См. также «Французская классическая философия, или Просвещение и идеология во Франции», и историю французского либертинажа и эпикурейской школы в «Энциклопедии» Дидро.
Прежде чем собрать здесь ключевые фрагменты, я решил немного переработать раздел из Википедии, описывающий роман в целом. «Тереза-философ» — это французский эротический роман, впервые опубликованный анонимно в 1748 году, т.е. примерно в то же время, когда и «Человек-машина» Ламетри. Большинство современных исследователей приписывают этот роман маркизу д’Аржану. На русский язык он был переведён в 1991 году и приписан маркизу де Саду. Между тем сам де Сад (он родился в 1740 году и хотя бы поэтому не мог быть автором книги) в «Истории Жюльетты» вполне определённо назвал автором «Терезы» д’Аржана. Роман пользовался большой популярностью в XVIII-XIX веках. В обзоре французского и немецкого просвещения мы уже описывали вкратце и самого маркиза, и его влияние на немецкое свободомыслие. Жан-Батист де Буайе, маркиз д’Аржан (1704-1771) был очень образованным человеком, знатоком современных наук, послом Франции, и далеко не последним человеком в стране. Считается, что он находился в очень дружеских отношениях с Вольтером, а его обычные, не-эротические произведения также очень ценились и становились объектом для подражания. Роман «Тереза» он написал, находясь при дворе прусского короля Фридриха Великого (с 1740 по 1765 годы), где имел возможность лично познакомиться с Ламетри. Поэтому влияние «Человека-машины» не стоит сбрасывать со счетов, хотя как будет видно из самих фрагментов, автор выступает скорее как деист или последователь философии Спинозы, трактуемой в материалистическом ключе. Ну или, что иногда выглядит ещё более вероятным, он берет философию Мальбранша (более идеалистическая версия спинозизма), и растворяет природу в Боге, с тем, чтобы показать, что все естественные порывы человека — это божественные наставления. Возможно, таким образом автор пытается уязвить сторонников Мальбранша.
Книга выдержана в традиции «романа воспитания», и представляет из себя пересказ Терезой своей биографии. Уже в семилетнем возрасте она испытала «зов плоти» (мастурбация, детский вуайеризм). В одиннадцать лет её помещают в монастырь капуцинок, и она исполнена благочестия — «вы станете святой», говорит ей исповедник. Но её продолжают мучать две страсти — искренняя любовь к Господу и наслаждения плоти. На эту тему Тереза начинает философствовать. Из-за воздержания и сопротивления природе — здоровье её подорвано, поэтому мать забирает её из монастыря и отдает под опеку священника Диррага. Но здесь Тереза становится свидетелем любовной сцены между похожим на сатира Диррагом и кающейся грешницей, монахиней Эрадикой; сцена начинается с бичевания грешницы «вервием Св. Франциска» (эвфемизм члена) и заканчивается соитием. Тереза вновь испытывает одиночные плотские удовольствия. Для этих сцен была использована всколыхнувшая Прованс, а затем и всю Францию история, случившаяся в 1731 году. В Тулоне иезуит Жан-Батист Жирар соблазняет двадцатилетнюю благочестивую (до фанатизма) девицу Мари-Катрин Кадьер. Процесс над рисковавшим своей головой Жираром, проходивший под бурный аккомпанемент памфлетов и сатирических листков, завершается оправданием иезуита; он возвращается в свой родной город Доль и пару лет спустя отдает Богу душу. Автор романа прибегает к анаграммам: Дирраг = Жирар, Эрадика = Кадьер.
Следующая часть романа посвящена преимущественно философским беседам (о религии, чести и сексе) аббата Т. и его возлюбленной госпожи С. В промежутках между сценами секса, за которыми Тереза подглядывает, они рассуждают на философские темы, которые станут философским кредо самой Терезы. В этих сценах автор проводит минимальное секс-просвещение читателей, объясняя пользу от предохранения и альтернативных способов получения наслаждения. Здесь же они рассуждают на тему отношений и секса втроем, планируя вовлечь Терезу, но её мама внезапно переезжает в Париж и забирает её с собой. Там мама Терезы умирает от болезни, оставив её с некоторым наследством, но совсем ничего не умеющую и не знающую как ей быть. Женщина, которая сдавала им квартиру, оказывается бывшей куртизанкой, а теперь уже и сутенершей, которой почти удалось «продать» Терезу каким-то влиятельным аристократам, но в последний момент Тереза отвергает потенциального любовника и рушит всю схему. Слово за слово, и Тереза сближается с этой дамочкой — они рассказывают друг другу свои истории жизни. Тереза выслушивает историю куртизанки Буалорье, которая подается как длинная вставная новелла в стиле плутовского романа. Самые грязные сцены собраны в основном во вставной новелле. Там будут и матерные слова, и пранки с пердежом проститутки прямо в нос нелюбимому клиенту, и сцена со взаимным блеванием в рот друг другу… и много чего ещё. Все люди, с которыми она сталкивается в этой истории — так или иначе создают вклад в формирование её взглядов, и подготавливают её к финальным сценам с потерей девственности.
После этого Тереза знакомится в Опере с графом Х., сторонником свободных, безбрачных отношений, но при этом очень порядочным, почти образцовым гражданином. Он дает её очень много времени, чтобы она приняла решение, становиться ли его спутницей, и даже когда она дала согласие, он всё равно не спешит, и долго подготавливает Терезу. В конце-концов он разжигает её чувственность, подарив целую библиотеку эротической литературы и соответствующих картин галантного стиля, и становится её чутким и внимательным (предохранение от беременности) любовником. Разговор с этим графом и запускает сам роман, и это он является главным закадровым слушателем Терезы.
«Тереза-философ» несомненно предвосхищает прозу маркиза де Сада, в особенности «Философию в будуаре», и перекликается с «Нескромными сокровищами» и «Философическими письмами» Дидро (которому книгу иногда приписывали). Сам автор «Терезы» стоял на позициях материализма и тотального детерминизма и утверждает первостепенную роль страстей, бороться с которыми человеку не под силу (ср. Гельвеций). Представления о добре и зле относительны, не имеют отношения к христианскому абсолюту и выработаны людьми для консервации существующего социального порядка. Трактуя проблему нарушения социальных норм в светском плане, Д’Аржан предвосхитил идеи Чезаре Беккариа и Гольбаха. А теперь изложим все философские фрагменты из романа по очередности их появления в книге.
Фрагменты из романа
(1). …Жалкие смертные, вы воображаете, что способны справиться со страстями, которыми наделила вас природа! Эти страсти даны Богом. Вы же хотите уничтожить их или хотя бы ограничить их какими-то рамками. Безумные! Вы воображаете себя титанами, создателями, более могущественными, чем Создатель истинный? Разве не видите, что все таково, каким и должно быть, и устроено хорошо, что все от Бога и ничего — от вас и что породить мысль не менее трудно, чем сотворить руки или глаза?
(2) Пусть невежественные или лживые теологи ответят, кто, на их взгляд, наделил меня одновременно двумя противоречивыми страстями — любовью к Богу и любовью к плотским наслаждениям? Пусть скажут, откуда это: от природы или от дьявола. Но неужели осмелятся они утверждать, что силы эти могущественнее самого Бога? А если обе они подчиняются Богу, то не значит ли это, что он сам позволил страстям овладеть мною, и сами страсти есть дело рук его?
Но, — возразят мне, — вы же получили от Бога способность обдумывать свои поступки и чувства.
Да, обдумывать, но не делать выбор. Разум позволил мне различить две страсти, которые разрывают душу, и именно благодаря способности мыслить, я поняла, что, коль скоро все на свете исходит от Бога, то и страсти мои целиком от него. Но разум, который позволил мне разобраться во всем, не помог сделать выбор. Если Создатель, — ответят мне, — сделал вас хозяйкой собственных прихотей, вы вольны выбирать между добром и злом. Это всего лишь игра слов. И прихоти, и так называемая свобода выбора не имеют никакого значения и существуют лишь постольку, поскольку существуют страсти и желания, одолевающие нас. К примеру, кажется, будто я вольна убить себя, выброситься из окна. На самом деле — ничего похожего: из-за того, что желание жить во мне сильнее, чем желание умереть, я никогда себя не убью. О любом человеке вы можете сказать: в его власти отдать нищим или своему исповеднику сто луидоров, которые лежат у него в кармане. Но и это не так: желание сохранить свои деньги сильнее желания получить бесполезное отпущение грехов, и он оставит свои деньги у себя. Наконец, всякий может легко убедиться, что разум способен лишь оценить степень желания отдаться тому или иному удовольствию или же воздержаться от оного. Из этого знания и происходит то, что мы зовем волей и решимостью. Но и воля, и решимость эти столь же полно зависят от силы страстей и желаний, во власти которых мы находимся. Точно так же четырехфунтовая гиря, положенная на весы, непременно перевесит гирю двухфунтовую. Резонер, воспринимающий лишь внешнюю сторону явлений, может возразить: разве я не волен выпить за обедом по своему выбору бутылку бургундского или бутылку шампанского. И разве не от меня зависит, куда я отправлюсь на прогулку: по большой аллее Тюильри или на террасу Фельянов? Я согласна: во всех тех случаях, когда душе безразличен выбор, мы не способны различить оттенки свободы, о которых я говорила. Это равносильно тому, что пытаться рассмотреть предметы с большого расстояния. Но если подойти чуть ближе — нам тут же станут отчетливо видны детали механизмов, приводящих в движение нашу жизнь. Достаточно разобраться в одном из них, чтобы понять и все остальные. Ведь природа всегда следует одним и тем же законам. Наш резонер садится за стол, ему подают устрицы: это блюдо принято запивать шампанским. Но, — скажут мне, — он волен выбрать бургундское вместо шампанского. А я говорю: нет, не волен. Конечно, будь его второе желание более сильным, нежели первое, он бы мог предпочесть бургундское, но в любом случае оба желания будут в равной степени противоречить этой мнимой свободе…
При входе в сады Тюильри наш резонер замечает на террасе Фельянов хорошенькую знакомую. И он подойдет к ней, если только другое желание, сулящее ему большее удовольствие, не заставит его отправиться все же на большую аллею Тюильри. Но на чем бы он ни остановил свой выбор, в любом случае выбор будет продиктован ему его желанием, и воля тут не при чем. Согласиться с тем, что человек свободен, можно лишь допустив, будто он сам решает, что ему делать. А если это решают за него его страсти, данные ему природой, то как можно тут рассуждать о свободе? Сила желаний предопределяет его поступки с той же неукоснительностью, что и четырехфунтовая гиря перевешивает двухфунтовую. И еще я хотела бы попросить моего воображаемого собеседника: пусть объяснит он, что мешает ему думать, обо всем этом так, как думаю я, и почему я не могу заставить себя думать так же, как он? Без сомнения, он ответит, что его знания и его чувства, именно они и заставляют его думать определенными образом. Но признав верным это утверждение, в глубине которого скрыто доказательство того, что он не волен думать, как я, равно как и я не вольна мыслить, как он, воображаемый собеседник вынужден будет признать и то, что мы не свободны выбирать тот или иной образ мыслей. А если мы не свободны в мыслях, то как мы можем быть свободны в поступках? Ведь мысль — это причина, а поступок — следствие, и возможно ли свободное следствие из несвободной причины? Здесь явное противоречие.
А чтобы окончательно убедиться в справедливости моих рассуждений, давайте рассмотрим следующий пример. Грегуар, Дамон и Филинт — три брата, которые до двадцати пяти лет воспитывались одними и теми же наставниками, никогда не расставались, получили одинаковое образование, одно и то же религиозное и нравственное воспитание. Между тем Грегуар любит вино, Дамон — женщин, а Филинт отличается набожностью. Что же явилось причиной, определившей столь разные наклонности трех братьев? Житейский опыт, представление о добре и зле здесь ни при чем, поскольку они получили одинаковые наставления от одних и тех же учителей, однако у каждого из братьев свои принципы, страсти, и эти принципы определяют волю каждого из них, несмотря на прочие равные условия. Более того, Грегуар, который любил вино, в трезвом состоянии был честнейшим, общительнейшим человеком и замечательным товарищем; стоило же ему отведать этого чудодейственного напитка, как он становился злым, превращался в клеветника и скандалиста, готового наброситься даже на лучшего своего друга. Был ли способен Грегуар сам повлиять на те резкие превращения, которые происходили в нем? Конечно же, нет, и в своем обычном состоянии он бы счел поступки, которые совершал под влиянием вина, как совершенно недопустимые. Однако же находились глупцы, которых восхищало и целомудрие Грегуара, равнодушного к женщинам, и воздержанность не любившего вина Дамона, и набожность Филинта, чуждого и вина, и женщин, но получавшего не меньшее, чем его братья, удовольствие от собственного благочестия. Так большинство людей имеет ложное представление о человеческих пороках и добродетелях.
Так подведем же итог. Характер наших страстей диктуется и строением наших органов, и расположением тканей, и движением соков внутри нашего организма. Та сила, с которой страсти волнуют нас, определяет и сам строй наших мыслей, и наше поведение. Она делает человека страстным, мудрым или глупым. Глупец не менее свободен, чем мудрец или человек страстный, так как он следует тем же самым принципам. Для природы равны все. Предположить, что человек свободен и сам управляет своими поступками — значило бы приравнять его к Богу.
(3) Я помню, вы обещали рассказать, что же такое природа, дать ее определение. Говорите, месье философ, я слушаю.
— Дать определение природы? — переспросил аббат. — Боже, но вам все известно лучше, чем мне. Понятие природы эфемерно. Слово это не имеет смысла. Отцы церкви, а затем и суетливые политики пришли к убеждениям, что народу надо дать представление о добре и зле, поставив между Богом и людьми нечто, названное природой. Людям объяснили. что страсти, болезни и преступления появляются из лона природы, как все мы появляемся из лона матери. Но как согласовать это положение с бесконечной добротой Господа? Как объяснить, откуда в нас это неистовое желание красть, убивать, клеветать? Почему на свете свирепствуют эпидемии и происходит столько стихийных бедствий? Зачем нас окружают толпы безногих калек — измученных и грязных? На эти вопросы богословы отвечают: все это природа, дело ее рук. Но что же она в самом деле? Возможно, еще один, неизвестный нам бог? То есть сила, действующая независимо от Всевышнего? «Нет, — сухо отвечают богословы. — Так как Бог не может творить зло, то оно есть часть природы». Какой абсурд! Разве я должен жаловаться на палку, которой меня побили, а не на того, кто направлял удары, разве не он виновен в зле, причиненном мне? Почему бы раз и навсегда не признать, что природа — это фантом. И само слово «природа» лишено смысла. Все есть Бог. Физическое зло, вредящее одним, служит для счастья других. С точки зрения Всевышнего, в мире нет ничего плохого. Все относительно. То, что в обществе считалось злом, завтра может предстать в образе добра. Законы общества установлены людьми, но исходят они от Бога. Дав миру толчок, Создатель определил принципы, из которых возникли первые законы, на которых держится все сущее. Согласитесь, что воруя, мошенник старается только для самого себя, но никак не для общества, нарушая существующий в нем порядок. Но Всевышнему он не может повредить. Согласен, вор достоин наказания, хотя от его воли не зависело, совершать или не совершать преступление. Правосудие совершится и станет уроком для тех, кто думает сползти на стезю порока. Страх наказания удерживает людей колеблющихся от соблазна нанести вред обществу. Таким образом, наказание служит пользе всего общества, а действие, способное послужить многим, всегда предпочтительней успеха частного дела.
Добавлю еще, что самого жестокого порицания заслуживают родственники и друзья людей, преступивших закон. Они помогают им, поддерживают с ними связь в то время, как должны осудить их самих и их преступления, нарушающие общественное спокойствие. Совершить преступление нас заставляет наша натура, а также наши потребности, стремление к собственному благополучию. Натура может быть исправлена лишь воспитанием, которое побуждает нас изучать жизнь людей замечательных и следовать примерам положительным, подражать им. Впечатления, которые преподносит вам жизнь, устроенная разумно и справедливо, должны повлиять на внутренние свойства беспокойной натуры; тогда управлять нами будут мудрость и здравый смысл. Необходимо побуждать людей стремиться к добру, заставлять их трудиться для пользы общего дела и передавать это другим.
(4) — Почему наслаждения, испытанные нами сейчас, не совсем невинны? — спросила мадам С… — Ведь вы разъяснили, что они никак не затрагивают общественные интересы, что нами движет потребность столь естественная для некоторых темпераментов, столь же нуждающаяся в удовлетворении, сколь и потребности в утолении жажды или голода; вы доказали мне, что мы действуем по воле Бога, что природа — слово, лишенное смысла, и что она лишь продолжение Создателя. Но что вы скажете о религии? Она запрещает нам тешить плоть вне брака. Может, здесь тоже есть какая-то бессмыслица?
— Как, мадам, — отвечал аббат, — разве вы забыли о том, что мы вовсе не свободны, что все наши действия, все наши поступки строго предопределены? А если мы не свободны, то как мы можем грешить? Но раз вам угодно, давайте более подробно остановимся на религиозном вопросе. Ваша скромность и осмотрительность мне хорошо известны, и я потому-то не страшусь высказать все, что думаю. Со всей искренностью, возможной для человека, я пытался найти ту границу, что отделяет правду от иллюзии. К какому результату я пришел, размышляя на эту животрепещущую тему?
…Бог добр, говорю я; его доброта является для меня гарантией того, что если я жажду узнать — истинного ли поклонения он требует от меня, то он не обманет меня. И скажет: «Да, истинного». Иначе он несправедлив. Господь дал мне разум, чтобы я пользовался им, руководствовался в своих поступках: как еще лучше я могу его применить? Если правоверный христианин не желает интерпретировать положения своей религии, то почему же он хочет (и требует), чтобы правоверный магометанин подвергал сомнению постулаты своей религии? Оба они считают, что их религии были даны им как откровения Бога; одному — через Иисуса, другому — через Магомета.
Мы верим, потому что священники сказали нам, что Бог открыл те или иные истины. Но другие священнослужители говорят то же самое последователям иных религий. Кому же верить? Чтобы ответить на этот вопрос, нужен глубокий анализ, ибо все, что идет от людей, следует подвергать трезвому обдумыванию.
Основатели религий, существующих на земле, заявляют, что получили свою религию в виде откровения Бога. Кому верить? Нельзя не учитывать того, что жизнь человека тесно связана с его происхождением и воспитанием.
Надо просить Бога, чтобы он избавил нас от всякого предубеждения, связанного с тем и другим. Если мы будем свободны от этого, то сможем направить все силы разума на то, чтобы понять, отчего зависит наше счастье и почему мы бываем лишены его. Тогда наш земной путь продлится и в вечности.
Католицизм как религия владеет сравнительно небольшой частью людей, живущих на земле. Те, кто поклоняется Господу, исповедуя другие религии, часто подвергают нас нападкам, утверждая, что мы поклоняемся человеку, а не Богу; что, вопреки завету Священного Писания, творим себе новых кумиров; что отцы церкви в своих книгах явно противоречат друг другу. Таким образом, не Всевышний вдохновляет их в отвлеченных рассуждениях.
Новое слово, новое дело, что принесли нам Моисей, Соломон, Иисус Христос, а затем отцы церкви, свидетельствует о том, что все религии сотворены человеком; Бог никогда не меняется, он неизменен.
Бог во всем. Между тем в Священном Писании говорится, что Бог искал Адама в земном раю, что Бог там прогуливался, что он обсуждал с дьяволом судьбу Иова и т. д.
Разум мне говорит, что Бог не подвержен ни одной из страстей, а между тем в шестой главе Книги Бытия сообщается, что Бог раскаивается в том, что решил сотворить человека. Бог в христианской религии выступает таким слабым, что никак не может справиться с человеком, хоть и наказывает его водой, а затем огнем. Но эти действия не способны изменить низменной сущности человека. Даже слово пророков не может воздействовать на людей. В конце концов Всевышний жертвует единственным сыном, но и это не может остановить людей на пути греха. Подумайте, как же бессилен и смешон в таком случае христианский Бог!
Все верят в то, что Богу известно самое отдаленное будущее, что взором своим он пронзает Вечность. Но сама жизнь доказывает, что Господь не встает на пути тех, кто готов его прогневить и злоупотребить его милосердием. Из этого следует, что Бог всегда знал, что нас ждет проклятие. И он ничего не сделал для того, чтобы отвести от людей несчастья.
Святое Писание утверждает, что пророки посланы Богом для того, чтобы предупредить людей об их несчастьях и тем самым изменить их поведение. Однако всеведущий Господь не мог не знать, что греховная сущность человека неизменна. Но в таком случае логично предположить, что Священное Писание допускает, что Бог — обманщик. Как же в этом случае примирить такое допущение с нашей убежденностью в безграничной доброте Бога?
Считается, что у всемогущего Бога есть опасный соперник в лице дьявола, похищающего (вопреки всему!) примерно три четверти из небольшого количества людей, которые избраны Всевышним. Ради этих людей, заметим, кстати, Бог пожертвовал любимым сыном, позабыв об остальном человечестве. Что за нелепый вздор!
По христианским представлениям, наши грехи совершаются из-за соблазна; толкает людей на это дьявол. Богу было достаточно уничтожить дьявола, и мы были бы спасены. Но Всевышний и не думает этого делать, проявляя бессилие, а значит, несправедливость.
Множество католических священников утверждает, что Бог дает нам свои заповеди, но одновременно следит, чтобы выполнялись эти заветы только его избранниками. Но страшно подумать, что вместе с тем Бог карает тех, кто не выполняет его заповеди! Какое дикое противоречие! Какая ужасающая беспощадность!
Что может быть презреннее утверждений, что Бог мстителен, ревнив, сердит. Как могут католики адресовать свои молитвы святым, которые не вездесущи и не всеведущи, подобно Богу? Разве эти святые способны читать в человеческом сердце и понимать людей?
Какая нелепость говорить, что мы должны все делать во славу Бога. Разве слава Бога может быть приумножена мыслями или поступками людей? Что люди могут ему дать? Разве он нуждается в посторонней помощи?
Как могли люди вообразить, что Бог может чувствовать себя польщенным, удовлетворенным, видя, как они едят селедку вместо жаворонка, луковый суп вместо супа из свинины, и что тот же самый Бог навсегда проклянет их, если в пост они все же наедятся свиного сала?
Слабые смертные! И вы верите, что можете оскорбить Бога! Да вам не по силам оскорбить даже короля, принца. Умный вельможа лишь посмеется над вашим ничтожеством и бессилием. Вам сообщают, что Бог мстителен, и учат, что месть — преступление. Еще одно противоречие! Вас уверяют, что надо прощать обиды и осмеливаются говорить, что Бог мстит за непроизвольную обиду (первородный грех) вечными муками.
Если есть Бог, существует и культ его. Однако нельзя не признать, что до сотворения мира был Бог и не было культа. После же сотворения мира на земле жили животные, не поклонявшиеся Всевышнему. Значит, иные существа могут жить рядом с Господом, не создавая никакого культа… Людям свойственно судить о поступках Бога по своим собственным поступкам.
Христианская религия дает ложное представление о Боге, ведь она учит, что человеческая справедливость происходит из справедливости Божественной. Однако, следуя понятиям человеческой справедливости, мы не можем не порицать поведения Бога по отношению к его сыну; по отношению к Адаму; к народам, которым никто не нес христианской морали; к детям, умирающим некрещеными.
Христианская религия призывает стремиться к совершенству. Состояние девственности, по христианским понятиям, более совершенно, чем состояние брака. Отсюда очевидно, что совершенство, по христианской религии, должно привести к уничтожению рода человеческого. И если усилия, проповеди священников в этом направлении дадут наконец-то результат, то через шестьдесят-восемьдесят лет весь род человеческий исчезнет с лица земли. Разве может такая религия идти от Бога?
Что может быть абсурдней, чем просить молиться за себя священников, монахов или кого-либо еще? Нельзя относиться к Всевышнему как к государю.
Какое безумие считать, что Бог породил нас затем, чтобы мы делали то, что противно природе; то, что может принести нам несчастье в этом мире, и отказывались от всего, что услаждает наши чувства, удовлетворяет потребность, утешает скорбь. Даже самый злобный тиран не додумался бы до того, чтобы подвергать нас гонениям и за гробовой доской.
Чтобы быть идеальным христианином, нужно быть невежественным человеком, слепо верить в чудесное, отказываться от удовольствий, почестей, богатства, оставить родных, друзей, оберегать свою девственность, — одним словом, делать все, что противоречит природе. А вместе с тем природа выполняет лишь волю Бога. Вот какие противоречия религия приписывает безгранично справедливому и доброму существу!
Поскольку Бог является творцом и хозяином всего материального мира, мы должны пользоваться живыми созданиями и неодушевленными предметами в соответствии с теми целями, с какими их создал Господь. Он создал все это по определенному замыслу, и мы, наделенные душой и разумом, должны проникнуть в его намерения и цели, чтобы согласовать их с интересами общества, с интересами того государства, к народу которого мы принадлежим согласно Божественному Провидению.
Человек не создан для праздности: он должен заниматься тем, что не только имеет частную выгоду, но и приносит пользу всему обществу. Бог не хочет счастья для каких-то отдельных людей, он желает счастья для всех. Значит, мы должны оказывать друг другу услуги, при условии, что эти услуги не нарушат общественное устройство. Именно это последнее условие должно руководить нашими поступками. Придерживаясь этого условия во всех наших делах, мы выполняем наши обязанности: все остальное — химеры, иллюзии, предрассудки.
Все без исключения религии придуманы людьми, каждая из религий имеет своих мучеников, рассказывает о мнимых чудесах. Чем наши мученики или наши чудеса отличаются от мучеников и чудес остальных религий?
Религиозные чувства возникли на почве страха древнего человека. Он боялся грома, молний, бури. Град бил фруктовые сады, колосья в поле, дававшие пищу первым людям, рассеянным по поверхности малозаселенной земли. Слабость людская вынудила несчастных придумать молитвы и обратить их к силам, которые они считали могущественнее себя и которые могли причинить им зло. Затем властолюбивые люди, гении, великие политики, появлявшиеся в далекие времена в разных районах земли, использовали доверчивость людей и создали постепенно сонм фантастических и жестоких богов, создали культ сверхъестественного и принялись за создание общественных устройств, в которых они становились начальниками, законодателями. Они быстро поняли, что для поддержания порядка в таких сообществах необходимо, чтобы каждый из его членов как можно чаще жертвовал своими страстями, собственными удовольствиями ради блага других. Отсюда необходимость ожидаемой компенсации или наказания, которые бы заставляли приносить эти жертвы.
Сверхъестественное придумали государственные мужи. Все религии обещают награду за верность служения им и пугают карами. Они обязывают толпы людей противиться естественной склонности иметь имущество, иметь женщин (а не только жену), иметь мужчин (а не только мужа), мстить, злословить. Губить репутацию ближнего своего только ради того, чтобы в выгодном свете выставить себя самого. Не случайно понятие чести было объединено с религиозной моралью. Столь же химерическая, как и любая религия, столь же полезная обществу, как и каждому человеку в отдельности, честь была изобретена, чтобы заковать в броню повиновения, в кандалы ложно понятого чувства немалое число людей.
Есть Бог — создатель и вдохновитель всего сущего, в этом нет никаких сомнений, и мы составляем часть этого целого и поступаем в соответствии с первоначальными принципами, которые Господь дал всему целому. Все взаимосвязано и необходимо, и нет ничего, что было бы создано случайно. Три фишки, подброшенные одним игроком, неизбежно дадут определенную сумму очков в зависимости от сноровки играющего. Все наши жизненные поступки можно сравнить с игрой в кости. Как одна костяшка толкает другую и заставляет ее принять определенное положение, точно так же любой поступок человека влечет за собой и другой поступок, и так до бесконечности.
Поэтому сказать, что человек хочет чего-то определенного, потому что он этого хочет — значит, ничего не сказать, значит, предположить, что из ничего возникает нечто. Очевидно, есть какая-то причина, соображение, побуждающее субъект хотеть именно этого. За каждой причиной прячется причина другая, нам неведомая. Воля человека непреодолимо направляется на совершение тех или иных поступков на протяжении всей жизни, цель которой та же, что и у игрока в кости.
Мы должны любить Бога не потому, что он требует этого от нас, а потому, что он беспредельно добр; а бояться надо только людей и созданных ими законов. Надо уважать эти законы, потому что они необходимы (при всем своем несовершенстве) обществу, к которому каждый из нас принадлежит.
Вот, мадам, что я могу сказать по поводу религии. Я говорил только потому, что испытываю к вам доброе чувство. Все мои выводы — плод двадцатилетних раздумий, бессонных ночей. И все это время я искренне стремился отличить правду от лжи.
Подведем итог, милый друг. Удовольствия, которыми наслаждаемся мы с вами, — чисты, невинны, потому что не задевают ни Бога, ни людей. Ведь мы свято храним тайну и соблюдаем определенные приличия. Если бы не эти два условия, согласен, наши отношения вызвали бы скандал. Мы были бы преступниками по отношению к обществу. По нашему пути могли бы пойти молодые, не окрепшие духовно люди. Они погубили бы свою жизнь, карьеру и оказались бы противниками общественного блага. Они утонули бы в потоках наслаждений. Их оплакали бы только их близкие.
— Но, — возразила мадам С…, — коли наши удовольствия невинны, с чем я теперь согласна, то почему бы, напротив, не научить всех такому способу получать наслаждение? Почему бы не познакомить хотя бы наших друзей и знакомых с теми выводами, которые вы извлекли из ваших метафизических рассуждений? И таким образом открыть им прямой путь к счастью? Разве это не ваши слова, что нет большей радости, чем приносить счастье ближним?
— И я был прав. Но говорить правду глупцам — опасно. Они не поймут ее или используют во зло. Своими выводами я могу поделиться лишь с людьми мыслящими, нравственно безупречными, уравновешенными. С людьми, способными подчинить свои страсти себе безусловно. Но этот сорт мужчин и женщин крайне редко встречается: из ста тысяч человек не наберется и двадцати кандидатов, способных к абстрактным размышлениям; а из этих двадцати — едва ли четверо мыслят действительно самостоятельно и свободны от власти губительных страстей. Отсюда следует, что нужно быть крайне осторожными в том, что касается распространения истин, о которых мы сегодня говорили.
Поскольку мало кто из людей сознает необходимость заботиться о благе других ради своего собственного преуспеяния, надо дать этим немногим четкие доказательства несостоятельности религиозных верований, так ограничивающих деятельность свободных индивидов. Государство придумало правила (введя их в религиозный обиход), которые, в сущности, нужны лишь для поддержания определенных отношений в обществе. Установления эти не нарушаются лишь потому, что их несоблюдение грозит жестоким наказанием. С другой стороны, за следование этим правилам обещано вечное блаженство. Так что даже люди мыслящие опутаны понятиями чести и интересами общества, словно цепями.
(5) Личные интересы, конечно, прежде всего, но необходимо также учитывать, послужит ли твой поступок интересам всего общества. Трудно, почти невозможно удовлетворить свои потребности, не прибегая к помощи множества людей. Поэтому каждый из нас должен позаботиться и о счастье своего ближнего, тогда сделанное им добро вернется обратно. Круг замкнется. Тот, кто отвергает этот принцип, отказывается и от собственного счастья. Отсюда следует непреложный вывод, что основное правило, которому должен следовать каждый, чтобы быть счастливым в этом мире, — быть порядочным человеком и соблюдать законы цивилизованного общества, которые крепкими нитями связывают людей между собой.
(6) Однажды вы мне сказали: «Всеми нашими поступками управляет самолюбие. Удовольствие я получаю через самолюбие, поступая так или эдак. Я вас люблю потому, что мне нравится вас любить. То, что я сделал для вас, может вас устраивать, быть вам полезным, но мне вы ничем не обязаны. Я делаю это, теша собственное самолюбие, я решил, что мое счастье — помогать вам, именно поэтому я не буду до тех пор счастлив, пока и ваше самолюбие не будет удовлетворено. Человек часто дает милостыню нищим, он даже терпит какие-то неудобства ради того, чтобы помочь им; его действия полезны для общественного блага и с этой точки зрения он достоин всяческих похвал. Но с другой стороны, если смотреть его глазами — все предстает в совершенно ином свете. Он дает милостыню, потому что сострадание, которое он испытывает, мучает его, и ему проще расстаться с деньгами, чем переживать муки сострадания. В этом случае любовь к себе, подкрепленная тщеславным желанием прослыть человеком милосердным, вполне возможно, получает настоящее внутреннее удовлетворение, стремление к которому и двигает поступками этого человека. Все поступки, которые мы совершаем, подчиняются двум принципам: „в меру возможностей получать удовольствия“, „в меру возможностей избегать огорчений“».
Однажды вы узнали о нескольких уроках, полученных мною у аббата Т… «Он научил вас, — сказали вы мне, — что мы не являемся хозяевами наших мыслей и не можем совершать выбор, точно так же, как не от нас зависит: заболеть нам лихорадкой или нет. На самом деле, — добавили вы, — мы видим, благодаря простым и ясным наблюдениям, что душа не решает ничего, что ее проявления лишь следствие чувств и возможностей тела; что те вещи, которые могут нанести вред работе внутренних органов, волнуют душу, портят настроение. Ничтожный капилляр или поврежденный нерв в мозгу могут превратить умного, воспитанного человека в полного дурака. Мы знаем, что природа следует простым и незыблемым принципам. А так как ясно, что мы не свободны в конкретных действиях, то мы не свободны ни в чем. Добавим к этому, что если бы люди жили исключительно духовными заботами, они все были бы одинаковы. Словно отлитые в одной форме, они избегали бы самостоятельности и мыслили бы в одном направлении и чувствовали бы одно и то же. Однако на деле это все совсем не так. Поведение людей определяют причины более земные, имеющие чисто материальное происхождение, и об этом не подозревают те, кто строит свои легковесные теории, выбирая между сознанием и материей». Но давайте спросим доверчивых людей: что такое сознание? Как оно так может: существовать и одновременно нигде не быть? Если оно где-то есть, то оно должно занимать какое-то место; если оно занимает место, то ясно, что оно из чего-то состоит, а если оно из чего-то состоит, то это и есть материя. Значит, дух, сознание есть химера или же это — проявление материи.
Из всех этих рассуждений с очевидностью следует, что, во-первых, мы мыслим так или иначе лишь в связи с процессами, происходящими в нашем организме, и в связи с теми представлениями, которые мы ежедневно получаем благодаря осязанию, слуху, зрению, обонянию и вкусовым ощущениям; во-вторых, счастье или несчастье нашей жизни зависит от разновидности этой материи и этих представлений. Таким образом, люди гениальные не должны тратить столько сил на то, чтобы внушить другим идеи, направленные на общее благо и, в частности, нацеленные на благо тех людей, которых они любят. Родители должны внимательнее прислушиваться к тому, чего желают их дети. Это тем более касается гувернеров, преподавателей и наставников, частенько отвергающих свободное волеизъявление своих учеников…
(7) Ну вот, я и выполнила, как мне кажется, вашу просьбу. Подробно, событие за событием я описала историю своей жизни. Я держу в руках рукопись и знаю, что она остановит поток тех глупостей, которыми пытаются опорочить сладострастие и все те моральные, метафизические принципы, изложенные в этой книге. Я отвечу всем глупцам, грубым машинам, автоматам, привыкшим думать чужим умом и привыкшим совершать свой выбор только потому, что им сказали делать так, а не иначе. Я им отвечу, что все, что здесь изложено, основано на опыте и на рассуждениях, свободных от предрассудков. Да, невежды, природа — это химера. Все есть творение Бога. Наша потребность в еде, питье, получении удовольствий — все это от него. Зачем нам стыд при осуществлении намерений Бога? Почему, направляя людей на путь счастья, не дать им в дорогу несколько острых и разнообразных приправ? Приправы разнообразны и способны утолить даже противоположные аппетиты. Мне нечего бояться, ибо мой язык — язык истин, проливающих свет; не вредящих людям, а приносящих им пользу. Повторяю вам, желчные цензоры, мы думаем не так, как хотим. У души нет воли, она зависит от ощущений, от материи. Разум нас просвещает, от души же не зависит ничего. Во всем нами движет самолюбие, ожидание приятного или желание избежать неприятного. Счастье зависит от строения органов, от воспитания, от внешних ощущений, а человеческие законы таковы, что человек может быть счастлив, лишь соблюдая их, следуя тому направлению, каким идут все порядочные люди. Есть Бог, и мы должны любить его, потому что это существо безграничной доброты и совершенства. Здравомыслящий человек, философ, должен способствовать общественному благу, ведя нравственный образ жизни. Коленопреклонение, притворство, выдумки людей не способны приумножить славу Всевышнего. Господь находится выше морали, и преступления против нравственности (равно и подвиги во имя ее) совершаются только людьми. Физические недостатки могут испортить жизнь человека, но могут быть и полезны ему. Врач, судья, финансист существуют за счет несчастий других людей; все уравновешено. Законы, установленные в каждом независимом государстве для укрепления связей, существующих в обществе, обязательно должны соблюдаться; нарушитель законов подлежит наказанию. Его примерное наказание остановит людей недисциплинированных, злонамеренных. И это справедливо, ибо наказание, применяемое к преступившему закон, способствует общему спокойствию. И, наконец, короли, принцы, судьи и всевозможные начальники, выполняющие обязанности, связанные с их положением, должны быть любимы и уважаемы, потому что каждый из них действует ради блага всех.