§ I

Введение. — § I.— Все части вселенной находятся в известных отношениях друг к другу, все движения находятся в соответствии, все явления связаны между собою, уравновешивают или необходимо вызывают одно другое. Этот правильный механизм, этот порядок, эта связь, эта зависимость с давних времен должны были поразить умы, настолько светлые, чтобы заметить и признать их. Ничто не могло до такой степени привлечь внимание наблюдателей, поразить удивлением живое и сильное воображение, возбудить энтузиазм в чувствительных душах, и действительно, ничто так не заслуживает нашего удивления. Кто не заплатил тысячу раз этой дани природе! Кто оставался бесстрастным и холодным зрителем той красоты, которую постоянно расточает она пред нашими глазами и разливает вокруг нас с такою мудрою щедростью.

Но какое бы восхищение ни охватывало нас среди этого созерцательного поклонения природе и среди сопровождающей его смутной мечтательности, не следует отдаваться им безусловно. Когда они выходят из-под власти рассудка, то все эти впечатления, вызываемые в нас чудесами природы, становятся не только бесплодными, но могут еще породить в разуме порочные привычки и дать нам совершенно ложные понятия о нас самих и об окружающем нас мире.

Таким образом, если будут побеждены эти восхищения и если мы проникнем в самую глубину вещей, то нам нетрудно будет увидеть, что настоящий порядок, в сущности, не есть единственно возможный, и что необходим только какой бы то ни было порядок при предположении материи, находящейся в движении. В самом деле, если бы мы предположили даже, что частицы материи не связаны между собою и не находятся во взаимной зависимости, что движения их беспорядочны и даже противоположны друг другу, то преобладающее движение, или становящееся преобладающим, совокупным действием нескольких, скоро должно бы было подчинить остальные и привести их в порядок; частицы же материи, которые окажут сопротивление внушаемому им направлению, были бы, или вполне преобразованы для всестороннего перерождения, или по крайней мере видоизменены со стороны, оказывающей сопротивление, пока они не придут в согласие со всеми остальными и не получат возможность исполнять предназначенное им действие. Если бы даже вся материя была постоянно и совершенно однородна, то есть, если бы все частицы ее были одарены одним только свойством и не были бы в состоянии приобрести никакого нового качества при содействии движения, то можно заключить, что между этими различными частицами возникли бы исключительно только чисто механические отношения, касающиеся только их местопребывания. Но если, напротив того, материя одарена многими различными свойствами, если, кроме того, она способна приобретать бесчисленное множество других, совершенно новых, свойств в силу последующих сочетаний, необходимо вызываемых движением, то это неизбежно повлечет за собою бесчисленное множество правильных явлений; и если раз будет определена природа движения или движений, так же как и свойства самой материи, то становится очевидным, что все явления должны вызываться и связываться в определенном порядке не менее могущественной необходимостью, чем та необходимость, по которой тяжелое тело должно повиноваться законам тяжести.

Итак, порядок есть существенное свойство материи, находящейся в движении, а порядок всегда предполагает единство в общем движении или соответствие между всеми существующими явлениями.

Сверх того, очевидно, что если сохранение всего настоящего порядка зависит от точного согласия между силами, приводящими его в движение, то это согласие еще более необходимо для сохранения отдельных частей, особенно организованных существ, или мимолетных форм, которые, по-видимому, извлечены на время особенными силами из механических законов общего движения.

Таким образом, если бы в человеке действовали первоначально различные и даже противоположные начала, то они скоро были бы приведены к единству, то есть, еще раз, к такому состоянию движений, в котором они смешиваются в одно, или которое подчиняет слабое — сильному, связывает его с ним, и этим обращает последнее в одно, общее движение. Ничего, стало быть, нет удивительного в том, что отправления, совокупность которых носит название нравственной природы, находятся в связи с другими отправлениями, называемыми обыкновенно физическими, и что они находятся во взаимодействии, примем ли мы два начала или несколько отдельных начал, заправляющих всеми, многоразличными, органическими отправлениями.

Но из этого вовсе еще не следует, чтобы различные отправления доказывали различие в вызывающих эти отправления причинах. Две машины приведены в действие одной и той же силой, а работы их, может быть, не будут иметь ни одной сходной черты: для этого достаточно, чтобы машины различались по своему устройству. Обратно, две совершенно различные силы могут быть поочередно приложены к одной и той же машине и нисколько не изменить ее работы. Отправления, предназначенные легкому, желудку, органам воспроизведения, органам произвольного движения, разумеется, весьма несходны. Но разве это дает нам право приписывать живому телу столько деятельных сил, сколько мы находим в нем действий и отправлений, и увеличивать число деятелей соответственно с числом явлений? И если мысль существенно отличается от животной теплоты, как последняя отличается от питательного сока или семенной жидкости, то из этого вовсе не следует, чтобы мы имели право прибегать к неизвестным, особенным для каждого отправления силам, которые приводили бы в деятельность органы рассудочной деятельности и объясняли бы влияние их на прочие части животного организма. Наконец, на каком основании имеем мы право отвергнуть это влияние в других явлениях, аналогических и совершенно подобных, если мы не имеем в виду преднамеренного желания задернуть густым покровом исследование впечатлений, побуждений, жизненных отправлений и движений, вообще исследование жизни, какою она является под непосредственным наблюдением ее явлений?

Органы способны вступить в деятельность и производить известные отправления настолько, насколько они одарены жизнью или насколько они чувствительны; только чувствительностью они одушевляются, только в силу ее законов они получают впечатления и побуждаются к движению. Впечатления, получаемые их чувствующими оконечностями, переносятся в средоточие отраженной деятельности; средоточие это, частное или общее, посылает в соответствующий ему орган стремления, совокупность которых составляет отправление, свойственное этому органу. Если, как это иногда случается, впечатления получены другим органом, не тем, которому следует произвести соответствующие этим впечатлениям отправления, то нервная система служит посредником между ними или средством сообщения. Причина впечатлений может, наконец, находиться в самой глубине мозговой системы; в таком случае впечатление вытекает из той части средоточия, которая особенным образом связана с органом, отправление которого следует ей вызвать.

Точно то же самое происходит и в отдельных органах, непосредственное отправление которых состоит в произведении мысли и воли. Впечатления, из которых вытекает суждение, передаются чувствующими оконечностями и получаются в средоточии системы; суждение слагается из их сравнения; воля рождается из суждения.[1] Хотя на зарождение мысли и воли могут оказывать большее или меньшее влияние различные органы, хотя в известных случаях, кажется даже, что мыслишь и желаешь некоторыми отдельными, отменно чувствительными внутренностями, но и в этих случаях средоточие отраженной деятельности есть всегда само мозговое средоточие; из него вытекают все последующие стремления, на которые следует смотреть совершенно таким же образом, как на всякое отправление, производимое целым органом, приведенным в действие.

С другой стороны, мы замечаем, что органы отзываются на возбуждение каждого из них, что они вступают в согласную деятельность, что они раздражают друг друга, уравновешивают и противодействуют друг другу соответствующими им отправлениями. Они соединены общей связью, они составляют части одного и того же целого. Степень их чувствительности, природа и значение их отправлений, их относительное расположение, их стремление, цель и употребление определяют характер и устанавливают границы этого взаимного влияния. Но, помимо того, между ними могут возникнуть случайные и особенные связи; симпатии, вовсе не свойственные всем вообще людям, могут быть случайно вызваны пропорциональным различием в силе или в чувствительности соответствующих органов, будет ли зависеть это различие от прирожденной организации, или оно будет следствием известных болезней или других случайных обстоятельств. Законы, управляющие, например, брюшными внутренностями, управляют явным образом и органами мысли; последние подчинены им без какого бы то ни было ограничения. Если система воротной вены оказывает влияние на печень и на селезенку, печень и селезенка — на желудок, желудок — на органы воспроизведения, органы воспроизведения — на те и на другие, и обратно, то мозговой орган, рассматриваемый как орган мысли, обычным или временным состоянием, вытекающим из его отправлений, связан не менее тесной и взаимной зависимостью с печенью, селезенкой, желудком и детородными частями. И если в симпатии внутренностей мы замечаем иногда различные, совершенно новые явления, если органы эти оказывают самое разнообразное действие друг на друга, если даже устанавливаются между ними небывалые и необыкновенные отношения, то влияние их на мыслящий орган и влияние на них мозга нередко совершенно нарушается, так что иногда один и тот же внутренний орган принимает самое деятельное участие в вызове мысли, а в другой раз совершенно отстранен от него.

Вот, говорю я, постоянные факты, беспрестанно встречаемые наблюдением.

§ II

Чтобы составить себе точное понятие о вопросе, составляющем предмет этого Мемуара, необходимо войти в некоторые подробности.

Огромное влияние того, что называют нравственной природой, на то, что называют физической природой, есть общий и несомненный факт; бесчисленные примеры ежедневно подтверждают его, и всякий человек, сколько-нибудь способный к наблюдению, в самом себе тысячи раз находил его подтверждение. Многие физиологи и моралисты собрали доказательства, более всего способные показать самым осязательным образом это могущество мыслей и страстей над различными органами и над различными отправлениями живого организма. Нет ни одного человека, который бы не мог присоединить какого-либо нового факта к собранным наблюдениям. Самые невежественные и легковерные люди говорят о действии воображения; если они чаще других бывают игрушкой его и жертвой, то они умеют по крайней мере замечать и признавать это действие в других.

Не подлежит сомнению, что, смотря по состоянию мысли, по различной природе представлений и нравственных побуждений, деятельность органов может быть поочередно возбуждена, прервана или совершенно изменена.

Взгляните на сильного и здорового человека, только что хорошо пообедавшего; среди чувства благосостояния, разливающегося по всему его телу присутствием в желудке питательных веществ, пищеварение совершается энергично, и пищеварительные соки растворяют их легко и быстро. Как только человек этот получит неприятное известие, или как только подымутся в его душе мрачные и гибельные страсти, желудок и кишки его мгновенно прекращают свое действие на заключающиеся в них питательные вещества. Самые соки, которые почти совсем уже растворили их, как будто поражены смертельным отуплением; и, между тем как нервное влияние, управляющее пищеварением вполне прерывается, нервное влияние, заведующее испражнением остатков, получает значительное напряжение, и немедленно изгоняет наружу все вещества, заключающиеся в кишечном канале.

Известно, что нет органа, который бы находился в таком подчинении воображению как органы воспроизведения. Представление милого предмета приятно возбуждает их, отвратительный образ приводит их в оцепенение. Страсть может почти постоянно увеличить в значительной степени физическое могущество любви даже в самых слабых людях, но и чрезвычайное ее напряжение может иногда, как заметил Монтень, уничтожить любострастные силы, и мгновенно парализовать их даже в самых сильных людях.

Эти два противоположных явления не составляют единственного примера. Я знал одного молодого студента медицинского факультета, у которого, вследствие припадка ревности, явилось на несколько часов непобедимое и до крайней степени болезненное половое возбуждение (приапизм) в сопровождении попеременного извержения семени и почти чистой крови.

Страх понижает и может убить мускульные и дыхательные силы; радость, надежда, мужественные чувства удесятеряют их; гнев может увеличивать их в некотором роде до бесконечности.

Но и сама деятельность чувствительности находится в неменьшей зависимости от представлений и душевных побуждений. На человека, удрученного печальными мыслями, озабоченного горестными чувствами, внешние предметы производят совсем иные впечатления, чем на него же, когда он взволнован сладостными и приятными образами, или когда он находится в счастливом и покойном состоянии.

Впечатления находятся в нас самих, а не в предметах; последние могут быть только случаем для их возникновения. Но каким образом мы ощущаем их присутствие и их действие на нас — зависит от нашего настроения; волею мы можем иногда даже совершенно исказить то действие, которое производят они на чувствующий орган. Наконец, оставляя в стороне обманы чувств, которые так часто случаются с людьми, одаренными сильным воображением, и которые представлялись обыкновенно как сильное возражение противниками философии Локка; оставляя в стороне в особенности другое, еще более необыкновенное влияние воображения матери на зародыш, заключенный в матке, (влияние, подтверждаемое весьма многими, заслуживающими доверия наблюдателями, отрицать действительность которого, быть может, было бы столько же неблагоразумно, как и слепо принимать на веру все, приводимые ими примеры), достаточно самого поверхностного знакомства с животным телом, чтобы убедиться в широком влиянии нравственного состояния на все органы и на все их отправления.

§ III

В предыдущих Мемуарах мы признали, что ряд полученных впечатлений и отраженной деятельности различных средоточий чувствительности возбуждает органы и вызывает в них свойственные им отправления. Мы знаем, что природа впечатлений и отправлений, соответствующая природе каждой породе и каждому отдельному животному, соответствует также природе каждого органа и собственных ему отправлений. Равным образом, неоднократными исследованиями мы убедились, что представления, инстинктивные стремления, сознательные желания и какие бы то ни было побуждения слагаются совершенно подобным же механизмом, как и самые простые органические отправления и движения, и что если мозговая система, непосредственное орудие этих более возвышенных процессов, оказывает сильнейшее действие на животные системы низшего порядка, то это действие вполне сходно, как по своим причинам, так и по образу своего происхождения, с действием, которое они оказывают друг на друга и от которого не освобождена сама мозговая система.

Тем не менее, так как органы мысли и воли, как бы наперекор этому совершенному сходству, представляют несколько особенных черт, которыми они, по-видимому, отличаются от прочих частей живого организма, то я считаю необходимым еще раз окинуть быстрым взглядом эту картину; и чтобы составить себе более полное понятие о предмете нашего настоящего исследования, мы рассмотрим условия, которые усиливают или уменьшают взаимное влияние отдельных органов, чтобы сравнить их с условиями, производящими то же самое действие на отношения к ним мозговой системы.

Органы мысли и воли тем отличаются от всех других органов, что последние получают от них жизнь и деятельность,[2] что они способны правильно чувствовать и двигаться только в силу получаемого ими нервного влияния, источник которого находится в мозговой системе; что в отношении чувствительности, их можно рассматривать, как произведения или как части этой системы, которые, несмотря на свое превращение, находятся у нее в подчинении. В самом деле, — мозговая система своими оконечностями одушевляет все тело. Она присутствует всюду, она всем заправляет, чувствует, приводит в деятельность и видоизменяет живые части, даже нередко перерождает их. Таким образом, хотя ее отправления, как мыслящего и желающего органа, совершаются по тем же самым законам, которые управляют прочими частями животного организма, нельзя не смотреть на нее с двух различных точек зрения. Она — прежде всего корень и общая связь всех частей, источник и распределитель общей чувствительности; затем — ей принадлежат некоторые, тем более важные отправления, что они сохраняют и руководят животное; вот почему, как бы тесны и многочисленны ни были отношения между частными органами, органы мысли и воли связаны со всеми остальными еще более тесными и многочисленными отношениями; и легко понять, что это так и должно быть, потому что в них сходятся все части организма, что стремления их составляют результат всех возможных впечатлений, раздельно сознаваемых или незамечаемых, и что они не только передают во все прочие органы жизненную деятельность, но, помимо того, сами они ежеминутно получают от них бессвязные материалы всех их отправлений. Словом, мозговая система, с одной стороны одушевляет все части, а с другой собирает все впечатления, которые получены ими вследствие ее же содействия; она судит, желает и вызывает все необходимые движения.

Но этот источник жизни не представляет собою начала независимого и безусловного. Ему самому необходимо в свою очередь возбуждение, чтобы действовать и оказывать влияние на прочие системы. Все отправления связаны между собою и составляют цепь, которая не может быть прервана. Отправления мозгового органа не составляют исключения из общего закона; и хотя они отличаются особенными, весьма замечательными чертами, образ деятельности их тем не менее совершенно тот же, которым запечатлены прочие органы и которым обусловлены прочие отправления.

§ IV

Еще раз, всякое отправление органа, всякое движение, всякое стремление предполагает предшествовавшие ему впечатления. Будут ли эти впечатления получены чувствующими, внешними или внутренними оконечностями, будет ли причина их лежать в самой глубине мозговой мякоти, они всегда приводятся к средоточию отраженной деятельности, которое обращает их назад в виде стремлений, движений, отправлений — к частям, которым свойственны последние. Эта прямая и отраженная деятельность часто может происходить в животном без всякого о ней сознания. В самом деле, так это и случается всякий раз, как впечатления ограничиваются отдельным средоточием, если только вызванные ими отправления не станут источником других, последующих впечатлений, достигающих до общего средоточия; случается даже, что многие из тех, которые должны оказывать содействие более раздельным впечатлениям, переданные органами чувств, не сознаются сами собою, или как впечатления, но сознаются, как результаты их, то есть, как суждения и сознанные желания, вытекающие из сочетания их в мозговом средоточии.

Исследование этих различных свойств полученных впечатлений или, вернее, различных отношений их к живому организму, безусловно необходимо, для составления точного понятия о всех жизненных отправлениях и для избежания крайне ложных понятий о природе и законах чувствительности.

Но различие состоит здесь не в механизме, которым получаются и передаются впечатления, слагаются стремления и исполняются отправления; оно заключается только в роде и в характере средоточий отраженной деятельности и вызываемых ими отправлений; и будем ли мы рассматривать мозговой орган, как общее хранилище чувствительности, как животворный посредник между всеми частями тела, или как специальный орган суждения и сознанного желания, мы всегда найдем, что он вступает в прямую и отраженную деятельность и исполняет отправления совершенно таким же образом, как самое незначительное средоточие, в котором вызываются самые смутные и ограниченные отправления.[3]

В этой непрерывной цепи впечатлений, стремлений, отправлений, всякого рода движений, как внутренних, так и внешних, все органы оказывают взаимное действие друг на друга: они сообщают друг другу свои возбуждения, они поощряют или сдерживают друг друга, они содействуют или противодействуют друг другу и взаимно уравновешиваются. Связанные отношениями строения, местоположения или неразрывности, как части одного целого, они тем более составляют одно целое вследствие общей цели, к которой стремятся, вследствие влияния, оказываемого каждым из них, на все отправления, имеющие предметом своим общее самосохранение неделимого. Таким образом, питание можно рассматривать, как самое необходимое в этом отношении отправление. Но для его отправления нужно, чтобы желудок и кишки получали нервное возбуждение, необходимое для их деятельности, чтобы печень, поджелудочная железа и железистые мешочки смачивали их растворяющими соками: нужно, стало быть, с одной стороны, чтобы нервный орган был возбужден, как следует, симпатическими впечатлениями, вызывающими это действие; с другой стороны — чтобы обращение общих жидкостей и отделение особенных соков совершалось бы правильно в соответствующих им органах. Но для того, чтобы нервный орган был возбужден, как следует, необходимо, чтобы его поддержало кровообращение; нужно, кроме того, чтобы животная теплота разветвила самые существенные чувствующие оконечности; а состояние кровообращения, в свою очередь, подчинено дыханию, принимающему могущественное участие в производстве животной теплоты.

Если мы исследуем таким образом одно за другим все главнейшие отправления, то найдем, что каждое из них связано со всеми другими более или менее непосредственными отношениями; что они должны взаимно поддерживать и возбуждать друг друга; что они составляют, следовательно, круг, в котором обращается жизнь, поддерживаемая этими взаимными влияниями.

Сверх того, существуют отправления, энергия которых зависит ближайшим образом от энергии прочих, предварительных отправлений, за которыми, по-видимому, они непосредственно следуют. Таким образом, для могущественной мускульной деятельности необходимо правильное пищеварение; таким же точно образом, при плохом пищеварении любострастные желания не могут быть особенно сильны. Для совершенного образования костей необходима свободная деятельность лимфатической и железистой системы; последний процесс может быть даже нарушен поражением таких органов, которые не имеют, по-видимому, никакого непосредственного отношения к костяной системе. Он становится, например, вялым и слабым вследствие отнятия половых органов: так что простое отделение двух уединенных железистых тел производит в животном теле род или начало английской болезни. Наконец, более сходная чувствительность некоторых, отдельных частей устанавливает между ними особенные отношения, как например между органами воспроизведения и органами голоса или обоняния. Нередко случается, что эти отношения бывают свойственны исключительно известным темпераментам или известным только неделимым: они образуют в таком случае исключительные или особенные симпатии, замечательные примеры которых собраны многими писателями; иногда же эти самые симпатии бывают только случайными следствиями, вызываемыми болезнями, условиями жизни или природою занятий.

§ V

При внимательном исследовании всех условий, первоначально вызывающих эти отношения, или управляющих позднейшим их образованием, оказывается, что они могут быть приведены к нескольким определенным причинам и остаются в постоянном подчинении некоторым неизменным законам даже среди самых странных неправильностей.

Сходное строение, близкое соседство или непрерываемость, еще более действительные органические отношения, устанавливаемые множеством общих нервов и сосудов, не объясняют большей части симпатий; но они составляют очевидную причину некоторых, и дают средства для понимания других. В своем «Трактате о слизистых телах», Бордо, припоминая учение древних относительно двух великих разделений человеческого тела, с одной стороны на правое и левое, а с другой — на верхнее и нижнее, учение, подтверждаемое ежедневною врачебною практикою, но отвергаемое новейшими механическими теориями, потому что оно, по-видимому, не подтверждает их, так Бордо, говорю я, доказал, что большие распределения клетчатой ткани подтверждают во многих отношениях это разделение, сделанное древними на основании простого наблюдения над жизненными явлениями; он подтверждал даже, что теория некоторых болезненных припадков, особенно, обусловливаемых отделениями заушных желез и выхаркиваниями, требует для своего объяснения анатомического знакомства с верхним клетчатым распространением и с его сообщениями с грудными органами или с лимфатическим шейным снарядом.

Что касается до отношений, вытекающих из сходства или подобия в строении, то оно ясно обнаруживается при болезнях желез, в которых поражение некоторых из них быстро сообщается другим, отдаленным железам, не касаясь общей лимфатической системы.

Поразительный пример отношений, вызываемых соседством частей, представляет необыкновенное влияние желудка, печени и селезенки на грудобрюшную преграду. В самом деле, по-видимому, нет другой причины, объясняющей эту тесную зависимость последней от этих органов; и еще очевиднее следует приписать общему устройству организации, общим большим нервным стволам и сосудам — многочисленные, взаимные симпатии всех брюшных внутренностей и значение геморроидальных засорений при многих болезнях этих внутренностей, особенно при завалах.

Но род влияния, оказываемого на все части тела каким-либо главным и преобладающим органом, вообще находится в зависимости от двух особенных обстоятельств: я имею в виду степень его чувствительности и значение его отправлений.

Особенная чувствительность органа обусловливается большим числом оживотворяющих его нервов. Стенки желудка и поверхность кожи, особенно ладоней рук и подошв ног, тоже одаренных особенной, нежной и чуткой чувствительностью, всюду усеяны нервными разветвлениями, а клетчатая ткань, по-видимому, лишенная их, совершенно почти лишена способности получать впечатления, по крайней мере в естественном своем состоянии.

Но это не всегда так бывает, ибо мы видим, что мускулы, получающие относительно большое количество нервов, одарены весьма смутной чувствительностью, а яички, получающие мало нервов, чрезвычайно раздражительны.

Следовательно, анатомия не всегда может объяснить и определить степень чувствительности органов, — это получается единственно наблюдением.

Но наблюдение показывает нам, что внешний орган, о котором мы говорим, и отдельные части которого предназначены для получения ощущений осязания, не только действует, вследствие самого назначения своего, с большей силою на мозговую систему, но, кроме того, он ежеминутно передает свои возбуждения легким, грудобрюшной преграде, желудку, кишкам и вообще всем брюшным внутренностям; что желудок оказывает, быть может, еще более могущественное влияние на внешний орган, на всю систему детородных органов, на двигательные силы и в особенности на мозговое средоточие, ибо вполне справедливо, как сказал поэт-философ, что желудок управляет головою.

Наблюдение доказывает, наконец, что детородные части тоже оказывают весьма широкое влияние, как на состояние, так и на возбуждения, и на частные отправления головного мозга, мускулов, желудка и даже всей накожной системы.

Я вижу, что снова говорю о том, что было неоднократно сказано мною, и прошу извинить меня за повторения; они объясняются самим характером нашего исследования, все части которого, смею утверждать, тесно связаны и взаимно развивают и объясняют друг друга; так что последующие положения часто служат простым следствием предыдущих, и одно их перечисление бывает почти всегда достаточно для подтверждения первых. Но, с другой стороны, так как наши воззрения значительно удаляются от обыкновенной точки зрения на них, и так как главнейшие выводы высказываются нами впервые, то я поневоле должен опасаться каких-либо недоразумений. Таким образом, я нахожусь постоянно среди двух опасений, или повторяться, или не высказать вполне моей мысли. Но, признаюсь, последнее я считаю несравненно более важным, и нахожу несравненно лучшим утомить ваше внимание несколькими повторениями, чем рисковать быть непонятым.

Тем не менее, мы ограничимся несколькими только примерами для каждого рода органического влияния, о котором мы только что упоминали.

§ VI

Действие желудка на мускульную систему зависит не единственно только от влияния, производимого различными состояниями простого питательного восстановления, главным деятелем которого служит эта внутренность; оно обусловливается еще особенною его чувствительностью и следует, стало быть, за всеми переменчивыми и капризными ее состояниями. Самое слабое и самое мимолетное нервное поражение желудка часто бывает достаточно для мгновенного уничтожения двигательных сил и для потери всякого сознания. Энергия или бессилие этого органа вызывает почти всегда подобное же состояние в органах воспроизведения. Мне случилось пользовать одного молодого человека, в котором внезапное бессилие последних произведено было искажением желудочного пищеварения, и который немедленно получил свойственную его возрасту силу, как только исправилось его пищеварение. Чаще всего, вследствие особенного состояния желудка, кровообращение усиливается или замедляется, совершается правильно или беспорядочно, а кожа становится гладкой или сжатой и сморщенной. Это двойное условие управляет ходом отправлений, распространяющихся от средоточия к поверхности и идущих от поверхности к средоточию; оно увеличивает или уменьшает внешнее испарение и всасывание, оно устанавливает между ними новые отношения, которые отражаются на все части организма. Оно же определяет органическое состояние накожных, нервных разветвлений, и этим видоизменяет в некотором роде по своей воле их чувствительную деятельность и даже способность к впечатлениям. Наконец, из всех существенных органов головной мозг, как общий источник чувствительности и как непосредственный снаряд рассудочных отправлений, по-видимому, живее и быстрее всего отзывается на состояние желудка и на все впечатления, какие только получаются этой внутренностью. Из весьма интересного опыта известно, что достаточно маленького кусочка гнилого желтка, чтобы вызвать в ту самую минуту, как он будет проглочен, дурноту, головокружение, смешение понятий, невыразимую тоску, наконец, все припадки злокачественной нервной лихорадки,[4] — и весь этот беспорядок может прекратиться тотчас, как ничтожная причина его будет извергнута естественной или искусственной рвотой. Гран опиума, принятого кстати, может вызвать самый сладостный и покойный сон; иногда для этого благодетельного действия вовсе не бывает нужно, чтобы он был разложен пищеварительными соками, что подтверждается тем, что он возвращается целиком, слабой рвотой при пробуждении.

Полнота желудка или пустота, деятельность или бездействие, благосостояние или болезнь, словом, все, до самых мимолетных странностей вкуса и позывов, немедленно отдается в мозговом средоточии, и нередко следы самых ничтожных поражений его отражаются в характере или в направлении мыслей, в самых отчетливых побуждениях, как и в менее всего сознаваемых инстинктивных стремлениях.

Если с одной стороны грудобрюшные органы, в особенности желудок, составляют средоточие или внутреннюю точку опоры для самобытных колебательных движений, идущих от средоточия к поверхности и возвращающихся от поверхности к средоточию, то с другой стороны, накожный орган служит для них внешней точкой опоры и пределом. К нему направляется прилив, и от него начинается отлив. Он поддерживается усилием центральной деятельности; во многих отношениях он умеряет и даже направляет ее, видоизменяя ту, которая отбивает ее в силу впечатлений, им самим получаемых. Смотря по различному состоянию воздуха, ткань кожи может испытывать все степени сжатия или растяжения; иногда она бывает полна силы и жизни, в другой раз она вяла и неплотна; оконечности ее, то раскрываются и идут навстречу всем ощущениям, то стягиваются и скрываются от действия внешних деятелей. Иногда же они тщетно усиливаются избегнуть впечатлений, потому что сама ткань их может заключать в себе причину тягостных ощущений. Возвращение внутрь накожной испарины, сопровождающееся чаще всего, так сказать, пропорциональным усилием влажного всасывания, быстро отдается во всем надбрюшье, во всем пищеварительном канале, в легком, в мозговой системе. Слабое сжатие, испытываемое кожей от действия умеренного холода, вызывает во всех внутренних органах живое чувство благосостояния. Ее постепенное расширение, следующее за действием столь же умеренной теплоты, передает органам воспроизведения непрерывный ряд сладостных впечатлений, держащих их в возбужденном состоянии. Некоторые из ее болезней могут вызвать непосредственным образом деятельность этих же самых органов: в таком случае вызваны будут только неприятные ощущения, чаще всего болезненное раздражение, неистовые желания без сладострастия. Иногда даже, жгучий зуд, испытываемый кожей, сообщается всей нервной системе, извращает все мозговые отправления и вызывает самую странную беспорядочность в воображении и в побуждениях.

В двух Мемуарах, о возрастах и полах, мы уже видели широкое и могущественное влияние органов воспроизведения на органы мысли; мы не только заметили, что целый порядок представлений и побуждений обязан своим происхождением развитию первых, но, кроме того, признали еще, что энергия их, направляемая умеренными привычками, есть плодотворный источник самых великих мыслей, самых высоких и великодушных чувствований.

Но эти органы, без которых мускульная система не может ни приобрести, ни сохранить своей крепости, действуют отраженно на все части надбрюшия, как действуют на них последние, в особенности желудок. Животворные впечатления сладострастных желаний живо отражаются в пищеприемном горле, или в верхнем устье желудка и в грудобрюшной преграде; та и другая не менее верно разделяют состояние слабости, в которое приводятся органы воспроизведения злоупотреблением наслаждениями любви. Кто, наконец, может сомневаться в том, что половые органы связаны тесной симпатией с внешним органом, если испытываемые ими перемены непосредственно вызывают, останавливают или видоизменяют появление волос, получающих происхождение и вырастающих в ткани их, а с другой стороны, если любострастные желания усиливают до такой степени незаметную испарину, что самый серьезный и самый ученый врач считал себя вправе считать эти желания за самое лучшее потогонное средство.

§ VII

Но это огромное влияние некоторых органов на другие, разумеется, не обусловливается одной только степенью их чувствительности: значение их отправлений есть другое обстоятельство, на которое следует смотреть, как на принимающее большее участие в этом влиянии. Наблюдение не оставляет на этот счет ни малейшего сомнения. Печень, селезенка, легкое, хотя и малочувствительные, тем не менее оказывают самое широкое влияние на многие другие органы или даже на весь организм. Следовательно, характером значения, принадлежащего им в животном теле, следует объяснять могущественное симпатическое действие, которого, по-видимому, должны бы быть лишены они вследствие своей слабой чувствительной способности. В сущности, нам неизвестны настоящие отправления селезенки; но вероятно они имеют важное значение, так как болезни ее нередко могут нарушить деятельность различных брюшных внутренностей и внести самый сильный беспорядок во всю нервную систему. Известно, что печень отделяет растворяющий сок, необходимый для довершения кишечного пищеварения, возбудительное действие которого на весь снаряд кровообращения и на мускульные волокна придает им замечательную степень энергии. Что касается до легкого, то в силу ли непосредственного действия его на обращение крови, в силу ли значения его, как специального органа дыхания и кровотворения, которых в свою очередь принимают значительное участие в производстве животной теплоты, орган этот, разумеется, есть один из существеннейших во всем живом организме, и ничего нет удивительного в том, что его поражение так живо отдается во всех главных органах, и что питание последних, так же как общее состояние сил, находится в большой зависимости от состояния его отправлений.

Не позабудем, кроме того, что в самой чувствительности органов могут произойти значительные изменения: в самом деле, она может увеличиваться в одних, уменьшаться в других, и этим новым распределением своим вызвать между ними новые симпатические отношения или, по крайней мере, изменить те из них, которые вытекают из первоначального образования.

Причины этих изменений сводятся к неправильному усилению деятельности органов, к непосредственному их расслаблению и к некоторым особенным болезням, которыми могут быть поражены они.

Возвышенная деятельность какого-либо важного органа естественным образом должна вести за собою соответствующее ей усиленное влияние на прочие органы, связанные с нею симпатией, ибо она часто становится в таком случае целью для сосредоточенной чувствительности, а отправления, из которых вытекает ее влияние, становятся тогда более энергичны и в особенности более многочисленны, потому что сами они входят в сумму этой деятельности.

Но, что действительно кажется на первый взгляд необъяснимым, это, что увеличение чувствительности в органе часто составляет следствие его расслабления: тем менее факт этот не подлежит сомнению; это, как замечает знаменитый Куллен, составляет даже общий закон нервной системы, то есть, состояние или чувство слабости становится причиною возбуждения органа. Некоторые особенные болезни могут равным образом произвести значительное увеличение влияния того или другого органа. Таким образом, например, при различных болезненных состояниях, желудок и органы воспроизведения действуют более непосредственным и действительным образом на двигательные силы и на головной мозг. Но в таком случае подобное действие всегда может быть отнесено к возвышенной деятельности или к сосредоточению чувствительности, вследствие чего случай этот сводится к одному из предыдущих.

§ VIII. — Заключение.

Если привести теперь к одному общему взгляду различные условия, вызывающие и увеличивающие силу влияния какого бы то ни было органа на некоторые другие, отдельные органы или на всю совокупность организма, то можно заметить, что все они соединяются в пользу мозгового органа, то есть, что нет между ними ни одного, который бы, по законам живого тела, одарен был более постоянною, более энергическою и более распространенною деятельностью.

• Разветвления его, распространенные по всем частям тела и раскрывающиеся в некотором роде на каждой точке, не только связаны с ним отношениями общей организации и общим единством ее, но и самим веществом, из которого они образованы и которое всюду одинаково.
• Так как впечатления получаются им его оконечностями, то все органы не только подобны ему, но они они однородны с ним, по крайней мере чувствующими своими частями.
• Он одарен самой живой чувствительностью или, вернее, если он не есть источник чувствительности всех остальных органов, то он есть общий резервуар, пополняющий и поддерживающий ее.
• Отправления его не одинаково важны, как по возбуждению жизни во всем животном теле, так и по значению их, как отправлений мысли и воли.

Таким образом, ясно, что мозговая система должна оказывать постоянное, весьма широкое и могущественное влияние на все части живой машины, и влияние это должно быть тем значительнее, чем более энергии и деятельности в ее отправлениях.

Итак, мы не можем уже затрудняться в действительном смысле выражения: влияние нравственной природы на физическую; очевидно, что оно обозначает собою это самое влияние мозговой системы, как органа мысли и воли, на прочие органы, все отправления которых симпатической деятельностью ее возбуждаются, прерываются и даже искажаются. Вот настоящее значение этого выражения и в нем не может быть ничего более.

Если бы было нужно, положение это могло бы быть еще подтверждено исследованием условий, которые случайно придают иногда влиянию мозговой системы чрезмерную силу и значение. В самом деле, все эти условия могут быть приведены: 1) к возвышению ее деятельности или чувствительности, 2) к ее ослаблению, 3) к ее болезням. Следовательно, она подчинена, даже во всех этих случаях, законам, общим как для нее, так и для всех прочих частей живого организма.

Таким образом, все явления жизни, без всякого исключения, приводятся к одной и той же причине; все отправления, как общие, так и частные, вытекают из одного и того же начала деятельности.

Такова всюду простота природы, производящей чудеса самыми ничтожными средствами. Но склонный к гипотезам ум человеческий, всюду, где явления поражают его сложностью или разнообразием, считает необходимым увеличить число действующих пружин. Таким образом, течение светил, воздушные явления, движение вод в океане, прозябение, оплодотворение растений, словом, все явления мира вначале были подчинены стольким же различным причинам. Аполлон управлял солнечной колесницей, Диана — луною, Юпитер царил над небом, управлял грозою и метал молнии, Нептун поднимал моря, а Пан, Церера, Флора, Помона разделяли господство над стадами, жатвами, цветами и плодами. Нужно было много времени, чтобы дойти до признания в природе одной только силы; быть может, потребуется еще более, чтобы убедиться, что за неимением возможности сравнения ее с чем бы то ни было, мы не можем составить себе никакого действительного понятия о ее свойствах, и что наши смутные понятия о ее существовании, сложившиеся единственно по наблюдению законов, управляющих вокруг нас всеми предметами, и недостаточность средств для самого наблюдения должны на вечные времена держать эти понятия в самых узких и ограниченных пределах.

---

[1] Существует постоянно известное суждение, действительное или вызываемое привычкой, даже в таких душевных движениях, которые отвергаются рассудком. Если припомнить то, что было уже сказано нами о происхождении первых стремлений и об инстинкте, то это явление не представит никаких затруднений.

[2] Все эти положения вполне справедливы только для более совершенных животных; многие обстоятельства заставляют думать, что даже в них все части тела чувствительны, хотя и в различной степени. Но чувствительность их поддерживается, возобновляется, возрастает непосредственно через сообщение их с нервной системой: она совершенно потухает или перестает сознаваться, как только нервы этих частей будут отделены от общего ствола.

[3] В наибольшем числе отправлений мозгового средоточия, органа мысли и воли, предшествовавшие впечатления и суждения входят в качестве условий для настоящих суждений и побуждений: они играют тогда совершенно такую же роль как и современные им впечатления и, подобно им, вызывают или принимают участие в вызове отраженной деятельности мозгового средоточия.

[4] Опыт этот был произведен Беллини, и приводился Бургаве, несмотря на то, что он опрокидывает его теорию.