Автор текста: Дестют де Траси
Прочитано 7 флореаля X года (27 апреля 1802 года).

О МЕТАФИЗИКЕ
КАНТА,
ИЛИ
ЗАМЕЧАНИЯ
К СОЧИНЕНИЮ ПОД НАЗВАНИЕМ:
«Опыт краткого изложения «Критики чистого разума»» Й. Кинкера, переведенному с голландского И. ле Ф., 1 том в 8-ю д. л., Амстердам, 1801;

Опубликовано в четвертом томе Мемуаров Института, в классе моральных и политических наук. Содержание всех томов Мемуаров можно найти здесь.

ГРАЖДАНЕ, сочинение, о котором я намерен с вами побеседовать, кажется мне одним из самых полезных, какие только могли быть созданы в настоящий момент для развития рациональной философии; и я надеюсь, что, ввиду важности предмета, вы извините пространность этого доклада и те подробности, в которые я буду вынужден вдаваться.

Я начну с того, что выражу благодарность переводчику. Его стиль чист. Формы его слога в целом весьма просты. И это важное преимущество, доказывающее, что ему не нужна расплывчатая приблизительность для раскрытия своей темы; а то, как он использует слова, почти всегда отличается точностью, столь же редкой, сколь и необходимой в подобных вопросах. Быть таким переводчиком — значит самому быть автором и мыслителем; и, на мой взгляд, только чрезмерная скромность может помешать поставить свое имя под подобным трудом. Я также отдам должное автору. Его работа написана с соблюдением метода, который ясно показывает всю последовательность идей; и он излагает взгляды философа, чью систему представляет, с такой точностью и ясностью, которые не оставляют места никаким сомнениям и позволяют с уверенностью увидеть, что если где-то и встречается неясность, то она кроется в самих идеях, а не в способе их изложения.

Наконец, следует сказать в похвалу автору и переводчику, что, хотя они и являются ревностными приверженцами учения, которое стремятся распространить, они не выказывают ни презрения, ни пренебрежения к тем, кто менее в нем убежден. Переводчик, правда, позволяет себе в предисловии несколько избитых фраз о мнимом легкомыслии французов (к которым он, к слову, причисляет и англичан), и о недостаточной глубине философов этих двух народов; но это остатки предрассудков, которые вполне можно простить человеку в остальном весьма просвещенному. И, по правде говоря, писатель, который, к нашему великому удивлению, цитирует как важную книгу «Философию здравого смысла» господина д’Аржана, и полагает, что именно она служит основой философии всех французов, вполне может быть прощен за то, что считает их мало преуспевшими в подобного рода изысканиях [1]. Это лишь еще одно доказательство в дополнение ко многим другим тому, что состояние просвещения в нашей стране известно в Германии гораздо меньше, чем немецкая философия — в незнании которой нас столь часто упрекают — известна у нас.

После этой справедливой дани уважения, которую столь приятно воздавать людям выдающихся достоинств и скромности, я со всей откровенностью вступлю с ними в обсуждение учения главы их школы. Они хорошо его понимают и излагают его превосходно: именно с ними и следует его рассматривать. Кант, без сомнения, — философ весьма выдающийся. Он знаменит множеством трудов, справедливо ценимых в самых разных областях; он заслуживает признания за свое великое рвение к прогрессу просвещения и к распространению здравых и либеральных идей: сколько есть причин его любить!.. Он пользуется глубочайшим уважением во всей Германии; самые способные люди этой весьма просвещенной нации почитают за честь быть его учениками. Разумеется, подобных успехов не добиваются без обладания великими качествами, и их достаточно для того, чтобы, если его учение и подвергнется нападкам, это происходило не иначе как с величайшим почтением к автору, и с крайним недоверием к собственным суждениям; но истина — прежде всего: она мила всякому, кто ищет ее искренне, и побуждает любить возражения, когда те продиктованы добрыми намерениями. Итак, я приступаю к делу.


Прежде всего я выскажу общее соображение о состоянии философии в Германии. Она всё еще существует в виде сект, как это было некогда у древних и как было у нас в прошлые века. Это означает, что люди принимают, за редкими исключениями, всю систему взглядов философа целиком. Философское учение Канта исповедуют точно так же, как исповедуют теологическое учение Иисуса, Магомета или Брахмы. Люди становятся кантианцами, подобно тому как прежде были платониками, стоиками, академиками, а позднее — скотистами или томистами, и как, наконец, в XVII веке мы все были картезианцами. На мой взгляд, это весьма примечательное обстоятельство. Оно доказывает, что из одних и тех же рук с одинаковой готовностью принимают и то, что доказано, и то, что лишь правдоподобно; что авторитет личности по-прежнему значит очень много, и власть одних лишь доказательств еще не возобладала. В самом деле, тех, кто принимает доказательства Евклида, не называют евклидцами; не называют ньютонианцами и тех, кто разделяет взгляды Ньютона на систему мироздания. Эти имена им давали лишь до тех пор, пока данные истины казались только правдоподобными, но не доказанными; сегодня же люди склоняются перед его доказательствами теории небесных тел, не становясь при этом ньютонианцами и не будучи обязанными верить в хронологическую систему этого великого человека или в его толкование Апокалипсиса. Одним словом, признавая доказанную истину, человек не становится приверженцем чьей-либо школы, даже школы того, кто первым совершил это открытие. Принадлежность к чьей-либо секте означает лишь принятие тех мнений ее основателя, которые являются спорными. Именно поэтому сегодня мы, французы, в науках идеологических, моральных и политических, где мало что доказано со всей строгостью, не имеем никаких глав сект, и не следуем ни под чьим знаменем. Каждый, кто ими занимается, имеет свои собственные, весьма независимые суждения; и если ученые соглашаются во многих пунктах, то происходит это всегда без предварительного намерения, часто неосознанно, а иногда даже не вполне веря в то, что такое согласие существует. Такой склад ума кажется мне гораздо более благоприятным для прогресса просвещения, нежели противоположный; он представляется мне печатью гораздо более продвинутого состояния философии — такого, какого еще не существовало ни в какие времена и ни в какой стране. Он доказывает, что люди наблюдают факты, собирают истины и вовсе не спешат выстраивать системы, а тем более — принимать их.

У немцев столь слабое представление о подобном образе мыслей, что в метафизике они считают нас всех учениками Кондильяка, подобно тому как сами они являются учениками Канта или Лейбница. Они не обращают внимания на то, что Кондильяк вовсе не проповедовал догм; что он не создавал и не притязал на создание новой философской системы; что он не брался разрешать почти ни один из тех знаменитых вопросов психологии, космологии и теологии, из которых немцы составляют метафизику; и что он почти полностью ограничился изучением наших идей и их знаков, исследованием их свойств и выведением из них некоторых следствий. Впрочем, они не знают, что среди тех французов, которые, подобно ему, ограничиваются теми же изысканиями, нет, пожалуй, ни одного, кто безоговорочно принимал бы грамматические принципы Кондильяка, или был бы вполне удовлетворен тем, как он анализирует наши мыслительные способности, или не нашел бы к чему придраться в том, что он говорит о рассуждении. Одним словом, иностранцы не знают, что мы дорожим не столько суждениями Кондильяка, сколько его методом, который ценим выше всего.

И почему же мы столь высокого мнения об этом методе? Потому что мы чувствуем: следуя ему, мы идем медленным, но верным шагом к истине во всех областях человеческого знания; потому что мы видим: когда сам автор брал его в качестве проводника, он вносил ясность в самые темные предметы, и что он сам впадал в заблуждение, когда от него отступал; потому что Кондильяк не довольствовался, подобно столь многим другим философам, утверждениями о том, что необходимо вырабатывать ясные идеи и делать из них закономерные выводы, и не ограничивался предложением неких формул для достижения успеха в этом деле. Он показал лучше, чем кто-либо другой, в чем заключаются ясность идей и правильность рассуждения [2]. Этот метод, повторюсь, вовсе не является обширной философской системой; он вовсе не учит их создавать. Напротив, он доказывает нам, что мы не в состоянии создавать подобные системы: он показывает нам, почему мы не можем их создавать, и позволяет нам очень легко обнаруживать изъяны всех тех систем, которые пытаются построить, не сообразуясь в достаточной мере с природой и границами наших способностей к познанию.

Если мы хотим вступить в некую полезную дискуссию о немецкой и французской философии, то речь должна идти не о том, чтобы противопоставлять систему, принятую в Германии, системе, принятой во Франции, где не принимают ни одну из них. Необходимо сопоставить немецкую систему с французским методом, пропустить её через его горнило, посмотреть, выдержит ли она, вопреки нашим ожиданиям, это испытание в целом и во всех своих частях, и бережно собрать то, что мы найдем в остатке действительно ценного, чтобы присоединить это к тому, чем мы уже владеем.

Но в чем же тогда заключается этот метод, который я делаю универсальным пробным камнем и который, тем не менее, считаю национальным достоянием? Он заключается в том, чтобы с величайшей тщательностью наблюдать факты, делать из них выводы лишь с полной уверенностью, не придавать никогда простым предположениям основательности фактов, не пытаться связывать между собой истины иначе, чем когда они соединяются совершенно естественно и без пробелов, чистосердечно признавать то, чего мы не знаем, и неизменно предпочитать абсолютное неведение любому утверждению, которое лишь правдоподобно. Этот метод кажется чрезвычайно медлительным, и совершенно верно, что мы применяем его повсюду. Однако посмотрите, что происходит у нас, к примеру, в физических науках. Стоит только сделать какое-либо наблюдение, как наши ученые удостоверяются в нем до малейших подробностей; они повторяют его с тщательным усердием; они проводят тысячи сопутствующих опытов, чтобы в точности определить, что именно в нем следует видеть и какие выводы из него можно извлечь. Едва успели они в тишине констатировать две или три тонкие детали и столько же непосредственных результатов, как в зарубежных странах уже строят массу догадок об этом еще плохо изученном факте: его, так сказать, насильно привязали к тысяче других, которые с ним вовсе не связаны; из него вывели самые отдаленные следствия; на этом хрупком основании воздвигли целые системы и зачастую уже нашли им применение в медицине, сельском хозяйстве, торговле, политике и вплоть до метафизики. Между тем, по прошествии некоторого времени, что остается от всего этого шума? Ложные идеи в немногих головах, дурная умственная привычка у многих других; а единственная реальная выгода, полученная наукой, заключается в скрупулезных наблюдениях наших ученых. Поэтому с тех пор, как мы следуем этим осмотрительным и строгим путем, не видим ли мы, что ни одна нация не опережает нас на поприще наук [3].

Если именно этот метод обеспечивает наши успехи в физических и физико-математических науках, то он же удерживает нас на краю бездны метафизики; он показывает нам, как мало мы знаем достоверно в этой области, до какой степени нам должно остерегаться того, что мы мним знанием, и прежде всего — как много вещей среди тех, которым нас учат и которые мы надеемся понять, на самом деле совершенно лишены смысла и состоят лишь из иллюзий нашего разума, принимающего собственные плоды за сущности реальные и существующие вне его. Так применим же этот строгий метод к предмету, который нас занимает.


О знаменитом Канте нам говорят отнюдь не как об ученом-наблюдателе, сделавшем те или иные частные открытия, твердо установленные и доказанные, которыми мы зря не пользуемся. Его философию нам возвещают как обширную систему, охватывающую метафизику, мораль, политику; которая распространяется на все области рациональной философии; которая дает нам полное знание не только о мире чувственном, но и о мире умопостигаемом; которая позволяет нам найти легкое решение всех этих столь туманных вопросов о природе сущего, его сущности, его происхождении, его предназначении; наконец, которая совершенно обновляет человеческий разум, показывает ему, что до сих пор он лишь вращался в бесконечном кругу заблуждений, проливает чистый и безоблачный свет на все отрасли его познаний и утверждает их на незыблемых основаниях.

Безусловно, каждый чувствует, сколь желательно, чтобы столь великолепные обещания не оказались напрасными; но предшествующие соображения также показывают нам, что следует серьезно опасаться, как бы они не оказались иллюзорными. Исследуем же их со вниманием.

Первое соображение представляется следующим. Последователи Канта признают перед нами (и, к сожалению, это обстоятельство вполне очевидно), что труды этого философа отнюдь не свободны от неясностей, и что часто бывает очень трудно проникнуть в истинный смысл его мысли. Однако у человека, который и своими почитателями, и своими хулителями признан обладающим выдающимся писательским талантом, неясность не может заключаться в словах; следовательно, она должна крыться в самих идеях. Мы, французы, замечаем (верно, что наш язык, будучи отточен множеством выдающихся умов, руководствовавшихся верным методом, обладает в высшей степени достоинством точности и четкости), но, в конечном счете, мы чувствуем, что если человек хоть сколько-нибудь умеет выражать свои мысли, то у нас не остается ни малейшего сомнения в его намерениях. Его рассуждения вполне понятны; их сила или слабость обнаруживаются без труда. О них можно судить без всякой неуверенности, и мы даже настолько привыкли к этой определенности, что когда ее нам недостает, мы редко берем на себя труд пытаться разгадать тех, кто не умеет ясно изъясняться. Мы попросту пренебрегаем ими до тех пор, пока они не приложат достаточно усилий, чтобы стать вполне доступными для понимания. Мы уверены, что в ходе этой вторичной обработки их идеи претерпевают значительные исправления; и до тех пор, пока они не пройдут через это последнее испытание, мы рассматриваем их лишь как наброски, к которым самим авторам следует всегда относиться с недоверием, и которые еще не заслуживают нашего серьезного внимания. Я твердо убежден, что мы правы. Как бы то ни было, несомненно и признано со всех сторон, что Кант лишен этого второго рода достоинств — ясности. Это веское основание для предубеждения против столь обширной системы учения, в прочности которой общеизвестное несовершенство науки в ее нынешнем состоянии и без того дает нам слишком много прав сомневаться. Тем не менее, отдадим должное знаменитому чужестранцу, и отбросим то общее предубеждение, которого сегодня было бы достаточно, чтобы похоронить в безвестности любого французского философа.

В самом деле, это возражение исчезает, поскольку выдающиеся ученые берут на себя труд излагать нам мнения Канта методично и точно. Если же желаемая ясность все еще не достигается, то это дает новое основание полагать, что туманность кроется в самих вещах, а не в словах; в идеях, а не в их знаках. Но именно это нам и надлежит рассмотреть непосредственно [4]. Учение Канта представляют нам как полное обновление человеческого духа. Следовательно, оно должно обрести свое основание в новом способе рассмотрения нашего разума, основываться на новом методе определения наших интеллектуальных способностей и средств познания. Оно рухнуло бы в самом своем основании, или оказалось бы лишь тщетным повторением старых гипотез, если бы не опиралось на идеологию более совершенную, чем все те, что ему предшествовали. Поэтому уже с самых первых мгновений, когда я услышал о немецком философе, и с того самого времени, как я начал его изучать, я говорил себе: не будем привязываться к той или иной максиме или к какому-то конкретному правилу; всё это лишь следствия, а не принципы. Достаточное число моралистов, экономистов и политиков высказывали здравые мысли, не утвердив их на прочном основании; достаточное число философов выдвигали верные принципы, не обнаружив их корней, и не принеся большой пользы истинной науке: так обратимся же к самому её источнику. Первоначала — это первичные факты. Верно ли они подмечены? Вот в чем суть дела. Все наши познания зависят от наших средств познания. Рассмотрел ли Кант эти средства познания лучше, чем кто-либо другой? Вот в чем вопрос. Если он сделал этот первый шаг, он действительно разложил на первоэлементы все наши познания; он заложил основы нерушимой системы; он совершил то, в чем человеческий дух испытывает сейчас самую острую нужду; он оказал огромную услугу человеческому знанию, то есть всем наукам, которые и без того уже достигли богатого развития, но которым всем не хватает начала, способного служить им точкой опоры и общей связью. Если же он не достиг этой цели, то во всем лучшем, что им сказано, нет ничего более прочного, чем в трудах его предшественников. Следовательно, бесполезно разбирать его учение в деталях. Чтобы судить о всей системе, необходимо изучить и познать одну лишь его идеологию.

Йоханнес Кинкер (1764-1845), кантианец и спинозист, чей труд рассматривается в этом мемуаре. Один из первых популяризаторов Канта в Нидерландах.

К счастью, ученый Кинкер мыслил так же, как и я. Желая познакомить нас с философией Канта, он объясняет нам именно его «Критику чистого разума»; и в этом труде он прежде всего излагает нам его идеологическое учение. После очень краткого введения он говорит нам о познавательной способности в целом. Он выделяет в ней три отчетливые части, которые называет чувственностью, рассудком и разумом; а затем он последовательно рассуждает с нами о каждой из них с такой методичностью, что становится легко и предельно ясно, о чем идет речь. В этом и заключается вся книга. Итак, я буду следовать за ней шаг за шагом.

На 4-й странице я нахожу, что способность получать непосредственные впечатления от чувственных объектов называется чувственностью, и что эта способность лишь пассивна. Переводчик также говорит в конце своего предисловия, что чувственность это пассивная способность принимать впечатления со стороны вещей, которые на нас воздействуют. На той же 4-й странице я вижу, что рассудок это способность объединять различные впечатления от чувственных объектов и формировать из них понятия, с которыми мы соотносим различные частные и непосредственные восприятия; то есть рассудок есть способность объединять или мыслить понятиями; и что эта способность, отличаясь в этом от первой, проявляет в нас активность. Переводчик, со своей стороны, говорит: «Рассудок — это способность мыслить понятиями. Мыслить понятиями — значит формировать понятия; а понятие — это объединение частичных восприятий в одно совокупное восприятие, или же частных восприятий в одно общее восприятие, посредством категориальных форм рассудка [5]; а восприятие есть результат воздействия вещи на нашу чувственность». Эти два объяснения, несомненно, сводятся к одному и тому же; но второе полезно тем, что оно хорошо раскрывает смысл первого. Наконец, в тех же цитируемых местах я нахожу, что автор говорит: «Разум — это способность выводить из общих понятий рассудка частные следствия»; а переводчик говорит то же самое с еще большей точностью, в таких выражениях: «Разум — это способность делать выводы от общего к частному».

Я останавливаюсь на этом вступлении, от которого будет зависеть вся система. Об этих немногих словах можно сказать очень многое. Рассмотрим сначала чувственность. Во-первых, почему чувственность считается пассивной способностью в противоположность рассудку, который объявляется способностью активной? Так ли уж несомненно, что мы более пассивны, когда испытываем восприятие, нежели когда формируем понятие? [6]. Что касается меня, то я совершенно уверен в обратном. Мне кажется несомненным, что когда какой-либо объект воздействует на мои чувства, то этот толчок, это впечатление не имеет интеллектуального эффекта, и не производит никакого восприятия, если не совершается никакого действия в моем существе. Это случается во сне, при обмороке, при параличе и после жизни; это случается также и тогда, когда все силы моего внимания направлены на другое: моя чувствительность не осознает впечатления, полученного моими органами чувств, не испытывает от него волнения и не действует сообразно этому впечатлению. Если обратить внимание на происхождение слова активный, то мой взгляд находит неоспоримое подтверждение. Быть активным это значит совершать действие; но испытывать, чувствовать восприятие по случаю впечатления — это, очевидно, и есть совершение действия. Более того, совершенно необходимо, чтобы в наших органах произошло какое-то движение для произведения этого эффекта. Следовательно, чувствовать — значит явно действовать. Если бы наша чувствительность не была активной, то она была бы ничем. Таким образом, уже с самого начала чувствительность неверно характеризуется этим эпитетом «пассивная». Впрочем, это замечание не представляет первостепенного интереса. Вот другое, гораздо более важное.

Говорят, что чувствительность — это способность получать впечатления от вещей, которые на нас воздействуют, или же что она есть способность получать непосредственные впечатления от чувственных объектов; и в дальнейшем всегда говорят о чувственных объектах как о вещах, внешних по отношению к нам, чуждых нашему существу. Тем не менее, повсюду твердят и повторяют, что чувствительность поставляет рассудку абсолютно весь материал для его понятий; что без материалов, которые он получает от нее, он был бы совершенно лишен какой-либо деятельности, за неимением объектов, над которыми он мог бы совершать действия. Следовательно, надлежало бы объяснить, что среди впечатлений, приводящих в действие чувствительность, числятся не только те, что исходят непосредственно от внешних чувственных объектов, но и внутренние впечатления, возникающие в результате работы или повреждения наших внутренних органов и всех жизненных функций. Также следовало бы упомянуть о восприятиях, которыми мы обязаны чувственным объектам, уже не воздействующим непосредственно на наши органы; иными словами, в понятие чувствительности следовало включить память, о которой не упоминается отдельно: ведь не подлежит сомнению, что мы обладаем как внутренними восприятиями, так и воспоминаниями, или восприятиями прошлых впечатлений, которые во множестве входят в качестве элементов в понятия нашего рассудка, как их принято называть, или в наши составные идеи, как называю их я. Таким образом, границы и свойства чувствительности определены крайне неудачно и представлены с такой неточностью и расплывчатостью, которую не простили бы ни одному французскому идеологу. Между тем, это основание всего здания, ведь общепризнанной является аксиома: Nihil est in intellectu quod non fuerit in sensu [Нет ничего в разуме, чего прежде не было бы в чувствах].


Раздел о рассудке кажется мне еще более заслуживающим критики. Говорят, что рассудок — это способность объединять различные впечатления от чувственных объектов и формировать из них таким образом понятия (с которыми мы соотносим различные частные и непосредственные восприятия). Эта последняя вводная фраза брошена здесь без разъяснений и доказательств лишь для того, чтобы начать подготавливать умы к принятию этого, на мой взгляд, глубоко ошибочного суждения: будто мы не можем судить ни об одном восприятии, ни об одном частном состоянии иначе как на основании некоего понятия, более общей идеи; будто мы не можем, к примеру, утверждать, что некая вещь хороша или что вкус сладок, не соотнеся их с общими идеями блага и сладости. Мы еще вернемся к этому вопросу. А пока займемся началом определения рассудка, его главной фразой. Итак, согласно нашему автору, рассудок заключается в том, чтобы объединять различные восприятия и формировать из них понятия; или же, как выражается переводчик, то объединять частичные восприятия для формирования совокупного восприятия, то объединять частные восприятия для формирования общего восприятия.

Если это так, то рассудок заключается в формировании всех наших составных идей, будь то абстрактных или конкретных, и в создании всех тех наших восприятий, которые не являются абсолютно простыми и единичными. Он включает в себя две операции, не только четко различимые, но и противоположные: операцию абстрагирования и операцию конкретизирования (да будет мне прощен этот термин). Я вовсе не против того, чтобы, вопреки обычному словоупотреблению, называть рассудком, если угодно, совокупность этих двух операций: той, посредством которой мы объединяем в одном объекте все те частичные восприятия, которые он нам доставляет, чтобы составить целостную идею этого существа, и той, посредством которой мы извлекаем или абстрагируем из всех существ, имеющих некое сходство, то качество, которое им свойственно сообща, дабы составить из него общее понятие о качестве, которое их объединяет, или о классе, который их всех охватывает. Однако я замечу, что эти две противоположные операции имеют общую основу; это элементарная и фундаментальная способность судить, чувствовать соответствие или несоответствие — одним словом, отношения любого отдельно взятого восприятия с другим. Именно здесь кроется первичный факт; он непосредственно проистекает из способности чувствовать. Это лишь ее проявление, ее частное обстоятельство; и именно к этому рубежу следовало бы вернуться, чтобы провести удовлетворительный анализ наших интеллектуальных способностей и процесса формирования наших понятий или составных идей. Между тем во всей книге ни разу не заходит речь о той способности судить, которую до сих пор никто не пренебрегал замечать в человеке. Однако она является в нас фактом вполне неоспоримым [7]. По правде говоря, этот факт, будь он должным образом отмечен и упомянут, возможно, противоречил бы или даже разрушил бы всю теорию, которую так стремились выстроить: именно поэтому было необходимо не обходить его молчанием. В самом деле, формирование понятий или составных идей не есть упражнение какой-то одной частной способности; это результат применения нескольких различных интеллектуальных способностей; и способ применения этих способностей меняется в зависимости от природы и рода понятия, которое мы формируем. Объединять столь различные операции под общим именем «рассудок» — значит не понимать их механизм; это ничего не объясняет, а лишь всё путает.

Напротив, когда мы, французы, говорим, что обладаем способностью получать восприятия под воздействием текущих впечатлений (это — чувственность); способностью получать восприятия под воздействием впечатлений прошлых (это — память); и что благодаря этим двум способностям мы обладаем также способностью усматривать соответствия и несоответствия между всеми этими восприятиями (это — суждение); и что в результате мы то соединяем эти восприятия, чтобы формировать из них идеи сложные или конкретные, но частные и единичные, то отделяем их от этих конкретных и единичных идей, чтобы превратить их в идеи общие или абстрактные, — и эти самые абстрактные и общие идеи мы закрепляем и делаем ощутимыми с помощью представляющих их знаков. Когда, повторюсь, мы говорим всё это, мы излагаем факты такими, какие они есть, мы четко их разграничиваем, даем точный отчет о происходящем и оказываемся в состоянии делать из этого верные выводы. В этом и заключаются свойства и преимущества правильного анализа. Поэтому я считаю себя вправе выступить против следующего принципа: Рассудок есть способность формировать понятия. Далее станет ясно, к каким странным последствиям приводит его туманность.

Но вот еще одно положение, на мой взгляд, еще более недопустимое; оно заключается в следующем: Разум есть способность выводить из общих понятий рассудка частные следствия; или, как еще более четко выражается переводчик, она есть способность делать выводы от общего к частному.

Прежде всего я замечу, что разум, даже если предположить в нем способность делать умозаключения или выводить следствия, вовсе не является одной из элементарных способностей, составляющих наш интеллект. Это слово в обычном языке обозначает совокупность, результат всех наших интеллектуальных способностей; иногда оно выражает правильное их применение, но оно не служит названием для какой-то одной из них в отдельности. Я действительно нахожу в «Словаре Академии»: «Разум — интеллектуальная способность, благодаря которой человек отличается от животных. Бог дал разум человеку, чтобы он мог отличать добро от зла, истину от лжи. Способность пользоваться разумом дается детям лишь в определенном возрасте» и т. д. и т. п. Но это употребление слова «разум» слишком туманно, чтобы быть допущенным в строгом рассуждении. Часто, и это правда, рассуждением называли способность выводить одно суждение из другого; и я полагаю, что доказал в своих «Элементах идеологии», что это лишь повторное применение способности суждения и что, следовательно, это не какая-то отдельная от суждения интеллектуальная способность. Но слову «разум» никогда не придавали такого смысла.

Добавлю, и это крайне важно, что способность делать выводы от общего к частному, если бы она могла существовать в нашем уме, была бы не разумом, а его противоположностью. Ибо, напротив, именно от частных идей наш разум всегда восходит к идеям общим, и именно частные идеи всегда составляют реальность и верность общих идей, которые они образуют, а вовсе не последние дают нам средство судить о первых. Я уже делал это наблюдение; у меня будет еще слишком много поводов развить его в дальнейшем. Ведь в этом заключается фундаментальная основа всей системы, и именно в этом, по моему мнению, она в корне ошибочна.


Итак, перед нами анализ нашей способности познания, в котором дается ложное и неполное представление о чувствительности; в котором не идет речи ни о памяти, ни о суждении, которые, безусловно, являются частью способности познания; в котором под именем рассудка смешиваются операции различные и даже противоположные; в котором названием разум украшают действие, которое никогда не следует совершать, и которое происходит лишь по видимости. Я считаю себя вправе сказать, что этот анализ несовершенен, и не может привести ни к чему основательному; но давайте продолжим. Мы увидим, куда это нас приведет. После этого объяснения способности познания автор добавляет (страница 5): «Из только что сказанного следует, что рассудок заимствует у чувствительности материал для своих понятий, подобно тому как разум заимствует у рассудка материал и основу для своих выводов; и (страница 6), для того чтобы эти способности были приведены в действие, необходимо, чтобы объекты воздействовали на нашу чувствительность, поскольку получаемые ею впечатления — это единственный материал, над которым рассудок и разум могут упражняться». Все это неоспоримо и не нуждается ни в каких объяснениях. Затем автор прилагает немало усилий, чтобы доказать, что эти способности существуют в нас прежде получаемых ими впечатлений, или, как он выражается, что они изначально сосуществуют с нашей природой, и что без этого предшествующего существования они никогда не начали бы действовать. Это тоже совершенно верно: ведь это сводится к утверждению, что если бы у нас не было чувствительности, мы никогда не начали бы чувствовать; что если бы у нас не было способности судить, мы никогда не начали бы судить и так далее, и что если бы в мире не было существ чувствующих и способных судить, в нем никогда не существовало бы ни ощущений, ни суждений. Безусловно, нельзя отрицать подобные истины. Но вот выводы, которые из них извлекают.

На странице 8 говорится: «Итак, существуют два основных источника, из которых проистекает все наше познание. Первый — это те способности, что изначально присущи нашему существу; второй — это опыт, результат применения этих способностей к объектам. Из этих двух источников вытекают два рода познаний: один — изначальный и первичный; другой — производный и заимствованный: один называется чистым познанием, другой — познанием опытным». Здесь кроется ужасающая двусмысленность! Несомненно, существуют две общие причины всех наших познаний: с одной стороны, наша способность познания, а с другой — впечатления, которые она получает от всех существ, способных на нее воздействовать; или, скорее, обязательно необходимы два действующих начала для производства каждого из наших познаний: одно из них — это сам индивид, наделенный всеми результатами своей организации и всеми условиями своего образа бытия; а другое — это чувственно воспринимаемые существа, которые на него воздействуют. Последние поставляют, если угодно, материю наших восприятий и наших познаний, а наши способности, наша природа, составляют их форму. Безусловно, в мире не было бы ни восприятия, ни познания, если бы не существовало существ чувствующих и существ чувствуемых; и эти восприятия, эти познания были бы совершенно иной природы, если бы те или другие из этих существ были созданы по совсем иной модели. Но из этого вовсе не следует, что мы можем иметь два рода познаний: один, проистекающий исключительно из одних лишь наших способностей, и другой — из применения этих способностей к объектам. Напротив, строго доказано, что для возникновения любого восприятия содействие обоих начал абсолютно необходимо. Я прошу на мгновение задуматься о том, что способность в любом существе есть не что иное, как возможность, вместимость, предрасположенность или пригодность к производству какого бы то ни было следствия; и я прошу чистосердечно сказать, чем является такая пригодность, ни к чему не прилагаемая, если не чистым ничто; и не существует ли абсолютной невозможности того, чтобы из нее возникло хоть что-нибудь в мире, пока она остается в этом состоянии бездействия.

Пример с молотым зерном, который приводят в поддержку этих двух мнимых родов познания, весьма подходит для того, чтобы сделать явной истину, которую я защищаю. Говорят, что знание устройства мельницы — это нечто иное, нежели знание о перемалываемом материале, и что оба они необходимы для получения полного знания о муке. Согласен, но я вижу в производстве муки два необходимых начала: мельницу и зерно. Одно поставляет материю, другое производит и определяет форму; но из-за этого не возникает двух видов муки. Мельница сама по себе производит «чистую муку» не в большей степени, чем зерно само по себе — «муку эмпирическую». Для получения настоящей муки абсолютно необходимо содействие обоих. К тому же на той самой уже упомянутой восьмой странице говорится, что это чистое, изначальное, первобытное знание, которое мы черпаем в самих себе, все же рождается из нашей способности познания лишь после того, как опыт привел эту способность в действие. Если это так, то это знание, выдаваемое за столь чистое, является таким же опытным знанием, как и любое другое, и в нашей природе действительно нет возможности обладать каким-либо познанием иного рода. Не испытав ничего, мы ничего не знаем. Это равносильно утверждению, что, прежде чем что-либо воспринять, мы не имеем никакого восприятия. Эту истину можно запутать, но я не думаю, что ее можно отрицать.

Под этим чистым знанием, которое мы черпаем в самих себе после того, как опыт привел в действие нашу способность познания, не хотят ли понимать познание самой этой способности, взятой при рассмотрении ее действий? Но тогда оно было бы результатом действия наших интеллектуальных способностей, направленных на обнаружение их собственных методов, их законов, их свойств и их границ посредством изучения их следствий. Это знание, выдаваемое за чистое, составляло бы, и в действительности составляет идеологическую науку. При желании можно отнести к разряду опытного знания все остальные области физики, то есть знание о всех существах, воздействующих на наш разум; однако первое является знанием опытным, наукой о фактах, так же как и второе: в таком случае критика (или исследование) чистого разума представляет собой трактат по идеологии, и именно этим она и должна была бы быть на самом деле.

Однако утверждается совсем не это. Официально заявляется и доказывается (стр. 9 и 10), что мы обладаем запасом знаний, который обязан своим возникновением чисто, исключительно и безусловно одной лишь когниции, или способности познания, самой по себе. Утверждается, что все люди чувствуют это словно инстинктивно, и действуют соответственно всякий раз, когда они, как говорят, применяют основные правила рассудка к предметам опыта. (Здесь подразумевается еще не высказанный принцип, против которого я заранее протестовал: будто судить о том, что вкус является сладким, можно лишь соотнеся его с общим понятием сладости.) По правде говоря, весьма затруднительно дать понять, чем может быть этот запас знаний априори; и здесь неясность кроется не в словах, а скорее в самих идеях, которые плохо распутаны; но, в конечном счете, таков тезис, который я позволяю себе назвать гипотезой, в силу которой признается не только чистая когниция, но и чистое знание о чистой чувственности, чистом рассудке и чистом разуме. Мы увидим последствия и развитие этого хода мысли в объяснении чувственности, рассудка и разума. Я полагаю, что чем дальше мы будем продвигаться, тем яснее будет становиться, что всё это безосновательно и что объяснять и опровергать это трудно лишь потому, что всё зиждется на словах, лишенных смысла.

Photo 2024 10 11 21 40 00 — Фихтеанский марксизм. Критика Марины Бурик, или «Пихорович, что с лицом?»

Перейдем к объяснению чувственности; оно довольно краткое, и это большая удача, поскольку так в нем легче ориентироваться. Нет ничего более изнурительного, чем распутывать туманные и вместе с тем пространные труды. Здесь же всё изложено сжато и плотно: на каждой странице и в каждой строке мы находим точное и явное применение принципов, против которых мы уже восстали, причем их даже не пытаются доказать, хотя это до сих пор не было сделано.

Прежде всего, чувственность вновь объявляется пассивной способностью: я полагаю, что уже показал обратное, и, несомненно, физиологические наблюдения в большей степени подтверждают мою точку зрения, нежели противную. И пусть в подобных вопросах они не обладают абсолютной доказательной силой, всё же теми указаниями, что они нам дают, не следует пренебрегать. Затем нам говорят — и это совершенно верно и общеизвестно, — что впечатления, воспринимаемые нашей чувственностью, могут возникать лишь таким образом, который соответствует нашей внутренней организации [8], согласно определенным постоянным и неизменным законам, вытекающим из условий нашего бытия; то есть чувственные объекты могут вызывать у нас восприятия лишь в той мере и постольку, поскольку у нас есть средства подвергаться их воздействию: так, например, мы обладаем зрительными ощущениями лишь в той мере, в какой у нас есть глаза; и вообще мы обладаем ощущениями лишь в силу тех чувств, которыми мы наделены; мы не могли бы иметь и даже подозревать о существовании ощущений, связанных с теми чувствами, которых мы лишены; и если наши восприятия приносят нам удовольствие или боль, то лишь потому, что мы устроены так, чтобы испытывать эти два чувства, и они не могут дать нам ни удовольствия, ни боли, ни знания, к которым мы не были бы восприимчивы в силу нашего строения и нашей природы. Это действительно вполне очевидные законы нашей чувственности: никому и в голову не приходило в них сомневаться.

Эти законы, управляющие нашей чувственностью, или, скорее, эти условия, ее ограничивающие, называют формами нашей чувственности, а впечатления от чувственных объектов — ее материей: что ж, допустим это. Затем прилагаются немалые усилия, чтобы открыть эти неизменные законы, которые наша чувственность не может преступить. Существовал бы весьма простой способ достичь этого: он заключался бы в том, чтобы изучить и изложить все важные обстоятельства нашей внутренней и внешней организации, которые определяют и ограничивают наш общий способ чувствования; но, по-видимому, этот заурядный метод наблюдения недостоин того, чтобы содействовать формированию тех возвышенных и совершенно чистых познаний, которыми нас желают просветить. Чтобы обойтись без него, принимается своеобразное решение. На странице 14 утверждается, что то множественное и разнообразное, что есть в наших восприятиях, может рассматриваться как их материя, а единство составляет их форму. Я переписываю эти слова с тем большим усердием, что не уверен, правильно ли понимаю их смысл. Вслед за этим мнимым принципом нам говорят на странице 15: «После того как мы изъяли из наших восприятий все, что в них есть множественного и разнообразного, что нам остается? Ничего, кроме формальных восприятий времени и пространства; эти два чистых, неизменных восприятия и т. д. являются, следовательно, необходимыми формами или законами нашей чувственности»: таким образом, время и пространство последовательно именуются формальными восприятиями, чистыми восприятиями и даже неизменными формами или законами чувственности.

Далее, на странице 17, вновь повторяется эта путаница в названиях и утверждается, что эти два чистых восприятия времени и пространства вытекают непосредственно из общих и необходимых законов нашего созерцания; что созерцание чувственных объектов необходимо предполагает наличие в нас этих двух чистых восприятий; что именно они, следовательно, составляют основу нашей чистой чувственности, и, наконец, что они существуют в нас прежде всякого восприятия объектов; ибо они являются первоначальными формами или фундаментальными законами нашей чувственности. Сверх того добавляется, что эти восприятия не могут быть следствием опыта; и одно из приводимых тому доказательств состоит в том, что мы никогда не получаем от времени и пространства ни какого-либо впечатления, ни какого-либо воздействия. Наконец, нас предупреждают (и это верно), что мы познаем вещи лишь в том виде, в каком они нам являются, а не вещи сами по себе; и из этого делается вывод, что, следовательно, время и пространство суть формы, в которые наше познание облекает феномены, а не атрибуты вещей самих по себе или вещей, каковы они есть независимо от чувственного устройства нашего познания. Вот к чему сводятся все те разъяснения, коими нас снабжают касательно нашей чувственности.


Или я сильно заблуждаюсь, или на этих немногих страницах допущено немало злоупотреблений словами; более того, здесь часто встречаются поставленные рядом слова, исключающие друг друга, поскольку они содержат в себе противоречие. Выше мы уже видели, что было сказано о так называемом чистом познании, которое якобы проистекает исключительно из нашей способности познавать, взятой самой по себе, и которое, тем не менее, рождается лишь после того, как опыт привел эту способность в действие; здесь же дело обстоит еще хуже. Речь идет о чистых восприятиях (см. стр. 15); однако чувственность на странице 13 определяется как пассивная способность приобретать непосредственные восприятия посредством впечатлений, производимых на нас чувственными объектами. Таким образом, восприятие есть результат впечатления; а с другой стороны, эпитет «чистый» обозначает то, что исходит от нас исключительно благодаря нашим собственным способностям, без применения этих способностей к объектам (см. стр. 8), а следовательно, без полученного впечатления: таким образом, чистое восприятие есть РЕЗУЛЬТАТ ВПЕЧАТЛЕНИЯ БЕЗ ПОЛУЧЕННОГО ВПЕЧАТЛЕНИЯ. Я спрашиваю, не является ли это сущей бессмыслицей; и всё же невозможно иначе понять выражение «чистое восприятие», поскольку нам прямо говорят (стр. 17), что два чистых восприятия (пространство и время) пребывают в нас прежде всякого восприятия объектов. Следовательно, чистое восприятие — это, строго говоря, продукт, возникший без одного из двух факторов, признанных необходимыми для его производства.

Но и это еще не все. Чуть выше (на той же 15-й странице) два чистых восприятия, время и пространство, называются формальными восприятиями. Подразумевается ли под этим выражением, что эти два восприятия соответствуют формам, неизменным законам нашей чувственности, подчинены этим законам и произведены в силу этих законов? (Есть все основания полагать именно так; ведь на странице 17 сказано, что они непосредственно вытекают из общих и необходимых законов нашего созерцания.) В этом смысле данное наименование безупречно; однако я замечу, во-первых, что оно приложимо ко всем возможным восприятиям в той же мере, что и к упомянутым; так как не существует и не может существовать ни одного реального восприятия иначе как в силу неизменных законов нашей чувственности; во-вторых, я отмечаю, что если время и пространство являются формальными восприятиями в этом смысле, то они не являются чистыми восприятиями. Ведь неизменным законом нашей чувственности является то, что в формировании всех наших восприятий участвуют две составляющие: наши способности, с одной стороны, и чувственные объекты — с другой; это и сочли уместным назвать формой и материей наших восприятий.

Однако так называемые чистые восприятия противоречат этому закону, ибо их называют продуктом одной лишь формы. Таким образом, восприятие не может быть одновременно чистым и формальным. Оно должно быть либо тем, либо другим; то есть, иными словами, оно должно быть либо чем-то, либо ничем; ведь чистое восприятие — это ничто, как я доказал выше.

Но вот еще одно заблуждение. Те восприятия, которые называли чистыми, которые называли формальными, мгновение спустя именуют первоначальными формами, фундаментальными законами чувственности. Несомненно, здесь налицо самое очевидное противоречие; ведь если это восприятия, то они не являются законами; а если это законы, то они не являются восприятиями. То, что создается или происходит в силу закона, не есть сам закон. Например, общим законом нашей чувственности, условием нашего существования, следствием нашей организации является то, что ни один объект не может предстать перед нашими глазами, не дав нам восприятия какого-либо цвета, не представ перед нами окрашенным тем или иным образом. Но ни восприятия или ощущения синего, красного, черного и так далее, ни само понятие или абстрактная идея цвета не являются самим законом; это следствия закона. Приведем другой пример. Еще одним общим законом нашей чувственности является то, что ни одно существо не может противиться нашим движениям, не вызывая у нас в большей или меньшей степени чувства сопротивления (и этот закон так глубоко связан со всей нашей организацией, что мы не можем даже представить себе чувствующее существо, совершенно не обладающее сопротивлением); однако само ощущение и идея сопротивления — это продукт закона, а не сам закон; две вещи, которые никогда не следует смешивать.

Эта двусмысленность вновь возникает в ином виде в конце статьи о чувственности на странице 25, где нам говорят, что время и пространство — это формы, в которые наше познание облекает феномены, а не атрибуты самих вещей, каковы они есть сами по себе, независимо от чувственной предрасположенности нашего познания. Переведем это на точный язык. Разумеется, мы не знаем, являются ли протяженность и длительность свойствами, принадлежащими существам независимо от наших способов познания; и мы ничего не знаем о том, чем может быть любое существо само по себе и в отрыве от нас, так как мы можем знать о нем что-либо лишь через наши способности к познанию и в отношении к ним. Таким образом, именно благодаря этим способностям мы узнаем, что существа протяженны и длительны [9], и именно в отношении к этим способностям они кажутся нам таковыми; именно с помощью этих же средств на основе данных фактов мы затем формируем абстрактные и общие идеи пространства и длительности, а также идею времени, которая является не чем иным, как измеренной частью длительности, как справедливо заметил Локк. Следовательно, и здесь мы не знаем, сочли бы разумные существа, отличные от наших, эти же самые сущности протяженными и длительными, и сформировали бы они идеи пространства, длительности, времени и так далее. Одним словом, мы ничего не знаем о том, как бы они поступили; ведь чтобы это знать, нужно было бы быть ими, а не нами. Все это не подлежит сомнению и едва ли заслуживает упоминания. Однако не менее ошибочно утверждать, что пространство и время — это ФОРМЫ (или законы), в которые наше познание облекает феномены. Когда наше познание, или способность познавать, действует правильно, оно не облекает ни феномены, ни вещи ни в какую форму: оно не навязывает законов ничему; оно наблюдает вещи; оно замечает феномены, которые эти вещи ему представляют, и оно признает законы, которым они следуют, то есть неизменный способ их действия: тогда для него может оставаться много неизвестного; но в том, что оно познает, нет ни беспорядка, ни путаницы.

Я остановлюсь. Возможно, кто-то сочтет, что я выбрал слишком резкий тон в дискуссии с людьми, чью просвещенность я уважаю; но меня увлекла сила убеждения и огорчение от того, что столь просвещенные мужи впадают в столь серьезные заблуждения. Созерцание этого рождает тягостное чувство, и это чувство вызывает желание выяснить, как здравые умы и выдающиеся головы могли прийти к тому, чтобы довольствоваться противоречивыми идеями и так уверенно погружаться в непроглядную тьму, в то время как всё истинное и верное просто и ясно. К тому же это исследование весьма полезно для прогресса науки, и добиться в нем успеха нетрудно.

В самом деле, легко заметить, что именно желание объяснить природу пространства и времени ввело этих ученых в заблуждение. Они не смогли осознать, каким образом мы формируем идеи протяженности и длительности, а следовательно, и еще более сложные идеи пространства и времени, которые составляются из первых. В этом затруднительном положении следовало бы принять верное решение: разложить эти общие идеи, изучить те элементарные идеи, из которых они извлечены, и дойти до первичных фактов, до простых восприятий, до ощущений, из которых они проистекают, если бы это было возможно; в противном случае следовало подождать, приостановить суждение и отказаться от объяснения того, что не было познано с полной ясностью. Но, будучи во власти национальных предубеждений против этого метода — столь простого, что его считают неспособным привести к чему-либо из того, что называют трансцендентным и трансцендентальным, — будучи искушенными в старой метафизике и привычными к её обманчивым формам, они вообразили, что найдут искомое благодаря какому-то общему и абстрактному принципу.

Они начали с того, что с большой помпой выделили в наших ощущениях то, что называют формой, и то, что называют материей; а это, в сущности, сводится лишь к различению нашей чувственности и объектов, которые на нее воздействуют, как мы уже видели. Это ничтожное открытие (если это вообще открытие), замаскированное внушительными словами, заставило их принять форму за сущность столь же реальную, как и материя: они превратили её в литейную форму — сравнение, которым они охотно пользуются; они вообразили, будто могут познать эту форму независимо от её воздействия на отливаемый предмет [10], независимо от опыта, как они выражаются; что, однако, означает познание нашей чувственности независимо от её проявлений. Это иллюзорное познание они назвали чистым познанием, а эту бездеятельную (то есть равную нулю) чувственность — чистой чувственностью; и следом они создали чистый рассудок, чистый разум, чистое познание. Вот, собственно, в чём заключается всё то, что считают столь трансцендентным. Посреди подобного тумана ощущается потребность в опоре. Чтобы утвердиться, они создали тот причудливый принцип, который мы уже отмечали: То множественное и изменчивое, что есть в наших восприятиях, может рассматриваться как их материя; единство же составляет их форму. Это не означает ничего иного (если только здесь вообще есть точный смысл), кроме следующего: мы решаем, мы договариваемся, что всё то, что мы находим не во всяком нашем восприятии, мы отнесем к материи, к отливаемому предмету; а то, что мы находим в них постоянно и повсеместно, мы припишем литейной форме. Идеи времени и пространства всегда связаны со всеми нашими восприятиями: следовательно, они формальны; они принадлежат к форме, и вскоре они заявили: Они и есть формы; они и есть сама форма. Что равносильно утверждению самой чудовищной вещи в мире; а именно, что время и пространство — это наша чувствительность, сама наша способность чувствовать. Вот, однако, к каким результатам приводит ложный метод опоры на абстрактные принципы вместо того, чтобы исходить из фактов, и главная ошибка — полагать, будто общие идеи дают нам средства судить о частных идеях, тогда как на самом деле всё обстоит ровно наоборот. Таковы два основания всей этой философии. Мы увидим новые доказательства этому в разделе о рассудке.

Иллюстрация к статье «Перевод и публикация «Комментария к Монтескьё» (Чинард)»
Дестют де Траси

Моим первоначальным намерением было ограничиться теми немногими страницами, что вы только что прочли, и я полагаю, что зря от него отступил; ведь любая затянувшаяся дискуссия становится скучной и утомительной для читателя, который по праву предпочел бы, чтобы ему старались изложить истины, нежели долго доказывали, что другой человек проповедовал заблуждения. Впрочем, здесь действительно заключено всё то, что по-настоящему важно рассмотреть. Мы видели, что, на мой взгляд, учение Канта представляет нам неполное и ложное разложение нашей способности мыслить; что оно дает нам весьма неточное понятие о нашей чувствительности, из которой, тем не менее, по его же признанию, проистекает весь материал наших познаний; что все эти чистые способности, которые оно в нас признает, и все эти чистые познания, которые оно претендует нам дать, — лишь чистейшее ничто, олицетворенное злоупотреблением словами и порочным использованием абстрактных идей, из которых создают существа реальные и существующие. Если я прав во всех этих пунктах, то не существует ничего, что можно было бы назвать чистым разумом: нет места и тому, что именуют критикой чистого разума, и всё рушится в самом основании. В таком случае не имеет значения, что именно я скажу о рассудке и разуме. Если же, напротив, я ошибаюсь в самой основе, то, даже если бы я представил справедливую критику отдельных деталей последующих разделов, всё равно оставалось бы верным, что философы-кантианцы находятся на правильном пути, и оставалось бы лишь следовать за ними, и совершенствовать это учение вместе с ними. Однако меня убеждают продолжать; утверждают, что если бы я остановился на этом, то вновь подвергся бы упреку в легкомыслии, который так часто и столь нелепо адресуют французам те, кто плохо их знает и кто, сам того не подозревая, обязан им лучшей частью своих знаний; и что, наконец, это выглядело бы так, будто я не способен довести до конца разбор даже не самого объемного сочинения. Продолжим же, вопреки моей неохоте; но пусть читатель будет готов к скуке от однообразия. Мне приходится постоянно повторять одни и те же вещи, требовать соблюдения тех же принципов, отмечать те же злоупотребления словами, указывать на те же изъяны в рассуждениях; и это не моя вина, поскольку я вынужден следовать за автором, которого опровергаю. Поэтому я прошу не винить в этом меня.

Я также прошу тех, кто не разделит моего мнения относительно многих частностей, в которые я теперь углублюсь, обратить внимание на то, что это ничуть не смягчает тех серьезных упреков, которые я высказал в адрес самих основ всей системы; её следует признать ложной, если я был прав до настоящего момента, даже если бы я всегда был неправ в дальнейшем; после этих замечаний я вновь вступаю в спор, раз уж этого требуют.


Раздел о рассудке начинается на странице 25. В конце этой страницы нам повторяют, что познание заключается для нас именно в обладании сложными понятиями или восприятиями, с которыми мы соотносим простые восприятия, а также в обладании общими понятиями, с которыми мы также соотносим эти простые восприятия, и, наконец, обладании частными понятиями; и что эти понятия и эти сопоставления являются делом рассудка. На мой взгляд, это дает весьма неточное и неполное представление о том, что такое познание. Наше познание, по-моему, слагается из всех наших восприятий и всех обстоятельств, которые мы в этих восприятиях замечаем, то есть из всего, что мы чувствуем, и всего, о чем мы судим. Но пойдем дальше. Далее, на странице 27, нам говорят, что не может быть рассудка без чувственности. Я вполне в это верю, и именно это заставляет меня утверждать, что не существует ничего подобного так называемому чистому рассудку; но при этом добавляют, что чувственность была бы невозможна без рассудка. Это второе утверждение я считаю совершенно ложным: ведь я вполне могу представить себе способность чувствовать у существа, которое было бы лишено способности мыслить — способность получать восприятия без того, чтобы за этим следовало их объединение в понятия. Возможно, даже, что именно это более или менее полное отсутствие и составляет ту основную причину большей или меньшей разумности различных видов животных. Как бы то ни было, продолжим.

На той же 27-й странице нам также говорят, что рассудок — это способность самим производить восприятия. О! Здесь я уже совершенно не понимаю, что имеется в виду: ведь если рассудок — это способность объединять восприятия чувственности в понятия, он не может быть способностью производить восприятия; да и к тому же я не знаю, чем может быть у чувствующего существа способность самому производить восприятия в том смысле, который наш автор до сих пор всегда придавал этому слову. Но пойдем дальше. На странице 28 мы возвращаемся к первому утверждению о том, что рассудок — это способность формировать сложные понятия или идеи, и соотносить с ними простые восприятия или менее общие понятия; при этом признается, что он может производить это действие лишь в той мере, в какой он состоит из трех других способностей более низкого порядка; а именно: из способности объединять восприятия, называемой воображением; из способности воспроизводить прошлые восприятия, называемой припоминанием; и из способности осознавать, что эти воспроизведенные восприятия тождественны предшествующим восприятиям, называемой самосознанием.

Я не стану рассуждать об этом разложении рассудка на составные части: я лишь прошу на мгновение задуматься, насколько всё это имеет столь же ясный смысл и столь же соответствует фактам, как то, каким образом мы, французы, отдаем себе отчет в наших умственных действиях, различая в них ощущение, память и суждение, и на основе которых мы объясняем формирование всех наших идей путем многократного применения этих трех способностей.

Но это еще не всё. На странице 31 нам предлагают третье определение рассудка, отличное от двух первых, заявляя, что его следует рассматривать как способность приобретать общие понятия; нас уверяют, что в своих суждениях он соотносит с определенными понятиями те явления, которые предоставляет ему опыт, и что именно это и называется выносить суждение; из этого делается вывод, что чистый рассудок должен заранее обладать некими основополагающими понятиями, которые берут свое начало исключительно в самом рассудке. И эти (так называемые) изначальные и первичные понятия рассудка также называют чистыми понятиями. Они составляют то, что именуется чистым рассудком, а затем их превращают в законы рассудка или формы мышления в противовес явлениям, которые служат для них материей.


Здесь снова обнаруживаются и то же произвольное допущение, заставившее утверждать, будто пространство и время — это восприятия, существующие в чувственности до всякого явления; и та же двусмысленность, которая затем привела к превращению этих предшествующих всему, чистых, формальных восприятий в законы, в формы чувственности; и тот же глубоко ошибочный принцип, согласно которому мы можем судить о том, что вкус сладок, лишь соотнося его с общим понятием сладости, и что мы должны заранее и априори обладать этой идеей или общим понятием. Здесь эти так называемые чистые понятия, составляющие чистый рассудок и становящиеся самими его законами или формами, — это количество, качество, отношение и модальность. Утверждается, будто все наши возможные суждения должны всегда соотноситься с одной из этих четырех общих идей; из этого делается вывод, что они являются законами или общими формами рассудка, в рамках которых выделяют частные формы — такие как единство, множественность и целостность в составе общей формы количества. Нам заявляют, что мы не можем выносить общие, частные или единичные суждения, не обладая априори этими чистыми понятиями — единством, множественностью, целостностью и прочими; и нам представляют таблицы этих категорий, или чистых понятий, или форм, или законов, ибо все эти названия присваиваются им поочередно.

Я воздержусь от того, чтобы прослеживать все подробные рассуждения, развивающие эти принципы, и все выводы, которые из них извлекаются. С ними стоит ознакомиться непосредственно в самом сочинении. Ограничусь лишь еще одним замечанием: понятия суть продукты рассудка и никогда не могут стать его законами; эти общие идеи — количество, качество и так далее — являются именно понятиями, а не первоначальными правилами рассудка. Безусловно, здесь налицо такая же путаница, как и в главе о чувственности. Добавлю, что, переходя от одного умозаключения к другому, автор доходит до весьма странных утверждений на странице 69, согласно которым допустить наличие в нашей душе способности прозревать будущее… логически возможно, тогда как, напротив, приписывающее свойство понятие округлости, с точки зрения логики, необходимо связано с понятием круга, но что в этом нет никакой реальной необходимости и так далее. Что касается меня, не знающего, к чему могут привести подобные открытия, я спешу перейти к главе о разуме. Завершая, я, однако, замечу, что всё это основано не на самих операциях нашего интеллекта, а на формах суждений и силлогизмов, которые ошибочно приняли за законы и свойства самого мышления; по моему мнению, это весьма серьезное заблуждение, так как это значит принимать кору за само дерево. Между тем я убежден, что всякий, кто внимательно проследит за актом нашего мышления во всех наших суждениях и умозаключениях, обнаружит, что он всегда один и тот же, какова бы ни была форма суждения или вывода. Я полагаю, станет очевидным, что этот акт всегда заключается в том, чтобы ощущать, воспринимать, что в одной идее содержится другая, являющаяся ее обстоятельством или элементом; и что в этой второй идее содержится третья, четвертая и так далее, так что последняя оказывается включена в первую. Это и составляет вывод любого умозаключения, которое всегда есть лишь ряд подобных между собой суждений. Из этого следует, что для всех этих операций не требуется никаких так называемых чистых понятий; что для их совершения нам не нужно никаких иных знаний, кроме знания двух идей, сравниваемых в каждом суждении; что все наши умозаключения — не что иное, как сориты; и что все те различные формы и категории, в которые их пытались втиснуть и классифицировать, по сути, совершенно им чужды, и что они лишь послужили к тому, чтобы скрыть истинный механизм, ввести человеческий разум в заблуждение и значительно отдалить тот момент, когда он по-настоящему познает свои подлинные приемы. Я уже не раз указывал на эти мысли; надеюсь развить и полностью обосновать их в моей грамматике и в моей логике; а пока я позволю себе утверждать, что путь, начертанный нам нашим автором, и классификации, на которых он подробно останавливается, никогда не смогут привести нас к чему-то прочному или полезному, даже если бы они не обладали тем коренным недостатком, что строятся на допущениях, которые невозможно оправдать.


Вот мы и подошли к главе о разуме. Чем дальше мы продвигаемся, тем сильнее сгущается мрак, и так оно и должно быть. Когда вступаешь на ложный путь, то чем дольше идешь, тем дальше оказываешься от цели. Нам говорили на странице 5, и мы это уже отмечали, что разум — это способность выводить из общих понятий рассудка частные следствия; а переводчик сообщил нам в конце своего предисловия, что разум — это способность заключать от общего к частному. Я уже высказывал, что я думаю о подобной идее. На странице 58 добавляется: «Поскольку все следствия, которые разум применяет к частным объектам, он извлекает из общих принципов или правил, ясно, что только ОБЩНОСТЬ может составлять ФОРМУ разума». После всего того, что мы уже сказали, я прошу, чтобы каждый дал самому себе отчет в том, что может значить идея общности, возведенная в закон, и притом всеобщий закон человеческого разума, а также в том, что может происходить в мозгу человека, употребляющего подобные выражения, и того, кто силится их понять; что до меня, признаюсь, я этого не представляю.

Но здесь дело обстоит еще хуже, если это вообще возможно. На странице 82 говорится: «Разумом можно назвать способность, которая придает опытному познанию последовательную регулярность и систематическое единство». Если это имеет точный и объяснимый смысл, то я не прав. На странице 83 добавляется: «Разум — это способность основывать понятие о частной вещи на понятии более общем». Примером тому служит следующий силлогизм, который, по-видимому, рассматривают как творение разума: «Все, что имело начало, должно иметь конец; человек имел начало, следовательно, человек должен иметь конец». Что касается меня, то я вижу в этом силлогизме, во-первых, суждение: «человек имел начало», то есть я чувствую, что в идею человека включена идея существа, имевшего начало; во-вторых, другое последующее суждение: «существо, имевшее начало, должно иметь конец», то есть я чувствую, что в идею существа, имевшего начало, включена идея существа, которое должно иметь конец. В предположении, что это верно, общее положение здесь ни при чем: здесь налицо лишь два суждения. Даже если бы оно было необходимо, суждений было бы три, или три акта способности суждения; но и в этом случае не нашлось бы более места для упражнения какой-либо иной интеллектуальной способности, которой можно было бы дать новое имя, и уж тем более такой, которой можно было бы давать последовательно три или четыре различных определения, как это было сделано.

Но на этом не останавливаются. На той же странице нас предупреждают, что помимо этого разума, принимающего столь разнообразные формы, существует еще один разум, называемый чистым разумом, который заключается в том, чтобы черпать из собственных недр новые понятия и новые принципы, независимые от чувственности и рассудка. Если кто-то может постичь, чем может быть этот чистый разум, я его с этим поздравляю. Впрочем, вот какое объяснение разума вообще дается нам на следующей странице:

«Первый принцип разума, служащий основанием для всех прочих, излагается следующим образом: если дано обусловленное, то вместе с ним дана и вся цепь условий, а следовательно, и безусловное, включенное в совокупность этих условий. Этот принцип — абсолютный, полный, безусловный, берущий свое начало в самой сущности разума, — является чистым и первичным понятием разума, основой всякого разумного единства. Это понятие, или эта идея безусловного, может быть соотнесена тремя способами: путем приложения её, во-первых, к познающему субъекту, к мыслящему „я“; во-вторых, к чувственным объектам, к явлениям; и в-третьих, к вещам вообще. Отсюда происходят три различных класса, к которым относятся все идеи или понятия разума; а именно: идея субъекта, или мыслящего „я“, составляющая предмет психологии, или познания души; совокупность всех явлений — идея вселенной, предмет космологии; и, наконец, то, что в качестве высшего условия возможности сущего заключает в себе всё, что может быть помыслено, — основание всякого бытия, предмет теологии. Таким образом, в целом существует три рода идей разума: идеи психологические, космологические и теологические.

«Эти чистые идеи или понятия о душе, вселенной и Боге необходимы разуму для того, чтобы внести единство в понятия рассудка и тем самым довести наше познание до высшей степени совершенства».

И далее, на странице 86, добавляется: «Поскольку именно разум дает нам эти идеи и в то же время принуждает нас принимать их, чтобы привести наши принципы к единству и придать им абсолютную всеобщность, очевидно, что они не могут быть результатом логически выведенных следствий. Мы никогда не восходим от следствий к принципам; напротив, мы исходим из принципов, чтобы перейти к следствиям, так как каждое следствие, будучи результатом разума, должно иметь свой исток в высшем принципе как в разумной причине. Поскольку же эти идеи являются первичными условиями, принципами настолько превосходящими все прочие, что они совершенно не зависят ни от какого другого условия, разуму невозможно обрести их путем дедукции или закономерных умозаключений. Принимая эти ИДЕИ в качестве первоначал, РАЗУМ действует таким образом, который не только отличается от пути рассуждения, но и диаметрально ему противоположен. Всякий раз, когда рассудок представляет ему некое понятие в качестве принципа или условия, он требует условия, предшествующего этому, принципа для принципа, и так далее, до тех пор, пока, переходя от принципа к принципу и от условия к условию, он не остановится на условии, которое более не зависит ни от какого другого; и так как он не может продолжать этот процесс до бесконечности, он разом преодолевает промежуток между всеми промежуточными условиями и завершает весь ряд, принимая повсюду, где обнаруживает принципы, некий безусловный, относящийся к ним принцип в качестве основания или первичного условия».

Я спрашиваю, есть ли во всем этом (а процитировано это буквально) хоть какая-то точность, хоть какая-то ясность; объясняет ли это удовлетворительным образом то, что называют разумом. Если бы французский философ написал нечто подобное, разве мы бы этим удовлетворились, и разве сошло бы ему это с рук, если бы он просто утверждал — как это делается на следующей странице, — что в силу категорий или классификаций, которые он счел нужным составить из форм наших суждений, разум приходит к идее психологической, следуя категорической форме; к идее космологической, следуя гипотетической форме; и к идее теологической, следуя разделительной форме; и что эти три идеи сами имеют общим основанием фундаментальный принцип единства разума, охватывающий все условия.

Мне кажется очевидным, что, говоря подобные вещи, человек сам себя не понимает. Безусловно, никто никогда по-настоящему не поймет, чем может быть интеллектуальная способность человека, которая действует не только иначе, чем само рассуждение, но и диаметрально ему противоположна. У меня нет более сильного аргумента против всего этого учения, чем эта самая фраза автора. Разумеется, человеческий разум всегда следует тем же путем, что и рассуждение, и у него нет иного способа действовать, кроме как через само рассуждение. Это автор и его объяснение избирают противоположный путь, и я делаю из этого вывод, что портрет разума, который он нам рисует, является прямой противоположностью самого разума.

В самом деле, разве не является непреложным фактом то, что мы всегда восходим от частных идей к идеям общим посредством суждений, выносимых нами о первых, посредством рассуждений, предметом которых они служат, и тех преобразований, которым мы их подвергаем? Не противоречит ли, следовательно, известному ходу разума называть принципом те идеи, которые неизбежно возникают позже других, и пытаться найти источник и правило, или же закон и форму (как принято говорить), всех наших представлений в тех понятиях, которые мы можем обрести лишь после того, как уже в значительной мере задействовали все наши интеллектуальные способности? Разве не очевидно, что именно незнание того, как формируются эти общие идеи, привело к убеждению, будто они существуют в нашем интеллекте прежде всего остального? И не это ли обманчивое убеждение заставило принять эти плоды нашего разума за некий врожденный прообраз, а классификации, которые мы составляем на их основе впоследствии — за законы, управляющие их возникновением? Разве не очевидно, что в нас нет ничего врожденного, кроме самих способностей к познанию, и что все в нас порождается рассуждением, которое есть не что иное, как применение этих способностей и многократное действие суждения, направленное на наши впечатления, настоящие и прошлые? Наконец, разве не бесспорно, что если при изучении нашего интеллекта не пожелать следовать этому неизменному пути природы, если пренебречь им, если извратить его произвольными допущениями или же занять, так сказать, противоположную позицию, как это делает наш автор, мы погрузимся в ужасающий мрак и в постоянно растущие затруднения, которые никакая сила ума и никакая тонкость мысли не смогут ни рассеять, ни преодолеть?

Если кто-то сомневается в этих истинах, я прошу его прочитать все рассуждения и объяснения, следующие за отрывками, которые я только что процитировал. Он увидит там, что после того как автор сказал (как мы уже отметили) на странице 82: «Разум предназначен для того, чтобы сводить объекты или материю восприятия к высшей точке единства мысли»; после того как он добавил на странице 85: «Эти идеи, или чистые понятия о душе, о вселенной и о Боге, необходимы разуму, чтобы внести единство в понятия рассудка»; и после того как он утвердил на странице 91, что «три науки — о душе, о вселенной и о Боге составляют метафизику»; мы приходим, при помощи нескольких тезисов и антитезисов, представленных как в равной степени правдоподобные, к этому странному выводу, зафиксированному на странице 180:

«Если, как мы только что доказали, ни одно из этих трех доказательств — единственных, тем не менее, которые разум может привести в пользу существования Бога — не может устоять перед судом самого разума, какой из этого следует вывод? Что естественная теология, основанная исключительно на разуме, рассматриваемая как наука, столь же невозможна для нас в нынешнем устройстве нашего познания, как и мнимая наука о душе или о вселенной».

Таким образом, здесь не просто признается, но и прямо, по всей форме доказывается, что три науки, из которых составляют метафизику, невозможны и призрачны, и что тем не менее идеи, являющиеся объектами этих трех наук, необходимы нашему разуму для выполнения его предназначения. Если и после этого кто-то не убежден в том, что метод, против которого я борюсь, ведет к непреодолимым трудностям, я не представляю, что еще можно было бы добавить для доказательства этого.


Что касается меня, то я считаю себя избавленным от необходимости шаг за шагом прослеживать в этом анализе рассуждения, которые приводят нас к подобному результату. Видя это, я ограничиваюсь лишь тем, что поздравляю себя с тем, что всегда считал и утверждал: идеология есть вещь, совершенно отличная от метафизики. Я снова и снова рекомендую развивать эту драгоценную науку, которая заключается в изучении наших способностей к познанию и является не чем иным, как логикой изложенной разумно, то есть так, как она почти никогда не излагалась. Я укрепляюсь во мнении, что именно эта по-настоящему элементарная логика оберегает нас сегодня во Франции от тех наук, из которых наш автор составляет метафизику, и которые он сам называет призрачными и невозможными науками; и я всё больше убеждаюсь в том, что ни эти науки, ни метод, который к ним ведет, не могут дать нам истинного познания наших интеллектуальных способностей, ни, следовательно, обновить человеческий дух, как об этом громогласно заявляют, ни даже позволить нам совершить ни малейшего прогресса в каком-либо виде реального знания. Напротив, я считаю их великим источником заблуждений и ошибок, основанным на тех же самых промахах, что сковывали человеческий разум на протяжении восемнадцати столетий. Это то, что мне остается объяснить, чтобы извлечь определенную пользу из данной дискуссии.

Греки в пору своего расцвета обладали ценными медицинскими наблюдениями; но они не знали ни анатомии, ни физиологии, ни даже общей физики и химии; они пребывали в неведении относительно деталей нашего организма, связей между всеми его частями и самых существенных условий их деятельности. У них были замечательные поэты и ораторы, и даже весьма искушенные риторы и софисты; но они и не подозревали о философской стороне грамматики, то есть о теории возникновения знаков устной и зрительной речи, о её соответствии процессу возникновения наших идей, о способе её воздействия на развитие наших интеллектуальных способностей и о взаимном влиянии знаков на идеи, а идей на знаки. Многие из них посвятили себя геометрии и некоторым другим разделам математики с поразительной силой ума; но они пребывали в почти абсолютном неведении относительно методов исчисления, и человеческий дух еще не продвинулся достаточно далеко по этому пути, чтобы они могли хотя бы заподозрить, на что он способен, будучи вооружен подобным инструментом, и тем более догадаться, что польза, приносимая этим инструментом, имеет абсолютно ту же природу, что и польза от знаков обычного языка, и что вся разница проистекает лишь из самого предмета, который, будучи способен к большей точности, придает знакам более постоянное и определенное значение.

Итак, они были врачами, поэтами, ораторами, художниками и даже, если угодно, математиками. Они уже нашли прекрасное применение своему разуму, но еще не познали сам этот разум; они не были идеологами, а потому известно, какими они были метафизиками. В этих обстоятельствах Аристотель, один из величайших гениев, когда-либо составлявших славу человеческого рода, — тот самый, кто пролил столько света на историю животных, — предпринял попытку изложить интеллектуальную историю человека. Силой своего разума он чувствовал, что обеспечение правильного хода нашей мысли было единственным способом дать прочное основание всем нашим нравственным и политическим наукам; но у него не было достаточного количества данных, достаточного числа наблюдаемых фактов; он недостаточно изучил нашу способность; он был занят не столько её описанием, сколько предписыванием ей правил. Эти правила он черпал не из прямого наблюдения за формированием наших идей, а из изучения форм рассуждения — и притом рассуждения, выраженного в речи. Эти формы были следствиями наших интеллектуальных операций; он же счел их причинами, и после него в это верили еще тверже. Он упорядочил, распределил и классифицировал все наши рассуждения согласно этим формам и с большим искусством составил из них различные группы, охватывавшие их все: как те, что вели к верному результату, так и те, что приводили к заблуждению. С этого момента можно справедливо сказать, что форма полностью возобладала над содержанием; и истинная наука о мышлении, которая, возможно, уже была готова зародиться, оказалась задушена в зародыше: больше не возникало даже мысли о том, чтобы рассматривать сами идеи [11], искать в их соответствии, их несоответствии или их неопределенности причины достоверности или сомнения, заблуждения или истины в суждении: их приписывали лишь тому виду силлогизма, который к ним приводил. Истинность или ложность вывода более не определялась природой элементов, которые он в себе заключал, но зависела от вида силлогизма, к которому он принадлежал. Когда намеревались опровергнуть даже самые абсурдные суждения, то не считали это сделанным строго и методично, если просто указывали на прямую бессвязность объединенных в них идей; нужно было доказать, что это объединение проистекает из такого-то силлогизма, а не из какого-то другого. Человек был обречен принимать самое возмутительное безумие, если подтверждалось, что оно вытекает из силлогизма, признанного правильным, и оспаривать его разрешалось, лишь доказав обратное. Именно это и называли исключительно «ученой логикой»; и чем больше силы ума проявлял Аристотель, чем больше искусства вкладывал он в свои классификации модусов и фигур, чем больше мастерства прилагал к тому, чтобы они охватывали все возможные случаи, тем более господствующей становилась эта логика, по крайней мере, в теории. Правда, его метод действия столь медлителен, а его формулировки столь многословны, что напрасно приходится тратить немало сил, чтобы приноровить к нему обычный ход мыслей. Впрочем, человеческий разум возмущается против абсурда; он прекрасно чувствует, что ложное утверждение не перестает быть ложным лишь оттого, что оно высказано согласно неким предписанным правилам. Поэтому эта так называемая «ученая логика» почти не находила применения на практике. Когда дело касалось того, чтобы — будь то в житейских делах или в изучении наук — открыть истину или доказать некое утверждение, никто никогда искренне не прибегал к формам силлогизма. Сами того не замечая, люди занимались непосредственно идеями и, не подозревая о том, поступали правильно. Но выходило так, что когда разум использовался верно, это происходило без понимания того, почему и как; это делалось ценой забвения преподанной логики, или логики схоластической. Приходилось, так сказать, закрывать глаза на ее принципы, которые, тем не менее, считались возвышенными, и освобождаться от ее правил, которыми, однако, не уставали восхищаться, ничуть не подозревая, что эти принципы и правила были не более чем иллюзиями. Таким образом, собственно говоря, больше не существовало никакой подлинной логики; и это, возможно, одна из главных причин долгого застоя человеческого ума в Средние века, а также того до сих пор столь укоренившегося и пагубного предрассудка, будто наука — это нечто отличное от здравого смысла и подчас ему противоположное, а теория чужда практике.

Нет ничего хуже капитального заблуждения, доведенного до совершенства и прочно утвердившегося; все те дурные последствия, которые оно породило, служат ему корнями и защитой. И потому, когда спустя восемнадцать столетий Бэкон, благодаря одной из прекраснейших идей, когда-либо рождавшихся в человеческой голове, осознал и провозгласил, что человеческий разум нуждается в коренном переустройстве, он и сам, при всем своем гении, не смог в этом преуспеть; он лишь смутно провидел способ осуществить это преобразование. Человеческий разум еще не был изучен, а наука не рождается в одночасье, особенно такая наука. Известны возвышенные усилия Декарта и Мальбранша, направленные на ее создание, и мы знаем, сколь многим мы им обязаны; но нам также известно, сколь часто эти усилия оказывались бесплодными, как часто эти великие люди обманывались в тех самых идеях, крушение которых они готовили, и в какие заблуждения они были ввергнуты неосмотрительным желанием немедленно выстроить законченную систему в то время, когда, при всем их гении, они могли в лучшем случае лишь заложить ее основы. С тех пор у них нашлось немало подражателей в этой ошибке.

И я полагаю, что немецкие философы находятся в точно таком же положении. Они называют себя обновителями человеческого духа; они заявляют, будто совершают в нем переворот. Я думаю, что в некоторых отношениях они правы. Разумеется, их учение — это не совсем то старое схоластическое учение, на котором они были воспитаны. В их трудах можно найти немало его следов; у них сохранилось множество старых привычек и, я бы даже осмелился сказать, предрассудков; однако было бы несправедливо обвинять их в отсутствии иных принципов. Они прекрасно чувствуют необходимость изучать человеческий разум в самих его действиях, и не только в формах его выражения; однако человеческий разум им все еще недостаточно известен; они даже не вполне знакомы с многочисленными и разнообразными наблюдениями, которые были проведены за последнее время во Франции, чтобы раскрыть все обстоятельства нашей мыслительной деятельности, а также влияние всех факторов, воздействующих на неё и испытывающих на себе её обратное воздействие. Оттого вы и видите, что в объяснениях, которые они дают процессам человеческого духа, они почти никогда не принимают в расчет ни знание наших органов, ни роль знаковых систем языка, ни методы вычисления, которые являются лишь частным языком для выражения идей о количестве. Для них человеческий разум — это некая абстрактная сущность, лишенная конкретных условий. Это заставляет их чаще прибегать к предположениям, нежели к наблюдениям; в результате они не знают, как на самом деле формируются и складываются наши идеи. Отсюда и проистекает их вера в то, что наиболее общие идеи — это источник и начало всего; они создают из них некий изначальный прообраз и убеждают себя, будто именно на их основе мы судим о частных идеях. В то время как на самом деле, напротив, именно из частных идей мы выводим общие с помощью языковых знаков, без которых, по всей вероятности, у нас было бы крайне мало абстрактных идей, а то и не было бы вовсе. В этом и заключается порочное основание всех их умозрений.

К этому извращению принципов они добавляют, чтобы окончательно сбиться с пути, ту поспешность, в которой я упрекал великих мужей, наших первых учителей. Они спешат преждевременно выстроить завершенную систему и занять определенную позицию в тех вопросах, которые при более тщательном изучении, возможно, оказались бы непостижимыми. В силу всех этих причин они в действительности находятся на том же уровне, на котором стояли Декарт, Мальбранш и Лейбниц; изменились лишь слова да имена. Эти имена, несомненно, прославлены, а их преемники достойны уважения, но это вовсе не путь к истине. Я уже говорил, что эти ученые не знакомы с философскими наблюдениями, проведенными во Франции по многим вопросам, которые проливают свет на деятельность человеческого разума. Скажу больше: они не знают даже Кондильяка, хотя и читали многие его труды; и вот что это доказывает. 

Во-первых, они никогда не цитируют его последнее издание, вышедшее в Париже в VI году в 23 томах форматом in-8°. Оно еще слишком новое и, по всей видимости, недостаточно распространено. Между тем всякий, кто изучал эти сложные предметы с должной тщательностью, знает, что дополнения и исправления, содержащиеся в этом издании, фактически превращают его в совершенно новый труд — по крайней мере, это касается «Трактата об ощущениях» и «Трактата о системах». И нельзя быть уверенным в том, что верно понимаешь мысль Кондильяка (особенно когда вы далеки от неё в силу прежних привычек), не ознакомившись с этой новой версией, представляющей его последние взгляды, изложенные с некоторыми новыми подробностями и в новых формах, призванных поразить и просветить.

Во-вторых, я вижу, что из всех трудов Кондильяка они едва ли изучали что-либо, кроме его «Трактата об ощущениях». Они полагают найти в нем картину человеческого разума, тогда как это не более чем исследовательская работа, предмет для размышлений, основанный на допущении, которое делает из него скорее учебный набросок, нежели портрет, если можно так выразиться. Это скорее собрание догадок, чем описание [12]; и именно этим он им больше всего нравится, поскольку это ближе к идеальному и абстрактному. Поэтому им и в голову не приходит обратиться к первой части «Грамматики» Кондильяка, к его «Искусству мыслить», к его «Искусству рассуждать» или к его «Языку исчислений», где они увидели бы сам человеческий разум в действии, так сказать, в борьбе с теми инструментами, которые он сам себе создает и которыми пользуется, и с теми предметами, к которым он их применяет, раскрывая свой способ действия через достигаемые результаты. Они почти никогда не говорят об этом; еще меньше их занимает «Трактат о системах», который, тем не менее, является одним из самых ценных трудов Кондильяка и, прежде всего, тем, который лучше всего позволяет познать дух и плоды его метода, ибо в нем обнаруживаешь не только то, что ведет к открытию истины, но и то, что всегда от нее удаляло. Там указаны все подводные камни, и тем самым описан и четко обозначен вход в гавань. Именно этот шедевр я рекомендую прежде всего тем достойным людям, с которыми я борюсь, и всем тем, кого могут обольстить их заблуждения. Они найдут там свои взгляды опровергнутыми заранее, и притом настолько полно, что мне стыдно, что я предложил этому труду бесполезную помощь своего слабого голоса, а не ограничился просто-напросто рекомендацией прочесть его. Я вовсе не прошу искать в нем ответа на вопрос, прав ли Кондильяк в споре именно с Мальбраншем, Лейбницем, Спинозой или кем-либо другим; это не столь важно; но я прошу внимательно прочитать первые четыре или пять глав и последние семь или восемь глав вышеупомянутого издания, а затем искренне сказать, может ли устоять хоть что-то, основанное на абстрактных и общих идеях и на априорных гипотезах, и не вынесен ли всему этому приговор заранее.

Нельзя стать идеологом, не будучи прежде физиологом, а следовательно, физиком и химиком; не зная нескольких языков, и в особенности того, который служит специально для выражения идей о количестве, и не разобравшись в их теории и происхождении, то есть не будучи грамматиком и философом-алгебраистом; наконец, не пронаблюдав с умом и проницательностью за действиями собственного разума в различных областях знания. Это значит в нескольких словах сказать всё то, чего мне недостает, чтобы эффективно способствовать развитию идеологии. Но я слишком глубоко чувствую важность этой прекрасной науки, которая есть не что иное, как истинная логика, чтобы не попытаться защитить её от метафизики, мешавшей её рождению вплоть до наших дней и для которой не требуется ничего, кроме воображения и пагубной привычки принимать свои мечты за реальность и довольствоваться идеями, происхождение которых неизвестно. Именно это, я полагаю, всё еще делают в Германии и, возможно, делали бы в Англии, если бы прочные навыки здравомыслия, основанные скорее на чувстве, чем на размышлении, не противостояли этому мощно и удачно [13]. Только во Франции мы близки к тому, чтобы досконально и теоретически осознать, в чем именно и почему мы правы или заблуждаемся. И потому нигде не встретишь такой методичности в книгах и в преподавании, такой ясности слога и такой надежности в исследованиях. Пусть же эти преимущества, еще столь недавние, поскорее повлияют на все наши привычки!

Примечания:

[1] В том же месте он цитирует как авторитетный источник «Мемуары по истории якобинизма». Какой жалкий выбор делают иностранцы среди французских писателей! Так и хочется предположить, что они читают их, не понимая смысла.

[2] Я не утверждаю, что он не оставил желать лучшего в каждом из этих двух пунктов; но я твердо убежден, что он подошел к цели ближе, чем кто-либо из его предшественников.

[3] Существует поистине достойный похвалы способ стремиться извлечь пользу из вновь открытой в науках истины. Он состоит не в том, чтобы спешить делать из нее рискованные теоретические выводы, а в том, чтобы поторопиться найти ей прямое применение в искусствах, полезных обществу. Англичане в этом роде — образцы для подражания. Едва только какой-либо способ становится известен и подтвержден, как они с успехом применяют его на всех своих мануфактурах. В настоящее время, когда промышленность во Франции распространена шире и пользуется большим почетом, чем при старом порядке, вероятно, и мы станем поступать так же, как только деньги станут менее редкими и больше капиталов будет вложено в фабричные предприятия.

[4] Этот абзац дает мне повод ответить тем, кто стал бы порицать меня за то, что для опровержения учения Канта я обращался к иным трудам, нежели его собственные, а также тем, кто стал бы утверждать, будто оспариваемые мною мнения не принадлежат Канту.

  1. Я не пренебрегал изучением Канта по его собственным трудам, по крайней мере в латинском переводе, так как не владею немецким. Но Кант далеко не ясен, с чем согласны все; и я предпочел, чтобы поручителем за мое понимание его мыслей выступал труд одного из наиболее уважаемых его комментаторов, включенный в сборник, составленный несколькими его учениками, нежели полагаться на одно лишь собственное суждение.
  2. Я заявляю, что, по моему мнению, Кинкер верно уловил идеи Канта; но я также заявляю тем, кто рассудил бы иначе, что в таком случае я опровергаю именно сказанное Кинкером. И если будет признано, что мое опровержение убедительно, я все равно окажусь прав, даже если впоследствии будет доказано, что в спорных моментах он расходится с философом, чьи мнения взялся излагать.
    Для меня мало значит, опровергаю ли я Канта или Кинкера, если я опровергаю укоренившееся заблуждение.

[5] Далее мы увидим, что подразумевается под категориальными формами рассудка.

[6] Я употребляю здесь слова «восприятие» и «понятие» в том смысле, который был им придан в приведенных определениях.

[7] На странице 31 говорится, что судить — это синоним слова воспринимать (формировать понятия), и о наших суждениях нигде не говорится иначе как об актах рассудка или способности к восприятию. Это станет ясно из дальнейшего.

[8] Можно было бы добавить: и внешней.

[9] Следовало бы сказать «длящиеся» (durans), так как существа не только восприимчивы к длительности, но и наделены ею, обладая этим свойством.

[10] Заметьте, что эта метафизическая форма заключается лишь в самом этом воздействии.

[11] Мне могут возразить, что Аристотель занимался идеями как таковыми, раз он разделил их все на десять различных категорий. Это верно, но это было совершенно бесполезно; ведь мало проку было в том, чтобы создавать произвольные классификации, основанные исключительно на определенных способах их рассмотрения. На самом же деле следовало бы выявить происхождение этих идей и понять, в чем именно заключаются интеллектуальные операции, с помощью которых их выстраивают и сравнивают. Именно отсюда должны были возникнуть истинные правила их сочетания, а не из соблюдения неких форм или распределения этих идей по определенным классам. Эти категории имели даже один серьезный недостаток: они заставляли принимать слова, которыми их обозначают, и выражаемые ими качества за своего рода первоначальные типы, от которых происходят все наши идеи и из которых должны вытекать все их свойства. Отсюда и пошло господство абстрактных идей и общих принципов, а также той своего рода скрытой силы, которую им так часто приписывали и остатки которой все еще встречаются в немецкой философии. Повторюсь: Аристотель не сделал бы ничего подобного, если бы знал доподлинно, в чем именно заключается операция суждения. Классифицировать растения и способы их выращивания — не значит преподавать физиологию растений и выводы, которые из нее можно извлечь; принимать одно за другое — значит погубить всё.

[12] Впрочем, эти догадки были чрезвычайно полезны для того, чтобы отучить нас видеть человеческий разум таким, каким его было принято определять, и заставить нас заподозрить, что существует множество вещей, требующих изучения, о которых мы и не догадывались; и, пожалуй, не было иного способа вернуть нас в этом вопросе на истинный путь наблюдения и опыта; однако в настоящее время я полагаю, что было бы крайне неверно продолжать рассматривать этот предмет подобным образом.

[13] Меня, без сомнения, не заподозрят в желании сказать этим, будто английские философы ограждены от метафизических заблуждений лишь своего рода инстинктом и будто они не знают человеческого разума. Бессмертная слава нации, которой мы обязаны Бэконом, Гоббсом, Локком и Ньютоном. Эти великие люди, безусловно, оставили в ней глубокие следы и превосходные навыки ума, тем более действенные, чем они древнее. Я лишь утверждаю, что именно во Франции в последнее время с наибольшим успехом работали над совершенствованием идеологической теории, основы которой заложили они, и что именно здесь ближе всего к полному успеху в этом деле. 

В целом, хотя я далек от того, чтобы оправдываться за столь похвальное и обоснованное для француза чувство, как справедливая национальная гордость; хотя я даже признаю, что потребность проявить его во мне лишь возрастает при виде стольких недостойных французов, занятых исключительно очернением своего народа, который они позорят на разные лады, — я считаю жалкой мелочностью и гнусной несправедливостью для любого человека попытки принизить заслуги просвещенных мужей чужой страны и непризнание услуг, оказанных ими человечеству. И я надеюсь, что из всей этой дискуссии станет ясно: я не виновен в подобном грехе даже по отношению к тем прославленным иностранцам, некоторые идеи которых я оспариваю.