Первый отдел

§ I

Введение. — § I. — Прежде чем я начну этот Мемуар, я считаю необходимым объяснить некоторые изменения, вызванные выполнением первых и главнейших отделов моего сочинения в тех частях, которыми предстоит окончить его. При первоначальном изложении плана я упомянул, что инстинкт, симпатия, сон и бред составят предмет стольких же отдельных Мемуаров, в которых я намеревался развить теорию этих различных явлений. Связанные бесчисленным множеством сторон с отправлениями рассудочной деятельности и с зарождением побуждений, явления эти, казалось мне, не потребуют всестороннего исследования в сочинении, имеющем целью связать их с законами организации и с непосредственными отправлениями жизни. Но, собрав все данные, относящиеся к этим различным вопросам, я тотчас же заметил, что для того, чтобы положить их в основание теории, потребуется более обширное изложение подробностей; что они даже вызовут, быть может, такое обилие доказательств, которое заставит нас потерять из виду главный предмет наших исследований. Такой труд образовал бы почти самостоятельное сочинение, составляющее, правда, следствие первого, но не существенную часть его. Поэтому, я счел необходимым сузить слишком широко задуманный план и представить в одной общей картине соображения, связывающие все эти отдельные вопросы с главным нашим предметом. Предмет этот уже слишком обширен и сам по себе. Не желая, по возможности, оставить в нем ничего смутного и неопределенного, я вынужден снова обратиться к первым проявлениям чувствительности, так как совершенно правильный взгляд на эти основные отправления необходим, чтобы составить себе понятие о бесчисленном множестве тонких и едва уловимых явлений, причины которых сливаются с самой организацией.

Поэтому, я посвящаю настоящий Мемуар общему исследованию животной жизни и первых проявлений чувствительности; затем, я возвращусь к инстинкту и к симпатиям; наконец, изложением теории сна и бреда я попытаюсь осветить небольшое число понятий, лежащих в основании учений двух знаменитых школ, момпельерской и эдинбургской, справедливость которых, по моему мнению, может быть подтверждена и признана только с нашей точки зрения на деятельность чувствующих оконечностей и нервного средоточия.

Я считаю также необходимым напомнить, что в Мемуаре о нравственном влиянии темпераментов я коснулся нескольких соображений о приобретенных темпераментах и намеревался изложить дальнейшие выводы из них вслед за Мемуаром о влиянии условий жизни; но, так как приобретенные темпераменты находятся большей частью в зависимости от привычек, получаемых умственными способностями и страстями, то мне показалось более удобным определить сначала, в чем состоит отраженное действие нравственной природы на физическую, и обозначить действительные границы его влияния,[1] а потом уже обратить внимание на случайные формы организации, вызываемые совокупным действием всех условий, между которыми важное значение принадлежит энергии самой отраженной деятельности. В таком собственно порядке изложены будут последние части этого сочинения.

О животной жизни.

§ II

Условия, сопровождающие образование организации, покрыты для нас густым покровом; вероятно, нам никогда не удастся проникнуть в них. Если бы даже и удалось нам приподнять хоть небольшую часть его, то есть, привести некоторые явления, свойственные организованным телам, в зависимость от других более общих и известных нам законов, то затруднение наше нисколько не уменьшилось бы относительно главного факта, причиной которого могут быть только первоначальные, деятельные силы природы, о которых мы не имеем и не можем иметь никакого точного понятия. Соображение это тем не менее нисколько не подрывает необходимости наибольшего числа наблюдений и опытов; напротив того, мы должны проникнуть во все тайны организации и осветить те явления, которые находятся в зависимости друг от друга, ибо наука тогда только покоится на незыблемом основании, когда все выводы ее могут быть приведены к самым простым, постоянным и определенным законам; она может считаться совершенной только тогда, когда строгое исследование неизменно установит в этих законах то, что может быть доступно нашему знанию. Мы даже имеем полное право быть уверенными, что для человека не может быть действительной необходимости выйти за пределы, предписанные его способностям; чего он знать не может, то бесполезно для него; пустое любопытство может увлечь его желания из той области, которая свойственна его природе, и несомненное значение имеет для него только то, что доступно его чувствам и его разуму.

Какие бы затруднения ни представлялись нам при исследовании таинственных отправлений, заправляющих преобразованием одного тела в другое, тем не менее, не подлежит сомнению, что мудрое наблюдение и такой же опыт разрешили уже многие, весьма важные вопросы относительно этого предмета; они осветили такие таинственные явления, которые можно считать непроницаемыми. Почему бы основные законы, по которым образуются организованные тела, не могли бы быть известны нам когда-нибудь с такой же точностью, как например законы, управляющие образованием атмосферного воздуха и воды? Почему бы условия, необходимые для обнаружения жизни в животных, были бы менее доступны для нашего понимания, чем условия, при которых образуются молния, град, снег, и проч., или чем еще более затруднительные для прямого наблюдения условия, по которым различные вещества внезапно входят в химические соединения и принимают бесчисленное множество новых свойств, вовсе не существовавших в них при уединенном их состоянии?[2]

Я должен сознаться, что сведения наши по этим вопросам еще весьма ограничены. Тем не менее, я полагаю, что дальнейшие исследования покажут нам, что надлежит к порядку таких явлений, причины которых исторгнуты уже из окружавшего их мрака, а другие, по тем же приемам мысли.

Прежде всего, мы имеем уже достаточное право считать мечтательным различие, которое силился установить Бюффон между мертвой и живой материей, или между неорганическими телами и органическими. Растения могут жить и расти при содействии только воздуха и воды, содержащих в себе в естественном состоянии только кислород, водород и азот. Разлагая углекислый газ, который, при известных обстоятельствах, плавает на поверхности почвы и разносится движением воздуха, растения поглощают углерод и оставляют в свободном состоянии кислород, как это точно доказывается прямыми опытами. Кажется, что они могут разлагать также сернисто-водородный газ, хотя присутствие его, особенно чрезмерное, вероятно, скорее вредно, чем полезно для многих пород растений; они разлагают также углеродисто-водородный газ, гибельное действие которого на животный организм, по-видимому, умеряется в значительной степени растительностью в местностях, в которых большие и прекрасные деревья окружают болота, богатые этим газом; наконец, растения, кажется, поглощают свет, или по крайней мере они получают из него начало, входящее в них в соединения, и отсутствие которого непосредственно вызывает заметное расслабление в их жизни и в свойственных им качествах.

Составных частей этих, встречаемых, так сказать, явным образом в различных частях растений, весьма часто бывает достаточно для полного развития растения и для образования в различных частях его новых веществ, которые не только доставляют непосредственную пищу животным, но и сами стремятся к оживотворению, ибо мы знаем из опыта, что нет ни одного растительного вещества, которое, при определенных условиях, не способствовало бы зарождению особенных, микроскопических животных, в которых это вещество обращается при содействии одной только сырости и почти всегда внезапно. В этом случае мы видим несомненную и неразрывную связь так называемой мертвой природы с оживотворенной; мы видим соединение неорганических веществ для образования тел организованных, и из произведений растительной жизни вытекают жизнь и чувства со всеми главнейшими их признаками. Таким образом, если только не сделать предположения о повсеместном распространении жизни, замаскировываемой только различными внешними условиями тел и их свойствами (что противоречило бы гипотезе), то необходимо приходится признать, что при содействии некоторых условий бездушная материя способна организоваться, жить и чувствовать.

Но в чем состоят теперь эти условия? Нет никакого сомнения, что они нам плохо известны. Но останутся ли они такими навсегда по своей природе? Трудно принять такое предположение, когда мы видим, что можно не только искусственно воспроизвести растение при помощи какой-нибудь его части, которая в естественном порядке вовсе не предназначена к такому отправлению, и узнать условия, способствующие такой попытке или сопротивляющиеся ей; когда мы видим, что в нашей власти исказить их свойства, вызвать новые, создать небывалые породы животных, то есть, вызывая в телах известные изменения, развивать в них новые жизненные свойства, и по своему произволу, так сказать, вызывать к жизни существа, которые не имеют себе подобных в природе.[3]

Но, что вызывается человеком при помощи известных искусственных приемов, то еще чаще производится природою при помощи ее отклонений. На больных деревьях образуются новые растения, никогда не встречающиеся на совершенно здоровых деревьях; на них развиваются различные породы маленьких насекомых, которым они служат жилищем и образование которых зависит исключительно от присутствия и даже от характера болезни. На коже четвероногих, птиц, как и внутри различных частей их тела, встречаются целые населения всевозможных маленьких животных, которые можно принимать за преобразованное вещество каждого неделимого. Всякий класс животных и всякий род изменений в их жизненных отправлениях призывают к жизни неизвестные до того породы, по-видимому, никогда не существовавшие. Многие части человеческого тела ежедневно представляют примеры таких случайных зарождений, обусловливаемых, или бессилием отправлений, или, косвенным путем, неправильными соединениями соков. В кишках детей нередко зарождаются черви, потому что слабые еще органы их не способны к совершенному пищеварению, а пищевые каналы их обыкновенно переполнены слизистыми веществами, в которых под влиянием жизни началось уже оживотворение. То же самое случается и с взрослыми при слабом желудке и при расстроенном пищеварении.

Можно следить в некотором роде простым глазом за различными степенями этих образований, ибо довольно часто можно заметить, особенно при употреблении сильных слабительных, обрывки этих едва развившихся червей вместе с более или менее значительными количествами слизи, в которой организованные части теряются и исчезают в незаметных перерождениях. В особенной болезни, действие которой вероятно направляется главным образом на почки и на мочевой пузырь, моча несет с собою маленьких, черных, роговидных насекомых, заметных простым глазом, которые несомненно составляют случайный продукт болезни, потому что они исчезают вслед за правильными приемами бальзамических и крепительных лекарств, излечивающих эту болезнь. Вшивая болезнь, часто встречающаяся у стариков и даже у людей зрелого возраста вследствие разложения соков и клетчатой ткани, принадлежит к тому же разряду. Все эти насекомые, очевидно, составляют результат известных условий, свойственных человеческому телу, потому что они (по крайней мере в большей части случаев) отличаются особенными признаками, которые вовсе не встречаются в других породах и что даже те из них, которые живут в кишках различных пород рыб, как fascia lata, встречаются иногда вполне развитые в теле ребенка, еще не оставившего матку. Я не решусь, впрочем, сказать утвердительно, являются ли все эти животные самопроизвольным зарождением, или посредством зародышей. Можно заметить только, что люди, утверждающие, что без зародышей не может быть зарождений, должны предположить, что зародыши всех возможных пород всюду распространены в природе в ожидании свойственных для их развития условий; но, в сущности, это значит сказать то же самое другими только словами, то есть, что всякая частица материи способна ко всякому роду организации.

Но мы вовсе не видим необходимости допустить существование предполагаемых телец, незаметных и неуловимых для наблюдения. На каком основании примем мы за объяснение самого важного явления в природе такое неопределенное слово, как зародыш, ставшее еще более неопределенным вследствие последних опытов над прозабением и над воспроизведением животных. В самом деле, судя по результатам этих опытов, природа материалов, из которых непосредственно образуются зародыши, становится несколько понятнее; вероятно даже, что условия, управляющие их первоначальным развитием в естественном состоянии, не всегда бывают необходимы для призвания их к жизни, и физика находится в настоящую минуту, кажется, накануне определения по крайней мере части изменений, испытываемых материей при переходе от неорганического состояния к растительной организации и от несовершенной жизни дерева или растения к жизни самых совершенных животных.[4] Наконец, в настоящее время, быть может, мы не были бы нисколько удивлены, если бы опыты показали, что достаточно встречи и взаимодействия некоторых количеств материи в определенном состоянии для зарождения живых существ, одаренных особенными, свойственными им качествами, подобно тому, как бывает достаточно встречи, при благоприятных для соединения обстоятельствах, кислоты с щелочью или землистым основанием, чтобы явилось новое химическое тело, подчиненное постоянным кристаллическим законам и одаренное свойствами, не имеющими ничего общего с веществами, из которых оно образовалось.

Древние говорили, что если жизнь есть мать смерти, то в свою очередь смерть рождает и увековечивает жизнь, то есть, говоря без метафор, материя находится в вечном движении и испытывает постоянные видоизменения. Для природы нет смерти; юность ее так же вечна, как ее деятельность и ее плодородие; смерть есть понятие, относящееся к преходящим существам, к изменчивым формам, на которых последовательно отражается луч жизни, и эти непрекращающиеся превращения составляют порядок и движение вселенной.

При переходе от смерти к жизни и от жизни к смерти не всегда встречается безусловная невозможность проследить за процессами природы или за переменами, испытываемыми материей. На аспидных досках и на черепицах, покрывающих наши крыши, мы замечаем образование, под влиянием воздуха и дождя, плесени, мха, лишаев, а из вещества их рождаются вскоре особенные, микроскопические животные. Выбрасываемыми землетрясениями из глубины земли лавы, разжиженные минеральные вещества, обращенные подземным огнем в более или менее кристаллическое состояние, со временем разлагаются на воздухе, поверхность их тускнеет, становится рыхлой и покрывается растительностью, сначала бесформенной и вовсе бесполезной для больших животных, но среди ее уже образуются и живут мириады незаметных пород, остатки которых вместе с остатками горной растительности с каждым днем увеличивается слой чернозема; поколения следуют за поколениями, порода за породою, и скопляющиеся остатки их, под влиянием действия воды и атмосферного воздуха, представляют почву, на которой богатая зелень растений и деревьев вызывает к жизни породы более совершенные и более достойные, по нашему мнению, покрыть землю и распространить жизнь на ней. Таким образом, большая часть островов великого океана, неудачно называемых нами «Южными морями»,[5] лежит на скалах, представляющих результат работы особенных пород крошечных морских насекомых; таким же точно образом, поднявшись мало-помалу на поверхность воды, в которой эти неусыпные работники производят такие колоссальные сооружения, острова эти подымаются все более и более, испытывая чередующееся влияние сухости и влажности, действие первоначальных газов, из которых состоят воздух и вода, влияние воздушных явлений, солнца, времен года и последующих изменений; они покрываются наконец, подобно только что приведенным лавам, поколениями растений и животных, способных зародиться из первоначальных материалов этой новой земли и приспособляющихся без особенных усилий к климату.[6]

Если бы спросили нас, мог ли человек и большие животные, которые воспроизводятся в настоящее время только посредством рождения, образоваться вначале тем же путем, какой свойствен едва организованным растениям и грубым зачаткам животных, то мы отвечали бы, что положительно не знаем и никогда не узнаем этого. Род человеческий не мог получить никакого точного сведения о первоначальном своем происхождении; ему не дано способности иметь правильные понятия об условиях, сопровождавших его возникновение, как каждому человеку, в частности, не дано способности сохранить воспоминание об обстоятельствах своего рождения, так что нужно было прибегнуть к сверхъестественной помощи, чтобы внушить людям, что они должны думать об этом предмете.

Не подлежит сомнению, что неделимые человеческой породы, многие другие из самых совершенных животных и даже растений высшего порядка образуются в настоящее время и на наших глазах такими способами, которые не имеют ничего общего с непосредственной организацией мертвой материи; но из этого вовсе не следует, чтобы они не могли произойти на самом деле теми способами, в начале своем сходными с теми, которые еще теперь вызывают к жизни все эти новые породы неизвестных нам микроскопических животных; ибо, как только последние одарены жизнью, то воспроизводятся также и рождением. С этого времени продолжение этих пород подчиняется то одному из двух способов, свойственных самым совершенным видам, то третьему способу, состоящему в некотором роде из двух. Стало быть, если бы к ним приложено было такое же рассуждение, на основании только того, что они рождаются друг от друга, то нельзя было бы допустить возможности их происхождения из неодушевленной материи: но такое заключение, опровергаемое фактами, было бы совершенно ложно; и в этом отношении более справедливое, чем мы думаем, мнение принадлежит тем сказаниям, которые переданы нам древней Азией и которые считают землю общей матерью всех одушевленных существ, населяющих ее.

Наконец, вовсе еще не доказано, чтобы породы в настоящую минуту были точно такими, какими были при первоначальном своем происхождении. Напротив того, множество фактов доказывает, что многие, самые совершенные породы, то есть, по организации своей более всего близкие к человеку, несут на себе отпечаток климата, среди которого живут, питательных веществ, употребляемых ими в пищу, привычек, которым подчинены они вследствие господства над ними человека или вследствие отношений их к другим живым существам. Факты доказывают также, что они могут испытывать некоторые случайные изменения, причину которых нельзя обозначить с достоверной точностью, и что все эти случайные признаки, будут ли они вызваны какими-либо неизвестными обстоятельствами или искусственными стараниями человека, способны укрепляться в породах и передаваться на неопределенное время из поколения в поколение. Остатки животных, погребенных в недрах земли и в настоящее время не имеющих своих представителей, дают право заключить, что многие породы вымерли, или вследствие переворотов, следы которых можно встретить всюду на земном шаре, или вследствие относительного несовершенства своей организации, оказавшейся неспособной к продолжительной жизни, или, наконец, вследствие постепенного распространения владычества человека, которому породы эти рано или поздно должны уступить все пространства, которые могут им обрабатываться, а если раз он завладеет какой-либо местностью, то его присутствие вскоре изгонит всех животных, которые окажутся для него вредными.

Но прекрасное открытие это, которым мы обязаны исключительно исследованиям ученого собрата нашего, Кювье, дает повод предположить, что многие из существующих ныне пород могли совершенно измениться со времени своего первого возникновения. Человек, подобно прочим животным, мог пройти чрез бесчисленные видоизменения, а может быть и чрез весьма важные преобразования в продолжении длинного ряда веков, оставивших на земле неизгладимые следы. Если существование человека на земле ограничить даже периодом со времени последнего переворота земного шара, который действительно не может быть отнесен к чрезвычайно отдаленной древности, то все-таки мы имеем право предположить, что даже в такой недлинный период времени в первоначальной организации человека произошли многие, существенные изменения, следы которых, отразившиеся неизгладимыми чертами в различных человеческих породах, говорят о всем разнообразии этих изменений. Но эта гипотеза о новейшем происхождении человеческой породы, по-видимому, решительно не может быть допущена; по крайней мере она не может быть поддержана никаким полновесным доказательством и поднимает против себя множество возражений.

Прежде всего, не только этот огромный переворот земного шара, но и другие, еще более отдаленные, остались в памяти людей и сохранены преданиями: история и поверия почти всех народов сохраняют ясные воспоминания о нем; воображение людей надолго проникнуто было ужасом, и многие религии, по-видимому, имели главнейшею целью своею освятить обстоятельства этих ужасных событий. Но каким образом распространились бы повсеместно все эти сказания, если бы существование человеческих обществ не относилось бы к более отдаленному времени? ибо, если бы мы даже отвергли безразлично все предания, говорящие об одной и той же эпохе, тем не менее, мы вынуждены признать, что невежественные, грубые, дикие люди, какими они вышли из рук природы, не могли составить себе понятия, ни о состоянии земли, отличном от того, в каком они ее видели, ни в особенности о перевороте, изменившем землю, потому что по гипотезе переворот предшествовал их происхождению. Помимо того, составить себе понятие о происхождении человека и других, самых совершенных животных тем более затруднительно, что оно относится к самым близким к нам временам, что оно обусловливает предположение о состоянии земли совершенно сходном с теперешним, наконец, что оно требует отрицания изменений, испытанных теми породами, которые считаются в настоящее время самыми устойчивыми. Но разве мы не вынуждены допустить большую древность животных, о которой говорят ископаемые остатки их, встречающиеся на весьма значительной глубине земли? Можно ли отрицать возможность изменений, произведенных в них действием времени и могущественными земными переворотами, изменений, поразительные примеры которых мы имеем пред нашими глазами, несмотря на более покойное состояние земли в настоящее время и на более мирное действие стихий. Можно ли сомневаться в настоящее время в этих неоднократных переворотах, древность которых, обширное распространение и огромное значение доказываются геологическими исследованиями? Наконец, можно ли не принимать во внимание, быть может, еще более обширные и важные изменения, необходимо произведенные ими на земной поверхности? Итак, если мы составим себе точное понятие об этой цепи условий, которым должны были мало-помалу подчиниться все живые породы, к которым они должны были приспособиться и из которых, при каждом частном обстоятельстве, вероятно произошли многие, совершенно новые породы, лучше приспособленные к новому порядку явлений; если идти от этих положений, частью несомненных, частью вполне вероятных, то исчезает безусловная невозможность сблизить первое происхождение больших животных с происхождением микроскопических зарождений. Последние животные, составляющие дальнейшие и необыкновенные произведения, вызываемые в некотором роде столько же искусственно, как и естественно, по-видимому, действительно предоставлены для наших опытов и для нашего наставления, потому что мы можем по произволу вызвать их из небытия одними только изменениями в физическом и химическом состоянии веществ, в которых они способны зародиться. И, вовсе не намереваясь приподнять этим завесу, скрывающую от нас тайны природы, не имеем ли мы право внести свет в тот мрак, поддержание которого может быть желательно только для суеверия и для шарлатанства?[7]

§ III

Если мы имеем возможность следить за последовательными степенями организации и оживотворения материи, то мы можем пойти и обратным путем, нисходя к состоянию безусловной смерти по цепи, начинающейся самым совершенным состоянием жизни. При разложении своем животные вещества отделяют газы, жадно поглощаемые растениями, способствующие быстрому развитию последних и более обильному их оплодотворению: ибо эти газы суть те самые, которые, как мы сказали, входят в состав их, так что в некотором роде необходимы только благоприятные условия, чтобы они обратились в деревья или растения, в цветы и плоды.[8]

Остовы всех четвероногих, птиц, в особенности же рыб и раковин, залегающие в глубине земли, в толстых и широко распространенных слоях, составляют основу различных известковых земель; эти скопления могли бы, по-видимому, иссушить всю землю вследствие поглощения ими огромного количества воды, если бы природа не извлекала ее из них действием подземного огня или другими, более медленными процессами. Без всякой предварительной обработки эти самые земли большею частью весьма способствуют ускорению и усовершенствованию растительности, и это действие производится ими, или освобождением газов из разложившейся в них воды, или непосредственным выделением более значительного количества углекислоты, или же пробуждением в соприкасающейся с ними почве более быстрого, более обильного поглощения из воздуха кислорода.[2]

Если измельчить в куски и предоставить свободному разложению растительные вещества, богатые слизью, например миндальные зерна, в которых слизь эта служит средством для соединения масла, то через известный, более или менее длинный промежуток времени, можно заметить, что вещества эти сами собою обращаются в более мелкий порошок и что объем их прежде всего мало-помалу уменьшается; простым глазом, впрочем, не замечается в них никакого другого изменения, кроме изменения в цвете, который становится несколько темнее. Но, при помощи хорошего микроскопа, оказывается, что уже все маслянисто-слизистое вещество обратилось в мириады крошечных животных одной или двух пород; животные эти быстро двигаются, овладевают остатками изменившихся миндальных частиц, пожирают друг друга, размножаются до тех пор, пока имеют чем питаться, погибают, когда им нечего есть, и из трупов их, по-видимому, зарождаются другие, еще меньшие животные, которые в свою очередь оставляют за собою опять новых животных. И вероятно, что эти чередующиеся разрушения и возникновения следуют таким порядком друг за другом гораздо более продолжительное время, чем длилось мое наблюдение. Но наступает минута, когда самые сильные стекла микроскопа не открывают никакого следа движения, когда все, по-видимому, погружается в состояние покоя и самого безусловного отсутствия чувствительности. Тогда миндальный порошок представляет крайний предел делимости и потерял по крайней мере пять шестых своего объема; в нем можно распознать только остатки кожицы, сохранившейся, благодаря своей горечи и своим смолистым свойствам, от разложения и от прожорливости маленьких животных. Случай этот представляет новый пример перехода материи из растительного состояния к жизни и от жизни к смерти.

Таким образом, если бы даже открытия естествоиспытателей и не уменьшали с каждым днем промежутка, разделяющего различные царства природы; если бы между животным и растением, между растением и минералом они и не нашли бесчисленного множества посредствующих переходов, связывающих самые отдаленные друг от друга существа, то простой взгляд на ежедневные явления, вызываемые вечным движением материи, показал бы нам всевозможные ее превращения; уже его достаточно было бы для доказательства, что управляющие ею законы относятся непосредственно к физическим или химическим условиям, при которых частицы ее встречаются и сталкиваются. Кристаллизующиеся соли, по сближении первоначальных частиц своих, вовсе не сходны, ни с грубыми веществами, подчиненными одним только законам притяжения, ни с жидкостями, движениями которых управляют законы равновесия, состоящего в том же притяжении, рассматриваемом только с другой точки зрения. С другой стороны, постепенное нарастание некоторых минеральных пород и их разветвления, по-видимому, приближают их, так сказать, к самым несовершенным растениям, по крайней мере, что касается до способа их нарастания и до их стремления принимать известные направления, соответственно природе окружающей их почве. Между растительным и животным царством стоят так называемые животно-растения (зоофиты), а может быть и некоторые раздражительные растения, движения которых, подобно движениям живых мускульных органов, вызываются особенными возбуждениями, и как бы для полноты сходства возбуждения эти не всегда должны быть приложены к тем частям, в которых обнаруживаются сокращения. Наконец, в бесконечном разнообразии животных организация их и способности, смотря по породам, представляют всевозможные степени развития, начиная с тупых моллюсков, все существование которых ограничивается, по-видимому, одним только распространением породы, до совершеннейшего существа, чувствительность которого возбуждается всевозможными предметами, до существа, которое превосходству своей природы, а не случайным обстоятельствам, как полагают некоторые философы, обязано своим господством над землею, разум которого сумел создать новые силы, способные с каждым днем все более и более увеличивать его могущество и умножать его наслаждения и его благополучие.

Второй отдел

О первых проявлениях чувствительности.

§ I

Просвещеннейшие врачи весьма основательно изгнали из науки о живых существах неоднократные попытки сделать скороспелые приложения к ней чисто механических, физических или химических теорий; им нетрудно было доказать, до какой степени приложения эти неопределенны, смутны, недостаточны, до какой степени они противоречат друг другу, а нередко и самым несомненным фактам; исследования их, направляемые самым строгим философским методом, доставили возможность показать до последней степени очевидности, что живые организмы подчинены законам прочих тел только с некоторых точек зрения, не имеющих для них особенно важного значения, что они управляются только им свойственными законами и что изучение их может быть плодотворно только в наблюдении над явлениями, непосредственно ими доставляемыми.

Но, хотя положение это несомненно, хотя под влиянием чувствительности в телах развиваются свойства, нисколько не похожие на свойства составных частей их, прежде чем последние испытали оживотворившее их влияние, вовсе не следует думать, что стремление к организации, что организация, вызываемая чувствительностью, что жизнь, которая состоит только в деятельности и правильном развитии того и другой, сами не вытекают из общих законов, управляющих материей. Человек впадает в бездну заблуждений и химер, когда он вообразит необходимость отыскивать причину этих явлений где бы то ни было, кроме природы известных условий, среди которых первоначальные вещества, вследствие сродства между собою, проникаются друг другом, организуются и, вследствие этих новых сочетаний, получают качества, которых прежде не имели.

Нам неизвестно, почему частицы материи постоянно стремятся приблизиться одна к другой, но само явление не может подлежать сомнению. Законы, управляющие тяжестью, равновесием, определяющие направление пушечного ядра, непосредственно зависят от этого явления: наблюдение и вычисление приводят к нему всякое движение больших масс вселенной; даже неподвижность тел, остающихся в самом безусловном покое, тем не менее свидетельствует об этом стремлении с неменьшей очевидностью, чем быстрота небесных тел, пущенных по орбитам, от размера которых мутится воображение.

Но между веществами, одаренными взаимной химической деятельностью, притяжение совершается уже не столь случайно: частицы материи отыскивают друг друга, сближаются и смешиваются не с одинаковой готовностью; уже сложившиеся сочетания могут распасться на составные части вследствие присутствия различных веществ, к которым некоторые из этих частей сильнее влекутся; между двумя или несколькими сочетаниями, при благоприятных условиях, может даже произойти такой обмен веществ, что из остатков их немедленно образуются новые сочетания, нисколько непохожие на только что разрушившиеся. В этом случае притяжение является не слепой силой, безразличной к вызываемому ею стремлению: в нем начинает проявляться род воли, оно делает выбор; вот почему, с точки зрения этих особенных явлений, оно названо знаменитым естествоиспытателем химическим сродством.

§ II

Переходя постепенно от одного порядка явлений к другому, если мы проследим это самое притяжение в сродстве растительном, то найдем, что сила эта одарена способностью выбора в несравненно более широких размерах, и, если мне позволено будет так выразиться, как бы более светлою проницательностью инстинкта. В сфере животного сродства могущество ее становится еще замечательнее: выбор ее отличается большею мудростью, а иногда и большею странностью. Из обстоятельств, при которых вызываемых характером первоначальных частиц обнаруживает свою деятельность, вытекают известные свойства и известные явления, которые всегда остаются в зависимости от сродства, и вероятно это сродство получает способность само вызывать их вследствие новых законов, которым подчинена его деятельность в силу каждого частного сочетания.

В самом деле, что видим мы при образовании растения или животного или, по крайней мере, какой благоразумный вывод имеем мы право сделать из тех условий этого явления, над которыми можно было сделать наблюдения? Может ли подлежать сомнению, что во всяком случае, было ли замечено в рассеянных материалах зародыша стремление к соединению, или они находились уже в сочетаниях или в простом соприкосновении в веществах, которые служили им маткою или колыбелью, так что недоставало только толчка, чтобы возбудить в них движение и вызвать организацию и жизнь, так во всех этих случаях не было ли постоянно замечено образование средоточия притяжения, к которому стремятся родственные частицы и вокруг которого они располагаются и укладываются в порядке, определяемом их свойствами и взаимными отношениями?

Притяжение частиц есть следствие общих законов материи; взаимное сродство их, или стремление их друг к другу есть результат свойств, вызванных в ней предшествовавшими ее преобразованиями и условиями, при которых частицы ее были привлечены одни к другим; наконец, новые свойства ее, развиваемые сочетаниями, вытекают из порядка и расположения, в котором частицы соединились и уложились, другими словами, они вытекают из организации.

§ III

Мы говорим, что образуется средоточие притяжения, что притяжение из окружающих частиц избирает такие, которые родственны с образующимся узлом, что оно непосредственно определяет законы этого первого соединения и становится посредствующею причиною ряда последующих явлений, свойственных каждому отдельному условию, ибо явления эти зарождаются и развиваются сообразно с первым явлением. В самом деле, в настоящее время уже невозможно принять чисто метафизической гипотезы о вечных зародышах, заключенных один в другом и заключающих в себе каждый бесчисленное множество зародышей, ни другой, последовательной, более физической и потому более подлежащей исследованию гипотезы, предполагающей все части уже вполне образованными в зародышах и утверждающей, что толчок жизни и ее дальнейшее развитие изменяют только объем этих частей и их относительные размеры.

Стебель и цветы растения вовсе не находятся в его корне, корень его заключен не в коре. Только уединением различных частей его, способных воспроизвести весь организм, составную часть которого они составляют и которое своею силою держит их в подчинении и в связи с собою, только предоставлением им отдельного существования можно вызвать в них способность обратиться в средоточие отправлений, дать им возможность образовать недостающие частицы и обратить их в полное и совершенное растение той же породы.

Если разрезать на части полип, то голова его может воспроизвести желудок и конечности, конечности воспроизводят желудок и голову; то же самое бывает и с прочими его частями; между ними нет ни одной, которая, по отделении от всего животного, не была бы способна воспроизвести его во всей целости, со всею совокупностью его жизни и отличающих ее свойств.

Но замечательнее всего, что опыты Гарвея, Мальпиги, Галлера и многих других показали, что при развитии некоторых, более совершенных животных, как птицы, органы образуются последовательно; что отношения между ними, что касается объема и расположения, не остаются неизменны со дня зарождения; что некоторые, весьма существенные органы образуются в несколько приемов, раздельными промежутками; что эти органы связываются в силу особенного, чрезвычайно могущественного сродства и сливаются со всею организациею, получающею тогда свое единство. Таким образом, например, оба сердечные желудочка остаются сначала разъединенными со своими предсердиями. Они плавают в таком виде в продолжении некоторого времени в жидкости, из которой образовались, или из которой вышли составляющие их части; но вскоре обнаруживается стремление между ними, они приближаются друг к другу, по-видимому, чувствуют и призывают друг друга живым трепетанием; наконец, с последним, самым быстрым из всех движений, они сближаются и склеиваются, чтобы не разлучиться более на все то время, пока будет длиться жизнь неделимого.

Приведенные соображения наталкивают, по-видимому, на мысль о какой-то аналогии между животною чувствительностью, растительным инстинктом, химическим сродством и простым притяжением, постоянно существующим между всеми частицами материи. Несмотря на существенные различия, открываемые в них наблюдением, нет сомнения, что эти три порядка явлений представляют одно и то же, непосредственное стремление тел друг ко другу, что это стремление действует по более или менее разнообразным и сложным законам, смотря по состоянию, в котором находятся разделенные друг от друга частицы, и по условиям, при которых они встречаются, а из этого вытекают все новые свойства, обнаруживающиеся в различных их сочетаниях.

Но имеем ли мы право вести так далеко наши выводы? Растительное сродство, химическое притяжение, само это с виду слепое стремление вещества к средоточию притяжения, в сфере которого оно очутилось, эти различные свойства или эти различные явления происходят ли в силу какого-нибудь всемирного инстинкта, присущего каждой частице материи? Инстинкт этот, столь смутный на последней своей степени и поднимающийся к тому, который следует за ним, развивается ли в побуждение по одному и тому же, постоянному пути? и может ли наблюдатель позволить себе предвидеть в его дальнейшем развитии будущее душевное движение? В самом деле, не вызывают ли известные впечатления сходные побуждения, как в растениях, так и в животных? Наконец, не этот ли самый инстинкт, развиваясь все более и более в последних и проходя чрез различные степени организации, поднимается до удивительных явлений разума и чувства? Чувствительностью ли следует объяснять всякое притяжение или притяжением — чувствительность и посредствующие между ними стремления? Вот вопросы, на которые невозможно отвечать при настоящем состоянии нашего знания. Но если дальнейшие исследования и наблюдения доставят нам возможность привести весь порядок физических явлений к одной общей определенной причине, то вероятно мы достигнем этого скорее изучением самых широких, самых совершенных, и более всего бросающихся в глаза явлений, чем ограниченных и трудно уловимых; ибо в настоящем случае дело идет вовсе не о том, чтобы начинать с простого и восходить к сложному, потому что сложное необходимо становится предметом ежедневных наблюдений, и своим разнообразием доставляет множество фактов для сравнения их с подобными или противоположными им фактами; между тем как простое не поражает нас, ускользает даже от нашего наблюдения, сливаясь с самым существованием предметов, и уже вследствие этого ни с чем не может сравниваться. К тому же, не естественно ли думать, что отправления, характер которых в самих себе, могут скорее осветить явления, происходящие вдали от нас, нежели последние могут нам объяснить то, что мы чувствуем или что происходит в нас ежеминутно? Как бы то, впрочем, ни было, я не войду в настоящем случае в рассмотрение этого вопроса, так как средства наши для понимания его, или скорее, наши настоящие знания не дают нам надежды достигнуть какого бы то ни было удовлетворительного его решения.

Замечу только, что чем проще и ограниченнее явления какого-либо притяжения, тем устойчивее сочетание, при котором они происходят; обратно, чем разнообразнее и сложнее явления и само сочетание, тем менее устойчиво последнее и тем легче оно разрушается. Нетрудно понять, что этот закон имеет непосредственное приложение к большим массам материи, состояние которой может измениться только с разрушением вселенной. Что касается до кристаллизации, то она появляется постоянно в одних и тех же формах, и с одними и теми же свойствами после тысячи разрушений, лишь бы только сложились необходимые для нее условия. Наконец, раз разрушенные, растительные сочетания не могут уже быть восстановлены искусственно, но они оказывают более значительное сопротивление разрушению, чем живые и чувствующие существа. Закон этот получает особенную силу и очевидность в приложении к различным произведениям животного притяжения. Жизнь полипов, по-видимому, переносит почти все внешние удары: она не погибает от деления неделимого ножом. Различные инфузории, лишенные, подобно полипам, мозговой системы, легко переносят самую жестокую стужу, действие которой ограничивается, по-видимому, приведением их в преходящее оцепенение среди замерзшей, окружающей их жидкости. Многие из них переносят безнаказанно в продолжение многих часов сряду действие весьма сильного жара.[10] Водяные коловратки могут быть высушены и обращены, так сказать, в пыль. В этом состоянии они одинаково легко переносят, и стужу и жар; но хотя они и приведены в состояние самой недеятельной материи, тем не менее они сохраняют способность возвратиться к жизни и к движению: достаточно смочить их небольшим количеством воды, чтобы они воскресли.

Я прибавлю, что самые живучие, как и самые несовершенные по своей организации животные суть те, в которых жизнь распределена, так сказать, неопределенно по всему телу, все отправления которых могут, по-видимому, производиться безразлично во всех частях, которые чувствуют, двигаются, дышат, уподобляют пищу и проч. одними и теми же органами. Когда нервная система резко разграничена от мускульной, то животное обладает более совершенными способностями, но жизнь его тем легче может быть разрушена. С умножением и с совершенствованием способностей жизнь подвергается все большей опасности. Условия разрушения становятся многочисленнее, по мере того как пищеварительная система, сосудистые органы, дыхательный снаряд и проч. становятся раздельными, по мере того как влияние их друг на друга становится шире и по мере того, как все они связываются общей и тесной зависимостью.

Таким образом, если бы более развитая рассудочная способность совершенных животных не доставляла бы им средства для самосохранения, развивающиеся по мере того, как усложняется устройство их организации, то породы эти первыми исчезли бы с поверхности земли: вместо владычества, принадлежащего им в силу их превосходства, они были бы игралищем и жертвами всех окружающих предметов и всех явлений природы. Вот причина, почему человек, когда он предоставлен ограниченным и ненадежным средствам дикого состояния, несмотря на то, что даже в нем, для своего самосохранения и благоденствия, он успел извлечь из своего разума многие средства, которые на вечные времена останутся недоступны прочим, самым умным животным; так человек среди такой ненадежной жизни окружен всякого рода бедствиями и носит в груди своей жестокие и пагубные чувствования, составляющие необходимое последствие постоянного несчастья; народонаселение не растет в печальной стране, в которую цивилизация не принесла еще своей защиты и своего утешения.

§ IV

Нам известно, что в самых совершенных животных органы, между которыми распределены различные, главнейшие отправления, разделяются и слагаются в самостоятельные системы; что различные системы эти, связанные многочисленными отношениями и предназначенные для достижения общей цели, находятся во взаимном подчинении на основании некоторых, особенных законов, и что отправления их происходят в известном порядке, или приводятся в деятельность одним, общим движением. В этом и состоит, по-видимому, все совершенство животной организации.

Еще прежде того, мы заметили, что не все части зародыша образуются одновременно: они появляются последовательно, в порядке, соответствующем их значению, и располагаются и организуются вокруг средоточия притяжения. При каждом сложении или новом сочетании сродство между ними изменяется и расширяется; каждое сочетание или дальнейшее движение сообразуется и связывается с предшествовавшим. Вот факты, еще ближе относящиеся к первоначальному состоянию одушевленных тел.

Присоединим еще к ним, что если органы образуются неодновременно, то еще более различаются эпохи, в которые начинается их деятельность. Недостаточно еще существования какой-либо части тела, чтобы начались в ней свойственные ей отправления: почти все они, за исключением частей, принадлежащих только детскому возрасту и затем исчезающих, должны еще созреть и развиться, чтобы достигнуть своего относительного совершенства; некоторые из них должны оставаться даже в оцепенении, которое задерживает дальнейший рост их сравнительно с прочими частями тела, а последние получают свой естественный объем только с наступлением эпохи, когда начнутся свойственные им отправления и нередко получают его еще позже.

Наконец, нетрудно убедиться, что все эти особенные стремления, вызывающие образование и первоначальное развитие животного, необходимо управляют и дальнейшим его развитием; мы заметили также, что, с одной стороны, его склонности, а следовательно его потребности и страсти, которые суть те же страсти, рассматриваемые только с особенной точки зрения, что, с другой стороны, все его способности, которые, в свою очередь состоят в свойстве получать известные впечатления и исполнять известные движения, словом, все побуждения и все отправления, составляющие его жизнь, находятся в постоянном подчинении этим стремлениям, видоизменяющимся, смотря по различным состояниям, через которые проходит животное, состоящее из совокупности чувствительных сочетаний.

Уже эти первые соображения показывают нам в настоящем свете отправления животного организма. Для рассеяния, по крайней мере, насколько это возможно, тумана, заволакивающего чувствительную деятельность, мы обратимся еще раз к свойствам нервной системы.

Самые внимательные исследования новейшей анатомии не могли открыть ни нервов, ни мозговой системы в некоторых несовершенных животных, как полипы и инфузории: между тем животные эти чувствуют и двигаются, они получают впечатления, которые вызывают в них ряд последовательных и правильных движений. Противники Галлера, в том числе знаменитая момпельерская школа, доказали, что даже в животных, одаренных вполне раздельной нервной системой, многие части, не имеющие нервов, обыкновенно обнаруживают или, при известных, особых обстоятельствах, могут приобрести живую чувствительность; а так как эти части, над которыми сделаны были наблюдения и опыты, объявлены были Галлером и его последователями лишенными нервов и, стало быть, безусловно бесчувственными, то они должны были прибегнуть ко многим бесплодным тонкостям для опровержения такого прямого и полновесного аргумента.

Тем не менее, не может подлежать сомнению, как мы сказали в другом месте, что в позвоночных животных, нервная система которых имеет такое широкое влияние и распространяется на все органы, все отправления чувствительности подчинены этой системе, что правильность их обусловливается ее неповрежденностью, наконец, что отправления эти длятся только до тех пор, пока мозговое средоточие сохраняет всю свою деятельность и все свои отношения к другим, отдельным системам. Таким образом, чтобы хорошо ознакомиться с законами жизни в этих животных, следует изучать в особенности законы, управляющие их нервным органом, так как из него чувствительность, так сказать, рассеивается и распространяется по всем частям. Но превосходство организации нервов и головного мозга человека и могущество, ежедневно приобретаемое ими вследствие одного только упражнения их благородных способностей, то есть представлений и чувствований, показывает, что жизнь его, по-видимому, находится в меньшей зависимости, чем жизнь всякого другого животного, от механического и материального состояния органов; что у человека более раздельно, чем у другого животного, можно следить за переменами или за неизменными отпечатками той внутренней силы, которая обнаруживается внешними формами и внешней деятельностью.

Многие философы и даже многие физиологи признают чувствительность только там, где можно ясно уловить сознательные впечатления; это сознание составляет для них отличительный и исключительный признак чувствительности. А между тем, можно утверждать не задумываясь, положение это решительно противоречит самым бесспорным физиологическим фактам, и оно бессильно для объяснения рассудочных явлений.

Хотя и не подлежит сомнению, что сознание впечатлений бесспорно предполагает присутствие и деятельность чувствительности, тем не менее последняя существует в таких частях, в которых самосознание вовсе не заявляет о своем присутствии, и она, тем не менее, вызывает множество весьма важных и правильных отправлений, не давая знать сознанию о их деятельности. Нервы, несущие в органы сознание, несут в них или получают от них впечатления, из чего вытекают все эти неуловимые отправления; условия, которые лишают их способности чувствовать, в то же самое время прекращают такие их отправления, которые происходят без содействия, а иногда так и резко наперекор воли неделимого. Хотя перевязка и перерез нерва совершенно отделяют всякую часть тела, тем не менее есть возможность, при действии на отделенную часть различных возбудителей, возвратить деятельность мускулам, которым нерв этот приносил жизнь. Даже когда смерть разрушила связь, державшую в соединении все части животного и беспрерывно восстановлявшую их отправлениями, остающиеся еще в нервах остатки чувствительной силы могут быть вызваны искусственно в продолжении более или менее значительного времени, и можно обнаружить, разом и безразлично, сознательные и бессознательные стремления раздражением нервов, возбуждающих эти части и управляющих ими в живом животном. Но подобные искусственные раздражения вызывают только неправильные отправления, не опирающиеся ни на совокупность всей организации, ни на соответствующие им органы; возбуждающая их причина вследствие того, что не возобновляется всею жизнью тела, скоро истощается и предоставляет, обратившиеся в труп части новым сочетаниям, вызываемым гниением.

С другой стороны, при тщательном изучении всех отправлений, обусловливающих рассудочную деятельность и зарождение побуждений, нетрудно увидеть, что между отправлениями органов, менее всего зависимых от сознания и воли, существуют многие, влияние которых оказывает непосредственное и могущественное содействие этим, более совершенным отправлениям. Условия, сопровождающие кровообращение, пищеварение, отделение желчи, движение мускулов, уподобление волосных сосудов: все отправления эти, в которых не принимает участия, ни сознание, ни воля неделимого, и совершающиеся без их ведома, тем не менее, самым быстрым и заметным образом видоизменяют всю нравственную природу или всю совокупность представлений и душевных движений. Доказательства этого мы видели во всех предыдущих Мемуарах: бесчисленное множество новых может себе представить всякий читатель; и хотя продолжительная привычка может доставить отправлениям нервной системы и головного мозга почти полную независимость от каких бы то ни было органов низшего порядка, тем не менее, в природном и правильном состоянии, быть может, нет ни одного между ними, который бы не оказывал своего содействия прочим: несомненно даже, что органы, имеющие наибольшее значение, особенно те из них, стремления которых, по-видимому, более всего освобождены из-под власти сознания, ни на одно мгновение не прекращают своего важного влияния на мозговое средоточие.[11]

§ V

Таким образом, в животном организме происходит множество отправлений бессознательных, но тем не менее зависимых от чувствительной системы. Нервы могут, стало быть, получать впечатления, вызывающие известные отправления, незамечаемые мозговым средоточием, в котором слагаются представления и побуждения воли. Мало того, некоторые беспозвоночные животные переживают разрушение своего головного мозга. Во всех породах мускульные части, отделенные от средоточия чувствительности, на более или менее продолжительное время сохраняют еще отправления, поддерживаемые влиянием, так сказать, посмертной чувствительности. Наконец, как мы сказали, встречаются бесформенные организации, которые образуются, развиваются и пользуются настоящей жизнью животного без рассевающегося головного мозга,[12] даже без хребтового, и в которых совокупные отправления органов, за отсутствием их в таком случае, не могут поддерживать этого источника жизни.

Таким образом, нервная система способна еще разбиваться на несколько отдельных, низшего разряда систем, из которых каждая имеет свое средоточие притяжения и отдельной отраженной деятельности, в которое приходят и из которого распространяются побуждения к отправлениям. Системы эти более или менее многочисленны, смотря по породам, по индивидуальной организации и по различным другим условиям, которые, по-видимому, не могут быть обозначены с достаточною точностью. Быть может, как думал о различных органах Вангельмонт, в каждой системе и в каждом средоточии образуется род самостоятельного самосознания (я) относительно получаемых им впечатлений и вызываемых из него отправлений. Аналогия, по-видимому, указывает, что действительно происходит нечто в этом роде. Но мы не можем составить себе ясного и точного понятия об этих частных волях, потому что все ощущения наши о самих себе относятся нами исключительно к общему средоточию и потому что средства наши получать точные понятия о самих себе, как и обо всех остальных явлениях природы, ограничиваются только условиями, которыми они обнаруживаются и связью между ними.

Как бы, впрочем, мы ни приняли это воззрение, которое, говоря мимоходом, указало бы на необходимость рассматривать всякое средоточие отраженной деятельности как местопребывание отдельного и действительного самосознания, несомненно, что в животной организации, насколько она доступна для нашего понимания, самосознание находится в общем средоточии; что в него приходит из всех частей тела, а именно из внешних, чувствующих оконечностей бесчисленное множество ощущений, из которых рождаются суждения; что из него во все органы, подчиненные воле, идет отраженная двигательная деятельность, вызываемая теми же суждениями. Но, если самосознание существует только в общем средоточии и в силу переданных в него впечатлений, то вовсе не следует из этого, чтобы все, достигающие в него впечатления сознавались; напротив того, существует бесчисленное множество их, навсегда остающихся ему вполне неизвестными. С общим средоточием бывает в таком случае то же, что с прочими органами; одни из возбуждений и отправлений замечаются им, другие — нет; многие физиологи утверждают даже, что из самых сокровенных частей этого средоточия вытекает возбуждение частей, более всего независимых от сознания и воли.[13]

К этим свойствам, открытым в нервной системе путем наблюдений, нужно присоединить еще следующее, которое может считаться главнейшим. Все части этой системы сообщаются между собою через посредство хребтового и головного мозга; все действуют, прямо и отраженно, друг на друга; общее средоточие, отдельные центры и оконечности связаны между собою постоянными и взаимными отношениями.

Мало того, ежеминутно могут возникать между ними новые отношения и новые центры. От этого зависят случайные и более или менее преходящие симпатии, которыми независимые один от другого органы могут иногда взаимно видоизменять с необыкновенною силою соответствующие им отправления и даже способность получать ощущения. Эта видоизменяющаяся до бесконечности деятельность, все более усложняясь, дает начало всем странным явлениям, замечаемым особенно у людей, одаренных чрезвычайною чувствительностью.

Таким образом, нервный орган, способный чувствовать всеми своими точками и всеми своими разветвлениями, находится в постоянной деятельности, непрерываемой даже сном; впечатления и побуждения скользят по нему и скрещиваются по всем возможным направлениям, подобно лучам света в пространстве. То оконечности управляют средоточием, то сами управляются им. Не забудем еще, что хребтовый и головной мозг одарены значительным количеством сосудов и клетчатой ткани. Поэтому, самостоятельные отправления, распространяющиеся по всему органу из каждой точки его, и различные изменения, происходящие в обращающихся в нем жидкостях, составляют обильный источник впечатлений, в которых чувствующие оконечности не принимают никакого, по крайней мере прямого участия. Вероятно, в этих обстоятельствах следует искать причину большей части тех смутных отношений, которые связывают головной мозг и нервы с состоянием известных органов, (в которых самое тщательное внимание неделимого не может открыть никакого ощущения), а также причину беспредметных и бесцельных стремлений, которые так часто замечаются в органических болезнях, несопровождающихся страданиями, особенно брюшных внутренностей.

§ VI

Что касается до способов соединения между собою различных частей нервной системы, до действия их на органы и до вызова в них отправлений, то все эти вопросы покрыты в настоящее время густым покровом. Все механические, физические и химические теории оказываются несостоятельны при объяснении этих первых отправлений жизни; объяснения эти могут быть доставлены только животною химией, животною физикой и животною механикой. Наблюдения следует делать над живыми телами, только их должны иметь в виду непосредственные опыты, и только из фактов, полученных таким путем, можно будет составить точные понятия о тех силах, результатом которых они являются.

Разумеется, немало предстоит трудностей для раскрытия всех этих тайн природы, но не следует терять надежду на успех. Причина самой чувствительности, сливающаяся с первыми причинами, не может быть предметом наших изысканий; но способы, по которым органы приходят в деятельность и по которым полученные впечатления передаются из одного органа в другой, могут быть обнаружены более обстоятельным изучением явлений, будут ли последние происходить по естественным законам, или они будут, вызваны искусственно волею наблюдателя с целью получить ответ от природы. Последние опыты Парижской врачебной школы, позднейшие опыты, сделанные в Англии, в особенности гальванические опыты знаменитого Вольты, по-видимому, доказали самым положительным образом совершенное тождество жидкости, получившей это название, с жидкостью, вызывающею электрические явления. Мне всегда казалось, я должен признаться в этом, что электричество, видоизмененное жизненною деятельностью, есть невидимая сила, которая, пробегая постоянно по нервной системе, переносит впечатления из чувствующих оконечностей в средоточия, и из последних передает в двигательные части то возбуждение, которое вызывает в них движение. В высшей степени вероятно, по крайней мере на мои глаза, что чем более сделано будет наблюдений в этом направлении, тем очевиднее будет это тождество. Таким путем должны, по-видимому, обнаружиться точным образом природа и значение видоизменений, испытываемых электричеством при животном сочетании; и, быть может, одного этого достаточно будет для рассеяния в некоторых людях сомнений, опирающихся на неопределенности некоторых наблюдений и на предположениях нескольких ученых. Возможно также, что по осторожном исследовании фактов, относящихся к влиянию на животную организацию магнетизма, и по сравнении их с влиянием гальванизма и особенно электричества, явилась бы возможность определить с достаточною точностью степень сходства между обеими жидкостями или степень различия, на основании которого пришлось бы принять их за существенно различные силы природы.

§ VII

Мы сказали, что не все части тела образуются одновременно и не все одновременно развиваются; что они вступают в отправления в различные эпохи; что они имеют различную степень значения; что возвращение их деятельности случается более или менее часто, а сами отправления бывают более или менее продолжительны,

Все, по-видимому, доказывает, что прежде всего и одновременно образуются системы нервная и кровеносная. В самом деле, как только станет заметна бьющаяся точка, обозначающая будущее сердце, то с помощью микроскопа можно уже обнаружить подле нее беловатое волоконце, из которого должен развиться весь мозговой снаряд.

Так как в это первое время питание производится непосредственным всасыванием кровеносных сосудов, то замечается, что пищеварительные органы, хилоносная система, уподобляющая, составляющая часть ее вместе с печенью, селезенкою, поджелудочною железою, и проч., которые, содействуя отправлениям этих систем, находятся между собою в различных отношениях зависимости и более или менее широкой симпатии, так замечается, что различные эти органы и системы должны развиться в дальнейшее время и в последовательном порядке, смотря по эпохе, в которую деятельность каждого отправления окажется нужною для сохранения неделимого.

Органы дыхания, которые впоследствии получают такое важное значение, как для приготовления, так и для обращения крови, в первые минуты жизни представляют почти бесполезные придатки кровеносной системы. Тем не менее, они уже существуют вполне готовыми; по-видимому, они способны даже до некоторой степени исполнять свои отправления; ибо, если им безусловно необходимо действие воздуха, чтобы получить и передать во все тело сопровождающие его впечатления, то факты, по-видимому, доказывают, что эти органы способны к перенесению этого действия задолго до той обычной эпохи, в которую начнет дышать зародыш.

По мере того, как растут члены в облегающих их первоначально оболочках, мускулы мало-помалу обозначаются и укрепляются. Одаренные, по-видимому, прирожденной им способностью, чередующиеся сокращения и растяжения их производят движения, живость и частые повторения которых увеличиваются по мере приближения времени выхода зародыша из матки или из яйца.

Наконец, собственно, так называемые органы чувств получили в эту эпоху почти все свое материальное развитие; но даже те из них, которые могли получить какие-нибудь впечатления, погружены еще в оцепенение, а прочие нуждаются в действии на них внешних, соответствующих им предметов для усовершенствования и полного развития их организации.

§ VIII

Порядок, в котором образуются органы и устанавливаются отправления описанным нами путем, принадлежит только породам, в которых жизнь развивается по таким же законам, как у человека. Существуют целые классы менее совершенных животных, образование которых, развитие и первоначальные отправления происходят не в этом порядке, а различные органы и свойственные им отправления имеют иные значения и оказывают иные влияния друг на друга. Но в настоящем случае вопрос идет, собственно, о человеке, и если нам случается иногда обращаться к явлениям жизни в прочих животных, то мы делаем это единственно с целью осветить те явления, условия которых не так удобно замечаются в человеке и безошибочно отыскать связь их с другими, предыдущими или последующими явлениями.

В человеке, и в близких к нему животных, образуется, стало быть, прежде всего мозговое средоточие, которое можно принимать за начало и конец нервной системы, и средоточие кровеносной системы или сердце, из которого рассеваются все артерии и в котором сходятся все вены; средоточия эти первые получают жизненные впечатления и исполняют отправления, или в них прежде всего впечатления вызывают стремления, соответствующие породе и степени рождающейся в них чувствительности. Таким образом, впечатления и свойственные им стремления (или их отправления) отождествляются с самой жизнью; с нею они начинаются, и во все продолжение жизни они тесно связаны с ее сохранением.

Выше мы сказали, что условия, из которых рождается организация, побуждают материалы, из которых должны образоваться органы, соединяться по определенным законам сродства. Но законы эти относятся к каждому отдельному порядку условий; а с той минуты, как материя организована, новые ее сочетания вызывают в ней новые ряды отправлений.

Живые части суть живые только в силу того, что они получают впечатления и что впечатления эти вызывают соответствующие им отправления в силу того, что они чувствуют и что в них происходят отправления. Итак, чувствовать и, вследствие этого, производить тот или другой род отправлений есть существенное свойство органа, одаренного жизнью; в нем состоит первоначальная потребность, становящаяся ежеминутно все более и более могущественною, вследствие силы привычки и повторения, потребность, деятельность которой тем более способна возобновлять и продолжать эти отправления, чем дольше они существуют, чем чаще и энергичнее, чем правильнее и полнее они повторяются.

Раз это так, впечатления и стремления, свойственные нервной и кровеносной системам, составляющие необходимые условия и, так сказать, основу жизни, впечатления и стремления, с полным прекращением которых, по-видимому, мгновенно прекращается жизнь, постоянным повторением своим должны вызвать в непродолжительном времени первую, самую неизменную и самую сильную из привычек инстинкта, привычку к самосохранению. В этом состоит, в самом деле, доступный нам результат живой организации, результат, стоящий впереди всего, что мы можем охватить нашей мыслью; привычка эта не менее прямым и необходимым образом вытекает из законов животной организации, чем первые и самые простые жизненные стремления.

В первый период жизни зародыша желудок его и прочие пищеварительные органы находятся, по-видимому, в совершенном бездействии. Питание совершается пупочной веной; приносимая ею в сердце кровь разносится из него по всем частям зародыша; она доставляет им материалы для развития и для всех выделений. Излишек или остатки этой питательной жидкости возвращаются в место двумя соответствующими друг другу артериями, исполняющими, так сказать, роль легочных артерий; ибо, пройдя весь круг кровообращения, в этой губчатой ткани кровь смешивается с кровью матери и принимает из нее часть кислорода и качества, без которых она негодна для питания. Во все это время желудок находится в свернутом состоянии; в нем не происходит никаких отправлений, кроме тех, которые необходимы для его органического развития. Кишки заключают в себе, по-видимому, только некоторые остатки жидкостей, излитых в них отдельными сосудами. Печень слагается и принимает значительный объем, но она не выделяет еще настоящей желчи в двенадцатиперстную кишку. То же самое можно сказать и о всех прочих органах, содействующих отправлениям пищеварительного канала; все они бывают вначале погружены как бы в оцепенение.

Вскоре, впрочем, в желудке и в кишках замечаются следы возбуждений; в полости их поступают слизистые жидкости, приносимые сосудами и отделяемые их сосочками или просто извлекаемыми из воды сорочки, так как, по-видимому, ничто не препятствует их проникновению в рот и в пищепроводный канал.[14] В то же самое время в печени начинается приготовление желчи, несовершенной, правда, но уже одаренной возбудительными свойствами; селезенка приходит в зависимость от печени, а поджелудочная и прочие отделительные железы начинают вырабатывать свои соки. Возбуждаемые присутствием этих различных жидкостей желудок и кишки начинают нечто вроде пищеварения, скопившиеся мало-помалу продукты которого образуют те черноватые и тягучие вещества, которые более или менее наполняют пищевой канал новорожденных детей и для извержения которых часто бывает достаточно первых движений грудобрюшной преграды, приведенной в деятельность дыханием.

В пищеварении, как и во всяком отправлении животного тела, замечается особенный ряд впечатлений и вызываемых ими отправлений. Привычка и необходимость тех и других определяет новый порядок стремлений или сродства. Отсюда позывы, относящиеся к питательным веществам, или инстинкт питания; инстинкт этот быстро приобретает необыкновенное значение, так как он стремится к приятным впечатлениям и отвергает тягостные. Он укрепляется еще сильнее своими прямыми и постоянными отношениями с инстинктом самосохранения. Наконец, симпатия всех брюшных внутренностей с органами вкуса и обоняния производит то, что известная степень возбуждения последних сопровождает неизменно ряд впечатлений и отправлений, из которых состоит пищеварение. Это обстоятельство должно усиливать, и действительно усиливает энергию инстинкта питания; особенно оно делает позывы его более раздельными и ясными, и можно заметить, что совершенство их находится в прямом отношении с совершенством вкуса и обоняния.

§ IX

По-видимому, одно из существенных свойств всякой живой, организованной материи состоит в способности производить самобытные колебательные движения, и во все продолжение жизни переходить из чередующегося состояния сокращений в состояние растяжений. Но эти перемены едва замечаются в клетчатых оболочках и еще менее уловимы в слизистых соках и в крови, в которых тем не менее открыты они остроумными опытами.[15] Высшую степень их энергии и напряжения представляют двигательные или мускульные волокна, которыми совершаются движения, побеждающие значительные сопротивления, ибо мускулы, составляющие настоящее орудие деятельной силы животных, суть более или менее объемистые пучки этих самых волокон, сокращения и растяжения которых производят все движения, исполняемые органами. Я должен заметить здесь, что я употребляю слово растяжение, а не ослабление, употребляемое школой Галлера, ибо в настоящее время несомненно доказано, что состояние волокон, противоположное сокращению, не всегда бывает страдательным, и что отправления многих важных органов происходят настоящим деятельным растяжением мускульных пучков.

Стремление к сокращению и к растяжению, составляющее основное свойство этих волокон, совершенно сходно, стало быть, со всяким другим животным стремлением; оно вытекает прямо и необходимо из природы организации. Это, в настоящем смысле слова, действительная потребность, энергия которой, продолжительность, возвращение и оттенки видоизменяются, смотря по природе отправлений и по состоянию органов, к которым принадлежат волокна или пучки их; а это стремление, укрепляемое более свободным возвращением движений вследствие привычки, устанавливает инстинктивные побуждения, свойственные вообще всей мускульной системе и в частности каждому мускулу или каждому двигательному волокну.

Вот, стало быть, еще новый инстинкт, инстинкт движения, новый ряд позывов, побудительные причины которых раскрываются природою с полною очевидностью, и мы можем уже предвидеть удивительное их устройство и предчувствовать их последствия. По мере своего развития инстинкт этот входит в тесную связь, как во многих отношениях сам он зависит от нервного влияния и от действия кровообращения, с другой стороны — с инстинктом питания, так как восстановление двигательных сил совершается скорее симпатией мускулов с пищеварительными органами, чем возобновлением и прикосновением питательных соков, и так как, сверх того, прочность точки опоры, поддерживающей грудобрюшную область при всех мускульных усилиях, зависит от состояния желудка, грудобрюшной преграды и всех смежных внутренностей. Таким образом, стремление к двигательной деятельности и характер каждого, отдельного движения находятся во многих отношениях в зависимости от стремлений к самосохранению и питанию; в бесчисленном множестве случаев они даже вызываются ими непосредственно; они содействуют им или, вернее, приводят их в исполнение и обнаруживают; наконец, они принимают тем более правильное и верное направление, они тем лучше приспособляются к пользе животного, чем шире зависимость их от обоих первоначальных инстинктов и чем совершеннее и раздельнее последние. Отсюда происходят эти, столь замечательные различия в двигательных стремлениях в различных животных породах; этим же объясняются те странные явления, которые отвергаются некоторыми философами, за невозможностью составить о них точное понятие, и которыми пользуются в то же самое время многие духовидцы для подтверждения своих видений; явления и различия, одинаково принадлежащие общим законам каждой живой организации и видоизменениям этих законов в каждой породе или даже в каждом отдельном животном.

§ X

Де-Траси, товарищ мой по Сенату и собрат по Национальному институту,[16] чрезвычайно остроумно доказывает, что всякое понятие о внешней форме тела предполагает впечатления, вызываемые сопротивлением, а последние становятся раздельны только вследствие чувства, рождаемого движением. Он доказывает, кроме того, что чувство движения зависит от чувства исполняющей его или силящейся произвести его воли, что ею только оно действительно существует; что вследствие этого ощущение самого себя или самосознание, или отличие самого себя от прочих существований может приобретаться только сознанием желаемого усилия, словом, что самосознание находится исключительно в воле.

На основании этого, мы полагаем, что зародыш уже получил первые впечатления, из которых составляется понятие о сопротивлении, о посторонних телах, о себе самом, ибо он производит движения, ограничиваемые и сдерживаемые облекающими его оболочками, он имеет потребность и желание, то есть, волю производить эти движения; что же касается до самосознания, можно думать, что для приобретения его ему достаточно уже ощущений благосостояния и неловкости, попыток продлить первое и прекратить вторую, и желаемых усилий, как бы они ни были смутны и неопределенны. Я прибавлю, что для получения ощущения от встреченного сопротивления, присутствие посторонних тел, по-видимому, вовсе не необходимо, потому что вес наших собственных членов и необходимая для приведения их в движение мускульная сила, которые, та и другая, весьма переменчивы, должны неизбежно привести самосознание в то самое положение, из которого, мы уже знаем теперь, вытекает понятие о посторонних предметах.

Таким образом, при появлении своем на свет, в головном мозгу зародыша существуют уже первые следы основных понятий, которые должны мало-помалу развиться отношениями его ко всему видимому миру и действием предметов на нервные его оконечности. Центральный орган этот, в который приносятся впечатления и из которого исходят побуждения, орган, который отличается от прочих отдельных нервных средоточий только тем, что общая воля управляет им или воспроизводится в нем ежеминутно, испытал уже многие видоизменения, которые освобождают его из простых инстинктивных стремлений. Это уже не tabula rasa, как полагают многие идеологи: головному мозгу новорожденного знакомо уже сознание и воля; в нем, стало быть, существуют слабые понятия, а возвращение их и повторение уже вызвало побуждения. С этой точки зрения следует отправляться для аналитического исследования рассудочных отправлений с целью захватить их действительное, первоначальное происхождение. Мы сейчас увидим, что для точного ознакомления с их механизмом существуют еще другие, первоначальные данные, которые нельзя безнаказанно оставить без внимания.

Я не стану, впрочем, говорить здесь о впечатлениях, относящихся к всасывающей системе, хотя они не должны быть так смутны в зародыше, какими становятся впоследствии, в зрелом возрасте, в котором внимание, постоянно развлекаемое внешними предметами, отклоняется от внутренних ощущений, возбуждаемых этими впечатлениями. Вероятно, впрочем, что явления всасывания ограничиваются в том и в другом возрасте одним только чувством благосостояния или неловкости, а в случае ослабления всасывания в полостях внутренностей и в клетчатой ткани — состоянием нервного оцепенения и тупости, постоянно сопровождающих это ослабление.

Я не буду говорить также о симпатических проявлениях в зародыше, вызываемых его тесными отношениями с матерью. Я замечу только, что мать производит на него самое широкое влияние не только действием передаваемой ему питательной жидкости, но и силою, так сказать, нервного насиживания, которое испытывается им в матке, отменная чувствительность которой известна каждому. Отсюда вытекает полное согласие, полная связь существования и чувствительности зародыша и матери; этим объясняется передача болезней, нравственных расположений, некоторых привычек и склонностей от матери к зародышу: явления замечаются особенно резко при чрезмерной чувствительности одной и при слабости первоначальной организации другого. Предмет этот, разумеется, заслуживает более обстоятельного исследования, но для этого пришлось бы войти в подробности, несоответствующие размерам этого Мемуара.

Необходимо, впрочем, заметить еще, что зародышу уже несколько знакомы два рода ощущений, хотя соответствующие им органы приходят в полную свою деятельность только после рождения: я говорю об ощущениях света и звука. Множество физиологических и патологических фактов доказывает, что действие внешнего света не необходимо для того, чтобы мозговое средоточие и даже непосредственный орган зрения получили световые впечатления. Опыт также показывает нам, что известное давление на совершенно закрытые глаза вызывает представление светящихся пучков или бесчисленного множества искр, становящееся наконец утомительным. То же самое явление вызывается сильным сотрясением черепного свода; при многих болезнях нервов и головного мозга, в гипохондрии, в помешательстве, словом, в различных состояниях бреда, острого и хронического, больной, среди совершенной темноты, нередко ощущает живой свет, видит постоянные или мимолетные огни, сильно освещенные и ярко окрашенные предметы. Впечатления эти бывают иногда при темной воде, когда глаза неспособны получать никакого непосредственного ощущения света. Поэтому, быть может, переступают за пределы истины, когда безразлично утверждают, что слепорожденный не может получать и никогда не получал никаких световых впечатлений; такое утверждение еще более смело, когда прилагается к зародышу, пользующемуся здоровыми глазами и зрительными нервами, одаренными тем родом чувствительности и такою ее степенью, какие необходимы для их отправлений. Но из этого вовсе не следует, что слепорожденный и даже зародыш могут иметь какое-нибудь понятие о свете дня или о красках, сравнивать которые и отличать возможно выучиться только при одновременном действии лучей света на глаз и на внешние предметы: без всякого сомнения это безусловно невозможно.

Что касается до слуха, то всякому известно, что орган этот может быть возбужден различного рода звуками, смотря по состоянию головного мозга и вообще нервов, особенно брюшных внутренностей. Известно также, что трение или простое, механическое прикосновение к внешнему уху могут дать ему способность различать более или менее раздельные звуки и шумы. Наконец, многие опыты, между которыми я укажу на произведенные под водолазным колоколом, доказали, что звуки могут передаваться через водянистые жидкости, что, говоря мимоходом, разрешило все сомнения относительно упругости их, долгое время формально отвергавшейся физиками. Но влажные, лимфатические, студенистые и слизистые жидкости, заключающиеся в оболочках зародыша, омывающие полости и проходящие по брюшным покровам матери, одарены несравненно большей упругостью вследствие растворенных в них оживотворенных веществ, не говоря уже о непосредственной сокращательной способности, приписываемой этим жидкостям многими физиологами. Таким образом, зародыш мог, стало быть, получить впечатления звука, или он слышал по крайней мере неопределенные шумы. По-видимому, даже довольно трудно понять, чтобы эти впечатления не повторялись во все время пребывания его в матке. Из этого не следует, впрочем, заключать, что воспитание уха было особенно значительно; но при утверждении, что внешние звуки производят в новорожденном совершенно незнакомые ему сотрясения, опираются на неточные физиологические понятия, и начинать ими аналитическое исследование ощущений, представлений и побуждений было бы предосудительно.

Таково приблизительно душевное развитие зародыша в минуту его появления на свет.

Состояние это во многих отношениях общее для целых классов животных; но понятно, что оно необходимо будет видоизменено в породах общими различиями в организации, а в неделимых некоторыми особенностями, зависящими от организации отца и матери, и от впечатлений, которые непрерывно передаются матерью зародышу, находящемуся в ее утробе. Способ отправления чувствительности, возникающие суждения, стремления, привычки, словом, все находится тогда, как и будет находиться после, в зависимости от законов соответствующих животных сочетаний, от рода вызываемых ими отправлений, от образа их деятельности или от того, каким образом все движения, принимая слово это в самом широком смысле, связываются со свойствами и отправлениями чувствительности.

Приведением образования организованных тел и сопровождающих его явлений к особенным стремлениям, большая часть которых еще неизвестна нам, мы вовсе не имели в виду уменьшить справедливое удивление, возбуждаемое взглядом на растительную и живую природу. Таинственные и первоначальные законы, создающие эти стремления тем не менее останутся на вечные времена предметом размышления для мудрого человека. Мы пытались только ограничить несколько, если это возможно, область вымыслов и мечтаний, приблизиться как можно ближе к первым причинам, о которых, как доказано нами, мы не можем составить себе никакого удовлетворительного понятия. Мы имели в виду привести к одному началу, деятельность которого не может быть оспариваема, разумеется, в высшей степени достойные удивления факты, но люди, более одаренные воображением, чем рассудительностью, слишком часто представляли эти факты за ряд чудес, и поэтому факты эти, вследствие такого смутного и суеверного их толкования, косвенным образом стали опорою множества смешных и опасных заблуждений. Эти слабые или предубежденные умы, особенно шарлатаны, которые управляют теми и другими по своей воле, нередко подымают вопль о нечестии, когда физические науки проникнут за какой-нибудь окоп, за которым спрятаны конечные причины. Но был ли нечестивым Ньютон, когда подчинял одному и тому же закону все движения небесных тел, и следовательно, все общие явления, вытекающие для нас из смены дня ночью и из перемен времен года? Когда Франклин доказывал тождество электрической жидкости с молниею, был ли он нечестивым? Разумеется — нет. Кто воздерживается от желания проникнуть в первые причины, кто объявляет их недоступными для наших исследований, непостижимыми, неизобразимыми, тот вовсе не заслуживает обвинения в нечестии. Обвинение это, разумеется несравненно справедливее можно приложить к тем людям, которые желают заставить деятельную силу вселенной действовать согласно с их узкими воззрениями, подчинить ее своим химерам, страстям и капризам, — людям, которые, не довольствуясь определением и обозначением свойств ее, хотят еще быть истолкователями ее намерений, и, неспособные вопрошать законы природы, которыми только и сообщается с нами эта причина, готовы попирать, так сказать, ногами эти самые законы и с угрозами требовать почтения их свидетельства — свидетельству вселенной.

Но даже и этих людей не всегда можно обвинить в нечестии, ибо есть между ними такие, заблуждения которых искренни.

§ XI

Предприятием, вполне достойным философии восемнадцатого века, было разложение разума человеческого и приведение всех его отправлений к небольшому числу главнейших: самым гениальным приемом ума была мысль рассмотреть отдельно каждый из внешних источников наших представлений или исследовать один за другим каждый орган чувств; постараться определить, что происходит с рассудочным органом под влиянием впечатлений, простых или сложных, сходных или различных; наконец, показать, каким образом сознанные впечатления, сравнение их и сочетание рождают суждения и желания.

До настоящего времени можно было делать полезные исследования о рассудочной способности, указывать на общие пути к истине, определять признаки, по которым можно узнать ее и обозначать лучшие средства для ее усвоения; но не имели еще и, быть может, не могли еще иметь никакого точного понятия, ни о том, каким образом происходят наши сообщения с внешним миром, ни о свойстве материалов для наших представлений, ни о ряде отправлений, которыми органы чувств и головной мозг получают впечатления от предметов, преобразовывают их в ощущения или в сознанные впечатления, а из последних слагается вся рассудочная и нравственная природа. Следует, впрочем, сознаться, что исследования эти, так сильно двинувшие идеологию, далеко еще несовершенны: они даже оставляют в голове много ложных понятий о характере отправлений чувствующей и мозговой системы, о том влиянии, которое они испытывают со стороны прочих органических отправлений, о необходимых отношениях между собою всех жизненных отправлений, выводя их одинаковым образом в каждой породе и в каждом неделимом из первоначальной организации и из соответствующего состояния различных частей тела. Предшествующие Мемуары, кажется мне, по крайней мере приготовили нас к исследованию этих различных вопросов. Они могут, полагаю я, дать более справедливые понятия о человеке, рассматриваемом с двух точек зрения, физической и нравственной, в которых все явления сведены к одному только началу. Для окончательного рассеяния всякой туманности, мне остается сделать несколько замечаний на прекрасные исследования Бюффона, Бонне и Кондильяка или, вернее, на некоторое ложное направление, которое они могут дать идеологии и (скажу смело) на препятствия, которые они, быть может, способны противопоставить ее успехам.

Без всякого сомнения, ничто так мало не похоже на настоящего человека, как статуя, которая предполагает, ни с того ни с сего, одаренною способностью испытывать раздельные впечатления, приписываемые каждому отдельному органу чувств, приносящие ей суждения и образующие побуждения. Каким образом могли бы исполняться различные эти отправления без постепенного развития органов, частная деятельность которых или взаимное содействие друг другу необходимы для самого простого явления чувствительности, для самого нехитрого рассудочного действия, для самого неопределенного желания; без того, что уже рядом отправлений, вызываемых в них зарождающейся жизнью, органы эти получили мало-помалу род воспоминания, которое одно в состоянии развить в них способность исполнять свойственные им отправления, соединить их усилия и направить их к одной, общей цели.

Таким же точно образом, ничто так мало не похоже на то, каким образом действительно сознаются ощущения, слагаются представления и желания, как эти частные отправления отдельного органа чувства, если его уединить от всего организма и лишить даже жизненного влияния, без которого и быть не может ощущения. В особенности, ничто до такой степени не мечтательно, как взгляд на отправления рассудочного органа, как на самостоятельную, независимую силу, деятельность которой смело отделяется от бесчисленного множества симпатических органов, влияние которых на нее не только чрезвычайно обширно, но и нервы которых передают в головной мозг большую часть материалов для мысли или отправлений, принимающих участие в ее образовании.

Мы знаем, что прежде еще появления своего на свет зародыш получал в утробе матери множество различных впечатлений, из которых образовались в нем целые ряды стремлений, что он усвоил уже привычки, что он испытывает позывы и имеет уже побуждения. Эти впечатления и эти стремления вовсе не ограничены узкою сферою одного или нескольких органов, они не относятся к какому-либо одному из средоточий отраженной деятельности, управляющих отправлениями, не имеющими первостепенного значения. Образовавшись мало-помалу в известных, общих системах органов, они сделались общими для всего организма. Из них-то и вытекают привычки, склонности, побуждения, появление которых может быть объяснено только деятельностью всего нервного органа и совокупность которых составляет первоначальный инстинкт.[17]

Итак, в минуту рождения мозговое средоточие ребенка получало и слагало уже множество впечатлений; оно вовсе не tabula rasa, принимая слова эти в самом широком смысле. Впечатления эти, правда, все почти внутренние, и головной мозг, разумеется, tabula rasa относительно внешнего мира, ибо приобретение понятий о нем может быть плодом только повторенных и одновременных возбуждений всех органов чувств, а рассудочный орган, по отношению к внешнему миру, приходит в деятельность только тогда, когда предметы и вызываемые ими ощущения определяются и становятся раздельны для самосознания.

Но не может быть, чтобы ощущения, побуждения и суждения, появляющиеся только после рождения, были вне зависимости от предшествовавшего состояния зародыша. Достаточно немногих соображений, чтобы убедиться в этом: 1) характер и даже род ощущений находятся в зависимости от общего состояния нервной системы, ибо в особенности этим состоянием различаются породы и отдельные животные; 2) частные привычки различных органов или систем органов, связанных тесною симпатией с головным мозгом, не могут не оказывать влияния на его отправления, так как род деятельности, возбуждаемой в нем со стороны этих органов, обусловливается постоянно их чувствительностью и способностью производить движения, свойственные их природе; 3) направление мыслей и даже характер их до некоторой степени всегда обусловливаются предшествовавшими побуждениями, и огромное число суждений исключительно зависит от склонностей.

Словом, все отправления рассудочного органа необходимо видоизменяются общими или частными побуждениями или привычками инстинкта.

В самом деле, возможно ли, чтобы самые автоматические даже побуждения инстинкта самосохранения не оказывали влияния на способ нашего воззрения на предметы, на направление наших исследований по отношению к ним, на составляемые нами суждения о них? Могут ли позывы и отвращения, относящиеся к пище, не принимать участия в образовании или в направлении целого порядка представлений, имеющих такое важное значение, особенно в первом возрасте? Каким образом они не оказывали бы влияния на совокупность рассудочных отправлений теми изменениями, которые, как это доказано, постоянно вызываются ими в отношениях между желудком и головным мозгом? Каким образом, наконец, привычки всей чувствительной системы, внутренностей или других главнейших органов и характер их симпатий с мозговым средоточием остались бы вне этой цепи приведенных в порядок отправлений, совершающихся в нем и вырабатывающих мысль? Я не стану развивать эти соображения, ни многие другие, находящиеся в связи с ними: одного указания на них достаточно уже для настоящей их оценки. Подробное и всестороннее исследование рассудочной деятельности ребенка не принадлежит к вопросам, о которых можно бы было говорить мимоходом: оно должно составить предмет сочинения, которого недостает нам и приступить к которому в настоящее время, быть может, уже не так затруднительно.

Перейдем ко второму положению, и постараемся несколько разъяснить его: я говорю о положительной невозможности для какого бы то ни было отдельного органа чувства войти в независимую деятельность, или о невозможности возбуждения в нем свойственных ему впечатлений без присоединения к ним впечатлений прочих органов или без содействия органов симпатических. Вот в нескольких словах доказательства этого.

Прежде всего, не подлежит сомнению, что чувство осязания, первообраз или общий источник для всех других, до некоторой степени постоянно принимает участие в их отправлениях; что было бы невозможно, например, вполне отделить впечатления, получаемые глазом, как органом зрения, от впечатлений, которые возбуждают его как часть, одаренную бесчисленным множеством чувствующих оконечностей. Глаз, нос, ухо, независимо от тонких, исключительно свойственных им ощущений, одарены чрезвычайно развитым чувством осязания; некоторые наблюдения над слепорожденными, которым возвращено было зрение, дают повод думать, что вначале действие на глаз света мало чем отличается от осязания, которым сетчатая оболочка ощущает каждою своею точкою прикосновение постороннего тела.

Известно, что звук производится колебанием воздуха, и в некоторых случаях колебания эти могут замечаться нервными оконечностями всей поверхности тела. Известно также, (каждый мог сотни раз делать это наблюдение над самим собою), что некоторые сильные запахи производят такое впечатление на слизистую оболочку, как будто обоняемые частицы вооружены остроконечиями, которыми и производят болезненное ощущение. Что касается до органа вкуса, то я считаю решительно излишним подтверждать им мои доказательства: в самом деле, все впечатления вкуса видимо родственны с осязанием, то есть, все они связаны с прямым физическим действием пищи или питья на сосочки языка и нёба.

Но и помимо этой общей связи, поддерживающей постоянные отношения между всеми чувствами, органы их могут еще находиться в более частной и тесной зависимости между собою; вследствие этого, соответствующие им отправления должны быть связаны такими же тесными отношениями. Соседство, непосредственное сообщение и сходство в анатомическом строении органов вкуса и обоняния не составляют единственного условия, связывающего эти чувства, и в некотором роде смешивающего их в общеизвестном физиологическом смысле; свойственные им ощущения связываются еще другими, менее материальными отношениями, хотя причины этих ощущений вполне различны и вовсе не сходны, ни по природе своей, ни по влиянию, оказываемому ими на весь организм. Сверх того, ощущения эти перемешиваются самым причудливым образом; они взаимно направляются, помогают друг другу, видоизменяют и могут даже исказить друг друга. Обоняние, по-видимому, есть руководитель и сторож вкуса; последний, в свою очередь оказывает могущественное действие на обоняние. Обоняние может уединить свои отправления от отправлений вкуса: что нравится одному, то не всегда бывает приятно другому. Но так как пища и питье не могут проходить через рот, не оказывая более или менее значительного действия на оболочки носа, то всякий раз, как они становятся неприятны для вкуса, они становятся неприятны и для обоняния, а пища и питье, противные для последнего, побеждают мало-помалу это отвращение, когда они нравятся вкусу.

Чтобы не потеряться в бесчисленном множестве представляющихся примеров, я ограничусь одним замечанием, самым важным по общему своему значению. Без всякого сомнения, далеко не одно и то же для каждого органа чувства — получать одинокие впечатления от действующих на него предметов, или получать их при содействии другого или нескольких других чувств, то есть одновременно с впечатлениями, производимыми в них теми же предметами. При вышеприведенном предположении, например, когда Кондильяк заставляет свою статую нюхать розу, то ощущение ограничивается одним обонянием, оно не сопровождается никаким посторонним впечатлением: он имеет, стало быть, право сказать, что статуя становится по отношению к самой себе запахом розы, но ничего более, и это выражение, столь же точное, как и остроумное, передает в совершенстве простое видоизменение, испытываемое в ту минуту головным мозгом. Но если вместо этого совершенного уединения обоняния мы станем рассматривать деятельность его в согласии, как это и бывает почти всегда в действительности, с деятельностью всех или по крайней мере многих органов, если в то время как обоняние ощущает запах розы, зрение получает впечатления ее цвета, приятной формы, и руки, подносящей ее, если ухо слышит шаги и голос человека, держащего цветок, то можно ли предположить, что сознание и суждение мозга ограничится тем, что предполагает Кондильяк? И так как признано, что суждение изменяет или исправляет ощущения, то можно ли сомневаться в том, что запах розы не получил новых свойств вследствие одновременного содействия ему прочих ощущений? Если, наконец, желание стремится к удаляющемуся цветку, который не возвращается более, или если он возвращается, когда желания не существует, и эти чередующиеся обстоятельства повторяются так часто, что оставляют выразительные следы в головном мозге, то не представляют ли они совокупность данных, из которых должны вытекать представления или понятия о внешних предметах?[18] И хотя сопротивление желанию в настоящем случае не есть физическое сопротивление для желаемого движения, не достаточно ли уже одного его, особенно при вспомоществовании со стороны различных, посторонних ощущений, чтобы самосознание составило два раздельных понятия о том, что вне его?

Несомненно, что статуя, даже с точки зрения действия на нее одних только ощущений, производимых обонянием, в действительности все-таки не то, чем она должна быть по предположению Кондильяка, то есть не простой запах розы. Ибо, уже вследствие только того, что органы чувств не могут получать уединенных впечатлений и что они не действуют отдельно один от другого, они находятся в неизменной, взаимной зависимости; отправления их усложняются и видоизменяются, а результаты ощущений, свойственных каждому из них, принимают характер, обусловливаемый природою и соответствующий степени того влияния, которому подчинен каждый из них.

Мало того: особенные симпатии связывают органы каждого чувства с различными другими органами, всякое возбуждение которых они разделяют и состояние которых оказывает влияние на характер свойственных им ощущений. Многие болезни нервной системы, некоторые болезни, относящиеся исключительно к желудку и к грудобрюшной преграде, способны до такой степени исказить отправления слуха, что все звуки совершенно изменяются, слышатся такие, какие вовсе не существуют, или является полнейшая глухота. Брюшные внутренности оказывают такое же могущественное влияние и на отправления зрения. Большая часть глазных болезней зависит от вредных веществ, попавших или скопившихся в пищеварительном канале: некоторые гипохондрические припадки и различные расстройства матки и яичников мгновенно парализуют зрительный нерв и производят временную слепоту. Мы заметили в другом месте, что обоняние находится в необыкновенной симпатической связи с органами воспроизведения. Не менее тесная связь существует между обонянием же и пищеварительным каналом, и если различные болезненные состояния пищеварительных органов могут исказить впечатления запахов, то многие болезни брюшных внутренностей совершенно уничтожают способность получать их. Что касается до вкуса, всякому известно, что ощущения его находятся в полном подчинении сознанию общего благосостояния или болезни, особенно же чувству, вызываемому состоянием желудка и других частей, принимающих прямое участие в пищеварении, состоянием, которое направляет его обыкновенно с необыкновенной безошибочностью, что касается до выбора пищи и до ее количества, если только воображение не извратит этого благодетельного инстинкта.

Заметим еще, что так как каждое чувство не может войти в деятельность иначе, как в силу предварительной деятельности всех общих систем органов, и поддерживаться только силой всех одновременных отправлений, то оно неизменно и необходимо испытывает на себе влияние их привычек и более или менее разделяет самые обычные их возбуждения. Таким образом, степень чувствительности нервной системы и равновесие ее с двигательной системой оказывают сильное влияние на характер впечатлений, получаемых отдельно каждым органом чувств. Этим-то обстоятельством, столько же, если еще, быть может, не больше, чем непосредственным состоянием органа, приводимого в деятельность, объясняется сила их или слабость, живость или вялость, продолжительность или мимолетность. Таким образом, состояние кровообращения и привычки кровеносной системы придают ощущениям различный характер, который напрасно старались бы мы объяснить особенным строением органа чувства, получающего эти ощущения; ничтожного различия в одной скорости обращения соков достаточно, чтобы исправить или исказить, оживить или притупить разом все ощущения.

Заметим, наконец, что все органы чувств исполняют свойственные им отправления только в силу своих прямых и постоянных сообщений с головным мозгом, что на них первых отражаются изменения в его строении и что состояние его есть условие, более всего способное видоизменить и даже вполне прервать порядок и характер ощущений.

Я остановлюсь на этом: новые доказательства мало придали бы весу тому, что уже сказано мною. Мы можем, стало быть, с полной уверенностью сделать заключение, что при рациональном анализе невозможно отделить отправления ни одного органа чувств от отправлений остальных; что все они иногда необходимо, но большей частью случайно, содействуют друг другу; что все отправления их находятся в постоянной зависимости от влияния различных органов или внутренностей, и что они определяются и направляются еще более прямой и могущественной деятельностью общих систем, особенно мозгового средоточия.

Соображения эти открывают совершенно новые пути для изучения человека; они обозначают с большей точностью источники, из которых рождаются и которыми направляются первые стремления, первые представления и первые побуждения; словом, все изложенные соображения, в совокупности своей, представляют программу и как бы план нового «Трактата об ощущениях», исполнение которого в обозначенном направлении и со всеми необходимыми подробностями, может быть, было бы не менее полезно в настоящую минуту для успехов идеологии, чем был полезен в свое время трактат Кондильяка.

Об инстинкте.

§ I

Обстоятельное изложение подробностей относительно инстинктивных склонностей, развивающихся в зародыше, прежде чем внешний мир подействует на него, позволяет мне представить в нескольких словах то, что осталось мне сказать об инстинкте вообще.

Мы видели, что частицы или материалы, из которых образуются животные вещества, сами составляют только особенные сочетания, являющиеся следствием постоянного стремления друг ко другу всех частиц материи. Мы видели далее, что организация есть результат новых стремлений, получаемых этими материалами при своем образовании, и что по мере увеличения числа сочетаний, последние устраиваются по иным законам и получают новые свойства; что образуются, наконец, другие, особенные стремления, из которых в свою очередь рождаются новые порядки явлений, по-видимому, не имеющих ничего общего со стремлениями предшествовавших, первоначальных сочетаний. Таким образом, сильное стремление азотной кислоты к поташу не замечается ни в азоте, ни в кислороде, а свойства различных эфиров не обнаруживаются ни в спирте, ни в соответствующих им эфирных кислотах.

Природа каждого сочетания, разумеется, зависит от природы составляющих его веществ, но она зависит также и от относительного количества их и от условий, при которых они слагаются. Условий этих бывает нередко достаточно для совершенного изменения последствий. Если, например, сера, недостаточно насыщенная кислородом, образует летучую кислоту с острым запахом, то та же самая сера и тот же самый кислород, при полном насыщении, образуют кислоту тяжелую, постоянную и почти без запаха. Таким же точно образом, достаточно некоторых особенных и различных условий, при которых соединяются азот и кислород, чтобы образовались, то азотистая, то азотная кислота, то простой атмосферный воздух.

Мы уже признали из физиологического исследования ощущений, и подтвердили новыми доказательствами, что деятельность нервной системы, как органа чувствительности и как источника жизненных отправлений состоит в соединении в общем средоточии впечатлений, полученных чувствующими оконечностями, и в распространении из него, силою настоящей отраженной деятельности, последовательных и соответствующих побуждений, приводящих в движение все части, входящие в сферу деятельности этого самого средоточия. Кроме того, мы убедились, что в животном организме может существовать первоначально или образоваться силою последовательных жизненных привычек более или менее значительное число этих нервных средоточий, которые, несмотря на свое подчинение общему средоточию, одарены собственною им чувствительностью, оказывают свое собственное влияние и часто остаются уединенными в соответствующей им области относительно, то получаемых впечатлений, то исполняемых движений; тогда же замечено было нами, что в общем средоточии отраженная деятельность получает характер воли и что в нем находится самосознание; что если все органы могут оказывать на него действие, соответствующее их значению, то образующиеся внутри его самого побуждения охватывают собою все органы и согласуются с их различными отправлениями и с состоянием каждого из них отдельно. Исследовав, наконец, что различные системы органов и относящиеся к ним потребности развиваются неодновременно, но последовательно и постепенно; что позывы, вызываемые этими потребностями или составляющие эти самые потребности в деятельном состоянии, слагаются необходимо в чередующемся порядке, мы заметили, что с каждою системою органов зарождается и упрочивается особенное, свойственное ей, инстинктивное стремление: сначала самосохранения, потом тесно связанного с ним питания и, наконец, движения, находящегося в зависимости от того и другого; и так как все потребности, которые не могут существовать для нас отдельно от способностей, отнесены нами к животному стремлению, вызываемому каждым новым сочетанием,[19] то нам удалось, не выходя из несомненных физиологических фактов и из непосредственных аналогий, доставляемых законами, общими всем частицам материи, составить простое и определенное понятие о живущем, чувствующем и желающем животном, появляющемся на свет из яйца или из материнской утробы. Но точно такими же способами и точно таким же рядом отправлений образуются и впоследствии его понятия относительно различных предметов внешнего мира, склонности или страсти, вызываемые этими понятиями, и побуждения, сознаваемые в силу этих страстей и склонностей; я хочу сказать, что впечатления, получаемые нервными оконечностями, из коих состоят непосредственные органы чувств, переданные в мозговое средоточие, вызывают в нем отраженную деятельность и стремления, согласные с природою этих органов, как это происходило до той поры с идущими от внутренностей впечатлениями, которые только и получались в отдельных средоточиях и в головном мозгу.[20]

Впрочем, что касается до результатов, то легко заметить в них некоторое различие. Так как самосознание находится только в общем средоточии, то все отправления, не выходящие из сферы частных средоточий, не могут вызвать, ни замечаемого суждения, ни чувствуемого желания, и так как приходящие от внутренних нервных оконечностей впечатления далеко не так раздельны и не могут так разлагаться и приводиться в порядок, как впечатления, доставляемые собственно органами чувств, то как они, так и последствия их всегда бывают, да легко понять, что они и должны быть несколько смутными и неопределенными.

Итак, первые стремления и первые привычки инстинкта составляют ряд законов образования и развития органов; они особенно принадлежат внутренним впечатлениям и побуждениям, вызываемым последними во всем организме животного. Образующиеся в последующие эпохи жизни проникаются несравненно сильнее участием и влиянием впечатлений внешнего мира, получаемых органами чувств, но существованием своим они обязаны всегда состоянию нервных разветвлений, рассеянных в глубине внутренностей и главнейших органов, а иногда так и внутренним расположением в самой мозговой системе, и постоянно бывают запечатлены смутным характером, доказывающим слабую их зависимость от рассудка и воли.

§ II

К первому классу этих привычек и стремлений явным образом должно отнести те, которые обнаруживаются в минуту появления на свет животного. Таким образом, неосвободившаяся еще совершенно от яичной скорлупы перепелка или куропатка бежит уже за зерном или насекомым; котенок и щенок со слепыми глазами тянутся к соску матери; утенок стремится к воде, как только почувствует близость ее, и бросается в нее, как только ее увидит, несмотря на беспокойные крики матери, принадлежащей к другой породе и предупреждающей о кажущейся ей для него опасности; молодая черепаха, которая не обсохла еще от жидкости яйца, из которого она с трудом выползла, немедленно направляется к морю, избирает дорогу, не сворачивает с нее, и десять раз пускается в путь, несмотря на расстояние, и куда бы ни обратили ее головой; все эти явления относятся к первоначальным стремлениям, и вытекают из законов организации и из порядка ее развития. Быть может, следовало бы поместить в тот же класс некоторые другие склонности или особенные побуждения, получающие всю свою силу гораздо позже, когда тело животного примет почти все свое развитие, как например инстинкт охотничьей собаки, которая, смотря по породе, к которой принадлежит, следует за тою или другою дичью, и пользуется естественно, без всякого предварительного воспитания, различными средствами для ее достижения; свирепость тигра, который не поддается ни строгому, ни ласковому обращению и, несмотря на то, что досыта упитался мясом и кровью, еще с большею яростью бросается на все, что хоть сколько-нибудь одушевлено жизнью; ненависть хорька к кролику, один вид и запах которого, даже на далеком расстоянии, немедленно приводят его в бешенство, которого он тотчас же признает за своего врага, к истреблению которого он чувствует непобедимое стремление, несмотря на то, что никогда не видал его, несмотря на то, что в его памяти нет и следа, относящегося к этому безвредному для него и слабому животному.

В самом деле, все эти стремления инстинкта существенным образом зависят от внутренней природы организации; первые черты их начерчены, разумеется, в мозговой системе в самую минуту зарождения зародыша, и если энергия их развивается уже в зрелом почти животном, то это потому что для выражения ее необходима более значительная степень силы в членах. Но, как бы то ни было, мы отнесем ко второму классу инстинктивных привычек и побуждений, то есть, к тому, который представляют собою последующие эпохи, более или менее удаленные от рождения, побуждения, вызываемые развитием некоторых отдельных органов, например органов воспроизведения; стремления или отвращения к некоторым веществам,[21] служащим пищею или лекарством, замечаемые в большей части болезней; инстинкты или даже страсти, несвойственные породе и встречающиеся при некоторых поражениях нервной системы.

Достаточно, впрочем, напомнить в настоящем случае то, что было говорено в другом месте об этих различных явлениях; и вовсе не входя в новые подробности, можно считать несомненным, что инстинктивные стремления, наступающие в продолжение жизни, вытекают, подобно тем, которые обнаруживаются животным тотчас по своем рождении, из внутренних впечатлений, при своем происхождении нисколько не зависимых от впечатлений, получаемых собственно так называемыми органами чувств, хотя вскоре примешиваются ко всем ощущениям, и до некоторой степени могут быть видоизменены рассудком и волею.

Основываясь на замечаниях, изложенных в этом Мемуаре, а также на тех, которые приведены нами в физиологическом исследовании ощущений, мы не можем сомневаться, ни в существовании порядка побуждений и склонностей, порождаемых впечатлениями, почти независимыми от внешнего мира, ни в характере, отличающем эти склонности и эти побуждения воли, вытекающие из более или менее отчетливо ощущаемых, но действительно сознаваемых впечатлений, ни в существовании условий, которые почти всегда слагают и соединяют, а иногда и смешивают оба рода этих склонностей. Я полагаю, что совокупность этих замечаний проливает новый свет на изучение человека. Я полагаю также, что если профессор Драпарно [22] исполнит прекрасный план предположенных им опытов для обозначения соответствующей степени развития рассудочных способностей или чувствительности, свойственных различным породам животных, и для начертания, так сказать, идеологической лестницы их, то ему небесполезно будет принять за точку отправления те положения, к которым привели нас наши исследования. Быть может, он согласится, что изыскания его должны быть направлены в том же смысле; и может быть еще, что не окажется с нашей стороны излишней смелостью предсказание, что он постоянно встретит тем более прямой и прочный инстинкт, чем проще средства для самосохранения и для питания, или чем проще сама организация; что он найдет его тем более развитым, широким и живым, чем изощреннее будет чувствительность внутренних органов и чем значительнее будет влияние их на мозговое средоточие; что для оценки, наконец, степени рассудочных способностей каждой породы почти постоянно будет ему достаточно знать только грозящие ей опасности, затруднения для приыскания себе пищи и количество впечатлений, необходимо получаемых ею со стороны внешних предметов, особенно со стороны прочих живых существ, будет ли она жить с ними в мире и в согласии, или вести с ними жестокие и постоянные войны.

О симпатии.

§ I

По общему закону, не допускающему никаких исключений, частицы материи стремятся друг к другу. По мере того, как частицы эти, которые мы предполагаем простыми и первоначальными, сближаются, соединяются и слагаются, они получают новые стремления. Дальнейшие притяжения между ними совершаются уже не случайно: с этой минуты тела стремятся друг к другу по выбору; они оказывают друг другу предпочтение; и чем далее они удаляются от первоначальной простоты, тем легче замечается обыкновенно в новых стремлениях их тот характер сродства, законы которого, по-видимому, представляются основным порядком вселенной.

Организованное вещество, особенно животное, вызванное первоначально теми же средствами и в силу тех же законов, остается в подчинении им при всех дальнейших развитиях своих, во всех последовательных сочетаниях, к которым оно стремится до минуты совершенного своего разложения. Из этого непосредственно вытекают все явления, в которых выражается самобытность жизни, все внутренние отправления, развивающие органы животного, и все первоначальные движения, раскрывающие и запечатлевающие собою его склонности и действительные побуждения.

Во всяком отдельном организме сходство или аналогия веществ влекут их преимущественно одно к другому; по-видимому, даже, сливаясь друг с другом они становятся все более и более сходными. Таким путем одушевленные части мало-помалу вырастают и восстанавливаются ежедневные потери; таким образом совершенствуется организация и исправляются искажения, неизбежные при выборе пищи или при ее употреблении, и более или менее важные беспорядки, столько же неизбежные при многочисленных отправлениях, содействующих пищеварению.

Животные вещества оказывают тем сильнейшее взаимное сродство, они стремятся к организации тем непосредственнее, чем более уже оживотворены они. Таким образом, например, когда студенистое и волокнистое вещество находятся вне потока кровообращения, в котором они держатся в разъединенном состоянии, то волокнина, отличающаяся большею степенью оживотворения, захватывает студенистое вещество, увлекает его, так сказать, в сферу своей деятельности и, сообщая ему часть своего стремления к сгущению, организует его в оболочки, принимающие различные строения и различные степени его, смотря по форме, по отправлениям и по чувствительности соседственных частей.

Пойдем далее; мы увидим слизистые излития, состоящие из лимфы, волокнистого и студенистого вещества, часто образующиеся во время воспалительных болезней в сильно пораженных внутренних частях; они организуются тем поспешнее, они приближаются тем сильнее к состоянию живых частей, чем более чувствительны или деятельны эти внутренние части; и если только условия хоть сколько-нибудь будут благоприятны для их взаимного соединения, то вскоре нервы и сосуды последних распространяются и спаиваются с соответствующими им нервами и сосудами другой части, так что можно следить глазом за случайным образованием этого, покрывающего их нароста. Точно таким же образом стягиваются разрезы, материалы которых, хорошо известные в настоящее время, суть слизистые жидкости, встречающиеся обыкновенно в клетчатой ткани; в самом деле, соки эти, смешиваясь с волокнистыми веществами, отделяемыми воспаленными органами, сгущаются в крепкую ткань, в которой вскоре развиваются все жизненные явления: самобытное движение, обращение соков, чувствительность.[23] Наконец, части вполне организованные и приложенные друг к другу таким образом, чтобы грубая кожица или водянистые соки не препятствовали их соединению, сращиваются подобно черенкам деревьев, сложенных при прививке; их соответствующие нервы и сосуды, стремясь друг к другу и спаиваясь между собою, проникают из одной части в другую, так что обе они слагаются в одну, живут одной, общей жизнью, и всякое отдельное движение, исполняемое одной из них, соответствует впечатлениям, которыми они обмениваются и взаимно посылают из одной в другую. Это явление подало Тальякоти, хирургу шестнадцатого века, странную, но весьма остроумную мысль — восстанавливать некоторые части лица, как нос, губы, и проч., разрушенные болезнями или ранами. Он делал надрез, открывал живое мясо, и прикладывал к нему необходимую часть клетчатой ткани, например руки, и не трогал до тех пор, пока не был уверен, что прививка удалась на всех точках. Все хирургические сочинения говорят об этом средстве или, вернее, упоминают о нем, ибо, по-видимому, к нему прибегали весьма редко даже во время жизни изобретателя; а впоследствии, по причине сопровождающих его затруднений, оно решительно было оставлено.

Все, сказанное нами, относится к животному веществу, одаренному жизнью; в этом только состоянии, которое само, как мы сейчас говорили, находится в зависимости от условий его первоначального образования и от устойчивости одних и тех же расположений, проявляется это могущественное стремление к взаимной организации. Но как только оно будет охвачено смертью, то, чем более энергическим стремлением к образованию новых соединений одарены были его частицы, тем поспешнее они разделяются смертью и тем скорее, следовательно, разрушаются тела, которые состоят только в правильном их сочетании.

§ II

Симпатия, как стремление одного живого существа к другим существам того же или различного с ним вида, входит в область инстинкта; она даже в некотором роде и есть самый инстинкт, если принимать ее в самом широком значении. Животное стремление и отвращение, как мы уже заметили, находится в зависимости от того же порядка причин, от потребностей животного и от его организации. Но последняя явно обусловливается обстоятельствами, управлявшими первоначальным образованием средоточия жизненного притяжения. Инстинкт этот, выросший, видоизмененный, преобразованный потребностями, развивается по всем направлениям, принимает различный характер, проходит через все степени и оттенки, начиная с мягкого и живого общественного стремления человека, пчелы, муравья, до произвольного, дикого одиночества кабана, до ненасытимой ярости тигра; и так как потребности животного обусловливаются его породой, то все инстинктивные стремления, находясь в зависимости от потребностей, необходимо должны согласоваться со всеми степенями и со всеми способами оживотворения.

Вот причина, почему, например, стремление к самосохранению побуждает робкую породу обращаться в бегство при виде какой бы то ни было змеи, между тем как другие породы, побуждаемые инстинктом питания, храбро бросаются на них, раздирают на части и пожирают. Все породы гремучих змей распространяют на далекое расстояние вокруг себя ужас одним звуком своих хвостовых чешуй и отвратительным своим запахом; они приводят в неподвижное оцепенение слабых животных, которые чаще всего не покушаются даже бежать от них; они нередко приводят в такое же состояние самих птиц, которым, по-видимому, ничто не мешает укрыться в воздухе от их смертоносных зубов. Но некоторые, более смелые животные, как тапиры или даже свиньи, перевезенные из Европы в Америку, без всякого страха хватают их, раздирают на части и глотают прежде, чем в них потухнет жизнь.

Лев одарен такою могущественною силою, он вооружен такими страшными зубами и когтями, что все почти животные с ужасом бегут от него. Судя по рассказам путешественников, смело проникших в знойные пустыни, в которых крепкие мускулы и могущественная его природа получают полное свое развитие, собаки, лошади, быки теряют всякую бодрость в его присутствии; они трепещут от ужаса и убегают, как только издали раздастся его голос; они дрожат, шерсть их подымается, тело их покрывается потом, когда где-нибудь по соседству рыщет лев, хотя присутствие его часто не обнаруживается еще никаким заметным признаком для человека;[24] и этот таинственный, инстинктивный ужас их не раз служил благодетельным предостережением для путешественника, заблудившегося в лесу вместе с ними. Несмотря на это, потребность в пище и общие интересы связали льва с шакалом, породою, одаренною более тонким обонянием, большею проницательностью для отыскания добычи, большею ловкостью и настойчивостью для ее преследования и согласившеюся охотиться в его пользу, то есть загонять дичь в его когти, с условием получить свою долю в добыче. Таким же точно образом, новоголландские собаки,[25] составляющие нечто среднее между шакалом и лисицею, одарены ненасытимою алчностью ко всякой породе птиц и не поддаются никакому исправлению несмотря на то, что во всяком другом отношении собаки эти необыкновенно послушны. Чтобы не увеличивать числа относящихся сюда примеров, заметим, наконец, что в орле и в орлице инстинкт общественный и семейный, относительно выведенных ими орлят, побеждается индивидуальными потребностями самосохранения: они не задумываясь прогоняют слабых еще орлят из своих владений в воздухе и на земле, которые считают принадлежащими исключительно только себе.[26]

Я останавливаюсь особенно на отвращении (антипатии), потому что примеры симпатии представляются во множестве всеми общественными породами и потому что симпатия есть в некотором роде общий закон живой природы. Легко понять, что исключения обусловливаются всегда враждебным состоянием, вызываемым необходимостью или некоторым особенным строением тела, определяемым физическими свойствами составляющих его частиц. Для симпатического стремления друг к другу двух одушевленных существ достаточно, чтобы потребности их при начале своего происхождения не вынуждали их избегать, нападать и пожирать друг друга; чтобы передаваемые из поколения в поколение впечатления не обратили этих стремлений в устойчивый инстинкт, или чтобы известные привычки организма, известные сочетания представлений, воспоминаний и даже самых смутных возбуждений не производили в них искусственного инстинкта, или же наконец, для этого, может быть, необходимо, чтобы взаимные их расположения относительно животной электрической жидкости или всякого другого животного начала, способного отделяться от их тела и образовать вокруг их отвращающую от них атмосферу, не ставили их друг к другу в такое положение, которое необходимо должно вызвать отвращение.

Все сказанное в особенности прилагается к симпатическим инстинктивным стремлениям, слагающимся и рождающимся вместе с животным. Стремления, развивающиеся в последующие эпохи жизни, представляют совершенно подобные же явления, и отличаются только разве временем, в которое они обнаруживаются, характером привычек, уже усвоенных тогда организмом и природою органов, состоянием или возбуждением которых они непосредственно вызываются. И подобно тому, как в болезнях, с одной стороны, обнаруживаются различные позывы к предметам наших физических потребностей и различные побуждения, направляющиеся к известным определенным существам, а с другой стороны, появляются особенные антипатии, отвращения, омерзения, таким же точно образом, два стремления, два побуждения природы, запечатленные самою сильною симпатией, любовь и материнское чувство, рассматриваемые как простые животные стремления, не всегда обозначаются теми физическими склонностями, которыми они исключительно отличаются; весьма часто они видоизменяются, нередко они искажаются преобладающими отвращениями, не всегда обусловливаемыми одними только препятствиями, встреченными для удовлетворения потребности. И, что всего замечательнее, самые поразительные искажения симпатии встречаются вообще в породах и в отдельных животных, одаренных чрезвычайною нервною чувствительностью; частью вследствие встречаемых ими препятствий, для удовлетворения потребностей, частью вследствие полного искажения инстинкта, именно в них, рядом с этою симпатией и даже вследствие непосредственного ее действия, встречаются самые странные антипатии, самые непобедимые отвращения, доходящие до слепого неистовства.[27]

Это рассудочное и нравственное явление зависит еще от непосредственных физических причин, оно обусловливается другим физиологическим законом, о котором мы неоднократно упоминали; я имею в виду, что самые чувствительные существа легче всего подвергаются судорожным болезням и различным искажениям чувствительности.

§ III

Симпатия вытекает вообще из чувства самосознания, из сознания, хотя бы и весьма смутного, воли: она даже необходимо связывается с этим чувством и с этим сознанием. Мы можем разделять страдание какого-либо существа только в силу того, что предполагаем в нем такую же способность чувствовать, какою обладаем сами. В самом деле, каким бы образом без этого понять это страдание? Чтобы предположить, что животное чувствует, необходимо предположить в нем самосознание. Когда поэты желают сильнее заинтересовать нас цветами, растениями и лесами, они одушевляют их инстинктом и жизнью; когда они имеют в виду оживить пустынное место предметами, которые сильнее подействовали бы на наше сердце, они одушевляют реки, горы, пещеры, скалы.

С той минуты, как мы одарили какое-либо существо ощущениями, побуждениями, самосознанием, как бы мало ни возбуждало оно наше внимание, мы не можем быть к нему равнодушны. Симпатия влечет нас к нему или антипатия отталкивает нас от него; мы присоединяем себя к его существованию, или оно становится для нас предметом ужаса, отвращения, ненависти и гнева. Для существа, одаренного чувствительностью, столь же естественно стремиться к тому, в чем он предполагает такое же чувство, отождествляться с ним или избегать его присутствия, ненавидеть представление о нем, как стремиться к ощущениям удовольствия и избегать неприятных ощущений.

Без всякого сомнения, как только расположения эти поднимутся над чистым инстинктом, то есть, как только они перестанут быть простыми животными стремлениями, или побуждениями, относящимися к самосохранению животного, к питанию, к развитию и к употреблению образовавшихся органов, то они становятся преимуществами, которыми мы можем пользоваться, действиями, которых мы желаем или которых мы опасаемся, намерениями, которые мы предполагаем в них относительно нас, деятельностью, которую мы надеемся или не надеемся подчинить нашей воле. Но в эти последние чувствования входит незаметным образом множество соображений. Могущественная потребность действовать на постороннюю волю и присоединять ее к своей собственной, из чего можно вывести большую часть явлений нравственной симпатии, под влиянием жизни становятся сильно осмысленным чувством, так что на самое мимолетное только время может оно быть отнесено к первоначальному стремлению инстинкта, но тем не менее оно никогда не бывает вполне свободно от него.

О симпатии следует сказать то же самое, что и о других первоначальных инстинктивных стремлениях: хотя она образуется в силу привычек организма, предшествующих рождению животного, она исполняется различными органами чувств, с отправлениями которых она связана заранее законами организации, во впечатлениях которых она присоединяется, ими освещается и направляется. Зрение, обоняние, слух, осязание становятся поочередно, а иногда совокупно орудиями для ее проявления. Живые, светлые, так сказать, воздушные, как и вызывающее их начало, симпатические впечатления составляют не только источник бесчисленных представлений и познаний, но они рождают еще или обусловливают множество душевных побуждений, которые не могут быть отнесены вполне к рассудочной деятельности. Ощущения, получаемые глазом от живых существ, отличаются по характеру своему от ощущений, доставляемых неодушевленными предметами. Их формы, краски, положение относительно других тел природы, даже ожидаемая от них польза или вред не достаточны для объяснения особенного рода вызываемых ими внутренних движений. Взгляд на произвольное движение дает нам знать о том, что они одарены самосознанием, подобным тому, которым связано наше собственное существование. С этой минуты устанавливаются между нами иные отношения, и, может быть, независимо от побуждений и представлений, обнаруживаемых внешним видом их или игрою их физиономии, светлые лучи, вытекающие из их тела, особенно из глаз, одарены некоторыми физическими свойствами, отличными от лучей, исходящих из тел, лишенных жизни и чувства.

У птиц, у которых преобладающий орган чувств есть зрение, с отправлениями этого органа связана предпочтительно большая часть инстинктивных стремлений. Рассекая воздух, острым зрением охватывают они обширное пространство; из самых высоких слоев атмосферы устремляют они глаза в самые низменные долины и в самую глубину леса. Этим широким и могущественным взглядом отыскивают и узнают они издалека предмет своей любви; отлучаясь на далекое расстояние за пищею для маленьких, они могут не упускать из виду гнезда, знать о малейшей опасности для них и немедленно спешить к ним на помощь. Тою же самою способностью они подстерегают добычу, преследуют ее и падают на нее как молния, рассчитывая пространство с необыкновенною верностью и пролетая его с удивительною точностью; ею же они замечают и разрушают все намерения всякого, подстерегающего или преследующего их неприятеля.

§ IV

У животных, зрение и слух которых не прилагается к разнообразным предметам, в особенности, если им не приходится замечать множества отношений между ними, по-видимому, главный орган инстинкта есть обоняние; оно же, поэтому, есть главный орган симпатии. Многие породы явным образом направляются к существам той же или иной с ними породы отделяемым их телом запахом, который указывает след их и дает знать о их присутствии гораздо ранее, чем услышат их уши или увидят глаза. У четвероногих, рождающихся и остающихся некоторое время после рождения с закрытыми глазами, обоняние и осязание составляют, по-видимому, единственный руководитель первоначального инстинкта, между тем как цыпленок, маленькая перепелка и куропатка, тотчас по выходе из яйца, пользуются необыкновенно верным зрением и, бегая за насекомыми, они точно приспособляют к расстояниям мускульные усилия своих ног, и так же безошибочно направляют мускулы головы и шеи, чтобы схватить слабым клювом свою маленькую добычу. Щенки и котята, привлекаемые приятною и влажною теплотою матери, особенным запахом ее тела и грудей, наполненных молоком, поворачиваются к ним, отыскивают их и овладевают этими хранилищами, в которых первая пища их уже вполне приготовлена природой. В период любви самцы и самки чувствуют присутствие и узнают друг друга издали при содействии запаха, отделяемого их телом, которое одарено в эту эпоху большей жизненностью.

Можно предположить, что каждая порода и даже каждое отдельное животное испускает особенный запах, что вокруг него образуется как бы атмосфера из животных испарений, постоянно возобновляемая самою жизнью;[28] и когда животное перемещается, то постоянно оставляет за собою частицы, по которым могут безошибочно следить за ним животные той же породы или другой, одаренной тонким обонянием. Таким образом собака отличает след зайца, лисицы, оленя и лани; между многими оленями она умеет распознать след того, за которым она прежде всего бросилась, и вовсе не допускает обмануть себя хитростями, употребляемыми преследуемым животным против такого верного и опасного для него инстинкта.

Испарения молодых и сильных животных вообще здоровы; поэтому, они вызывают приятные, более или менее замечающиеся впечатления. Отсюда рождается та склонность инстинкта, которая привлекает к ним и которая доставляет какое-то органическое удовольствие при взгляде на них, при их приближении, прежде чем присоединится к ней какое бы то ни было отношение пользы или расположения к ним. Воздух конюшен, в которых опрятно содержатся коровы и лошади, таким же образом здоров и приятен; существует мнение, и оно не лишено основания, что этот воздух может быть полезен для излечения от некоторых болезней. Монтань рассказывает, что один врач в Тулузе, встретив его у старика, больного худосочием, который был на его попечении, пораженный бодрым видом и свежестью молодого человека (философу было тогда едва двадцать лет), посоветовал своему больному окружить себя молодыми людьми с такою же целью развлечь себя, как и восстановить свои силы. Древние хорошо знали, до какой степени может быть полезно для расслабленных стариков и для больных, истощенных любострастными наслаждениями, жить в атмосфере, насыщенной восстанавливающими испарениями молодых и здоровых людей. Мы знаем из третьей Книги царств, что Давид спал с хорошенькими девушками, чтобы согреть себя и восстановить свои силы. По свидетельству Галена[29] греческим врачам при лечении различного рода сухотки с давних времен известна была польза — заставить больного сосать грудь молодой и здоровой кормилицы, и опыт показал им, что не получается того же самого результата если больной будет принимать то же самое молоко, выжатое в сосуд. Капиваций спас от сухотки наследника одного знатного итальянского семейства, заставив его спать с двумя молодыми и сильными девушками. Форест приводит, что один молодой болонец излечился от той же болезни, проводя день и ночь подле двадцатилетней кормилицы, и результат лечения был до того поразителен, что явилось опасение, как бы выздоравливающий снова не потерял сил своих с тою, которая возвратила их ему. Наконец, чтобы окончить с этим предметом, Бургаве говорил своим ученикам, что видел, как был спасен один немецкий принц тем же средством, которое некогда так удалось Капивациусу.

Если инстинктивные побуждения, относящиеся к симпатии, весьма часто возбуждаются и направляются обонянием, то и те из них, которым дано название антипатии, столь же часто связаны с отправлениями этого же органа. Ими предупреждаются животные низшего порядка о приближении льва. Различные породы гремучих змей, особенно лютый гремучник, как мы упоминали, распространяют вокруг себя запах, который узнается издали четвероногими и птицами, служащими им пищею, и который поражает их глубоким ужасом. То же самое следует сказать и о многих породах боа, особенно о священном удаве, чудовищном пресмыкающемся, который кольцами своими душит коз, газелей, телок и даже самых сильных быков. Наконец, это же относится почти ко всем хищным породам, существующим только войною, кровью и разрушением. Испарения каждой из них, оставляемые ими за собою или всюду предшествующие им, часто служат предостережением для несчастных жертв, которые далеко убегают от них, но часто также последние тем вернее становятся их добычею, что эти испарения лишают их возможности бежать, поражая их оцепенением.

§ V

Ухо передает в головной мозг множество внешних впечатлений и доставляет обильные материалы для знаний: вот, может быть, причина, почему оно принимает меньшее участие в инстинктивных стремлениях и оказывает слабое содействие условиям, вызывающим и обнаруживающим их. Все чувствительные способности уха, отличающиеся, впрочем, необыкновенною живостью, чуткостью и разнообразием, по-видимому, поглощены бесчисленным множеством всякого рода впечатлений, предназначенных почти исключительно для вызова рассудочных отправлений, для сложения сознательных суждений и для возбуждения раздельных и определенных желаний. Тем не менее, в некотором роде всеобщее могущество музыки на животную природу доказывает, что возбуждения, свойственные уху, далеко не все могут быть приведены к ощущениям, сознаваемым и сравниваемым рассудочным органом: в этих возбуждениях есть нечто более непосредственное. Люди, стоящие на самой низкой степени развития, не менее пристрастны к пению, чем люди, слух которых стал более чувствительным и изощренным вследствие общественной жизни. Не говоря уже о крылатом певце, великолепное горло которого в этом отношении есть чудо природы, великое множество птичьих пород наполняет воздух приятным пением; многие домашние животные и некоторые породы еще неприрученных, по-видимому, слушают с удовольствием пение человека и искусственные звуки его музыкальных инструментов. Существуют особенные сочетания звуков и даже простых восклицаний, которые охватывают все чувствительные способности, которые непосредственным действием мгновенно рождают в душе известные чувствования, по-видимому, подчиненные им в силу первоначальных законов организации. Нежность, грусть, мрачное страдание, живая радость, беззаботная веселость, горячее мужество, гнев могут быть вызваны или успокоены самыми простыми песнями: действие последних будет даже тем вернее, чем они проще, чем слова их короче и чем более они доступны. В разговорной речи равным образом есть звуки, которые, по-видимому, потрясают весь чувствующий организм: в ней существуют восклицания, которые без содействия каких бы то ни было слов, а иногда так наперекор сопровождающим их смешным или самым обыкновенным словам, идут прямо в сердце и вызывают в нем глубокое чувство. Проникнутый угрозою и увлечением голос проповедника оказывает сильнейшее влияние на грубых слушателей, нежели слова его проповеди и в особенности его рассуждения, которыми он усиливается привлечь их на свою сторону. Для успеха его вовсе не необходимо, чтобы слушающие могли следить за его доводами и понимать проповедь; известно, что сделанные ими обращения часто были тем многочисленнее и тем успешнее, чем меньше знали они язык страны, в которой проповедовали.[30] Если звуки их голоса верны, выразительны, трогательны, то ничего не значит, что слова их не имеют смысла и значения.

Все эти явления явным образом относятся к области симпатии, и рассудочный орган принимает в них действительное участие, только как общее средоточие чувствительности.

§ VI

Что касается до осязания, то механическая, так сказать, точность его отправлений или, вернее, более определенный характер подлежащих ему отношений между предметами не допускают особенного значения его в порядке стремлений и склонностей, по природе своей неизбежно несколько смутных. Симпатическое действие его, по-видимому, может происходить только при содействии животной теплоты. Теплота эта, действие которой вовсе не следует смешивать с действием какой бы то ни было другой теплоты, во многих случаях бесспорно служит руководителем инстинкта, а сладостное влияние ее вызывает ощущение, которое может быть отнесено только к простому животному действию. Множество явлений подобного рода представляется ежедневно пред нашими глазами; но наблюдения не собраны еще; в этом отношении предстояло бы даже сделать различные опыты, которые, кажется мне, не приходили никому в голову. Поэтому, в настоящую минуту я ограничиваюсь одним только указанием на множество постоянных и всем известных фактов.

Хотя внешние чувства остаются некоторое время бездеятельны в человеческом зародыше и в зародыше пород, более всего близких к человеку по характеру своей чувствительности, тем не менее, так как первоначальные законы организации связывают одну с другою все части тела, так как отправления одних подчиняются отправлениям других в силу различных таинственных отношений, восстанавливающихся более или менее продолжительным сном некоторых органов, то легко понять, что даже в самую минуту рождения собственно так называемые чувства могут уже содействовать инстинктивным стремлениям, и что они должны принимать в них большее или меньшее участие, смотря по характеру потребностей и по способностям животного.

Но это еще не все.

Мы видели, что эти стремления скоро присоединяются к рассудочным отправлениям, что они видоизменяют их и в свою очередь видоизменяются ими; и, говоря мимоходом, не подлежит сомнению, что заблуждение философов, придававших чрезмерное значение то рассудку, то инстинкту, объясняется этим последним обстоятельством. Но в настоящее время признано, что непосредственные органы чувств составляют в этом отношении главнейшие орудия рассудочного органа. Отправления их, как причина, зарождающая мысль, оказывают, стало быть, первоначальное влияние на все отправления, с которыми связаны и которым оказывают содействие, и мысль, и вызываемые ею желания.

Таким образом, новые, весьма многочисленные, хотя и не столь прямые отношения устанавливают новый порядок взаимной зависимости между отправлениями и симпатическими стремлениями: эти отношения тем шире даже, а эта зависимость тем заметнее в животных, чем высшей степенью ума одарены породы, а в человеке — чем сильнее его развитие и чем выше условия его общественной жизни; так что скоро становится невозможным различить того, что принадлежит в симпатии органическим условиям, от того, что постоянно примешивается к ней со стороны отношений человека к подобным ему существам и ко всем предметам вселенной.

С этой точки зрения и со стороны сочетаний с рассудочными отправлениями симпатические стремления уже весьма далеки от животного сродства, из которого сами выросли: они теряют даже сходство с чистым инстинктом. С этой минуты — это уже более или менее хорошо сознаваемые чувства, более или менее осмысливаемые душевные движения: по отношению к инстинкту те и другие составляют то, что мысль и осмысленное желание — по отношению к ощущению, подобно тому как в свою очередь инстинкт, по отношению к первоначальному животному сродству, составляют то, что ощущение — относительно самого простого впечатления, то есть, такого, которое получается нервными оконечностями, принадлежащими отдельному, частному средоточию. Достигши до этого предела, симпатические стремления легко могли обмануть самых внимательных и строгих естествоиспытателей. Огромное затруднение, встречаемое при отыскании настоящей причины некоторых явлений, для объяснения их могло породить мысль о необходимости неизвестных способностей. Стремления эти действительно составляют тогда то, что разумеют под нравственной симпатией, пресловутое начало в сочинениях шотландских философов, необыкновенное могущество которого для образования чувствований признано было Гутчесоном, начало, о котором Адам Смит сделал исследование, замечательное по глубокой проницательности, но тем не менее несовершенное, за отсутствием связи его с законами физическими, и которое удалось M-me Кондорсе самыми простыми рациональными соображениями почти совершенно освободить от неопределенности, в которой оно оставалось даже после «Теории нравственных чувств».

Нравственная симпатия состоит в способности разделять чужие мысли и чувства, в желании — заставить других разделять свои собственные, в потребности — действовать на чужую волю.

Как только мы заметим или даже представим себе, что какое-либо существо одарено жизнью, то мы необходимо приписываем ему сознание, понятия, желания, и в нас рождается потребность отгадать их. Как только это будет узнано или даже вообразится нами, то в нас является желание принять в них участие в силу того же прямого, животного сродства, которое влечет к нему; и в обоих этих явлениях стремление это подчинено почти одним и тем же законам; оно остается в одних и тех же границах, то есть, деятельность его прекращается только страхом или сомнением, и принимает противоположное направление только в таком случае, когда существо это принимается нами за действительного неприятеля, и когда мы предположим в нем вредные для нас свойства и враждебные намерения. Но в этом отправлении нравственной симпатии есть нечто большее — это то, что в нем замечается уже способность подражания, составляющая отличительное свойство всякой чувствительной природы, особенно человеческой. В самом деле, когда мы принимаем участие в душевном движении человека, то повторяем, хотя в общих чертах, те рассудочные отправления, которые породили его; мы подражаем ему: вот почему люди, одаренные высшей степенью таланта к подражанию, в то же самое время отличаются воображением, при содействии которого они могут с необыкновенной быстротой, с удивительной силой и талантом они изображают страсти и даже образы, лишенные жизни, увлекающие и поражающие нас настолько, насколько приняла в них участие симпатия.

Эта способность к подражанию отправлениям чувствующего и мыслящего средоточия совершенно сходна со способностью подражать движениям внешних, мускульных частей: в последней мы подражаем только другим органам и другие органы подражают ей: во всех других отношениях все сходно в воспроизведении самых разнообразных движений; в самих копируемых движениях и в характере средств, которыми они воспроизводятся все подчинено и все исполняется по одним и тем же законам.

Если идти далее, то можно увидеть, что способность подражать другому вытекает из способности подражать самому себе: это та же способность воспроизводить, не нуждаясь в большей степени силы и внимательности, все движения, которые были раз исполнены органами, способность, вырастающая по мере повторения одних и тех же действий. Но способность эта нераздельна с каждым животным существованием и составляет отличительное его свойство; и если представить себе верную картину того, каким образом жизнь, действием своим на все части организма, вызывает в нем все отправления, то легко представить себе, что так и должно быть. В самом деле, мускульное волокно, которое мы берем для примера, деятельностью своею побеждает все препятствия, встречаемые при его сокращении. Те из этих препятствий, которые не находятся в непосредственной зависимости от тяжести, которую оно должно поднять или привести в движение, не могут не ослабевать с каждым новым сокращением; и так как этим упражнением само оно приобретает новую силу, которой первоначально не имело, лишь бы только усилие не было чрезвычайно и слишком продолжительно, так как с другой стороны, жизненное могущество не только не утрачивает в двигательной деятельности своей живости и энергии, но еще мало-помалу возрастает вследствие такого осторожного повторения и совершенствования отправлений, то понятно, что коренная сила, в особенности ловкость движений должны увеличиваться по мере их повторения, во всяком случае, при предположении, что каждый раз они исполняются одинаково.

С другими отправлениями происходит то же самое, что и в мускульной деятельности: дело идет только о других органах, о других порядках движений, и следовательно получаются иные результаты. Физические законы в неодушевленных машинах представляют нам два примера увеличения силы и способности, вызываемого непрерывностью или постоянным возвращением тех же действий. Электрические снаряды, при одних и тех же условиях, производят тем сильнейшее действие, чем чаще делаются с ними опыты, а искусственные магниты одною только непрерывностью своего действия способны приобрести силу, несравненно превосходящую ту, которую имели первоначально.

Если бы когда-нибудь открыта была природа внутреннего возбудителя, приводящего в деятельность мозговой орган и служащего проводником, чрез посредство его оконечностей, между им и всеми прочими органами, то, может быть, отстранена бы была безусловная невозможность связать двойное явление, о котором идет речь, с теми, которые заслуживают наибольшего удивления в животном организме.

§ VII

Нравственная симпатия обнаруживает свою деятельность взглядом, игрою физиономии, внешними движениями, разговорным языком, звуками голоса, словом, всеми знаками: деятельность ее может испытываться всеми чувствами. Действие взгляда, игры физиономии, даже телодвижений не только нравственное; в нем есть еще, если мне позволено будет так выразиться, примесь непосредственного органического влияния, по-видимому, независимого от соображения. Но нельзя отрицать, что самая важная сторона искусства знаков подлежит воспитанию, что успехи ее пропорциональны усилиям и способности разума, наконец, что симпатические, нравственные чувства почти всегда составляют следствие неуловимых соображений.

Мы не поведем далее нашего исследования; с той точки, до которой мы довели его, оно входит в область идеологии и нравственности; дальнейшие выводы принадлежат этим наукам.

Я прибавлю одно только замечание: именно, что подражательная способность, отличающая всякую чувствительную природу, особенно человеческую, есть главное средство для воспитания, как для отдельных лиц, так и для обществ; что при своем источнике она в некотором роде смешивается с симпатическими стремлениями, лежащими в основании общественного инстинкта и всех почти нравственных чувств; и что стремление и способность к подражанию составляет часть существенных свойств животной материи, сложившейся в организм. Таким образом, причины, развивающие все рассудочные и нравственные способности, неразрывно связаны с причинами, которые вызывают, сохраняют и приводят в деятельность организацию, и в самой организации человеческой породы лежит источник ее усовершаемости.

О сне и бреде.

§ I

Куллен первый заметил постоянные и определенные отношения между сновидениями и бредом; в особенности он первый показал, что при начале и во все продолжение сна различные органы могут засыпать только последовательно и неравномерно, и что отдельное возбуждение соответствующих им частей головного мозга, нарушая согласие в его отправлениях, должно вызывать тогда неправильные и смутные образы, не имеющие никакого основания в действительности. В этом же состоит несомненно и характер бреда. Но, за недостатком более подробного исследования ощущений, способа их образования и влияния различных внутренних впечатлений на впечатления, получаемые нами извне, положение Куллена осталось совершенно необработано: верное в своем основании, оно не могло объяснить длинного ряда фактов, доказывающих, что бред и сновидения часто вызываются причинами, совершенно непохожими на указываемые Кулленом; словом, положение его не было доказано. Наши исследования дают нам возможность идти далее, и я полагаю, что мы можем только изложить с большею точностью то, что в нем есть справедливого, но и привести его к более широким воззрениям, которые одни могут установить теорию на прочном основании.

В самом деле, мы знаем различные источники наших представлений и наших нравственных движений, и мы определили различные условия, принимающие участие в их образовании. Чувствительность отправляется не исключительно одними только внешними оконечностями нервной системы; не одни впечатления, получаемые собственно чувствами, приводят в деятельность рассудочный орган, и нельзя отнести к одному только действию предметов, находящихся вне нас, ни образования мыслей, ни образования желаний. Во втором и третьем Мемуаре мы видели, что чувствительность, совместно с органами внешних чувств, отправляется внутренними нервными оконечностями, устилающими различные части, и что впечатления, возбуждаемые в них при различных состояниях живого организма, тесно связывают все отправления главных органов с отправлениями мозгового средоточия. В обоих Мемуарах, кроме того, мы видели, что нервная система во всей своей совокупности и рассудочное средоточие, в частности, способны действовать в силу еще более глубоких впечатлений, причина которых лежит в самой мозговой мякоти. Наконец, мы только что видели, что инстинктивные стремления и вытекающие из них непосредственные побуждения смешиваются с представлениями, образовавшимися путем внешних чувств, что они видоизменяют их и сами видоизменяются ими, управляют ими или подчинены им. Таким образом, незачем прибегать к двум началам деятельности в человеке, чтобы понять образование душевных движений и объяснить себе состояние колебания или чередующихся преобладаний, которые часто то смешивают их с рассудочными отправлениями, то отличают их друг от друга и ставят их в совершенную противоположность. С нашей точки зрения, в явлении не будет даже ничего удивительного, если мы припомним, что различные внутренние впечатления доставляют в некотором роде почти все материалы для инстинктивных стремлений и что они оказывают на них несравненно сильнейшее влияние, чем на рассудочные отправления.

Все эти обстоятельства могут принимать и действительно принимают участие в образовании мыслей и сознательных желаний. Таким образом, при всестороннем исследовании всех условий, способных изменять отправления разума и воли, не должно упускать из виду ни одного из них; и хотя значение каждого из них в этом отношении не одинаково, тем не менее нет между ними ни одного, влияние которого не заслуживало бы внимания.

Вот в нескольких словах мое воззрение.

Беспорядок в мысли и в воле может быть в зависимости:

• От, собственно, так называемых ощущений;
• От впечатлений, вызываемых условиями, лежащими в глубине самой нервной системы;
• От впечатлений, получаемых внутренними чувствующими оконечностями;
• От инстинктивных стремлений и желаний, или от непосредственно относящихся к ним склонностей.

§ II

Собственно так называемые ощущения извращаются болезнями органа, передающего их в головной мозг, симпатиями, связывающими его отправления с отправлениями других, больных органов и известными поражениями нервной системы, обнаруживающимися только в чувствующих ее оконечностях.

При воспалении глаза или уха, которое я беру как пример для первого случая, ощущения зрения и слуха часто вовсе не относятся к причинам, которые возбуждают их в нормальном порядке; иногда они становятся даже совершенно определенными и сильными вне зависимости от какой бы то ни было настоящей внешней причины. Чрезвычайного обращения крови в артериях лица и соседственных частей бывает достаточно для возбуждения в глазах образов, не существующих в действительности. Одному, страдающему лихорадкой больному казалось, что он видит на своей постели ползущую, красную змею; Галиен, лечивший его совместно со многими другими врачами, исследовал разгорячившееся лицо его, биение височных артерий, горячие глаза, и смело предсказал близкое кровотечение из носа, которое не замедлило тотчас подтвердить верность его соображений. Некоторые катарральные поражения и множество болезней горла, действие которых распространяется на внутреннюю оболочку носа, совершенно искажают отправление обоняния. Действие их то ограничивается уничтожением в ней всякой чувствительности, то оно возбуждает в ней странные впечатления, причина которых обусловливается только болезненным состоянием органа. Но частные искажения того рода, о котором идет речь, легко исправляются более верными ощущениями прочих чувств, особенно же согласным их действием; поэтому за ними не следует настоящего бреда.

Симпатическое действие на вкус, зрение, слух, обоняние и даже на само осязание некоторых больных внутренностей несравненно шире. При многих поражениях пищепроводного канала и органов воспроизведения беспорядочность может явиться в каждом отдельном чувстве. Но и при одновременном искажении всех даже чувств, явление это может, по-видимому, не оказать никакого прямого действия на чувствующее средоточие, по крайней мере случающаяся иногда беспорядочность в нем явно вызывается тогда поражениями внешних его оконечностей.

Известно, что болезни различных органов пищеварения почти всегда более или менее извращают вкус и обоняние. Бледная немочь, зависящая от бездеятельности или от неправильных и судорожных отправлений в яичниках, часто внушает молодым девушкам самое непобедимое стремление к отвратительным и зловонным веществам. Нередко в них можно заметить в таком случае некоторый беспорядок в мыслях, непосредственно причиняемый этими самыми стремлениями. Некоторые ядовитые вещества, попадая в желудок, обращают свое действие преимущественно на тот или другой отдельный орган чувств, не поражая заметным образом головного мозга. Белена, например, действует непосредственно на зрение, аконит (волчий корень) и экстракт конопли могут совершенно исказить ощущения зрения и осязания, и оставить еще для мысли возможность сознания этого необыкновенного явления, чтобы отнести его к настоящей причине. Множество наблюдений показало мне, что спазматическое состояние, в особенности кишок, будет ли оно следствием какого-нибудь хронического нервного расстройства, или будет оно вызвано случайным действием какого-либо едкого, раздражающего и острого вещества, оказывает преимущественное влияние на обоняние и на слух, и что, смотря по степени расстройства, больной то вовсе не чувствует запахов или ощущает несуществующие и даже совсем ему незнакомые, то преследуется неприятными звуками, тягостным звоном в ушах или слышит сладостные мелодии и гармоническое пение.

При других беспорядках в ощущениях, несколько примеров которых приведено нами в другом месте, больной чувствует, что он поочередно то вырастает, то уменьшается, или воображает, что одарен такой необыкновенной легкостью, что может летать по воздуху и не в силах сопротивляться дуновению ветра, или ему кажется, что предметы ускользают из его рук, переменяют свою форму, теряют плотность, температуру, или наконец, что он внезапно теряет зрение.[31] Во всех этих случаях мозговая система бывает, по-видимому, поражена только в чувствующих своих оконечностях, ибо в людях с органом мысли, привыкшим к точным и глубоким отправлениям, эти ошибочные впечатления, редко поражающие разом все органы чувств, могут быть исправлены сознанием. Но совсем иное бывает с большей частью женщин, быстрое и подвижное воображение которых не может оказать сопротивления получаемым ощущениям; они не позволяют даже, чтобы сомневались в испытываемых ими самых нелепых ощущениях, и начинают сомневаться в верности их только тогда, когда сами перестают их испытывать. Встречаются между ними такие, которые не могут разубедиться, что нос или губы их принимают необыкновенные размеры, что воздух их комнаты напитан мускусом, амброй или другим каким-либо преследующим их запахом, что ноги их не касаются земли, что между ними и окружающими их предметами нет ничего общего. Мужчины с живым воображением и со слабым характером тоже поддаются иногда этим иллюзиям. От них не избавлены даже гениальные умы. Паскаль во время падения с моста в Нёльи до того был потрясен испугом, что потом ему казалось постоянно, что он находится на краю пропасти; чтобы представление это не мешало его размышлениям, он должен был отстранять его каким-нибудь темным предметом, который он помещал между глазом и тем местом, в котором чудилась ему пропасть.

§ III

Мы только что сказали о действии, производимом болезненными впечатлениями внутренних чувствующих оконечностей на органы чувств в силу некоторых особенных симпатий. Но эти самые впечатления оказывают несравненно более частое и сильное действие на мозговое средоточие, непосредственный орган мысли; изменением его состояния, связанного, вследствие этого отправления, более тесным образом с состоянием внешних нервных оконечностей, впечатления эти часто искажают ощущения последних. Бред может быть причинен простыми желчными и испорченными веществами, которые не имели еще достаточно времени распространить свое действие за пределы нервов этой внутренности, воспалениями желудка, других грудобрюшных частей, яичек, яичников, матки, обильным присутствием желчных веществ во всей брюшной полости, спазмами, вызываемыми в этой же полости различными причинами, и проч. Во всех этих случаях расстройства в отправлениях головного мозга, смотря по природе первоначального поражения, принимают то острый, то хронический характер; иногда же они проявляются периодически. При первом месячном очищении, когда спазматическое расположение матки затрудняет или возмущает рассудочные отправления, нередко замечается настоящий, более или менее выразительный, острый бред; при некоторых обстоятельствах бред этот находится в полном соответствии с ходом продолжительных, воспалительных лихорадок.

Мы имели случай неоднократно заметить упорный характер желчных болезней: вот почему беспорядочное воображение, покойное безумие, как и исступление и неистовое бешенство, вызываемые этими болезнями, отличаются такою настойчивостью, что они остаются, когда уже исчезла вызвавшая их причина. Медленное воспаление в органах воспроизведения, как у мужчин, так и у женщин, почти постоянно сопровождается значительным искажением рассудочных отправлений, и это искажение принимает тогда такой же медленный и хронический характер. Наконец, когда сильные спазмы и конвульсивные брюшные поражения, которых, как мы сказали, могут вызвать бред, успокоиваются или возвращаются через известные, определенные промежутки времени, бред подчиняется тоже этому периодическому возвращению. Повторяю, во всех этих случаях искажения мысли могут быть вызваны одним только симпатическим влиянием первоначально пораженных органов, без всякого непосредственного повреждения чувствующей системы головного мозга.

§ IV

Все прирожденные нервной системе причины, нередко вызывающие бред и помешательство, принадлежат к двум главным отделам: 1) к свойственным этой системе болезням; 2) к усваиваемым ею порочным привычкам.

В сочинении, написанном истинным гением во врачебной науке, Пинель говорит, что неоднократно заметил у безумных значительное сжатие черепного свода. Во врачебной практике мало кому не случалось сделать того же замечания. Но Пинель привел его к геометрическим законам и ими определяет формы, более всего пригодные как для деятельности и для свободного развития мозгового органа, так и мешающие его росту и возмущающие его отправления. Мне также случалось нередко встречать безумие, произведенное подобными причинами. В других случаях, казалось, что я был вправе отнести его к чрезвычайно малым размерам головы, к ее необыкновенно круглой, почти сферической форме, в особенности к сплющению затылочной части и задних частей темени. Эти погрешности в организации, несмотря на то что ни источник, ни вызывающая их причина совершенно независимы от головного мозга, тем не менее оказывают такое непосредственное, органическое влияние на обычное его состояние, что их можно включить в число свойственных ему болезней. К тому же классу я причисляю также окостенения или окаменения мозговых оболочек (особенно волокнистой), их затверделые перерождения и сильные воспаления. Все эти болезни могут внести важные расстройства в рассудочные отправления, и возмущения, производимые ими в деятельности чувствительной системы, обнаруживаются обыкновенно конвульсивными припадками, сопровождающимися бредом.

Анатомические вскрытия показали в значительном числе людей, умерших в состоянии безумия, различные искажения в цвете, в плотности и во всех заметных признаках головного мозга. Пинель утверждает, что никогда не замечал ничего подобного во вскрытых им трупах, а утверждения такого проницательного и такого добросовестного наблюдателя заслуживают полного доверия, но мы не имеем права отвергнуть наблюдений многих ученых анатомов, не менее заслуживающих доверия. Кроме погрешностей в устройстве костяного черепа и искажений в оболочках, о которых мы только что упоминали, Гизи, Бонне, Литре, Моргани и многие другие признали в трупах помешанных различные, более глубокие перерождения в самом веществе головного мозга. В нем встречали затверделости, скопления фосфорнокислой извести, многие роды настоящего камня, костяные обломки, излияния едких жидкостей; сосуды мозговых желудочков находили, то переполненными яркой, красной кровью, то изобилующими темными, смолистыми, злокачественными веществами; и так как в более слабой степени эти органические искажения весьма часто сопровождались соответствующими и пропорциональными им беспорядками в умственных способностях, и так как они встречаются при бешеном и неистовом помешательстве, то трудно последние не приписать их действию.

Но самые замечательные наблюдения принадлежат Моргани,[32] который при своих многочисленных вскрытиях головного мозга помешанных встречал почти постоянно увеличение или уменьшение в плотности головного мозга, а еще чаще неравномерность ее: так что мозг не всегда был, или слишком тверд, или слишком мягок, обыкновенно же мягкость одних частей была в противоречии с твердостью других, что, по-видимому, непосредственно объясняет отсутствие согласия в отправлениях — отсутствием согласия в самобытных силах, свойственных различным частям органа.

Бесчисленным множеством фактов, собранных во все времена и во всех странах, доказывается постоянная и правильная связь помешательства с различными болезнями брюшных внутренностей и с известными поражениями мозговой мякоти или соседственных частей, от которых она находится в зависимости. Но, что подтверждает еще сильнее эту связь, то это столь же несомненная польза некоторых врачебных средств, действие которых на первоначальный источник болезни уничтожает и помешательство. Таким образом, при лечении помешательства, вызванного желчным расстройством, древние прибегали к средствам, которые и в новейшие времена оказывались действительными, именно, к растворяющим лекарствам, к рвотным и к сильным слабительным; в помешательстве, вызываемом хроническими воспалениями в органах воспроизведения и в самом головном мозгу, или более острым воспалением в желудке, в других пищеварительных органах, в мозговых оболочках — кровопускания, в особенности из артерий[33] производили внезапные, как бы сверхъестественные выздоровления. Таким образом, бред, вызываемый брюшными спазмами или общим судорожным состоянием, излечивается, с большею, быть может медленностью, но с такою же верностью правильным употреблением теплых или холодных ванн, успокоительными и крепительными нервными средствами. Таким же, наконец, образом, Вепфер и Сиденгам не побоялись в некоторых случаях прибегнуть к самим наркотическим средствам, а последний лечил простыми крепительными лекарствами покойный бред, нередко следующий за перемежающимися лихорадками и усиливающийся постоянно при употреблении всяких других средств.

§ V

Но должно сознаться, что часто помешательство не может быть объяснено никакою заметною органическою причиною; что наблюдение ограничивается нередко только одними видимыми признаками, а вызывающие их изменения в нервах ускользают от исследования анатомическим ножом или микроскопом. Хотя в большей части случаев такого рода вероятно существуют настоящие органические повреждения, тем не менее, так как нет никакой возможности уловить следы их, то их следует причислить к разряду тех, которые вызываются просто неправильными привычками мозговой системы, привычками, которые, как мы видим, вытекают почти всегда из внешних впечатлений и из представлений и побуждений, главным источником которых служат очевидно те же самые впечатления.

Древние врачи, так внимательно следившие за влиянием физических явлений на нравственные отправления, очень хорошо знакомы были с этим, так сказать, более рассудочным помешательством, излечение которого требует совершенного изменения во всех привычках больного, а иногда сильного потрясения, которое прервало бы порядок отправлений нервной системы и сообщило бы ей новый.

Аретей тщательно различает бред, причиняемый брюшными, желчными завалами, от бреда, вызываемого непосредственными отправлениями головного мозга. По его мнению, первый запечатлевается гипохондрией или бешенством, а второй — беспорядком в ощущениях и во всех рассудочных отправлениях. Он замечает, что при известных обстоятельствах больные получают необыкновенную точность зрения и осязания, которые не действуют на чувства при естественном состоянии. В другом месте он говорит: «Встречаются и такие больные, которые получают необыкновенную и необъяснимую проницательность и соображение: они выучиваются или отгадывают без помощи учителя астрономические истины, знают философию, не изучая ее, и музы, по-видимому, открыли им все тайны поэзии по какому-то внезапному вдохновению». Помешательства, излечивавшиеся во все времена путешествиями для рассеяния, для поклонения храмам, ответами оракулов, молитвами и различными религиозными обрядами, возложением различных предметов обожания, волшебством и магическими заклинаниями, разумеется, никогда не зависели от действительных и глубоких органических поражений; и нет никакого сомнения, что бред, уступающий быстрому погружению в холодную воду, и более медленные помешательства, над которыми многим врачам удалось одержать победу, то страхом, то ласковыми мерами, а быть может еще чаще одновременно, и ласкою, и строгостью, кротким и суровым обращением, входят скорее в область нравственной гигиены, нежели собственно так называемого врачебного искусства. По мнению Пинеля, этот род помешательства распространен гораздо шире, чем это полагается. По-видимому, он готов причислить к нему наибольшую часть тех, за которыми он следил в Бисетрской и Сальпетриерской больницах. Он причисляет к ним даже помешательства, разрешающиеся рядом критических припадков, в которых периодически усиливающийся бред излечивается сам собою, подобно тому, как перемежающаяся лихорадка определенным количеством пароксизмов уничтожает вызывающую ее причину;[34] и в таком случае, при лечении следует главным образом обращать внимание на нравственные средства и на условия жизни.

Мы полагаем, что в большой части случаев Пинель прав; но превосходному уму его не безызвестно, что все, что слывет под именем нравственного, пробуждает весьма смутные и часто весьма ложные понятия. Могущественное влияние представлений и страстей на все органы вообще, или на некоторые из них в частности, принадлежит еще к числу сокровенных сил, которые, вследствие окружающего их мрака, составляют опору для духовидцев и для невежественных людей; а влияние это, способное изменить порядок отправлений в человеческом организме, совершенно необъяснимое с точки зрения, допускающей в человеке два раздельных и отличных начала, тем легче породило новые заблуждения и обратилось в предмет новых мечтаний. Разумеется, было бы весьма желательно, чтобы Пинель, которому идеология была бы обязана не меньшей благодарностью, чем врачебная наука, направил бы свои исследования к разрешению этой важной задачи. Но так как он не сделал этого, то в следующем Мемуаре я постараюсь поставить этот вопрос в более определенной форме, и из простого сближения явлений, из которых психологи извлекли отвлеченное понятие о нравственной природе, ясно будет видно, что влияние ее на физическую природу, или на состояние и на способности органов, не представляя ничего сверхъестественного, подчинено общим законам живой организации и совокупности ее отправлений.

Собственно о сне.

§ I

Чтобы оценить действие сна на рассудочный орган и увидеть, до какой степени сновидения действительно сходны с бредом, необходимо представить себе в общих чертах условия, вызывающие их и завершающие усыпление; в особенности необходимо охватить одним, общим взглядом ряд явлений, сопровождающих каждую степень сна.

Все потребности возобновляются, все отправления совершаются в определенные и в равновременные периоды. Продолжительность отправлений одинакова для каждого из периодов; каждый позыв или каждая потребность возвращаются в определенный час; и если они не будут удовлетворены, то ослабевают и проходят через известное время, чтобы дать себя почувствовать с большей силой и настойчивостью в следующий период обычного своего возвращения. Этот периодический характер особенно резко обозначается в возвращении и в продолжительности сна: сон ежедневно возвращается обыкновенно в один и тот же час; он продолжается одно и то же количество времени, и замечено, что чем правильнее бывает его периодичность, тем легче человек засыпает, тем благодетельнее бывает сон и тем совершеннее он восстанавливает силы.

Итак, не входя в настоящем случае в исследование причин этого явления,[35] можно заметить, что привычка ложиться и засыпать ежедневно в один и тот же час благоприятствует возвращению сна.

Усыпление непосредственно вызывается, помимо того, действием свежего воздуха, отбивающего внутрь часть отправлений; однообразным шумом, который, прекращая внимательность прочих чувств, скоро симпатически усыпляет само ухо; тишиной, темнотой, теплыми ваннами, прохладительными напитками; словом, всеми средствами, понижающими крепость общей чувствительности, особенным образом умеряющими внешние возбуждения и, стало быть, уменьшающими число и живость ощущений.

Хмельные напитки, действие которых состоит вначале в возбуждении деятельности мыслящего органа и затем в возмущении его отправлений привлечением к нему большей части чувствительных сил, принадлежащих нервным оконечностям; наркотические вещества, непосредственно парализующие эти силы и в то же самое время набрасывающие более или менее густой покров на все выводы мысли, вследствие чрезмерного прилива к головному мозгу крови; действие сильного внешнего холода; наконец, все обстоятельства, значительно притупляющие впечатления или ослабляющие энергию общего нервного средоточия, вызывают более или менее внезапно глубокий сон.

Состояние животного организма, легче всего уступающее действию других причин, вызывающих усыпление, есть небольшая усталость различных органов, в особенности чувств и мускулов, подчиненных воле. Чрезмерная усталость сопровождается тягостным ощущением и вследствие этого уже становится новой причиной возбуждения. В самом деле, очень усталым людям, прежде чем заснуть, необходимо принять теплую ванну, укрепляющее питье или пищу, или по крайней мере отдохнуть среди тишины и темноты.

Некоторое состояние расслабления также способствует сну; но это расслабление не должно переходить за известные границы или, вернее, оно должно охватывать только органы движения, а не коренные силы нервной системы; ибо, если оно переступит за эти пределы, то не только не вызывает сна, но, как беспокойное и глубоко тягостное чувство, оно возбуждает упорное бодрственное состояние, которое в свою очередь только еще усиливает расслабление.

Наступает ли сон вследствие настоятельной необходимости покоя для чувствующих оконечностей и для двигательных органов, вызывается ли он обыкновенной периодической деятельностью головного мозга, самопроизвольно вызвавшего в самом себе более значительное количество отправлений, — отличительные черты явления сна состоят в возвращении нервных сил к своему источнику, или в сосредоточении самых деятельных из живых сил. Как только в головном мозгу начинает приготовляться это состояние, кровь, по закону, постоянно управляющему ее обращением, направляется к нему в большем изобилии, ибо кровообращение всегда направляется заметнее к тем частям животного тела, в которых собираются возбуждающие причины;[36] а слабость наполняющихся кровью сосудов, не представляя ей почти никакого сопротивления, не изменяет направления крови, как это случается при некоторых сосредоточениях нервной деятельности, при которых общие силы страдающего органа не дают свободного доступа к нему жидкости. В то же самое время пульс и дыхание падают, восстановление животной теплоты ослабевает, растяжимость мускульных волокон уменьшается, все впечатления становятся смутны, все движения делаются вялы и неопределенны.

Но не все впечатления притупляются одновременно, ни в одинаковой степени; отправления становятся вялыми, прекращаются или, по-видимому, теряют только незначительную часть своей силы и живости в последовательном порядке и в различной степени, смотря по природе и по значению различного рода отправлений. Мускулы рук и ног опускаются, ослабевают и перестают двигаться прежде мускулов, поддерживающих голову, последние — прежде мускулов, поддерживающих туловищный хребет. Когда глаза закрываются веками, и зрение не получает уже более впечатлений, то прочие чувства сохраняют еще всю почти свою чувствительность. Обоняние засыпает только после вкуса, слух — только после обоняния, а осязание — только после слуха. И даже среди самого глубокого сна происходят еще отражения, вызываемые смутным осязанием. Мы повинуемся впечатлениям осязания, когда переменяем положение нашего тела в постели, когда оставляем естественным образом неловкое положение или ставшее неловким вследствие своей продолжительности; и это происходит большею частью без всякого перерыва самого сна.

Если чувства засыпают неодновременно, то и сон их бывает глубок неодинаково. Вкус и обоняние просыпаются последними. Зрение, по-видимому, просыпается труднее чем слух; неожиданный шум нередко вызывает из летаргии сонамбулов, на которых самый яркий свет не производил никакого впечатления, несмотря на раскрытые глаза их. Наконец, сон осязания, очевидно, прерывается легче, нежели сон слуха. Замечательно, что спать можно весьма покойным образом среди самого ужасного шума, часто даже вовсе без всякой привычки к этому, и, напротив того, достаточно самого незначительного возбуждения осязания, чтобы прервать глубокий сон: человек, которого не могли разбудить внезапным и сильным шумом, вскакивает мгновенно от слабого щекотания подошвы его ноги.

§ II

Что происходит в органах чувств и в других внешних частях тела, то представляет верный сколок с того, что совершается в органах, одушевляющих внутренние чувствующие оконечности. Внутренности засыпают одна вслед за другою, и засыпают весьма неодинаково.

Мы уже заметили, что с приближением сна дыхание замедляется; во все его продолжение, особенно в первые часы, дыхание происходит медленно и глубоко. Таким образом, не приписывая единственно состоянию легкого замечаемое в то же самое время уменьшение теплоты, можно заметить, что легкое засыпает только отчасти, но зато прежде самих органов чувств, а обильные отхаркивания, нередко наступающие спустя полчаса или час после пробуждения, показывают, что орган этот, совершенно не в пример другим, например зрению и осязанию, только мало-помалу вступает во всю свою силу и деятельность.

Желудок во время сна действует обыкновенно более медленно и менее совершенно; червеобразные движения кишек становятся вялыми; самые соки, смачивающие пищеварительный канал и содействующие растворению пищевых веществ, по-видимому, бывают одарены меньшей энергией; отделения испражнений задерживаются, словом, все отправления, входящие в пищеварение, ослабляются и замедляются. Это не означает, чтобы люди, в особенности занимающиеся грубыми мускульными работами или делающие много движений, имели во время сна трудное пищеварение; существуют даже такие, желудок которых работает тогда еще лучше, чем в бодрственном состоянии: но у первых пищеварение, хотя легкое и совершенное, все-таки происходит тогда гораздо медленнее; у вторых, именно вследствие того, что отправление это замедляется и становится покойнее, оно исполняется лучше; а если некоторые люди действительно варят пищу скорее во время сна, чем в бодрственном состоянии, то исключение это представляет собою только новый пример разнообразия и странности, представляемых животным организмом, или новое доказательство в пользу могущества привычки.

Прибавим, что исключение это может быть отнесено к числу других подобных же явлений, представляемых отправлениями внешних органов.

С одной стороны, мы видим, что сонамбулы пользуются с необыкновенною силою и ловкостью мускулами рук и ног, между тем как чувства их погружены в глубокий сон. Пораженные столбняком, остающиеся чаще всего бесчувственными к какому бы то ни было внешнему возбуждению, тем не менее нередко могут сохранять данное им положение, для чего требуется продолжительное сокращение мускулов, необходимых для принятия и для сохранения этих положений; иногда они могут идти довольно долго прямо и удержать на некоторое время данное им направление и силу, с которою их толкнули: факт этот я сам имел случай наблюдать неоднократно.[37]

С другой стороны, известно, что люди могут легко получить привычку спать на лошади, у которых, стало быть, воля управляет тогда еще многими мускулами спины. Другие могут спать стоя. По-видимому, многие путешественники, вовсе не бывшие сонамбулами, проходили в состоянии несомненного сна довольно значительные расстояния. Гален говорит,[38] что долго отвергал все подобные рассказы, пока сам на себе не испытал справедливость их. В одном ночном путешествии он заснул на ходу, прошел около стадии (85 саж.) среди глубокого сна и проснулся, оступившись о камень.

Эти необыкновенные случаи не составляют единственного примера движений, производимых во время сна остатком воли; ибо в силу известных, непосредственных ощущений человек во время сна отгоняет рукой муху, ходящую по лицу его, тянет на себя одеяло, тщательно заворачивается в него, или, как мы уже заметили, переворачивается, чтобы принять более удобное положение. Силой воли мы удерживаем во время сна сокращение сжимательной мышцы мочевого пузыря, против усилий мочи, стремящейся наружу; ей направляется движение руки, отыскивающей ночной горшок и умеющей найти его, ей же объясняется, что мы несколько минут можем пользоваться им и поставить его на место, не пробуждаясь окончательно. Наконец, не без основания многие физиологи приписывают влиянию воли сокращение многих мускулов, движение которых поддерживает во время сна дыхание.

§ III

Но по способу своего возбуждения во время сна наибольшего внимания заслуживают органы воспроизведения. В бодрственном состоянии деятельность их, по-видимому, совершенно независима от воли: возбуждающие их причины заключены в них самих или зависят от впечатлений, получаемых другими органами и прямо передаваемых им особенной, непосредственной симпатией; мыслящий орган, по-видимому, принимает в них участие только для составления или для призыва образов, относящихся к этим впечатлениям, и таким образом укрепляет только их первое действие. Во время сна они не призываются более к деятельности действием внешних чувств; стремления их вызываются тогда только их собственными впечатлениями, впечатлениями нескольких внутренностей, тесно связанных с ними природой своих отправлений или родом своей чувствительности, и образами, пробуждающимися в головном мозгу. Тем не менее, вовсе не разделяя утомления внешних чувств, по мере того как засыпают последние, органы воспроизведения приобретают тем сильнейшую раздражаемость; самые мимолетные, сладострастные образы, слагающиеся в нервном средоточии, или самые слабые возбуждения нервных оконечностей этих органов бывают достаточны для приведения их в деятельность. Возбуждения эти можно отчасти отнести к теплой постели, которая, без сомнения, действует на них как прямой возбудитель, в особенности же — к спазмам нижней части живота; ибо, не встречая противодействия со стороны внешних мускульных движений, спазмы эти действительно получают тогда гораздо большее могущество, и быстро распространяются по всем частям тела, связанным с ними самой слабой симпатией или даже только близким соседством.

Я показал в другом месте, что зарождающиеся в мозгу образы во время сна необходимо должны оказывать сильнейшее влияние на органы, отправления которых находятся в зависимости от них, ибо обманчивость их не исправляется и не сдерживается уже, как в бодрственном состоянии, непосредственными ощущениями и действительностью предметов.

Но и независимо от различных условий этих, действие и могущество которых не может подлежать сомнению, сон сам собой, состоянием, в которое он приводит всю нервную систему, новой цепью или новым ходом отправлений, возбуждаемых им в различных отдельных системах, словом, вносимыми им изменениями, то в отправления всех органов, то в самую их возбуждаемость, постоянно и непосредственно увеличивает еще, как деятельность органов воспроизведения, так и мускульную их силу. Все почти наркотические вещества, если только приемы их не будут настолько велики, что приведут в оцепенение жизненные силы, возбуждают желания любви и хотя временно усиливают возможность их удовлетворения в то же самое время, как вызывают известную степень усыпления. Часто замечено было, что трупы турецких и персидских солдат, оставшихся на поле сражения, находились в состоянии упорного полового возбуждения, которое не только не уступало судорожному страданию, но усиливалось им и сохранялось на долгое время после смерти. Возбуждение это явно причинялось опьянением от опиума.

Органы, как внешние, так и внутренние, не только засыпают в различной степени и в последовательном порядке, но кроме того, между ними, особенно между последними, устанавливаются новые симпатические отношения, новая зависимость впечатлений, или исключительно свойственных им, или полученных извне и смешивающихся с ними по воспоминанию. Из этого вытекает новый порядок влияния их чувствующих оконечностей на общее мозговое средоточие. Таким образом, например, спазмы в кишках, в грудобрюшной преграде, во всей грудобрюшной области, переполнение сосудов воротной вены или тягостное состояние пищеварения вызывают в головном мозгу иные образы во время сна, чем в бодрственном состоянии, а способ возникновения их во время сна, как мы сейчас увидим, совершенно сходен со способом зарождения призраков, свойственных бреду и помешательству при болезненных поражениях различных внутренних органов.

Помимо того, это преобладание особенного порядка впечатлений или отправлений, которые с полным основанием принимались за отличительную черту целого класса умопомешательств, встречается, однако же, как во время сна, так и в продолжение различных болезней, и даже при некоторых особенных состояниях, только удаляющихся от естественного порядка. Внутренние, обнаруживающие наибольшую готовность разделять усыпление внешних чувств, сами могут обратиться в средоточие этой преобладающей деятельности. Существуют нервные поражения, пробуждающие во время сна такую деятельность в желудке и в кишках, которой они вовсе не имеют во всякое другое время. Я встречал много таких больных, которые, ложась спать, принуждены были класть на свой столик что-нибудь, что они могли бы съесть ночью. Люди, не принимающие достаточного количества пищи, во время сна почти постоянно преследуются образами, относящимися к неудовлетворенной ими потребности. Тренк говорит, что когда он умирал с голоду в своей тюрьме, то сновидения каждую ночь представляли ему роскошные берлинские обеды; он видел столы, уставленные самыми вкусными и обильными кушаньями, себя — среди пирующих, принимающего наконец за удовлетворение несносной, мучившей его потребности.

§ IV

Таким образом, из трех родов впечатлений, из которых образуются представления и побуждения, засыпают вполне или почти вполне только те, которые получаются нами извне; внутренние впечатления сохраняют свою деятельность относительно отправлений в органах, их симпатий, их текущего состояния и их привычек; возбуждения, лежащие в глубине самой нервной системы, не развлекаясь более впечатлениями внешних чувств, и раз приведенные в деятельность, часто должны брать верх над теми, которые находятся или отправляются в различных, внутренних, чувствующих оконечностях. Таким образом, снится иногда, что чувствуешь боль в груди или во внутренностях, а пробуждение доказывает, что это чистый обман. Можно также чувствовать во сне голод, когда желудок обременен пищею,[39] и если непосредственное возбуждение половых органов часто составляет настоящую причину сладострастных образов, слагающихся в головном мозгу во время сна, то весьма нередко только от этих образов зависит само возбуждение этих органов.

С другой стороны, известно, что помешательство состоит вообще в непобедимом преобладании известного порядка мыслей и в отсутствии отношений между ними и действительными, внешними предметами. Если обратиться к производящему этот беспорядок физическому состоянию, то нетрудно заметить значительное несогласие между различными впечатлениями, непосредственное возмущение или ослабление тех, которые должны получаться органами чувств, а в крайней степени помешательства можно увидеть даже, что последние впечатления почти вовсе не замечаются рассудочным органом, и вся чувствительность сосредоточивается, по-видимому, во внутренностях или в нервной системе.

Я вовсе не имею здесь в виду безумия, находящегося в зависимости от отсутствия раздельно сознаваемых ощущений, и вследствие этого подчиняющих все почти действия идиота простым законам инстинкта. Равным образом, я прохожу молчанием о той слабости и подвижности мысли, вследствие которых она постоянно перебегает от одного представления к другому и которые не позволяют ей остановиться ни на одном; состояние это вызывается отсутствием согласия между мозговым органом и прочими, как внутренними, так и внешними системами, вследствие чего мятежная деятельность первого не встречает во вторых необходимого противодействия, чтобы доставить ему прочную точку опоры. Я не считаю также нужным останавливаться на тех ложных сочетаниях представлений, которые навсегда вызывают настоящее помешательство, но которые составляют непосредственный источник множества неверных мыслей и извращенного воображения. В самом деле, сочетания эти еще очевиднее принадлежат к тому разногласию, о котором мы сейчас упоминали, ибо без всякого сомнения они вытекают из того, что головной мозг, рассматривая представления с известной только точки зрения, связывает их между собою несовершенными сходствами и различиями; но он рассматривает их таким образом, потому что известные преобладающие впечатления подчиняют и заглушают все остальные.

§ V

Но в чем состоят теперь эти сновидения или ряды отправлений, которые головной мозг, как рассудочный орган, может еще производить во время сна или, вернее, каким родом впечатлений и каким состоянием животного организма вызываются сновидения?

Из того, что сказано нами, становится очевидным, что они появляются в состоянии, при котором прерываются отправления внешних чувств, которое умеряет деятельность многих внутренних органов и вызываемых ими впечатлений, но умеряет их в различной степени и даже увеличивает чувствительность и силу некоторых из них; наконец, очевидно, что состояние это в то же самое время сводит и сосредоточивает бóльшую часть нервных сил в мозговой орган, и представляет его на произвол собственных его впечатлений или впечатлений, получаемых внутренними чувствующими оконечностями, которые не могут быть уравновешены и исправлены внешними чувствами.

Сочетания представлений, слагающихся в бодрственном состоянии, могут возобновиться во время сна. Вот почему известная мысль так легко и так быстро напоминает множество других, почему такой-то образ влечет за собою целую толпу других, которые, по-видимому, не имеют с ним ничего общего. Мимолетные впечатления связываются таким же образом с целою цепью представлений, с целыми рядами самых разнообразных картин: достаточно, чтобы сочетание произошло один раз, чтобы оно могло быть воспроизведено во всякое время, в особенности, когда молчание внешних чувств уменьшает в значительной степени вероятность новых сочетаний.

Если во время сна возникнет в мозговом органе какое-нибудь отдельное впечатление, будет ли оно вызвано непосредственно из глубины самой нервной мякоти его, придет ли оно со стороны чувствующих оконечностей, одушевляющих внутренние органы, за ним могут немедленно последовать длинные, подробные сновидения, в которых предметы, казавшиеся почти изгладившимися из памяти, появляются с необыкновенною силою и отчетливостью. Сдавление грудобрюшной преграды, пищеварительные процессы, деятельность органов воспроизведения нередко вызывают или давно случившиеся события, или лица, мысли, картины, давным-давно утраченные из виду; ибо вовсе несправедливо, чтобы сновидения были независимы от предметов, которыми обыкновенно мы занимаемся в бодрственном состоянии. Без сомнения, сочетаниями этих предметов с впечатлениями, которые вследствие привычки к ним легче всего возвращаются, объясняется то, что они легко возникают сами собою, но очевидно также, что сновидения нередко переносят нас далеко от самих себя, от наших понятий и обычных чувствований.

И это еще не все. В нас могут зародиться во время сна мысли, которых мы никогда не имели. Мы рассуждаем, например, с человеком, который говорит нам такие вещи, о которых мы не слыхали — и вовсе не следует удивляться, что в невежественные времена легковерные умы приписывали эти необыкновенные явления сверхъестественным причинам. Я знал одного очень умного и очень образованного человека,[40] который верил, что много раз узнавал во сне об исходе интересовавших его в то время предприятий. Крепкая голова его, во всех отношениях свободная от предрассудков, не могла освободиться от суеверных понятий относительно этих внутренних предупреждений. Он не хотел обратить внимания на то, что глубокий ум его и редкая проницательность направляли еще деятельность его головного мозга во время сна, как это нередко замечается даже среди бреда у людей с развитою нравственною природою. В самом деле, мысль может производить свои исследования во время сна;[41] она может идти вперед определенным рядом размышлений к таким понятиям, которых она не имела; она может совершать по своему произволу, как это и делается ею ежеминутно в бодрственном состоянии, быстрые соображения, которые раскрывают пред нею будущее; наконец, некоторые ряды внутренних впечатлений, в связи с предшествовавшими им представлениями, могут привести в деятельность все силы воображения и представить пред человеком цепь явлений, о которых может показаться ему, что он узнал, со всеми подробностями из действительного разговора.

Таковы отношения между сновидениями и бредом, между причинами, вызывающими сон, и причинами, производящими помешательство. Я прибавлю, что спиртные напитки и одуряющие растительные вещества, способные, при различных приемах, причинить более или менее глубокий сон, могут также исказить в различной степени умственные отправления и даже вызвать неистовый бред. Некоторые припадки помешательства постоянно открываются спячкою или столбняком. Наконец злоупотребления сном всегда искажают более или менее отправления рассудочного органа и, в конце концов, могут причинить настоящее помешательство. Формей приводит,[42] что один знакомый врач Бургаве, проведя большую часть жизни своей среди сна, мало-помалу лишился рассудка и кончил жизнь в доме умалишенных.

Это не означает, впрочем, что помешательство и бред всегда зависят от этой причины или что они постоянно связаны с тождественными условиями: напротив того, случается довольно часто, что они вызываются непосредственно чрезмерной чувствительностью органов чувств и чрезмерной продолжительностью их возбуждения. Люди, одаренные сильным воображением, за рассудок которых следует более всего опасаться, бывают обычно весьма чувствительны к внешним впечатлениям. Тем не менее, этот несомненный факт не противоречит до такой степени вышеприведенным наблюдениям, как это может показаться на первый взгляд. Когда воображение складывает свои образы, чувства молчат; когда обнаруживается помешательство, производимое чрезмерными ощущениями, чувство и отправления сосредоточиваются во внутренностях и в глубине нервной системы, и степень этого сосредоточения можно принимать за точную меру помешательства или исступленного состояния, отличающего всякий род сильного возбуждения мозгового органа, не исключая и слабой степени бреда, которой дают название вдохновения.

§ VI

Заключение. — Здесь я оканчиваю, и эту параллель, и этот длинный Мемуар. Разумеется, многое еще можно бы было сказать об отношениях между помешательством и различными, частными состояниями органов; в особенности было бы чрезвычайно интересно проследить, каким образом помешательство и некоторые представления взаимно возбуждают и уничтожают друг друга. Если бы эти исследования были продолжены как можно дальше, то, разумеется, из них вытекли бы более точные понятия, как о каждом роде бреда, так и о предохранительных средствах, к которым следует прибегать при первом появлении признаков его, так, наконец, и о правильном ходе физического и нравственного лечения, наиболее пригодного в каждом отдельном случае. Было бы в высшей степени интересно показать в подробности, по какому прямому закону каждый отдельный орган или совокупная деятельность нескольких, не исключая, разумеется, и органа мысли, может произвести беспорядок в рассудочных отправлениях; каким образом следует действовать на них, чтобы прекратить этот беспорядок. Наконец, было бы в высшей степени выгодно получить возможность привести в порядок, и не на основании теоретических соображений, а на основании несомненных фактов и постоянных признаков, различные роды умопомешательства, смотря по соответствующим им причинам, и точно отличить те из них, которые излечимы, от тех, против которых все усилия остаются бесплодны. Врачебная наука, как и идеология выиграли бы одинаково от такого прекрасного труда.

---

[1] Это составит предмет одиннадцатого Мемуара.

[2] Еще раз, общая причина свойств материи, во имя которых известные данные условия вызывают определенные сочетания, все-таки остается неизвестной; но исследование условий явления и составляет большей частью то, что мы называем его объяснением.

[3] Уксусные угрицы, например, картонные и переплетные черви, и проч., все породы, образующиеся исключительно в веществах, изготовляемых искусственно.

Факты, приводимые Кабанисом в подтверждение самозарождения, считаются опровергнутыми в новейшей науке. Я не делаю к ним отдельных примечаний, потому что они потребовали бы полного и всестороннего изложения вопроса о самозарождении; к тому же, они нисколько не изменяют сущности и главных оснований учения, развиваемого Кабанисом.

Пер.

[4] Я считаю нужным заметить, что растительная материя дает непосредственное начало микроскопическим животным, лишенным нервов и воли, и что только из животных веществ образуются живые тела, одаренные особенным снарядом органов, который новейшие анатомические изыскания принимали за настоящую нервную и мозговую систему.

[5] См. новое разделение и новую номенклатуру морей товарища моего Флёрье, одного из талантливых географов и мореплавателей Европы.

[6] Фрай, военный комиссар в Лиможе, был настолько любезен, что сообщил мне ряд наблюдений и любопытных опытов над микроскопическими зарождениями. По-видимому, из них следует: 1) что все растительные и животные вещества, даже самого древнего происхождения, как мумии и деревянные остатки из древних построек, распускаются в дистиллированной воде в шарики, одаренные постоянным движением; что шарики эти вовсе не животные, (как думал Мюллер, назвавший их монадами), ибо Фрай видел, что они соединялись в более или менее значительном числе, чтобы образовать более раздельных животных; 2) что растительные и животные вещества в дистиллированной воде или в различных газах, вне влияния атмосферного воздуха, постоянно зарождают различных насекомых, о которых до сих пор думали, что они происходят из зародышей, оставленных на этих веществах насекомыми той же породы, или что они принесены постоянным движением воздуха, в котором зародыши эти легко распространяются вследствие необыкновенной своей делимости; 3) что самая чистая, дистиллированная вода, даже прокипяченная в продолжении нескольких часов на большом огне прежде перегонки, при соединении с различными газами, как кислород, азот, углекислота, и при содействии света и теплоты, может зародить минеральные вещества, растения и заметные простым глазом животные.

Наблюдения и опыты, из которых сделаны такие драгоценные выводы, разумеется, требуют пересмотра и повторения на сотни различных ладов; впрочем, автор делал их с такою осмотрительностью и заботливостью, он рассказывает их с такою убедительною простотою, что я не мог удержаться от удовольствия заявить о работе, возбуждающей такие прекрасные надежды. К тому же, Фрай предполагает отдаться на суд Национального института в споре между ним и учеными, которые захотят оспаривать справедливость его положений, так что, каково бы ни было окончательное решение, вызываемое с полною доверенностью этим достойным уважения естествоиспытателем, всякое сомнение по этому предмету будет отстранено.

[7] Все явления вселенной всегда были и всегда будут следствиями свойств материи или законов, управляющих всем сущим: этими свойствами и этими законами обнаруживается пред нами первая причина; вот почему Вангельмонт на поэтическом языке своем называл их божественным порядком.

[8] Мы слышали неоднократно рассказ Франклина, наблюдавшего в лесах северной Америки особенную породу птиц, которая, подобно паламедеи или пигалице, имеет на сгибе крыльев два роговидных нароста. Оба эти нароста, рассказывал он, после смерти птицы становятся зародышами двух растительных стеблей, питающихся сначала соками ее трупа, а впоследствии прикрепляющихся к земле подобно растениям и деревьям. Я сообщал этот факт многим ученым естествоиспытателям, между прочим, моему знаменитому сотоварищу Ласепеду, но они ничего не слыхали о нем. Таким образом, несмотря на всю правдивость Франклина, я сообщаю этот факт со всею осторожностью и не вывожу из него никаких заключений.

[9] Гумбольдт доказал несомненными, по-видимому, опытами, что последнее обстоятельство оказывает самое действительное влияние на прозябение.

[10] Жар они переносят еще легче чем холод.

[11] По прочтении этой статьи, один из друзей моих, хорошо знакомый с философскими вопросами, сказал мне: — Вы говорите, стало быть, что существует чувствительность без ощущений, то есть, без сознательных впечатлений?
— Да, разумеется: это даже основное положение в учении о физической чувствительности.
— Но, что вы считаете возможным назвать чувствительностью, не есть ли именно то, что физиологи называют раздражаемостью?
— Нет; и вот различие между ними. Раздражаемость есть свойство, по-видимому, прирожденное мускульному волокну и сохраняемое им после смерти или после того, как оно отделено будет от первых средоточий отраженной деятельности. Под влиянием различных возбудителей волокно попеременно съеживается и удлиняется — вот и все. В правильных органических отправлениях есть нечто большее — все признают это. Но, кроме отправлений, вызываемых сознательными впечатлениями, существует множество таких, которые вызываются бессознательными впечатлениями и которые весьма часто неуловимы даже; между тем, подобно первым, они исчезают вместе с жизнью или с прерыванием связи органа с чувствительными средоточиями, словом, с чувствительностью; с нею они возникают и с нею прекращаются. Итак, чувствительность есть основное условие, без которого впечатления, вызывающие эти отправления, остаются без последствий, без которого сами впечатления не существуют, так как мы можем составить о них понятие только по отправлениям. Таким образом, так как мы называем ощущением только сознанное впечатление, то действительно существует чувствительность без ощущений. Этот вопрос будет нами еще раз рассмотрен ниже.

[12] Я употребляю выражение, освященное момпельерской школой.

[13] Например, часть мозга, возбуждающая органы воспроизведения.

[14] Явление это не следует объяснять сосанием, которое не может происходить без давления внешнего воздуха на высасываемую жидкость или на сосуд, в котором заключена она, при неизменяющейся пустоте того сосуда, в который поступает жидкость и при неизменяющемся же растяжении стенок его. Но сообщение полости сорочки с полостью желудка довольно свободно, так что вода первой может без особенного затруднения проникнуть во вторую посредством пищепроводного горла. Для этого вовсе не требуется никакого особенного инстинкта со стороны зародыша, и достаточно раскрытия рта и случайного растяжения полости желудка.

[15] В крови, извлеченной даже из живых сосудов, замечены были чередующиеся движения сокращений и растяжений. Не эти ли непосредственные материалы мускульных волокон, плавающие в крови, сообщают им их свойство? и не принимают ли они какого-нибудь участия в биении артерий? См. «Основания физиологии» Дюма, монпельерского профессора; сочинение это еще более увеличило славу автора, и окончание его ожидается с большим нетерпением всеми друзьями науки.

[16] См. Записки его в сборнике второго класса Института, а также его «Основания идеологии».

[17] Ниже будет объяснено, почему я называю их первоначальным инстинктом. В самом деле, в последующие эпохи жизни развиваются многие другие побуждения, которые равным образом должны быть отнесены к инстинкту.

[18] Хотя сам я склоняюсь к тому, что явление происходит именно таким образом, я не решаюсь произнести решительное слово об этом важном вопросе: мой товарищ, сенатор де-Траси, придерживается противоположного мнения, а мнения его, по-моему, весьма полновесны.

[19] Не должно думать, что эти сочетания происходят только во время образования животного или только в первый период его жизни: в нем ежедневно могут слагаться новые, до несомненной смерти его.

[20] Я считаю бесполезным присоединять, что впечатления, получаемые органами чувств, сами согласуются с предшествовавшими инстинктивными привычками и что они видоизменяются еще современными им, внутренними впечатлениями.

[21] Ниже мы увидим, что стремления и отвращения зависят от одного рода причин: таким же точно образом, в электрической и магнитной жидкости, в которых обнаруживаются притяжение и отталкивание, оба эти явления управляются или находятся в зависимости от одних и тех же законов.

[22] Драпарно, профессор общей грамматики в центральной монпельерской школе, столько же замечательный естествоиспытатель, как и философ.

[23] Известно, что Крюксганк, а после него Фонтана видели возрождение нервов.

[24] См. различные Путешествия в Африку, в особенности путешествия Левальяна, Снормана, Патерсона и проч.

[25] См. Коллена о построении Ботани-бея (приложение).

[26] Морские орлы, населяющие острова больших северо-американских озер, живут мирно многочисленными стаями, вследствие огромного количества рыбы, доставляющей им обильную и легко добываемую пищу.

[27] Многие животные из самых умных пород, как кошки, и из одаренных самою нежною материнскою любовью, как куры, иногда убивают и пожирают своих маленьких. Не должно смешивать этого искажения инстинкта со слепою прожорливостью глупых пород, как например, свиньи, тоже нередко съедающей своих поросят.

[28] В слабых породах, или в бессильных отдельных животных запах этот менее выразителен: он заметен особенно в сильно оживотворенных породах и в крепких организмах.

[29] Methodus medendi (способы лечения), lib. III, cap. XII

[30] Сен-Бернард проповедовал немецким крестьянам о крестовом походе на латинском языке, и известно, какое одушевление возбуждал он в этих добрых людях своими проповедями, в которых они не понимали ни одного слова.

[31] Как это замечается при сильном спазматическом поражении матки и яичников.

[32] Я говорил о них в первом Мемуаре; важное значение их не ускользнуло от внимания Куллена.

[33] Например, из височной артерии, кровопускание из которой, как было замечено неоднократно, оказывало благодетельные результаты.

[34] Этот род помешательства, над которым первые наблюдения сделаны были талантливым и уважаемым Пюссеном, смотрителем за сумасшедшими в Бисетре, был исследован с новых сторон и впервые описан Пинелем.

[35] Вероятно, причины эти находятся в зависимости от более общих законов природы; возможно также, что периодические отправления животного тела должны быть отнесены единственно к движениям нашей планетной системы, в особенности светила, обусловливающего перемены дня и времен года, и распределяющего таким образом время на равные промежутки.

[36] Возбуждающие условия не распространены тогда в таком большем числе во всех частях тела; и хотя в таком случае головной мозг не выказывает во многих отношениях всей своей деятельности, как в бодрственном состоянии, тем не менее в нем сосредоточиваются эти условия. Причина, почему присутствие их, дав головному мозгу возбуждение в одном смысле, кончает оцепенением его во всяком другом отношении, зависит от физиологических законов, разбирать которые здесь не место. Факт этот тем не менее постоянен. (Примечание первого издания.)

Некоторые люди, по-видимому, не так поняли эти слова; я вовсе не говорил, что в головном мозгу во время сна происходит больше деятельности, чем во время бодрствования, но что сон не есть чисто страдательное отправление, что возбудительные причины сосредоточиваются в нем и вызывают это отправление и что с этим органом происходит то же самое, что и со всяким другим, исполняющим какое бы то ни было отправление: сном отдыхает он от бодрствования и бодрствованием — от сна; но он никогда не находится в том бездеятельном состоянии, которое вымышлено людьми, вносящими в науку о жизни грубые, механические понятия (Год XIII).

[37] Вансвитен в своих Записках о падучей болезни приводит еще более поразительный пример девушки, пораженной каталепсией, которая среди самого глубокого сна говорила и ходила с большей живостью.

[38] Gal. De motu musculorum (О движении мускулов), lib. II, cap. IV.

[39] Многие наблюдения не оставляют во мне ни малейшего сомнения в действительности этого факта.

[40] Знаменитого В. Франклина.

[41] Кондильяк рассказывал мне, что работая за своим курсом, ему нередко случалось идти спать и оставлять почти оконченную, но еще не отделанную работу, и что при пробуждении он неоднократно находил ее вполне готовою в своей голове.

[42] Сборник философских статей