
Начинаю читать одну из книг популяризатора науки Роберта Чемберса «Следы естественной истории творения» (1844), которая была переведена Карлом Фогтом, и с его немецкого перевода на русский её перевел Александр Пальховский (1832-1905), переводчик и популяризатор науки в России, дарвинист и критик, статью о котором на Википедии я даже советовал бы посмотреть. Такие люди не заслуживают забвения, которому мы их предали. Именно поэтому я опубликую отдельно вступительную статью Пальховского, которая очень уж сильно напоминает по стилю и по списку упомянутых лиц на творчество Писарева.
В настоящее время у нас довольно много отличных популярных сочинений по разным отраслям естествоведения, — но у нас нет ещё книги, которая бы захватывала столько разнообразных вопросов и приводила их в такую систему, как книга неизвестного английского автора (прим. Р. Чемберс): «Следы естественной истории творения», перевод которой теперь предлагается публике.
Сознательно осмотреться вокруг себя и подвести все разнообразие видимых явлений под одно общее начало — сделать это рациональным образом может не всякий, а между тем потребность в системе ощущается всяким мыслящим человеком… Но где критериум для отличия истины от лжи, где то общее основание, на которое опираются рационалисты при своих исследованиях? Этот критерий, это общее начало — суть опыт и наблюдение в предметах, доступных нашему созерцанию, и наведение (индукция) — в предметах, которых не все стороны открыты нашему чувственному восприятию. Все, что опирается на эти начала — истинно, все что расходится с ними — ложь. Только глубоко убедившись в истинности этого положения, можно считать себя готовым к научным занятиям; не приобретя же этого убеждения, человек, вместо научных результатов, будет дарить свету лишь научный сумбур… Но все ли убеждены в настоящее время в этой истине? Далеко не все, — а в этом-то и все несчастье. Во всей полноте ее признают только натуралисты, да несколько первоклассных умов из людей, посвятивших себя другим отраслям ведения. А потому взгляните на все наши науки — политические, юридические, исторические, естественные — и вы увидите, что ведь они далеко не сливаются в одно стройное целое; в особенности же поразителен антагонизм между науками естественными и всеми остальными: и по методу и по характеру выработанных положений между ними лежит глубокая, ничем не наполненная бездна. Но неужели такой дуализм знания имеет разумное основание? И неужели ему суждено существовать безконечно? На чьей же стороне истина? И неужели обе стороны так искусно балансируют, что мы не можем заметить перевеса? К величайшему счастью для человечества эти вопросы — интересные в философском отношении и чрезвычайно важные по своим практическим последствиям — в настоящее время приближаются к положительному решению: у нас есть уже факты, говорящие ясно, что для названного дуализма наступает час смерти; истина уже найдена; одна сторона уже слишком перевесила другую и приподняла её на воздух. Фактами такого рода мы считаем: «Положительную философию» Конта, «Логику» Милля, «Историю цивилизации в Англии» Бокля, «О происхождении видов» Дарвина, «Основания геологии» Лейеля, «Землеведение» Риттера и некоторые другие сочинения. Кто знаком со всеми этими трудами, тот согласится с нами, что упомянутый дуализм разрешается в пользу наук естественных, — в пользу их метода и выработанных ими положений, — следовательно, разрешается в пользу той стороны, на которой опыт, наблюдение, индукция — эти три единственных источника истинного знания. Философия, история и география, — благодаря названным глубоким мыслителям, — теперь уже наши свою твердую точку опоры. Будем ждать того же самого и относительно наук юридических и политических, из которых в Уголовном Праве в особенности чувствуется потребность в такой точке опоры, — и со временем, вероятно, явится человек, который поставит эту важную часть правоведения на то же твердое основание, на какое Бокль теперь поставил историю, — тем более, что труды Quetelet давно уже указывают — в чем должна состоять реформа, которую необходимо провести в теориях преступления и наказания. Но эта реформа возможна будет только тогда, когда юристы ознакомятся с общими положениями, выработанными естественными науками; ибо и Милль, не бывши знаком с трудами Конта и Уэвелла, не написал бы своей «Логики», и Бокль, не усвоив все, что выработано естествознанием, не создал бы своей «Истории цивилизации в Англии» — сочинения, которое должно произвести радикальный переворот в исторической науке.

Основываясь на всем сказанном, я счет не бесполезным перевести в настоящее время «Следы естественной истории творения», как сочинение, в которое явления космические, геологические, органические и социальной жизни сводятся к общим началам. Таких начал автор применяет два: для неорганического мира — общее тяготение, для органического — развитие. Но по-моему такое деление не совсем-то рационально: ведь закон тяготения принимает участие и в явлениях органических (в особенности если допустить, что химическое сродство есть только особый вид притяжения); равно как и закон развития отчасти заметен в неорганическом мире. А потому мне кажется гораздо основательнее признать общим законом для всего мира — закон вечного движения, формулируя это положение следующим образом. Веществу присущи различные определенные свойства; в силу этих свойств оно проходит ряд видоизменений, обнаруживающихся различными явлениями. Конечными моментами этих видоизменений будут возникновение небесного тела и разрушение его. Явления геологические, органической жизни и социальные занимают пространство между этими двумя крайними пределами. Таким образом, сначала явления идут в восходящем порядке, — это период постепенного осложнения и развития; потом развитие останавливается и снова начинается исключительное господство явлений неорганических. Общая формула природы есть, следовательно — perpetuum mobile. Поэтому, абсолютного развития нет, а есть только относительное…
Конечно, такое целостное мировоззрение весьма хорошо в философском отношении, — но живой человек одной философией существовать не может: это — удел трупов ходячих, носителей «идей бесплодных». Живому человеку дорога жизнь, и всякую философию он ценит настолько, насколько она полезна для жизни. Вот почему существовавшую до сих пор философию, которая была чужда жизни, была только «бесплодной наукой, иссушающей ум», — жизнь забыла, и живой человек невольно отвращается от нее, как от холодного трупа. Но не та участь ждет философию, которая у современных схоластиков не носит даже этого названия, но которая своей жизненной теплотой греет и освежает умы наших лучших современных мыслителей. Читайте Конта, Уэвелла, Бокля, Милля, Лейеля, Риттера, Дарвина, — и вы научитесь этой философии… да и она вас многому научит. Эта философия не забывает жизни, — напротив, она вся предана ей. Да ей иначе и поступить нельзя: ведь все ее содержание взято из мира живого, из мира действительности. Следовательно, нет никакого сомнения, что такого рода мышление приведет человечество к самым благим практическим результатам. Социальные науки, — играющие такую важную роль в практической жизни человечества, — построятся, под влиянием этой философии, на незыблемых данных Антропологии — на данных той науки, содержание которой почерпается из наблюдения над человеком, как над одним из естественных явлений… Когда все это будет — определить, конечно, трудно, — но не трудно предсказать, что осуществление такого порядка вещей совершится тем скорее, чем больше будет людей, убежденных в его истинности.
Предлагая русской публике перевод книги «Следы естественной истории творения», — мы имеем в виду единственно распространение здравых понятий. Популярное же изложение, принятое автором, дает возможность надеется на достижение этой цели… По времени своего первого выхода, предлагаемое сочинение не из новых, — но оно вовсе не старо по духу своему и по своей основной идее. После неудачной попытки Ламарка объяснить естественным образом развитие зоологических форм, это сочинение первое решает этот вопрос более или менее научно, сходясь в своих основных положениях с теорией Дарвина, которой в настоящее время принадлежит первое место в науке. Некоторые из приводимых авторов фактов неверны, — но их неверность отмечена или Фогтом, или мною.
[Дальше автор просит быть снисходительнее к этой работе, и долго объясняет почему выбрал не оригинал, а немецкий перевод Фогта, как более удобный, и всякие технические вопросы по маркировкам в книге]