоих родах органов, относительное расположение которых требует между тем механического разделения сил и средств, призываемых природой к деятельности.

С другой стороны, даже не принимая вполне сделанного новейшей химией применения теории горения к теории животной теплоты,[13] не думаю, чтобы можно было сомневаться во влиянии дыхания на развитие этой теплоты; сверх того, хорошо известно особенное действие теплоты, в частности, на органы воспроизведения, для которых она, по-видимому, служит самым действительным и неизменным возбудителем.

Мы знаем, наконец, из опыта, что более возвышенная теплота с большим обилием и силой гонит кровь к легкому; что всасывание семени развивает посредственным путем в крови новую теплоту; что приливы крови к легкому, или местные раздражения, иногда производимые в нем беспорядочным и стесненным кровообращением, непосредственно возбуждают половые органы и развивают более сильное стремление к любострастным наслаждениям. Явление это представляет один из многочисленных примеров, которые мы замечаем в живом теле, именно, что явления в некотором роде переплетаются и поочередно становятся действием и причиной, так что невозможно указать на то, от которого другое, или многие другие, находятся в зависимости. Это и заставило сказать Гиппократа, что жизнь есть круг, в котором нельзя отыскать ни начала, ни конца; ибо, прибавляет он, в круге каждая точка окружности может быть и началом, и концом; и ничто не показывает так ясно, каким образом в организме связаны между собой все части; каким образом нет отправлений, которые бы не предполагали других, более или менее необходимых для поддержания целого.

Физические условия, сопровождающие юношеский возраст, естественным образом переплетены между собою; они составляют систему, с которой находятся в связи некоторые побочные явления, рассмотрение которых увлекло бы нас в слишком мелкие подробности; но так как самое главное из этих условий, развитие и вступление в деятельность половых органов, обнаруживает необыкновенное влияние на нравственное состояние; так как оно внезапно возбуждает новые представления и новые стремления, то мы не можем сомневаться в непосредственной зависимости нового нравственного состояния от совокупности тех же условий и в связи его с теми, которые, при первом взгляде, менее всего дают повод подозревать о существовании между ними действительных отношений.

Но я намереваюсь возвратиться к этому предмету в следующем Мемуаре, в котором мы будем рассматривать влияние полов. Теперь же мы ограничимся несколькими общими замечаниями.

Юношество очевидно вносит в организм целый ряд новых отправлений. Оно застает клетчатую ткань и строение твердых частей в значительной уже степени плотности, выработки и энергии, о которых свидетельствует ежедневно увеличивающаяся сила отправлений. Кровь и прочие соки приобрели уже значительную степень жизненности. Юношество, вызывая в крови новое, чрезвычайно деятельное начало, сильно увеличивает возбуждающие свойства этой жидкости. Относительное количество окрашенных частей и волокнистых, сравнительно с прочими, увеличивается в том же отношении; твердые части, возбуждаемые более живым образом, становятся с каждым днем тоже более крепкими и сильными.

Конец этого периода есть в некотором роде только переход от юности к молодости, так что молодость составляет завершение юности. Можно бы было и вовсе не разграничивать их, так как в действительности они отличаются только слабыми чертами. Тем не менее, еще древние врачи заметили, что около двадцать первого года совершается в человеке третий переворот, которым заканчиваются некоторые болезни предыдущего возраста, переворот, обыкновенно отличающийся вообще особого рода климатерической смертностью, а в каждом неделимом — возвышением деятельности артериальной системы, порождающей нередко расположение к острым воспалительным лихорадкам и к хроническим поражениям того же характера. В самом деле, в очевидном для всякого внимательного взгляда толчке, который отдается тогда во всем организме, жизнь и густота соков, сила и крепость органов, по-видимому, удваиваются внезапным, так сказать, образом. Но, повторю еще раз, это не новый порядок явлений, это только высшая степень, резко обозначенный оттенок в энергии отправлений.

Вначале юности головной мозг как будто удивлен необыкновенными впечатлениями, доходящими до него; сначала он с трудом распознает настоящий смысл их; многочисленность и напор их не дают ему возможности уловить взаимных отношений их друг ко другу. В эту пору, по самому естественному порядку вещей, мозговой орган во всей своей совокупности получает более всего тех впечатлений, которые, как мы говорили, исключительно ему свойственны, причина которых лежит в нем самом; в эту же пору преобладает господство воображения; это — возраст мечтательности, романических представлений, мечтательности, которую, разумеется, не следует искусственно возбуждать и поддерживать, но совершенно рассеять которую, разом и безразлично, может стремиться только ложный взгляд на природу человека. В эту пору все нежные склонности так легко обращаются в поклонение, в религию. Невидимые силы обожают тогда как любовницу, быть может, единственно потому, что обожание вообще, обожание любовницы необходимо, что все тогда действует на чрезвычайно впечатлительные волокна, что эта ненасытимая, тревожная потребность ощущений никак не может быть достаточным образом удовлетворена действительностью. Отсюда вытекает не только множество наслаждений и скоротечных радостей, но из этого же рождается и развивается большая часть тех симпатических и великодушных стремлений, которые одни обеспечивают будущее счастье, как для людей, воспитывающих эти чувства, так и для тех, которым придется идти с ними в жизни по одной дороге.

Нечего прибавлять, что возраст, в который больше всего чувствуется, в который воображение находится в такой деятельности, несомненно есть также и такой, в который собирается более всего тех представлений и чувствований, которые до того состояли, так сказать, только из предчувствий, а теперь становятся самым драгоценным приобретением для будущего; и когда размышление получит наконец господство над всеми отправлениями мозгового органа, то в основание его ложатся главным образом материалы, добытые в этот важный период.

Что касается до юности собственно, то она, как мы видели, начинается в ту пору, когда крепость и гибкость твердых частей, когда напряжение, возбуждающие свойства и энергия движений в соках вполне устанавливаются и достигают своего высшего предела. Нервная система и мускульные органы находятся тогда в высшей степени деятельности. Энергия сердца и артериальных сосудов преодолевают все препятствия. Обращение всех жидкостей и все зависящие от них жизненные отправления происходят с напряжением, одолевающим всякое противодействие: вот причина, почему возрасту этому свойственны самые острые болезни, самые могучие страсти и смелые мысли, которые еще более усиливаются удивительной самоуверенностью.

Мы сказали, что со времени рождения ребенка, со времени даже образования зародыша до четырнадцатилетнего возраста значительный объем и преобладание головного мозга направляют кровь главным образом к голове; что с четырнадцати лет до конца юности соки направляются главным образом к груди. Кровохарканье или, вернее, легочное кровотечение может характеризовать собою в патологическом отношении этот период. Обозначить точно его продолжительность довольно затруднительно, и наблюдение не дает удовлетворительных признаков относительно его пределов. У некоторых преждевременно развивающихся людей период этот заключается двадцать восьмым годом, когда начинается в организме четвертый семилетний переворот, или второй четырнадцатилетний. Обыкновенно же он наступает около тридцати пяти лет, в конце пятого переворота; это происходит от того, что первый период, в который кровь приливает главным образом к голове, еще продолжается до двадцати одного года, и направление это ослабевает незаметным образом, так что до третьего переворота соки направляются почти равномерно к различным частям выше грудобрюшной преграды, и только тогда движение их устремляется главным образом к легочным органам. Таким образом, становится понятным, почему кровотечения из носу продолжаются долго спустя после четырнадцати лет и почему с этих пор до двадцати одного года жабы, занимающие, по-видимому, промежуточное место между головными и грудными болезнями, так обыкновенны и так опасны в этом периоде.

Таким образом, переход от молодости к зрелому возрасту следует отнести к тридцатипятилетнему возрасту. В эту эпоху происходят не менее замечательные изменения в физической и нравственной природе человека.

§ VIII

До сих пор деятельность нервной системы, энергия сердца и артерий, жизнь и напряжение соков легко побеждали все сопротивления, какие встречались со стороны все возвышавшейся крепости и силы твердых частей для обращения жидкостей и для различных отправлений, в которые самым существенным образом входит это самое обращение. Многие сосуды срослись последовательно одни за другими: стенки и оконечности других, расширяясь и становясь со дня на день более плотными и крепкими, мало-помалу потеряли часть своей гибкости; они стали неспособны к уступчивости. Но тем сильнее возросла жизненная энергия; она может без труда преодолеть эти первые препятствия; отправления жизни не сопровождаются еще никаким неловким и тягостным чувством; сознание собственной силы влечет молодого человека все вперед: его сердце и голова, его чувства и мысли исполнены доверия и счастия.

Во все время этого первого, соответствующего друг другу состояния сосудов и жизненных сил, в артериальной системе господствует полнокровие, то есть, артерии содержат сравнительно более обильное количество крови, и кровотечения происходят непосредственно через конечные их разветвления; но когда сопротивление твердых частей начнет перевешивать деятельность нервной системы и напряжение жидкостей, то является почти мгновенный переворот в распределении крови; полнокровие переходит из артерий в вены: тогда появляются венные кровотечения.

Здесь не место излагать механизм двух этих различных состояний в кровообращении: достаточно сказать, что они составляют явление постоянное, подтверждаемое, к тому же, ежедневным наблюдением. Венное полнокровие образуется, или, по крайней мере, обнаруживается сначала в воротной вене и в главных ветвях ее. Оно вызывается вообще более медленным обращением крови в венах; стало быть, естественно, что первые признаки его покажутся преимущественно в тех из сосудов, в которых кровь обращается особенно лениво.

Когда деятельность жизни начинает встречать более могущественные сопротивления, а обращение жидкостей совершаться медленнее, то это сознание силы и благосостояния,[14] отличающее молодость, исчезает не разом, но ослабевает со дня на день довольно заметным образом. Человек перестает считать себя непобедимым; он замечает, что силы его ограничены; мысли и стремления его не направляются вперед с прежнею смелостью; у него нет этой бывшей, безграничной уверенности в самом себе и, как необходимое последствие, он скоро теряет большую часть доверия и к другим.

В самом деле, мудрость и осмотрительность человека зависят от поколебавшейся уверенности в имеющихся в его распоряжении средствах. Пока не явилось сомнения в возможности всего достигнуть, человек идет не колеблясь прямо к цели, указываемой желанием; но как только он не уверен в средствах, то чувствует необходимость не пренебрегать ни одним из них и усилить действие наилучшим их употреблением — является старание подкрепить их внешней помощью, доставляемой наблюдением и опытностью. Человека начинает занимать серьезно его настоящее положение, и взгляды его не без беспокойства обращаются к будущему. Это пора бережливости, расширения имеющихся средств, создания новых для будущего; вот почему у всех великих художников, изображавших человеческую природу, зрелый возраст характеризован более сдержанными и обдуманными побуждениями, более осторожным обращением с людьми, с которыми случается приходить в столкновение, старанием расположить к себе общественное мнение, большей склонностью ко всем средствам для достижения благосостояния.

Если мы подымемся к самому источнику счастья, то увидим, что оно главным образом состоит в свободном отправлении способностей, в сознании силы и легкости, с которыми они приводятся в действие. Не все отправления органов необходимы в одинаковой степени; между потребностями одни более способны к остановке и к задержанию, другие — менее; но общее, необходимое условие для живого организма составляет ощущение и движение, и жизнь тем полнее, чем сильнее чувствуют и двигаются все органы, не выходя только из естественного своего порядка. Вот в чем состоит физическое благосостояние; в том же самом состоит и нравственное счастье, составляющее только частное последствие первого, или, вернее, составляющее то же самое благосостояние, рассматриваемое только с другой точки зрения и при других условиях.

Я полагаю, что мне незачем прибавлять, что для счастья не всегда бывает необходимо испытывать на самом деле впечатления, от которых оно зависит: нередко бывает весьма достаточно одного воспоминания о них и сознания, что они остаются в нашей власти.

Но когда сознание это становится сомнительным, когда чувство уверенности начинает притупляться, жизнь делается беспокойною и тягостною: воображению становится необходимо убедить себя в действительности силою впечатлений от внешних предметов, впечатлений, которые, свидетельствуя сами о начале упадка, тем сильнее заставляют чувствовать пустоту, которую человек старается наполнить ими, и составляют весьма слабое вознаграждение за слишком действительные утраты. Зрелый возраст есть поэтому еще возраст честолюбия, этой узкой и мрачной страсти, удовлетворение которой только раздражает ее ненасытимые желания.

Мы видели, что в то время как ослабевает деятельность кровообращения, переполняется венная система и в нее переходят кровотечения. Жизненные отправления, которые почти все находятся в зависимости от движения крови, происходят с большою медленностью; болезни реже становятся воспалительными; развитие, перелом, исход их принимают вообще характер в некотором роде хронический. Мы видели, кроме того, что система воротной вены, в которой течению густой и жирной крови не содействует прямая деятельность мускулов, как обращению во внешних сосудах, первая испытывает перемену, от которой зависит венное полнокровие. Возвращающиеся из всех подвижных частей брюшной полости соки текут лениво; органы этой полости, особенно печень и селезенка, получают расположение к завалам; отсюда эти упорные, гипохондрические болезни, не только преувеличивающие сознание об упадке сил, но сообщающие всем представлениям и побуждениям особенный, странный характер настойчивости; отсюда эти могучие, обдуманные мысли, эти медленно образующиеся, но удивительно глубокие и неизлечимые страсти. И не следует думать, что тогдашнее состояние умственных и душевных способностей может быть объяснено одной опытностью, новыми и более многочисленными сочетаниями впечатлений, доставленных в продолжении всей жизни; ибо люди, в которых сопротивление твердых частей и затруднительное обращение брюшной венной крови обнаруживается преждевременно, представляют такую же скороспелую зрелость относительно представлений и побуждений этого третьего периода жизни.

Таким образом, непосредственным впечатлением более упорного сопротивления сосудов, или относительной слабости, вызываемой этим сопротивлением, а также ближайшими последствиями венного полнокровия легко объясняются нравственные склонности, свойственные зрелому возрасту; характеризующие его черты непосредственно и неизбежно вызываются несколькими физическими переменами, которые на первый взгляд вовсе не имеют такого важного значения.

Продолжительность зрелого возраста не одинакова у всех людей. Она составляет период в четырнадцать или в двадцать один год, смотря по первоначальной организации человека, по образу его жизни, по посетившим его болезням. Для людей с кратковременной молодостью, или хворых, зрелый возраст оканчивается иногда сорок девятым годом; но нередко он продолжается до пятидесяти шести лет. Конец его отмечается пятым или шестым переворотом, весьма заметным в теле человека. Переворот этот причиняет множество болезней, за которыми следуют кризисы, заслуживающие полного внимания наблюдателей. Время это не менее опасно для мужчин, чем прекращение очищений, (которые по известным, особенным причинам наступают ранее в жарких и умеренных климатах), для женщин: для обоих полов оно составляет настоящий климатерический возраст. Врачебное искусство ежедневно доставляет нам примеры этого переворота, а внимательное сравнение таблиц смертности подтверждает это явление; ибо из таблиц этих следует явно, что вероятность жизни не идет, увеличиваясь или уменьшаясь равномерно, следуя прогрессивным путем, выведенным большею частью вычислений; она прерывается, останавливается на некоторых годах и кажется иногда идущей даже назад на известный, хотя и весьма кратковременный промежуток времени.

Если человек избегнет опасностей этого климатерического возраста, то вступает в старость.

§ IX

Во все время гипохондрических, брюшных приливов крови железы расположены к образованию в них завалов; в этом периоде нередко образуется род железистых тел в различных местах самой клетчатой ткани. Расположение это всегда сопровождается печальным, меланхолическим душевным состоянием. Но около первого семилетия третьего периода, то есть, около сорок второго года совершается обыкновенно перемена, рассеивающая большую часть господствовавших доселе болезней и заменяющая их новыми.

Вырабатываясь все более и более, соки неизбежно приобретают известную степень едкости: едкость эта вызывает в них начало разложения, они становятся более тонкими и жидкими. С этой минуты затруднения кровообращения в брюшной полости уменьшаются, и поражения, непосредственно зависящие от переполнения воротной вены, уступают место подагре, песочной и каменной болезням, ревматизму, расположениям к апоплексии, удушливому катару, состоящему в апоплексии легкого.

Различные болезни эти, взаимные отношения которых неоднократно возбуждали внимание наблюдателей, находятся, по-видимому, в зависимости от хода того разжижения, о котором мы только что упомянули, от уменьшения различных незаметных испарений, внутренних и внешних, от большого количества землистых частиц, оставляемых в жидкостях вследствие этого уменьшения испарений. Все количество их не поступает теперь на рост или на восстановление костей и, вследствие непосредственного действия разложения жидкостей, фосфорнокислая известь и другие землистые вещества и соли быстро выделяются из них; они не могут быть извлечены естественными выделениями; поэтому, они отлагаются на известные органы и образуют костяные или каменистые скопления различного характера, смотря по расположению, принимаемому частицами, и по состоянию связывающей их клейковины.

Таковы условия, к которым, по-видимому, следует отнести подагру, песочную и каменную болезнь, артериальные окостенения и всякого рода каменистые скопления.

В то же самое время едкость соков оказывает действие на нервы или на их покровы, на мускулы или на их сухожильные оболочки; более других едкие частицы соединяются по какому-то химическому сродству и отлагаются на каком-нибудь отдельном органе: отсюда — ревматизм, апоплексия, удушливый катар.

Наконец, с каждым днем все более и более возрастающее уменьшение внешней, незаметной испарины, как неизбежное последствие постепенного ослабления кровообращения; кроме того, затвердения кожи и различные сочетания всех причин, о которых мы упоминали, вызывают и обусловливают катарральные поражения в горле, в легком, в мочевом пузыре, и проч., особенно часто встречающиеся у стариков.

Различные физические условия эти составляют нечто целое, род системы, и легко заметить связь с ними и тесную зависимость от них нравственного состояния, свойственного тому же самому периоду жизни.

Когда соки теряют отчасти свою густоту, побуждения и представления, обусловленные обременением брюшных внутренностей, начинают терять в такой же степени черты своего упорного характера. Меланхолическое расположение почти всегда ослабевает в эту пору; нередко оно исчезает совершенно. Но, с одной стороны, едкие соки, особенно желчи, принимающей необыкновенную деятельность и сильно возбуждающей нервные оконечности, с другой стороны, крепость твердых частей, которая, возрастая ежедневно, увеличивает со дня на день сопротивления; оба эти обстоятельства, говорю я, вызывают могущественное отраженное действие нервной системы на самое себя. Жизнь возвращается, по-видимому, назад, и для человека будто бы снова наступает юность.[15] Сохраняя приобретенную силу и прочность, мысли получают прежнюю смелость; страсти снова становятся кипучими и бурными. Таково, в частности, состояние людей, расположенных к апоплексии, у которых, употребляя выражение Бордо, оконечности как бы составили род заговора против головы, стремительно направляя к ней соки, или вызывая в ней деятельность, может быть, другими причинами, обусловливающими это необыкновенное возбуждение.

Появление подагры, ревматизма или каменной болезни изменяет нравственное состояние не менее чем физическое. Различные болезни эти составляют чаще всего просто видоизменение тех, которые вызываются затруднительным кровообращением в системе воротной вены. Они могут быть источником сильных страданий; по природе своей они суть настоящие кризисы, хотя и говорят собой об энергической жизненной деятельности. И когда ревматизм и подагра принимают правильное течение, я хочу сказать, когда вызывающая их причина обращается к оконечностям и не отражается на внутренние органы, когда материалы для каменной болезни удаляются в виде легкого песка, по мере образования своего в мочевом пузыре и в почках, довольная удалением врага своего природа перемешивает нередко с самой острой даже болью чувство благосостояния, выражающееся живой умственной деятельностью, благодушными склонностями и веселостью. Но если каменистые, подагренные и ревматические соки не избрали еще определенного направления, если они бросаются в грудобрюшную область, или угрожают ей, то беспокойство, тоска овладевают всем чувствующим существом, разум теряет свою силу и ясность, а душа отказывается от всякого счастливого чувствования.

Вступая в старость, человек весьма явственно замечает свой закат. Но это явление получает свое начало не исключительно с той минуты, в которую закат этот становится очевидным. Уже давно, после того как жизнь достигла высшей вершины своей, она покатилась вниз, и стремится все с ускоряющейся быстротой к той бездне, которая поглощает всякое временное существование. Только в тот период, о котором идет речь, каждый шаг вниз становится более заметным. Твердые части получают еще большую плотность и крепость; чувство тягостного состояния возрастает все более и более; худо очищенные несовершенными или ослабевшими отделениями соки все более и более разлагаются; нервная система, вследствие ли вызываемого ими противоестественного возбуждения, или вследствие падения и затруднения восстановляющих ее отправлений, теряет постепенно свои силы; самый источник движения истощается по мере того, как двигательные снаряды становятся менее способными повиноваться посылаемому в них возбуждению.

Не входя в дальнейшие подробности, легко понять, что по мере движения возрастов умственные отправления с каждым днем должны становиться более медленными и нерешительными; характер становится все более робким, недоверчивым, враждебным ко всякому смелому шагу. Ощущение тягостного состояния увеличивается; роковая необходимость сосредоточивает старика на самом себе; не очевидно ли, что тот эгоизм, в котором упрекают его, непосредственно вызывается самой природой?

Но если сама жизнь обращается в труд для старика,[16] то тем затруднительнее становится для него движение: всюду встречает он одно только сопротивление. Внешние предметы, по-видимому, получают в его глазах силу, неодолимую с каждым днем все более и более. Его собственные органы перестают повиноваться его воле. Все влечет его мало-помалу к покою, пока безусловная невозможность выдержать даже слабые впечатления склоняющейся жизни не разовьет в нем желания вечного покоя,[17] приуготовленного природою для всех существ и наступающего как безмятежная ночь после тревожного дня.[18]

§ X

Давно замечено было, что в старости легче всего изглаживаются последние впечатления, что впечатления зрелых лет ослабевают, а впечатления первого возраста, наоборот, становятся более живыми и отчетливыми. Это, весьма постоянное и общее явление в самом деле заслуживает особенного внимания: оно должно было броситься в глаза метафизикам и моралистам. С нашей точки зрения, я полагаю, что оно объясняется без всякого затруднения.

В детстве головной мозг по своей мягкости способен ко всем впечатлениям: вследствие его подвижности число их увеличивается, и они беспрерывно повторяются; я говорю о тех, которые относятся к предметам, находящимся пред глазами ребенка и возбуждающим его любопытство. Но число этих предметов ограничено, а отношения, в которых они рассматриваются им, чрезвычайно просты: так что могущество привычки постоянно усиливается влиянием первых и самых настойчивых потребностей и прелестью новизны. Таким образом, все содействует тому, чтобы сочетания, производимые рождающимся разумом, получили устойчивый характер, чтобы они, так сказать, уподобились самой организации и приблизились бы к автоматическим отправлениям инстинкта.

Но по мере того, как головной мозг становится более крепким, а чувствующие оконечности, защищенные более плотными оболочками, менее непосредственным образом открыты действию на них внешних предметов, впечатления становятся не так живы, возобновления их не так легки, сообщения между различными средоточиями чувствительности не так быстры, одним словом, все движения становятся более медленными. В то же самое время число наблюдаемых предметов ежеминутно увеличивается, отношения между ними становятся более сложными, миросозерцание расширяется.

Но, если грубость органов стесняет и затрудняет впечатления, не может быть, чтобы последние не становились, вследствие этого, менее совершенными, ибо совершенство их действия и оставляемые ими следы настолько же глубоки и продолжительны, насколько сами они живы, отчетливы и сильны.

С другой стороны, если великое множество предметов увеличивает и разнообразит впечатления, то оно же делает их, вследствие этого, слабыми и смутными: воспоминания о них, которым, сверх того, влияние совершенной новизны не дает прирожденной исключительно первому возрасту живости, не имеют достаточного времени глубоко отпечатлеться в мозгу; впечатления оставляют в нем в некотором смысле сомнительные следы, продолжительность которых зависит от характера того ряда мыслей и желаний, которые в то время преобладали.

Таким образом, в ту минуту, когда перестает чувствоваться потребность в получении и в сочетании новых впечатлений, когда ни один предмет не возбуждает, так сказать, ни любопытства органов, ни любопытства пресыщенного мозга, то должно замечаться и действительно замечается, что воспоминания стираются в обратном порядке, как получались впечатления, начиная с последних, слабейших, и оканчивая самыми старыми, более всего прочными. И по мере того, как те, которые, так сказать, обременяли память, исчезают, предшествовавшие им и заслонявшиеся ими показываются. Скоро все интересы, все помыслы, которые более всего занимали нас в продолжении последних лет нашего существования, изглаживаются, и только время, в которое мы начали чувствовать, может привлечь к себе наши взоры; оно одно может еще оживить нашу потухающую внимательность, пока мы не перестанем существовать, потеряв почти разом, и впечатления настоящей минуты, и следы тех светлых и волшебных образов, которые оставлены в нашем мозгу загоравшеюся зарею жизни.

Нередко случается, что старики впадают в настоящее детство. Не только представления и страсти их сосредоточиваются тогда единственно на таких же побуждениях, как побуждения только что родившегося животного, но они принимают даже подвижность, характеризующую детский возраст.[19] Головной мозг, потеряв опору, которая представлялась ему в силе мускулов и в совокупности приобретенных в продолжении всей жизни привычек, находится снова, так сказать, в том же состоянии, когда мягкость органов не оказывала ему никакого сопротивления. Так как свойственная ему энергия ослабела в то же время и в такой же степени, то последнее условие погасающей жизни вполне возмещает отсутствие мягкости в мозговом органе, и сходство двух крайних периодов человеческого существования дополняется относительно подвижности нервной системы; это доказывает, говоря мимоходом, что отсутствие постоянства в побуждениях менее зависит от недостатка крепости в мускульных волокнах, чем от слабости мозговой системы и от бессилия отправлений, сообщающих ей живые ощущения жизни.

Заключение. — Нет, смерть сама по себе, разумеется, ничего не имеет ужасного пред судом разума: все, что может сделать ее тягостною, это разлука с дорогими существами; в этом, собственно, и состоит настоящая смерть. Что касается до прекращения существования, то оно может устрашить только, или слабое воображение, неспособное оценить должным образом, ни того, что оно теряет, ни того, что получает, или душу виновную, которая, к сожалению, о худоупотребленном для своего счастья прошлом, присоединяет нередко боязнь о мщении со стороны неизвестного будущего. Для светлого разума и для чистой совести смерть есть не более как заключение жизни: это — вечер прекрасного дня.

Смерть, рассматриваемая независимо от душевных движений, делающих ее нередко тягостною для самого благоразумного человека, может сопровождаться различного рода ощущениями, смотря по возрасту, в который она наступает, и по характеру вызывающей ее болезни. В молодости и в острых болезнях она часто бывает судорожна и нередко очень томительна. Наступление ее может вызвать весьма мучительное состояние. Тем не менее, в этот возраст она вообще не поражает человека малодушным отчаянием или суеверным ужасом; при некоторых обстоятельствах, когда деятельность головного мозга усиливается влиянием самой болезни и когда жизнь пред угасанием своим сосредоточивает, по-видимому, все свои силы в этом органе, разум проникается такою энергией и возвышенностью, а чувства таким мужеством и увлечением, что трагическая развязка получает нечто сверхъестественное пред взволнованными ее свидетелями.

Медленные, чахоточные лихорадки, кажется, особенно свойственны молодости; но известно также, что они обыкновенно сопровождаются обычным чувством благосостояния и надежды. Больные идут навстречу смерти, не подозревая ее; они испускают последний вздох, составляя планы для жизни и лелея себя самыми сладостными мечтами.

Медленные, гипохондрические и меланхолические болезни, честолюбивые, печальные, эгоистические страсти принадлежат зрелому возрасту: в эту эпоху, говоря вообще, умирают, по-видимому, с наибольшим ропотом. Самое плачевное следствие гипохондрических поражений, без сомнения, представляет неодолимый страх смерти, так сказать, преувеличение этого неизбежного события беспрерывным представлением ее образа в воображении, неосмеливающемся взглянуть на него. Острые болезни зрелого возраста обыкновенно бывают запечатлены теми же чертами, и нередко пагубный исход их становится еще более жестоким, вследствие присоединяющихся к ним мрачных представлений и угрюмого отчаяния. Такова на самом деле агония злокачественных нервных лихорадок,[20] желчных горячек, и проч., встречающихся преимущественно у людей средних лет.

В старости и в болезнях, вызываемых разрушением жизненных сил, как например, в различных водяных болезнях, заразах, и проч., разум спокоен, душа не ощущает никакого тягостного чувства боязни или отчаяния. А между тем больной, без сомнения, видит тогда приближение рокового исхода: он говорит о своей собственной смерти, как о смерти постороннего человека, и нередко предсказывает минуту ее наступления с удивительной точностью. В непрерывающихся изнурительных лихорадках, которые можно рассматривать как острые, по отношению к только что упомянутым болезням, наблюдатель находит все то же нравственное состояние: я постоянно имею в виду естественный порядок вещей и не выхожу из предположения, что воображение не воспитано извращенным образом.

Наконец, в смерти от старости больной испытывает только чувство тягостного состояния, в котором в некотором роде только и состояла агония Фонтенеля. От жизни чувствуется потребность отдохнуть, как от труда, продолжать который силы не в состоянии. Заблуждения ослабевающего разума или извращенной чувствительности, направляющихся к воображаемым ужасам, одни только могут помешать в эту минуту наступлению смерти, как покойного сна.

Если бы болезни рассматривались в этом духе, то нетрудно было бы заметить, что обрисовывающие их физические условия и оканчивающий их род смерти находятся в непосредственной и постоянной связи с нравственным состоянием умирающего, и из этой связи можно бы было вывести несколько полезных воззрений на те меры, которые следовало бы принимать, чтобы обратить последние минуты, если не в счастливые, то по крайней мере в покойные.

На предмет этот в свое время Бэкон советовал врачам обратить свои исследования. Уверенный, что обыкновенная продолжительность жизни может быть широко раздвинута множеством средств, изучение которых принадлежит врачебному искусству, он смотрел на облегчение смерти,[21] как на завершение искусства, имеющего целью удаление минуты ее наступления; среди своих пламенных желаний всестороннего усовершенствования, он мечтал о возможности для врачебного искусства соединить все свои средства, чтобы облегчить развязку жизни, подобно тому, как драматический поэт собирает все силы своего гения, чтобы поднять красоту последнего акта своей пьесы. Одним словом, если на его глаза жизнь только тогда может принести все плоды свои, когда не так быстро будут сменяться ее различные эпохи, то он в то же время думал, что вполне благополучна она может быть только в том случае, если будут иметься средства придать ее последним минутам покойный и сладостный исход, который, быть может, и составлял бы самое естественное явление, если бы не извращенный образ нашей жизни и не наши предрассудки.

Когда я буду говорить о влиянии, которое со временем должно оказывать врачебное искусство на совершенствование и на увеличение благосостояния человеческого рода, то надеюсь подробнее рассмотреть оба эти вопроса, указанные Бэконом.[22]

В настоящую же минуту достаточно понять, на основании общих явлений, что всякий возраст имеет свойственные ему болезни; что различные виды болезней и род вызываемой ими смерти имеют весьма определенное отношение к умственному и душевному состоянию; и что, следовательно, даже в ту роковую минуту, в которую, по-видимому, все изглаживается и смешивается, возрасты оказывают еще влияние, следы которого легко обнаруживаются в предсмертных представлениях и нравственных побуждениях.

---

[1] Я не говорю здесь о газах, особенное произведение которых вероятно и составляет растительная слизь: образование их, соединение, роль, которую они исполняют в организованных телах, не достаточно еще известны нам, чтобы мы могли привести эти различные явления к общим и постоянным законам.

[2] По крайней мере материалов, которые получаются могут быть подвергнуты из разложения этих самых тел и которые правильному исследованию и точному методическому анализу.

[3] Я хорошо знаю, что слова начало, способность не имеют опреленного смысла. Впрочем, я подразумеваю в них условие, без которого свойственные различным организованным телам явления не могут иметь места. В особенности я далек от мысли — сделать из этих явлений вывод о существовании какого-либо существа, исправляющего обязанности начала и сообщающего телам свойства, из которых вытекают их отправления. Язык метафизических наук нуждается во всесторонней переделке; но мы недостаточно еще осветили всю общую систему их, чтобы приняться с надеждой на успех за такое преобразование. Постараемся по крайней мере взаимно одолжаться подобными словами как можно реже.

[4] Которая, в свою очередь, есть продукт тех самых соков, которые наполняют ее.

[5] Волокнина, повторяю, так же как и белковина, составляет только преобразование слизи и, если можно так выразиться, новую степень ее животворения, первоначальный вид которого представляет простая слизь.

[6] Доставление или возобновление кислородного газа не может быть приписано исключительно растениям. По опытам, произведенным Ингенгузом, некоторые насекомые доставляют его в обильном количестве. Может быть, даже всякое тело восстанавливает собственно тот газ, который оно испаряет. Весьма вероятно, что количество различных газов в природе постоянно, и что тела, из которых они освобождаются, только усваивают их себе, отнимая их из веществ, которые скрывают их от глаз наших.

[7] Последние опыты Сенебье над прозябанием доказали, что относительное количество газов, сравнительно с кислородом, должно быть весьма незначительно, в противном случае растения гибнут.

[8] Еще не доказано даже, чтобы тщательно очищенный от животных испарений воздух был бы более всего годен для дыхания и для здоровья.

[9] Особенно, если они не употребляются в слишком большом количестве.

[10] Многие врачи полагали, что сосуды некоторых органов, развивающихся и входящих в деятельность в позднейшие эпохи жизни, или даже, что некоторые роды сосудов, общих всему телу, изглажены и еще не существуют в детстве; поэтому, если возраст уменьшает число одних, то он увеличивает количество других. Гаен смотрел на появление некоторых несуществовавших или, по крайней мере, сросшихся до того сосудов, как на причину, вызывающую различные болезни, сопровождающиеся сыпью, как например оспа и корь. Он даже готов был приписать той же причине просообразную сыпь, белую и красную, и кровавые пятна. Противникам Гаена не трудно было доказать, что гипотеза его не имеет смысла; к этому можно прибавить, что находящиеся в детстве в бездействии части уже в то время имеют больше сосудов, чем сколько будут иметь впоследствии в эпоху своего полного развития, и когда отправления их приобретут наибольшую степень деятельности.

[11] Семилетние периоды, на которые делbлась вся жизнь; главное из них — пятое, соответствующее 33—35 году, полной зрелости. Пер.

[12] Он продолжается иногда до двадцати одного года, по причинам, которые будут изложены ниже.

[13] Против этого применения, слишком решительного и безусловного, сделаны были сильные возражения. Дюма, знаменитый профессор в Монпелье, собрал те, которые приводились до него: он представил новые, опровергнуть которые в самом деле довольно трудно. (См. его «Основания Физиологии», весьма ценное и замечательное сочинение). Не трудно было бы привести другие, которые, как мне кажется, не были бы лишены значения.

[14] Чувство благосостояния не находится, впрочем, в непосредственной зависимости от жизненной энергии. Последняя может быть иногда в таком напряжении, что этим самым вызывает особенное, беспокойное и неловкое чувство. Чувство благосостояния наступает в таком случае позже и является уже в эпоху слабости. Кардан рассказывает, что когда он чувствовал себя вполне здоровым, то его не только тревожила самая беспокойная жажда деятельности, но он был даже неспособен к внимательности, необходимой для умственных занятий. Для пользования всеми своими нравственными способностями ему необходима была болезнь, и для успокоения этого тревожного состояния ему нужно было искусственно возбуждать страдания.

[15] Этот род второй молодости обозначается у одних людей резче, чем у других. Случается, что он возвращает к иллюзиям и к счастливым грезам юности. Ж. Ж. Руссо представляет нам подобный удивительный пример. Кому неизвестна часть исповеди этого необыкновенного человека, относящаяся к этому периоду его жизни?

[16] Ощущать, в особенности же раздельные впечатления, составляет настоящий труд для него. Нервный орган потерял ту гибкость и ловкость, с которыми он схватывал, сравнивал и различал прежде несколько ощущений разом. Старики, даже те, которые хорошо сохранили свои органы и способности, слышат только шум при разговоре нескольких человек.

[17] Некоторые люди, считающие себя благочестивыми, горько жаловались на это выражение, которое впрочем буквально приведено из одной церковной молитвы об умерших.

[18] Старость могла бы быть разбита на несколько семилетних эпох, подобно прочим великим периодам жизни. Но эти эпохи не обозначаются настоящими переломами: природа делает теперь только безуспешные усилия, и каждый толчок ускоряет или подтверждает ее упадок, вместо того чтобы отстранить его или исправить его последствия.

[19] Знаменитый герцог Мальборо, которого нельзя обвинить в недостатке твердости в молодых годах и в зрелом возрасте, в старости отличался всеми мелкими страстями ребенка. Он печалился при самом пустом душевном движении, приходил в гнев и плакал при малейшем противоречии.

[20] По крайней мере, если больной сохраняет хоть какое-нибудь сознание.

[21] Это он называет эвтаназией — хорошей смертью.

[22] Предмет этот естественно войдет в сочинение, для которого я собираю материалы и которое будет иметь предметом физическое усовершенствование человеческой породы.
Сочинение это не было издано. Пер.