Джиральди жил в конце XV и начале XVI века, и в этой книге дает обзор того, кого он считал «современными поэтами» — людей, которые были активны в его собственные дни и одним, самое большее двумя поколениями раньше. Книга написана в форме диалогов между Джиральди и несколькими другими поэтами и учёными; в первом диалоге Джиральди даёт обзор современных итальянских поэтов, а во втором диалоге другие собеседники представляют поэтов других стран — Греции, Португалии, Испании, Британии, Франции, Германии (которая понимается очень широко; раздел о немецких поэтах включает нескольких голландцев, швейцарца и ещё нескольких других, которые просто случилось так, что были активны в Германии). На самом деле примерно половина второго диалога снова имеет дело с ещё большим числом итальянских поэтов, так что примерно 3/4 всего сочинения — об итальянских поэтах. Думаю, это достаточно разумно, поскольку именно с ними Джиральди, должно быть, был знаком лучше всего.

Персонажи в его диалогах были основаны на реальных людях, но, полагаю, сам разговор — выдумка Джиральди. Признаться, он не слишком использует возможности, которые даёт диалог как форма, — это скорее последовательность длинных монологов, чем разговор; каждый персонаж читает мини-лекцию, пока остальные слушают, почти ничего не говоря. В тех немногих случаях, когда ход разговора начинает отклоняться от темы, Джиральди резко возвращает его обратно к главной теме — современным поэтам, что, к сожалению, мешает всему этому ощущаться как приятная и естественная беседа. Тем не менее, эти редкие небольшие фрагменты разговора немного оживляют текст, так что структура в виде диалога была не совсем плохой идеей.

---

Эта книга читалась куда лучше, чем я думал; я боялся, что она покажется мне скучной, но на деле это было приятное и лёгкое чтение, хотя лучше всего читать ее в умеренных дозах. Подход Джиральди кажется мне очень отличающимся от того, что можно ожидать от современной книги о литературе определенного периода. Сегодня от подобной книги ожидаешь умеренного количества крупных поэтов и подробного обсуждения их творчества; с другой стороны, Джиральди включает в свою книгу очень большое число поэтов (я не пытался их считать, но, похоже, их больше 300), но говорит о каждом из них очень мало, обычно лишь коротким абзацем. Иногда он упоминает названия отдельных произведений поэтов, но чаще он просто даёт расплывчатое описание того, в каком жанре они работали и каковы были общие качества (или недостатки) их творчества. Он практически никогда не обсуждает какое-либо отдельное произведение подробно. На самом деле у меня сложилось впечатление, что он говорит больше о биографических фактах жизни поэтов, чем об их творчестве.

Идея охватить большое количество поэтов, часто просто организуя их по региону или городу, где они были активны, была хороша — обычное современное исследование, которое сосредотачивается на нескольких крупных поэтах, создало бы у вас впечатление, что литература состоит из горстки изолированных гор, башен выдающихся гениев, возвышающихся над всем; но впечатление, которое вы получаете от Джиральди, — это, напротив, впечатление литературы как связанного, разнообразного ландшафта холмистой местности, с чуть более высокой горой тут или там, и также с немалым числом болот и трясин. Мне эта картина скорее понравилась, и я подозреваю, что она ближе к реальности: поэты не работают в изоляции, у них есть контакты друг с другом, они читают и влияют на работы друг друга (и географическая близость является важным фактором в таких вещах, вероятно, даже более важным во времена Джиральди, чем сейчас), и так далее. Меня не могло не впечатлить огромное количество работы и чтения, которые, должно быть, были вложены в книгу Джиральди; ему пришлось лично прочитать произведения большинства поэтов, о которых он говорит (в редких случаях, когда ему не удавалось достать произведения какого-либо поэта, он об этом упоминал и воздерживался от комментариев по поводу его творчества).

Ещё одна вещь, которая сделала эту книгу для меня интересной, заключалась в том, что почти все поэты, о которых он говорит, были мне до этого неизвестны. Возможно, во времена Джиральди они казались выдающимися, но теперь, 500 лет спустя, почти никто из них не знаком широкой публике. Если бы мне пришлось думать об итальянских поэтах эпохи Возрождения, первым делом я бы подумал о Данте и Петрарке, хотя я знаю, что Данте считается средневековым поэтом, и в любом случае оба они слишком ранние, чтобы вписываться в рамки книги Джиральди. Затем я бы подумал об эпических поэтах — Ариосто, Тассо и, возможно, Пульчи и Боярдо; из них Тассо слишком поздний для этой книги (которая, однако, упоминает его менее известного отца Бернардо Тассо; 2.142 и стр. 337), и хотя он кратко упоминает остальных (Ариосто в 1.158; Пульчи и Боярдо в 2.139), проблема в том, что его больше интересуют неолатинские поэты, чем те, кто писал на итальянском или других живых языках. В любом случае, на этом мои знания более или менее и кончились бы, так что почти все итальянские поэты, которых он упоминает, были для меня новыми. Ну, вообще-то, некоторых из них я узнавал, так как я читал их произведения в более ранних томах серии I Tatti Renaissance Library: Грегорио Коррер и его трагедия «Прокна» (1.157), Вида и его «Христиада» (1.110–2), Беккаделли («Панормита») и его «Гермафродит» (1.56–8), Саннадзаро (Джиральди упоминает его «Рыбацкие эклоги» и «Непорочное зачатие», 1.33–4), Пьетро Бембо (1.41–2; хотя большая часть того, что я до сих пор читал у него, была прозой, а не поэзией), Понтано (1.37–8), Маффео Веджо (1.54–5). Есть также некоторые, чьих работ я ещё не читал, но заметил их книги в серии ITRL, например Фракасторо и его эпическую поэму «Сифилис» (1.175).

Для других стран ситуация ещё хуже; я едва ли мог бы назвать хоть одного поэта, работавшего в период, охваченный Джиральди, поэтому почти всё, что он упоминает, было для меня в новинку. Мне было любопытно, что он скажет об английской поэзии, но даже там стало ясно, что большинство их известных ранних поэтов выходят за рамки этого периода: елизаветинцы были немного опоздавшими, а Чосер — наоборот слишком ранним. Скелтон и Уайетт были бы хорошими кандидатами. Но, как оказалось, он говорит о Уильяме Лили (2.53–4; я никогда раньше о нём не слышал), Томасе Море (2.56; его «Утопия» — редкий пример того, когда несколько слов говорится об отдельном произведении, 2.58); он кратко перечисляет, хотя и не как поэтов, «Колета, Гроцина, Лупсета, Ричарда Пейса, епископа Рочестерского и других» (2.57). И снова дело в том, что его интересует неолатинская литература, а не литература на народных языках. Он заканчивает английский раздел книги, упоминая (2.59), что «были также некоторые поэты, писавшие на своем родном английском языке», а именно Чосер («из более ранних времен») и Уайетт.

Среди французских поэтов единственным, чье имя показалось мне смутно знакомым, был Жан дю Белле (2.64), но, как выяснилось, я перепутал его с его младшим кузеном Жоакимом дю Белле, некоторые стихи которого я читал много лет назад в переводе Эдмунда Спенсера; но Жоаким слишком молод, чтобы быть включённым в труд Джиральди. Среди немецких поэтов упомянут некий Маттиас Иллирик (2.76), чья явно не немецкая фамилия меня заинтриговала, и, как и ожидалось, он был хорватским протестантом, прожившим большую часть своей жизни в Германии (см. стр. 293, а также его страницу в Википедии). Есть также некто «Анджей Крычки из Польши» (2.84); я был удивлен, увидев, что в оригинальном латинском тексте его родная страна названа Сарматией.

Порой мне хотелось, чтобы примечания переводчика были более подробными. Читая краткие упоминания Джиральди о том или ином поэте, я задавался вопросами: что известно об этом конкретном поэте сегодня? Насколько сохранилась его репутация, как оценка Джиральди его творчества соотносится с оценками современных литературоведов? Каковы некоторые из его главных произведений (Джиральди часто умалчивает об этом)? Были ли какие-то из них утрачены? Из тех, что всё ещё сохранились, где и когда они были опубликованы? Но, разумеется, если бы всё это включили в примечания, переводчик фактически переписал бы книгу Джиральди, только в три раза длиннее и с учетом современных знаний; а этого вряд ли разумно ожидать от такого тома. И на самом деле значительная часть этой информации действительно включена — просто не в примечаниях, а отдельным «Биографическим глоссарием», который занимает почти сто страниц (то есть здесь текста более или менее столько же, сколько в двух диалогах Джиральди, вместе взятых) и перечисляет всех поэтов, упомянутых в сочинении Джиральди, в алфавитном порядке, с примерно одним абзацем сведений о каждом из них.

Джиральди о народной поэзии

Джиральди ценит поэзию на латыни гораздо выше, чем на народных языках, и то, как он воротит нос от народной поэзии, временами прямо-таки гротескно. В 1.160 он говорит: «Все хорошие поэты знают латынь […] Напротив, цирюльники и торговцы […] обратились к поэзии и недостойны того, чтобы их ставили в одну группу с латинскими поэтами». А в 2.139, после упоминания нескольких поэтов, писавших на народных языках: «Я бы зашёл слишком далеко, если бы захотел включить сюда всех таких поэтов. В этом случае мне пришлось бы включить цирюльников, сапожников и других ремесленников, многие из которых происходят из самых отбросов общества. Из-за большого количества таких писателей некоторые люди, сведущие в других отношениях, впали в ересь, желая не только придать народной литературе тот же статус, что и латинской литературе, но даже желая вознести её над латинской литературой; и они даже говорили об этом в своих сочинениях». Переводчик добавляет (прим. 69 на стр. 248), что взгляды Джиральди «к 1551 году были скорее арьергардной позицией». Но если на мгновение отбросить снобизм Джиральди, его цитата на самом деле обнадеживает — мир, в котором даже цирюльники и сапожники пишут стихи, и вправду звучит великолепно!

В 2.140 он приводит интересное рассуждение о происхождении народной поэзии: «Некоторые относят её к сицилийцам, когда их остров стал королевством. Большинство связывают её с жителями Тосканы, области, которая дала своё имя тосканскому языку. Другие же приписывают её зарождение жителям Прованса, той части Франции, которая сейчас носит это название». Он совершенно прав во всех трёх пунктах, но меня удивляет, что он столь расплывчат в этом; либо ему в самом деле было всё равно на народную поэзию, либо эти вещи и правда были сравнительно мало известны в его время, оставаясь чем-то на 200-300 лет в прошлом.

«Я думаю, что я достаточно долго говорил о поэтах, пишущих на народном языке, раз даже дети распевают их песни повсюду на городских площадях и на улицах». (2.151) Ух ты! Поэзия, которая живёт среди народа! Он говорит это так, как будто это было что-то плохое! Может быть, он просто завидовал, потому что, в отличие от неолатинской поэзии, народная поэзия действительно могла быть популярной? То есть — среди народа, а не только среди кучки прыщавых ботаников в своих подвалах (какой бы ни был эквивалент этого в XVI веке :P).

---

См. стр. xxx–xxxi предисловия переводчика, где приводятся многочисленные и весьма педантичные претензии к уровню латыни Джиральди 🙂

Некий Пьетро (он же Пьерио) Валериано «занят многотомным трудом о священной литературе Египта» (1.151). Согласно Википедии, он в итоге действительно его закончил.

Джиральди часто весьма критически отзывается о поэтах, представленных в его сборнике. Вот он жалуется на поэта Пьетро Альционио, который слишком строго следовал Цицерону: «если бы его прозаи источала какой-либо запах, то пахла бы скорее масляной фляжкой из Арпинума» (1.152; Арпинум — место рождения Цицерона). Другой автор, Бернардино Донато, ещё хуже: «я прочитал некоторые его прозаические сочинения, которые пахнут масляной лампой, но от него, конечно же, не исходит запах человека из Арпинума» (1.176; примечание переводчика 72 на стр. 241 объясняет, что метафора масляной лампы должна намекать на то, что «проза учёная, результат долгого труда»). Упомянутый выше Альционио «часто хвастается всем и каждому, что он работает над трагедией о смерти Христа, в которой, как он обычно говорит, использует каждый размер, который когда-либо существовал». :))) (1.152)

Меня удивило это наблюдение: «сочинять греческую поэзию проще, чем латынь» (2.20).

«Этьен Доле, француз, написал много объёмных томов, которые у меня и в мыслях не было открывать» :))) (2.109). Это было смешно, но, почитав его страницу в Википедии, я понял, что его история на самом деле печальная: «в конце концов его арестовали и сожгли вместе с его книгами по приказу богословского факультета Сорбонны». В 2.156 упомянут поэт с неудачной фамилией: Гийом Биго. Не знаю, связано ли это на самом деле с английским словом bigot («фанатик»), хотя, по данным dictionary.com, это слово действительно происходит из французского («уничижительное прозвище, применявшееся французами к норманнам»).

Порой мне казалось, что одержимость Джиральди латинской поэзией в противоположность народной зашла так далеко, что в его книге упоминался почти каждый, кто писал на латыни, пусть даже лишь для того, чтобы сказать, что он, к сожалению, не создавал стихов. Например: «Есть также Габриэле Фаллопио, который обратил свои интересы к медицине» (2.170). Ну, по крайней мере, я узнал, в честь кого названы фаллопиевы трубы. А ещё у Ариосто был брат по имени Габриэле, который, по-видимому, тоже был поэтом (2.179).

Согласно биографическому глоссарию переводчика (стр. 269), Элизио Каленцио (упомянутый Джиральди на 2.97) написал (в 1448 году) поэму под названием «Croacus, или De bello ranarum, по образцу “Батрахомиомахии”, приписываемой Гомеру». Меня всегда очень интриговала сама идея такой пародийной эпопеи, так что я рад видеть, что была написана ещё одна. Недавно я увидел в книжном магазине интересную современную интерпретацию «Батрахомиомахии» ; её написал Джордж (не Р. Р.) Мартин, и она была по ошибке (или с умыслом?) помещена на полку среди различных книг по «Игре престолов» :))