Франсуа-Эммануэль Тулонжон — «Об обращении наличных денег в крупном государстве» (1802)

toulongeon en 1789 — Мемуары Института. Класс моральных и политических наук. Третий том (1801)

Автор текста: Франсуа-Эммануэль Тулонжон
Прочитано 27 прериаля 10-го года (16 июня 1802 года).
Опубликовано в четвертом томе Мемуаров Института, в классе моральных и политических наук. См. также его мемуар «О влиянии питания народа на его политическое состояние» (1801).

Содержание всех томов Мемуаров можно найти здесь.

Самый богатый народ — это вовсе не обязательно тот, который обладал бы наибольшим количеством наличных денег; эти деньги могли бы лежать мертвым грузом, и тогда этот народ был бы беднейшим. Чтобы наличность стала богатством, необходимы две вещи: чтобы она была распределена надлежащим образом и чтобы она быстро обращалась; ибо очевидно, что один и тот же экю, который дважды в день выходил бы из одних рук и возвращался в них, стоил бы государству 12 франков. Следовательно, теперь вопрос лишь в том, чтобы договориться о значении слов «распределенный надлежащим образом». Предположим, с одной стороны, что одна и та же сумма принадлежит двум разным народам, равным по числу жителей: у одного из этих народов эта сумма — к примеру, один миллиард — распределена между миллионом человек таким образом, что девять десятых суммы находятся в руках одной тысячной части населения; что дает 900 миллионов, разделенных между тысячью человек, и сто миллионов между остальными. У другого из этих двух народов миллиард распределен в обратной пропорции, то есть девять десятых миллиарда разделены почти поровну между девяноста девятью тысячными долями нации, а тысяча человек делят между собой оставшуюся десятую часть наличности (это гипотеза, выдвинутая лишь для того, чтобы проследить ее последствия; отбросим всякую абстрактную и химерическую идею о равенстве собственности). Оба народа будут иметь те же занятия, те же потребности; у обоих богатые будут заботиться лишь о том, чтобы сохранить и приумножить свое достояние или обеспечить себе удовольствия и преимущества путем своих трат, то есть каждый будет наслаждаться по-своему; бедные же будут заняты лишь тем, чтобы за счет труда и деятельности перетянуть к себе излишки богатых.

С обеих сторон мы видим тысячу человек, пребывающих в покое, и всех остальных, работающих на себя и на них; но у одних эта трудящаяся часть, которую я для ясности назову народом, работает, полагаясь почти исключительно на свои природные способности, без помощи авансов или капитала; она трудится при равных и ежедневно возрождающихся потребностях; следовательно, она должна беспрестанно бороться с этими нуждами, которые ею повелевают: каждый человек должен трудиться наперебой с другими и, как следствие, за бесценок, потому что он работает из необходимости в пользу чужого излишка. Располагая временем лишь для механического труда, поскольку у него не будет возможности давать волю своим мыслям, он будет мало размышлять; следовательно, он будет мало что совершенствовать; следовательно, он не улучшит свое положение: он даже увидит, как оно ухудшается, так как потребность в средствах к существованию всегда более настойчива, чем потребность в удовольствиях; таким образом, последняя всегда будет держать первую в своем подчинении.

Совершенно противоположное произойдет у другого народа, и это одним словом описывает его положение. Стремление к удовольствиям там будет подчинено труду, который, не будучи постоянно скован нуждой, будет иметь досуг, необходимый для мысли и размышления; и изделия усовершенствованного труда будут продаваться там по высокой цене благодаря мастерству, а не за бесценок из-за нужды. Труд, совершаемый в достатке, вскоре создаст излишек, применение которого неизбежно приведет к улучшению личного состояния каждого индивида, ибо лучшее — это естественный и легкий плод хорошего, тогда как хорошее — лишь редкий и трудный плод дурного.

Я остановлюсь здесь на мгновение, чтобы заметить: до сих пор я говорил лишь о распределении наличности, а не о распределении богатств. В обществе существует множество иных богатств, помимо денег; но только наличность представляет их все одновременно и только она служит удобным средством обмена для их приобретения. Впрочем, нынешний вопрос вовсе не касается богатств как таковых; речь идет лишь о поиске того влияния, которое оказывает представляющий их знак.

Добавим к предыдущей еще одну гипотезу: предположим, что у того народа, где тысяча человек делят между собой девять десятых миллиарда, все прочие реальные богатства распределены довольно пропорционально, в то время как у другого народа, где тысяча человек делят лишь десятую часть миллиарда, все остальные богатства или очень значительная их часть принадлежат им; и постараемся увидеть, что из этого выйдет. Изречение trahit sua quemque voluptas (каждого влечет его страсть) справедливо для всех стран и всех языков. Таким образом, у обоих народов те, кто обладает наибольшим, будут стремиться пользоваться своим достоянием и преумножать его; но их средства неизбежно будут различными. Тысяча богачей, владеющих наличностью, чувствуя себя обладателями знака, представляющего любую иную собственность, и понимая, что их сила заключается в этом владении и только благодаря ему они имеют преимущество, будут естественным образом стремиться укрепить свое положение с его помощью. Они будут притягивать к себе всё, что им еще остается приобрести, насколько это возможно. Будучи хозяевами всего благодаря наличности, они не увидят иных способов сохранять и расширять свое влияние, кроме этого же самого средства. Они будут максимально увеличивать свою денежную мощь; и чем больше они будут её наращивать, тем сильнее будут проявляться те негативные последствия, которые мы только что рассмотрели. Чем больше наличности сосредоточится у одних, тем меньше возможностей её приобрести останется у других, и положение девяноста девяти тысячных населения будет ухудшаться в той же мере, в какой будет расти благосостояние этой тысячи.

Напротив, у другого народа та тысяча человек, которая делит лишь десятую часть общей наличности — и которая, следовательно, всё же обладает гораздо большим её количеством, чем остальные, и к тому же имеет пропорциональную долю в прочих реальных богатствах, — также будет естественным образом стремиться пользоваться благами и приобретать их. Они уже осознали, что их реальные богатства ценны лишь благодаря труду, который приводит их в действие, тогда как их наличность, их монета, их представительный знак, имеет ценность сама по себе и обеспечивает им посредством легкого обмена все средства для удовольствий, каких они могут пожелать; поэтому они будут стремиться придать этой реальной части своего богатства ту же ценность и те же преимущества, что и его представительной части; они сделают последнюю залогом, обеспечивающим первую; они изобретут кредит, то есть общественное доверие к ним самим или к тем реальным или фиктивным богатствам, которыми они обладают, и этот кредит, будучи однажды установлен и признан, не будет более нуждаться ни в чем, кроме принятого знака, который его представляет, подобно тому как наличность представляет реальные богатства. Любые богатства порождают доверие, доверие порождает кредит; последним и легким шагом станет поиск фиктивного знака, представляющего кредит: этим знаком будет некая метка, которая всегда может быть опознана тем, кто её выпустил, и которую он никогда не сможет отвергнуть; это будет его подпись: любое обязательство, ею скрепленное, обретет реальную ценность, поскольку оно будет надежно и публично представлять наличность, которая сама по себе представляет всё. Таким образом, богач действительно обогатится на долю фиктивного и представительного богатства, равную той, которой он владел в виде богатств реальных, притом не теряя их; более того, он обогатит и народ, частью которого является, благодаря реальному приумножению этих богатств, представляющих все остальные, а главное — он обогатится, никого не делая беднее; к тому же этот знак, который по своей природе не может без неудобств применяться к малым величинам, будет сохранен для представления крупных обязательств взаимных, и общепринятый знак — наличность, — предоставленный повседневному обиходу и более не изымаемый из него, станет там более обильным и облегчит все мелкие расчеты. Таким образом, бедняк станет менее бедным, так как ему будет легче в своих трудах; его труд и прилежание будут легче находить применение, поскольку знак, служащий для их оплаты, станет более доступным, не будучи более востребован в иных сферах. В итоге окажется, что общественное богатство прирастет за счет частного кредита; кредит будет представлять наличность так же, как наличность представляет любые товары, а легкость ведения дел с помощью кредита заставит предпочесть его даже самой наличности, которая станет, так сказать, лишь разменной монетой кредита.

Мы видели, что такое положение дел проистекало из менее неравномерного распределения наличности между всеми людьми; оно было таково, что, поскольку сумма в руках немногих богачей была много меньше суммы, находившейся в распоряжении большинства, богатые были вынуждены восполнять нехватку, создавая себе кредит, приумножающий их достояние и власть. Однако эта власть никогда не могла возрасти до такой степени, чтобы подчинить себе труд большинства, так как их кредит всегда был в достаточной мере уравновешен реальной наличностью остальных. Таким образом, приумножение богатств, которых они достигали посредством кредита и любого знака, представляющего наличность, отнюдь не нанося ущерба общественному благосостоянию, а принося им пользу, напротив, способствовало росту общественного достояния, поскольку оно умножало средства обмена и предоставляло труду и прилежности наличность в виде разменной монеты, оставляя для крупных коммерческих операций лишь тот знак, который представлял собой и монету, и наличность. Таким образом, мы уже можем сделать следующий вывод:

«Для общественного блага выгодно, чтобы наличность находилась в руках народа, дабы доверие и кредит служили разменной монетой для богатых».

Но поскольку всякое благо естественным образом порождает благо, кредит, который может основываться лишь на доверии, неизбежно приносит и иные преимущества, более значимые, чем сам кредит. Доверие, порождающее кредит, опирается не только на наличность или вещи, ею представляемые: оно предполагает и требует еще и разумного использования и верного применения; оно предполагает достойное поведение, знания, порядок, точность, добросовестность; предполагая их, оно их требует и порождает, а вскоре и все семейные добродетели.

Это более равномерное распределение знака, представляющего все ценности, позволяет избежать величайшего неудобства, слишком часто встречающегося при противоположном положении дел; здесь не увидишь истощения рядом с раздутостью, и здоровое процветание заметно повсеместно. Страны, где народ богат звонкой монетой, такие как Голландия и Англия, суть также и те, где капиталисты наиболее богаты благодаря своему кредиту, и те, где общественная мораль стоит выше. В торговле привычка к крупным делам, которые решаются одним росчерком пера, неизбежно возвышает душу над мелкими повседневными мошенничествами, более развращающими, ибо случаи для них встречаются чаще; и в народе достаток отдаляет искушения к мелкому обману. Первое условие честности — самоуважение, а большинство людей, по крайней мере, всегда ценят себя по тому, чем владеют; лишь немногие способны познать себя достаточно, чтобы ценить себя по своим истинным достоинствам.

toulongeon en 1789 — Мемуары Института. Класс моральных и политических наук. Третий том (1801)

Что касается общественной морали, важнейшей из всех сторон, то оставлять наличность в руках народа — несомненное преимущество; мы видели то же преимущество с точки зрения политической экономии; с точки зрения финансов оно обнаруживается вновь. В прежние времена у фиска была аксиома, что в вопросах налогообложения малые доли составляют крупные суммы, или, как тогда говорили, из су складываются миллионы. Если государственные налоги требуют пятую часть доходов, очевидно, что будет гораздо проще получить 200 франков со ста собственников, разделяющих между собой доход в 100 000 франков, чем взыскать 20 000 франков с одного владельца, чей доход составляет те же 100 000 франков. Ведь деятельность ста собственников, приложенная каждым к своему доходу в тысячу ливров, приумножит его гораздо значительнее, чем деятельность одного человека сможет приумножить годовую сумму в сто тысяч — хотя бы потому, что сто тружеников, работающих ради необходимого, создают больше, чем один деятель, который может заниматься лишь своими излишками.

Система крупного земледелия и больших капиталов верна или ложна в зависимости от ее применения. Мелкие раздробленные хозяйства были бы недостаточны для плодородных равнин, где на малом пространстве требуется огромный труд; в бедных землях взор земледельца не смог бы охватить всё пространство, которое потребовалось бы для создания крупных хозяйств; так, в мелких, раздробленных делах, составляющих повседневные занятия пахаря или ремесленника, необходима лишь разменная монета, тогда как обширные предприятия и крупные торговые операции должны оставить её народу, создав для себя неограниченную валюту, которая формирует большие капиталы и представляет их по первому требованию.

Доверие и кредит — это деньги больших городов; перо негоцианта или банкира должно чеканить монету прямо за его столом, оставляя народу металлическую монету, которая представляет и оплачивает ежедневный труд его рук.

С точки зрения как коммерческой, так и политической, весьма поучительно наблюдать за работой мастерских и мануфактур, где триста или четыреста рабочих ежедневно получают плату медными жетонами, на которых от имени хозяина выбит цифровой знак, выражающий условную стоимость: эти фиктивные деньги без труда выполняют роль наличности; рабочий, получив их, передает их в уплату ремесленнику, который снабжает его одеждой и пищей, а тот возвращает их крупной суммой владельцу, который обменивает их на имеющие хождение бумаги; с их помощью ремесленник находит в лавках провизию и сырье, необходимые для его дела. Никто не отказывается от этих денег, выпускаемых благодаря кредиту и принимаемых благодаря доверию. Именно так устроены многие мануфактуры и мастерские в Голландии и в Англии; так же легко они будут устроены повсюду, где общественный кредит будет основан на кредите частном. Национальные банки могут основываться лишь на кредите частных состояний: правительство никогда не может обладать кредитом, потому что оно не может пользоваться доверием; одна лишь власть лишает его этой возможности. Тот, кто не может быть призван к ответу по закону, тот, на кого закон не имеет ни влияния, ни воздействия, не может внушать доверия по одной-единственной причине: он внушает страх, а страх и доверие несовместимы. Частное лицо может доверять лишь такому же частному лицу, как оно само — так же подвластному законам и находящемуся под их защитой, которая служит естественным ручательством для всех. Частное лицо не может даже питать доверия к сообществу, если только оно не малочисленно и не связано круговой порукой: в таком случае оно видит не абстрактное сообщество, а того или иного человека, которого может выбрать своим поручителем.

Таким образом, крупным учреждениям, претендующим на общественное доверие, будет трудно его добиться, если они раздроблены между многими тысячами заинтересованных лиц, именуемых акционерами, ибо в этом коллективном поручительстве никто не знает, где искать свое обеспечение. Доверие нельзя вызвать приказом, гласит пословица; обратная же пословица могла бы гласить: тот, кто приказывает, не может пользоваться доверием (я имею в виду здесь лишь доверие денежное) — тем самым доверием, благодаря которому охотнее ссужают слабого, не смеющего отказаться от возврата долга, нежели сильного, у которого не осмеливаются потребовать долг назад. Это отступление, кажущееся несколько посторонним, вновь возвращает нас к предмету обсуждения. Мы видели, что в отношении общественной морали, политической экономии и финансов было полезно и выгодно, чтобы наличные деньги оставались в руках народа, то есть его трудящейся части. Учреждение системы государственного кредита и крупных частных кредитов также требует, чтобы деньги оставались в руках народа: здесь нам более не нужны гипотезы. Давайте на мгновение обратимся к фактам. Сегодня во Франции много жалуются на нехватку денег, принимая следствие за причину.

Указывают на дороговизну денег, которые выдаются под баснословные проценты, достигающие почти ста, и говорят: «Деньги дороги, а значит, их мало». В ответ на это можно было бы возразить, используя тот же довод: деньги дороги, и тем не менее находится множество заемщиков; следовательно, есть много людей, способных покупать деньги и платить за них. Ведь если бы мюид вина стоил тысячу франков и при этом вина потребляли бы много, можно было бы заключить, что существует множество богатых покупателей. Но есть и другое, не менее важное наблюдение: все предметы первой необходимости — зерно, вино, кожа, обычное сырье — стоят дешево. Означает ли это, что средство обмена, то есть наличные деньги, в дефиците? Вовсе нет — просто сами эти товары находятся в избытке. Франция никогда еще не была так богата зерном и скотом, как ныне. С другой стороны, стоимость рабочей силы и плата за рабочий день выросла на треть; значит, есть много людей, оплачивающих этот труд, ведь если бы спрос на труд был невелик, он стоил бы дешево. С другой стороны, потребление продуктов питания растет; рынки переполнены, и на них ничего не остается — следовательно, существует множество потребителей, которые платят наличными. Однако нельзя отрицать, что наличных денег для выдачи в кредит не хватает; отсюда следует сделать вывод, что при том же общем объеме фактической денежной массы она просто иначе распределена.

В самом деле, если 100 000 франков, которые прежде находились в одних руках, сегодня распределены между сотней разных владельцев, то общая сумма останется прежней — 100 000 франков. Но эти деньги больше не будут предлагаться в долг, так как те, у кого есть лишь 1000 франков, совсем не дают взаймы: они тратят их на потребление как сотня человек, в то время как владелец 100 000 франков, даже если бы он потреблял за десятерых, всё равно сохранил бы у себя одного девяносто долей, с которыми ему не оставалось бы ничего иного, кроме как отдать их в рост. И поскольку обладатели крупных капиталов встречаются реже (ведь деньги не могут быть одновременно и сосредоточенными в одних руках, и разделенными), из этого следует, что у них больше возможностей извлекать выгоду из своего положения и удерживать высокую цену на свои наличные средства.

Такое положение дел сохранится до тех пор, пока не появится иное средство обмена, помимо чеканной монеты, которое сначала вступит с ней в конкуренцию, исполняя те же функции, а затем станет более предпочтительным как более удобное и легкое в обращении. Именно это условие, будучи окончательно установленным, в силу естественной необходимости удержит наличные деньги в руках народа; более того, само его введение предполагает наличие денег у населения, так как лишь крайняя нужда может привести к такому результату.

Таково нынешнее состояние Франции. Деньги здесь сильно рассредоточены, но мелкими суммами, и все эти малые суммы почти потеряны для обращения и для государственного кредита. Сельский житель, имеющий лишь немногое, ничем не рискует; он знает лишь два способа применения своим средствам: либо потреблять ради удовольствия, либо покупать земельные угодья — единственный способ, который унимает его страх потери. Если эти две возможности отсутствуют или ему не подходят, он зарывает деньги в землю, и никакая сила не может ему в этом помешать; лишь доверие побуждает его расстаться со своим сокровищем. Следовательно, именно доверие необходимо восстановить, чтобы извлечь эти наличные деньги, и само дробление денежной массы облегчает эту задачу. Когда деньги распределены малыми долями, ход крупных дел приостанавливается, так как больших капиталов более не существует; и это состояние стесненности длится до тех пор, пока не станет ясно: нет иного способа покончить с ним, кроме как создать для золота соперника, который грозил бы занять его место, если оно и дальше будет скрываться, и который действительно займет его. Все заинтересованные стороны объединяются — а к ним относятся и крупные землевладельцы, и те, чье состояние заключается в управлении большими капиталами, такие как банкиры и купцы; интерес в конечном итоге подсказывает им, что для поддержания своего кредита они должны заменить недостающее им средство обмена неким эквивалентом. Они понимают, что этот условный знак может заслужить доверие лишь при наличии залога, обеспечивающего его; таким залогом для одних могут быть только земельные владения, а для других — товары или кредит. Вскоре они ощущают потребность в объединении усилий, поскольку собственность одних является залогом более надежным, но менее ликвидным, а кредит — залогом более ликвидным, хотя и менее надежным. Так, кредит Голландского банка зиждется на огромных складах, полных всевозможных товаров из Индии; кредит Лондонского банка — на состояниях его участников, одновременно земельных и торговых, и прежде всего на общественном духе, благодаря которому частные состояния там обеспечены лишь общественным кредитом; поручительством же для Испанского банка служат рудники Потоси. Франция обладает залогом более надежным, чем мексиканское золото и индийские товары: это обширная и плодородная территория, доходы от которой более гарантированы, чем те, что приходят из Индий; следовательно, именно крупных собственников следует призвать к созданию общественного кредита на равных началах с теми, в ком общественное мнение, формирующее частный кредит, признает и предполагает наличие больших капиталов. Как неизбежное следствие, наличные деньги останутся тогда в руках народа, и не будет никакого интереса изымать их оттуда принудительными мерами; быстрота и легкость, которую они привнесут в мелкие дела, будет способствовать делам крупным, подобно тому как бег ручьев ускоряет течение рек.

Наконец, рассматривая вопрос в последнем политическом аспекте и с точки зрения общественной свободы, следует признать: благотворно и полезно, чтобы наличные деньги были распределены и разделены в руках народа. Как бы ни злоупотребляли истиной, ничто не может заставить её перестать быть истиной; подобно Богу, истина не имеет ни начала, ни конца, и, подобно солнечному свету, она может быть скрыта завесой, но не помрачена: она пребывает и вновь является такой, какой была вначале. Из-за того, что словами народ и власть ужасающим образом злоупотребляли, из этого вовсе не следует, что перестает быть вечной истиной утверждение: народ есть самая полезная или, скорее, самая необходимая часть общественного устройства, а власть, которая им управляет, всегда будет стремиться его подчинить. Богатство же — это самая могущественная сила из всех, потому что, переходя из рук в руки, оно не меняет своей природы; корпоративный дух в нем сохраняется и восполняется: это тот батальон, который называли «Бессмертным», потому что пустующие места в нем никогда не оставались вакантными. Золото, самая плотная из всех материй, имеет лишь один противовес — само себя; если народ не обладает значительной его частью, он вскоре будет порабощен, так как не останется более равновесия между золотом атакующим и золотом защищающимся. Самый властный господин — это нужда, а нужды народа — это всегда потребности первой необходимости, которые повелевают наиболее неумолимо.

Поэтому, если вы хотите, чтобы народ был свободным — то есть сильным и грозным вовне, мирным и спокойным внутри, — избавьте его от тягот крайней нужды. Если он вынужден бороться с ними, он станет либо рабом, либо мятежником. Дайте ему возможность иметь то, что можно потерять, чтобы ему было что беречь; революции происходят среди неимущих народов; к народам же богатым их нужно приносить уже в готовом виде, чтобы они там прижились; у последних всегда есть надежный залог их свободы — это их благосостояние.

Народ не может знать иного применения богатству, кроме как в виде чеканной монеты. Драгоценные камни, товары из Индии, дорогая мебель, шедевры искусства, ценные бумаги на предъявителя — все это вовсе недоступно народу; его богатство должно быть повсеместным, и именно оно при должном порядке должно быть закреплено за ним: оно защищает его от чужого господства и лишает желания оспаривать чужое неизбежное превосходство. Обессиленная нищета ощущает всю тяжесть своих оков; она раздавлена ими, так как не имеет сил их нести, пока негодование не даст ей на миг сил их сбросить; но этот кризис — лишь приступ безумия, губительный для нее самой. Страдания от нужды породили больше политических переворотов, чем столкновения мнений.

Нынешнее состояние Франции именно такое, какого можно пожелать. В этом отношении мы видели, что распределение денежной массы на малые суммы, рассеянные в руках множества людей, является причиной кажущейся нехватки наличности и, как следствие, ее дороговизны, вызванной отсутствием крупных капиталов, которые одни только и позволяют открывать займы. Мы видели, что такое распределение средств создает достаток, а через достаток — спокойствие народа; было бы, следовательно, крайне ошибочным и неблагоразумным шагом помышлять о воссоздании крупных капиталов, изымая деньги из рук ремесленника и земледельца (я избегаю здесь употреблять общее слово «народ» из-за всех тех неопределенных смыслов, которые оно приобрело за последние десять лет, но при этом имею в виду именно многочисленную и трудящуюся часть общества, составляющую девять десятых нации). Вместо того чтобы надеяться обогатить торговлю и крупную промышленность, черпая средства из самого их источника, мы бы вскоре иссушили её, подобно тому, кто, желая устроить большой водоем у себя в цветнике, отвел бы воду от своего луга.

Такое распределение денежной массы должно, напротив, служить созданию государственного и частного кредита, делая его необходимым. Доверие, необходимое для крупных дел, целиком зиждется на тех, кто ими занимается. Не доверие народа придает вес банковским билетам; народ не знает, как ими пользоваться, а его ежедневные траты не исчисляются сотнями и тысячами. Торговля имеет дело лишь с обменом, и наоборот; именно заинтересованные стороны должны оказывать друг другу то доверие, в котором они взаимно нуждаются; это взаимное доверие вскоре порождает доверие общественное, ибо люди скромного достатка охотно доверяют туда же, куда, как они видят, помещают свое доверие богачи. Когда банковские билеты начнут принимать на бирже, их вскоре станут принимать и в конторах; но их никогда не следует принимать на рынке, там они не должны быть известны.

Правительство, которому никогда не следует вмешиваться в вопросы доверия, поскольку, как мы уже видели, оно никогда не может внушить его в денежных делах, может, тем не менее, принести здесь пользу, когда доверие уже установилось: для этого достаточно лишь в крупных городах принимать банковские билеты в счет уплаты налогов; правительство всегда легко найдет им применение в собственных расходах, и такая возможность их использования ускорит их обращение. Такое положение дел было и у нас в какой-то момент, когда прекратила существование Учетная касса. В то время её билеты принимались при расчетах между частными лицами; в крупных городах государственные ведомства не отказывались от них; они даже ценились на полпроцента выше наличных денег. И это скромное учреждение, несмотря на свою ограниченность, благодаря своим бумагам выполняло функции двадцати или тридцати миллионов звонкой монеты. Доверие, которое прежде не знало тревог, было приручено; сегодня же оно напугано. Раньше оно кредитовало под честное слово, а ныне и впредь еще долгое время будет давать взаймы лишь под залог. Но у нас этот залог ближе и надежнее: он не зависит ни от возвращения галеонов, ни от индийских флотилий. Залог общественного доверия во Франции заключен в её территории; однако следовало бы привлечь на свою сторону крупных держателей средств и объединить их с теми, чье трудолюбие и прочная деловая репутация уже гарантируют кредит.

Мы видели, как рушились почти все предприятия, основанные лишь на капиталах. Тогда спекуляция и ростовщичество заняли место исчезнувших общественных институтов, которые никто не осмеливался восстановить; если же какое-то общество и решалось на это, оно гибло при первом же потрясении. Угрожало ли ему правительство ради собственной выгоды или же в самом правительстве происходили перемены — такое общество неизбежно распадалось. Его постоянными соперниками и врагами были тайные корыстные интересы спекулянтов и ростовщиков, а иностранные государства не упускали случая воспользоваться этим, чтобы не дать кредиту восстановиться. Именно в ту пору денежная масса распределилась по рукам народа. Число собственников значительно возросло благодаря продаже национальных имуществ. Налоги по-прежнему уплачивались бумажными деньгами еще долгое время после того, как те вышли из делового оборота. Народ тогда смог сохранять заработанную звонкую монету; и, поскольку прошлое послужило уроком, каждый задумал создать себе запас, который, сколь бы скромным он ни был, в пересчете на каждого человека составил огромные суммы, на время исчезнувшие из обращения. Это неведомое прежде благополучие привело к удорожанию рабочей силы и еще более способствовало росту достатка.

В ходе революции часто случалось, что меры, принятые для её предотвращения, лишь ускоряли её и оборачивались ей на пользу; это преимущество будет ощутимо и впредь, если воспользоваться распределением крупных капиталов и благосостоянием народа, чтобы основать общественный кредит на двух весьма редких залогах: обширных земельных владениях и доверии, заслуженном крупными торговыми домами. И те, и другие почувствуют необходимость в таком объединении, чтобы придать ценность своему достоянию.

Чрезмерные затруднения, которые, как полагали, будут созданы для государственных дел из-за блокирования налоговых поступлений, обернулись общей выгодой благодаря достатку, который смогли обрести мелкие налогоплательщики; этот достаток, приумноженный трудолюбием каждого, стал общественным богатством, поскольку послужил на благо большинства.

Существует и иная мысль, уже высказанная ранее, но слишком поспешно оставленная, которая естественным образом дополняет данный вопрос. Здесь рассматривалась польза и наиболее выгодная форма системы займов; их справедливо представляли скорее как временную меру, нежели как ресурс. В самом деле, занимать — значит быть должным, и долг всегда остается выплатить: после того как найдены способы занять, еще предстоит найти ресурсы, чтобы расплатиться по займу; если этот круг и не является порочным, то, по крайней мере, это круг, из которого необходимо выйти.


Разве невозможен иной, лучший порядок вещей? Вместо того чтобы брать в долг, не могла бы нация, богатая земельными или иными владениями, сама давать взаймы, сохраняя свои свободные фонды в установленных формах и на согласованных условиях? Некоторые возражения, отнюдь не являющиеся неразрешимыми, заставили слишком поспешно оставить эту мысль, которая, по меньшей мере, заслуживает обсуждения.

Изложим её на фактах и примерах, которые красноречивее любых теорий.

Предположим, что Республика выделила бы из своих национальных имуществ земельные ценности на один миллиард; что эта стоимость была бы разделена в натуре между тысячью или пятьюстами земельными или иными собственниками, причем каждый из них предоставил бы в качестве обеспечения доказанное состояние, равное той стоимости, которую они получили бы на правах займа. Первым условием займа стал бы умеренный процент, который я положу в 4 %.

Вторым условием была бы необходимость представлять эту полученную стоимость, полностью или частично, по каждому требованию, которое могло бы быть предъявлено.

Необходимо поспешить с ответом на возражение, возникающее первым делом, прежде чем обосновывать преимущество, достаточно ощутимое, которое имело бы правительство, всегда располагающее заранее подготовленными средствами для всех непредвиденных расходов, в особенности таких, как война; оно могло бы тем самым повсюду превосходить своих противников — при условии, разумеется, что использование и распоряжение этими средствами было бы возможно лишь при соблюдении установленных и закрепленных законодательных форм.

Это возражение, которое надлежит разрешить в первую очередь, заключается в фактической невозможности для держателей средств всегда и незамедлительно предоставлять требуемую сумму наличными, а также в том потрясении, которое эта операция вызвала бы в делах, торговле и семьях; именно это кажется неодолимым препятствием.

Приведем еще один пример, касающийся самых неотложных нужд — войну, даже непредвиденную.

Расходы, которых она требует, могут быть весьма велики, но они не возникают внезапно и не повлекут за собой немедленной потребности во всем миллиарде, распределенном между держателями. Одна кампания, даже первая, может потребовать триста миллионов чрезвычайных расходов; однако эти триста миллионов, составляющие почти треть общего капитала, не расходуются и не выплачиваются наличными в первые же дни начала кампании; жалованье выплачивается ежедневно и постепенно; поставки боеприпасов, продовольствия, обмундирования и снаряжения осуществляются подрядчиками или через государственное управление, доставляются в установленные сроки и оплачиваются последовательно в оговоренные периоды. Так заключаются все сделки, и поставщик доволен, когда возврат его затрат гарантирован и своевременен. Следовательно, не возникнет необходимости требовать выплаты трехсот миллионов единовременно от государственных дебиторов; при этом государство сможет выступить в роли гибкого кредитора, сопоставляя и согласуя сроки истребования средств со сроками платежей, требующих расходования этих самых фондов. Дебитор, заранее уведомленный о необходимости возврата трети полученного им капитала, будет иметь достаточно времени, чтобы уладить свои дела. Простая передача прав требования (делегация), выданная государством поставщику или иному своему кредитору на имя этого дебитора, значительно успокоит последнего: во-первых, он будет уверен, что состояние его должника доподлинно в шесть раз превышает сумму, которую тот обязан выплатить в установленный срок; а во-вторых, в силу важного морального соображения, которое необходимо принимать в расчет: он получит личное право требования к частному лицу, в отношении которого закон может быть применен во всей своей полноте. И подобное положение дел, каким бы ни было доверие к правительству, всегда будет предпочтительнее. Но вернемся к нашему примеру: мы увидим, что дебитор-держатель погасит долги государства и собственный долг перед ним, возможно, вовсе не перемещая фонды или обходясь лишь ничтожным количеством наличных денег. В делах богатство создается не золотом, а кредитом: ни одна страна не смогла бы ежедневно покрывать все свои счета звонкой монетой. Приведем еще один пример.

Государство заключило контракт на поставку пятидесяти тысяч ремонтных лошадей; некая компания или частное лицо обязались доставить их в указанные пункты сбора в установленные сроки; с ним была оговорена цена в 400 франков за голову; он должен поставить их в течение пяти месяцев: он получил одну пятую часть авансом. По завершении поставок он получит половину стоимости, а остаток — через три месяца после полной поставки, осмотра и приемки. Следовательно, у государства есть восемь месяцев на выплату суммы в двадцать миллионов, из которых четыре миллиона составляют аванс (одна пятая); половина остатка — восемь миллионов — выплачивается через три месяца; и остаток — восемь миллионов — через шесть месяцев; всё должно быть оплачено в течение девяти месяцев: такие условия не считаются обременительными. Эта сумма в двадцать миллионов, распределенная между пятьюстами дебиторами государства, составит для каждого по 40 000 франков, которые он должен будет изыскать за девять месяцев из того миллиона в виде земельных угодий или иных ценностей, который он получил, и из такой же суммы, наличие которой он обязан был доказать для получения кредита. Таким образом, поставщик будет в полной безопасности, зная, что его прямыми дебиторами являются пятьсот частных лиц, каждое из которых располагает капиталом в два миллиона для обеспечения выплаты тех 40 000 франков, которые он должен с них получить. Но что же тогда произойдет? Он будет вести с ними дела так же, как ведет их со своими агентами. Этот поставщик не станет лично обходить пастбище за пастбищем, чтобы закупать пятьдесят тысяч лошадей одну за другой; он заключает с субподрядчиками вторичные контракты на определенное количество; пятьдесят торговцев обязуются поставить ему по тысяче лошадей каждый в предписанные сроки. Он договорился с ними об условиях; он выписал и выдал им срочные векселя, подлежащие оплате им самим; они этим согласились, поскольку знают о его средствах; они получили определенные авансы; они вложили в этот вид торговли те средства, которые сами имели в качестве авансового капитала, и закупки поначалу совершались на эти авансы, которые последовательно возвращались за счет установленных платежей. Таким образом, генеральный подрядчик применит к частным лицам, которые ему должны, те же сроки и те же условия, которые он принимает в отношениях с частными лицами, перед которыми должен он сам. Он получит от них срочные векселя, которые за подписью крупных капиталистов или крупных собственников будут пользоваться на рынке тем же доверием, какое ежедневно получают оборотные бумаги крупных торговых домов или крупных землевладельцев. Эти векселя, поступив таким образом в коммерческий оборот, будут пригодны для любых операций, свойственных торговым ценным бумагам. Тот, у кого будут средства, выкупит их по наступлении срока; тот, кто будет вынужден их продлить, выплатит под видом процентов компенсацию за отсрочку; но государство будет освобождено от необходимости выплачивать те двадцать миллионов, которые ему требовались. В обращении просто появится на двадцать миллионов векселей больше, а обеспечением этого долга послужит состояние пятисот частных лиц, о наличии у каждого из которых двух миллионов общеизвестно; и если бы случилось так, что за десять лет войны весь миллиард, выданный в кредит, оказался бы задействован подобным образом, это привело бы лишь к тому, что в государстве обращалось бы свободных бумаг на один миллиард, которые неизбежно, но беспрепятственно исполняли бы функцию бумажных денег. При этом государство не выступало бы по ним ни поручителем, ни должником; ими являлись бы пятьсот богатых собственников, имеющих на руках залог, который служил бы ипотекой для этих векселей; следовательно, результатом стал бы прирост в один миллиард вполне реальных и надежных денег, подобных нынешним свободным бумажным деньгам двух учрежденных касс, которые никто не отказывается принимать, которые участвуют во всех сделках и которых вполне для них достаточно.

Если бы, желая нагнать страху, кто-то возразил, что это означало бы возрождение финансовых компаний, откупщиков или генеральных откупщиков, ответ был бы прост: здесь не идет речи ни о сдаче в аренду государственных доходов, ни о том, чтобы отдать налогоплательщиков на милость откупщиков. Республика сдает свои владения в аренду, и ее условия представляют собой соглашение по взаимному согласию; она может, снижая арендную плату, оговорить такое условие, как частичная доступность фондов: в этом нет ни финансовой компании, ни генеральных откупщиков.

Затем оставалось бы возместить эти платежи тем, кто их произвел; способ для этого был бы прост и вполне соответствовал бы системе любого погашения долгов.

Во-первых, земельная собственность вовсе не выбывала бы из рук того, кто первоначально был введен во владение ею; было бы легко, путем простого снижения ежегодных процентов, которые он выплачивает, временно компенсировать ему его авансовые платежи. Таким образом, тот, кто ввиду государственных нужд авансировал бы четверть своего капитала, то есть 250 000 франков, возвращал бы уже не четыре, а только три процента от общего капитала, и так до тех пор, пока путем неспешных и тщательно обдуманных операций государство не нашло бы способа постепенно полностью с ним рассчитаться.


Весьма узкие рамки этого очерка позволяют лишь изложить суть и исключают подробное развитие темы; здесь можно лишь обозначать, доказывать и подразумевать наличие дискуссии.

В финансовых расчетах следует лишь предостеречь себя от любых идей, не отличающихся предельной простотой, поскольку эта наука не должна подниматься выше четырех правил арифметики. Как только некая практика начинает претендовать на статус науки, она тут же перенимает все соответствующие притязания, и первое из них — это ореол таинственности. Исследователи окружают себя внушительным аппаратом, отсекая тем самым непосвященную толпу, и неизменно полагают, будто положение дел, к которому они стремятся, является необходимым следствием определенных предварительных мер. Принимая таким образом результат за средство, они впадают в заблуждение: например, утверждая, что общественное процветание требует, чтобы звонкая монета оставалась в мелком обороте в руках многочисленного рабочего класса. На это можно ответить, что подобный порядок вещей установится сам собой, как только появится денежный знак, пользующийся достаточным доверием, чтобы выполнять роль денег в крупных делах; и что такой знак также возникнет вполне естественно, когда укрепится государственный и частный кредит. Но поскольку всё это не является обязательным и представляет собой лишь результат определенных комбинаций, скорее искусственных, нежели естественных, очевидно, что подобные условия никогда не возникнут или возникнут слишком поздно, если предоставить их течению событий и не способствовать их развитию вовсе. Например, если государственные расходы и налоги могут оплачиваться только звонкой монетой, то очевидно, что многочисленный класс, вносящий платежи лишь мелкими частями, будет всегда вынужден платить наличными; монета будет постоянно ускользать из его рук и никогда в них не задержится. Если все частичные поступления могут передаваться в центральные казначейства только в звонкой монете, то очевидно, что наличность будет всегда крайне быстро стекаться к центру и лишь очень медленно возвращаться к своим истокам. Таким образом, администрация может вмешаться в этот процесс и облегчить то, что само время совершало бы лишь очень медленно.

Сейчас не время подробно описывать преимущества такого учреждения, создание которого было бы возможно и сегодня; оно упоминается здесь лишь потому, что напрямую относится к теме этого очерка — «ПРИМЕНЕНИЕ И РАСПРЕДЕЛЕНИЕ ЗВОНКОЙ МОНЕТЫ В КРУПНОМ ГОСУДАРСТВЕ»: значительный объем оборотных бумаг, обеспеченных частными лицами, естественным образом обеспечил бы такое распределение. Деньги, которые называют фиктивными, но которые стали бы тогда вполне реальными, оставались бы в руках тех, кто находит им масштабное применение, а разменная монета — наличность — оставалась бы в руках тех, кто не может иметь иных денег, под страхом не иметь их вовсе. Эту крайне простую мысль не следует отвергать лишь по той причине, что она слишком проста. Крупные частные интересы могут ей противодействовать, но высшие общественные интересы ее приветствуют; она, без сомнения, вновь войдет в огромный портфель забытых проектов; но на этом также заканчивается долг отдельного человека. Все политические идеи во многом подобны взносам, уплачиваемым в счет государственных налогов; подтверждением оплаты здесь служит простая запись в реестре.