§ I

Введение. — § 1. — В настоящем мемуаре я имею в виду подвергнуть исследованию вопрос, одинаково важный как для врачебного искусства, так и для рациональной философии; он связан самым тесным образом с наукой о человеке и проливает необходимый свет на самые важные явления. Из всех вопросов, входящих в план предпринятого мною труда, он требует, быть может, самого тщательного исследования. К нему, в сущности, приводятся все остальные вопросы; они даже непосредственно зависят от него; в некотором роде все они составляют этот один вопрос, рассматриваемый с различных точек зрения и в главных его развитиях. Но чем важнее и обширнее эта задача, тем слабее моя надежда выполнить ее как следует. Я взялся за перо для ее разрешения, не оправившись еще от болезни, совершенно расстроившей мое здоровье: невозможно, чтобы на мои мысли не отразилось то состояние, среди которого они слагались. Впрочем, так как предмет моего исследования составляет влияние болезни на нравственные отправления, то я представлю самим собою первый пример этого влияния, и боюсь только, чтобы доказательство главного положения моего не было бы слишком очевидно.

Но обратимся к нашему предмету.

Порядок царствует в мире физическом. Существование этого мира и постоянное возвращение известных периодических явлений достаточно доказывают это.

Порядок господствует и в мире нравственном. Таинственная, непрерывно действующая сила безостановочно стремится к расширению и к совершенствованию этого порядка. Истина эта вытекает равным образом из существования общественного быта, из его постепенного улучшения и из его устойчивости, несмотря на учреждения, так часто противоречащие настоящей его цели.

Все красноречие декламаторов бессильно против этих неизменных и общих фактов.

Но, что всего замечательнее в законах, управляющих всем миром, так это то, что если они способны к изменениям, то способны к ним только до известной степени; что беспорядок не может перейти за известные пределы, начерченные, как будто, рукою самой природы; что он несет, по-видимому, в самом себе начала, возвращающие его к порядку или вызывающие охранительные явления.

Итак, порядок существует. Он может быть нарушен, но он тем не менее возвращается, или временем, или чрезмерным действием тех самых обстоятельств, которые стремились к его нарушению.

Помимо того, между этими возмущающими порядок обстоятельствами существуют такие, которые более или менее поддаются влиянию живых существ, одаренных волей; такие, которые мало-помалу могут измениться или не возвращаться более, вследствие автоматического развития свойств материи или непрерывного движения природы. В них, я хочу сказать, в этих двух порядках обстоятельств, как бы в запасе и с целью — обнаружиться в известные эпохи, заключаются действительные условия для всеобщего усовершенствования.

Мы видим, что окружающий нас физический мир, по отношению к нам, с каждым днем совершенствуется. Явление это, без сомнения, зависит в наибольшем числе случаев от присутствия человека и от необыкновенного влияния его деятельности на состояние земли, воды, даже на состояние атмосферы, из которой он извлекает самые первые и необходимые материалы для поддержания жизни. Но, по-видимому, мы имеем право думать, что явление это зависит также, в некотором смысле, и от естественной устойчивости предметов, и от постепенного ослабления естественных условий, которые в начале оказывали сопротивление более выгодным для человека изменениям.[1] Таким образом, несомненные улучшения, замечаемые нами на земном шаре, объясняются не только улучшением общественного быта и вызываемых им предприятий, но они представляются также, в некотором отношении, и делом природы, содействие которой много споспешествует человеку. Ничего нет невероятного в предположении, что замечаемый нами в больших телах природы порядок установился постепенно; что небесные тела весьма долго существовали в другой форме и при других отношениях между собою; что весь этот великий мир может, наконец, совершенствоваться в будущем под влиянием условий, о которых мы не имеем ни малейшего понятия и которые тем не менее могут изменить состояние земного шара, а стало быть, и существование возникающих из его неистощаемого плодородия существ.

Не трудно понять, что влияние человека на физическую природу слабо и ограниченно; оно касается только тех сторон ее, которые, так сказать, непосредственно соприкасаются с ним. Нравственная природа, напротив того, почти вполне подчинена ему. Составляя результат человеческих побуждений, чувствований и представлений, она изменяется вместе с этими представлениями, чувствованиями и побуждениями. С каждым новым учреждением она принимает иную форму: введение нового обычая, ничтожнейшее открытие нередко бывают достаточны, чтобы разом изменить почти все существовавшие до того отношения. В сущности, независимы и неизменны в ней только те явления, которые находятся в зависимости от вечных и постоянных физических законов: я говорю вечных и постоянных, потому что даже та часть человека, которая чаще всего называется физической, способна к самым великим видоизменениям; она повинуется могущественному и разнообразному влиянию множества внешних деятелей. Но наблюдение и опыт могут научить нас предвидеть, вычислять и направлять это влияние, и человек становится таким образом в ее собственных руках послушным орудием, все пружины и вся деятельность которого, то есть, все его способности и все его отправления могут быть прямо направлены к наибольшему развитию этих самых способностей, к полнейшему удовлетворению его потребностей и к наибольшему увеличению его счастья.

[1] Во всякой гипотезе, объясняющей происхождение движения в больших массах материи, чувствуется необходимость порядка и правильных отношений, не только между ними, но и между составляющими их, даже самыми разрозненными частицами, порядка и отношений, определяемых и неизбежно вызываемых самой сущностью движения. Понятно также, что этот род гармонии должен постепенно совершенствоваться непрерывным действием уже самого движения, вызывающего эту гармонию; ибо при каждом периодическом возвращении одних и тех же обстоятельств, обусловливаемые ими явления не могут не сделаться, если мне позволено будет так выразиться, более правильными, а каждая частица материи приближаться более и более к тому именно состоянию, к которому силится привести ее сама природа движения.

§ II

Между физическими явлениями, оказывающими могущественное влияние на представления и на нравственные побуждения, я указал на болезни, взятые в общем смысле этого слова. Следует оценить, до какой степени справедливо это положение и есть ли возможность каждой, резко выдавшейся особенности болезненного состояния, найти соответствующее ей изменение в нравственном расположении. В самом деле, так как путем наблюдения мы приобрели средства действовать на нашу физическую природу, изменять состояние наших органов, восстановлять и даже нередко совершенствовать в них порядок естественных отправлений, то мы имеем полное право видеть в рассчитанном и методическом приложении врачебных приемов, не одно только средство для облегчения частных страданий, для восстановления здоровья и для возвращения сил заболевших существ, но и сознавать, что есть возможность улучшением физического состояния улучшить рассудочную деятельность и побуждения человека, и даже мало-помалу совершенствовать понятия и обычаи всего человеческого рода.

Если бы мы захотели ограничиться доказательством, что болезнь действительно оказывает влияние на представления и на страсти, то, разумеется, мы могли бы сделать это без всякого затруднения: для этого достаточно бы было самых обыкновенных и всякому известных фактов. Мы знаем, например, из вседневного опыта, что острое или медленное воспаление головного мозга, некоторые органические расстройства желудка, поражения грудобрюшной преграды и всей надбрюшной области вызывают, то неистовство, то временный или жестокий бред, то бешенство или продолжительное помешательство; мы знаем также, что болезни эти излечиваются известными лекарствами, действующими непосредственно на вызывающую их физическую причину.

При различного рода бреде изменяется не только сущность или порядок мыслей: вместе с ними изменяются вкусы, побуждения, душевные движения. Иначе и быть не может. Побуждения и желания зависят от известных, предшествовавших суждений, более или менее задержанных сознанием, или от непосредственных органических впечатлений: если суждения изменились, если впечатления стали иными, могут ли оставаться теми же побуждения и желания? В других случаях, когда ощущения вообще соответствуют действительным предметам, а суждения вообще верно составлены по ощущениям, мы замечаем, что расстройство в одном органе может вызвать необыкновенные заблуждения относительно известных только предметов, известных только представлений; что вследствие этого, оно может исказить все привычки относительно некоторых частных душевных отправлений. Явления эти, обнаруживающиеся вслед за повреждением, о котором идет речь, вызываются глубокими видоизменениями в физических потребностях, от которых зависят все эти привычки. Я мог бы собрать множество примеров в подтверждение этого положения. Я ограничусь указанием на бешенство матки, болезнь, удивительную по простоте вызывающей ее причины, состоящей обыкновенно в медленном воспалении яичников и матки; болезнь омерзительную по своим проявлениям, ибо она превращает самую робкую девушку в развратную женщину и самую застенчивую стыдливость — в бешеное неистовство, с которым не может сравниться самое бесстыдное распутство.

С другой стороны, чтобы войти в подробности всех изменений, производимых в нравственной природе болезненным состоянием здоровья, чтобы проследить за этим состоянием до малейших его оттенков, с целью — указать каждому оттенку соответствующее ему изменение в рассудочной деятельности, в душевных движениях и побуждениях, нам пришлось бы впасть в бесплодную мелочность и принять мечтательные выводы за действительные отправления природы, методические тонкости — за систематические, гениальные обобщения. Избежать этой опасности, в самом деле, довольно трудно, если при исследовании запутанного вопроса не ограничить себя такими его сторонами, которые легче всего поддаются наблюдению и соображению.

К счастью, нам не предстоит здесь, ни доказывать того, что каждый ежеминутно видит своими собственными глазами, ни поддерживать какую-либо пустую гипотезу.

Представления и нравственные побуждения зарождаются вследствие впечатлений, получаемых внешними органами чувств и при содействии впечатлений, свойственных внутренним, самым чувствительным органам.

Доказано прямыми опытами, что эти последние впечатления могут сильно видоизменить все отправления головного мозга.

Но хотя все, как внутренние, так и внешние части равным образом способны к впечатлениям, не все они действуют в одинаковой степени на головной мозг. Те из них, которые способны производить на него раздельное, определенное действие, не всегда производят его непосредственным образом. Помимо головного мозга и хребтового, в живом теле существует множество средоточий чувствительности, в которых впечатления в некотором роде собираются подобно лучам света, и затем, или немедленно отражаются на двигательные мускулы, или передаются во всей своей совокупности в единое, общее им средоточие. Между этими средоточиями и головным мозгом существуют самые живые и самые многочисленные симпатические сношения; через посредство первых части, одаренные менее обширными отправлениями, а следовательно, и более смутными ощущениями, могут сообщаться исключительно, то между собою, то с общим средоточием. Между этими средоточиями, смотря по неделимому, более или менее многочисленными, более или менее чувствительными, мы замечаем в особенности три главных средоточия, (не считая головного мозга и хребтового), от которых прочие находятся в зависимости: 1) грудная область, заключающая в себе грудобрюшную преграду и желудок, верхнее устье которого одарено такой чувствительностью, что Вагельмонт помещал в нем свое начало жизни, или источник, управляющий всеми отправлениями живого организма; 2) грудобрюшная область, к которой принадлежит не только печень и селезенка, но и все верхние брюшные, нервные, сплетения, значительная часть тонких кишок и большое колено ободочной кишки. Оба эти средоточия нередко смешиваются писателями-систематиками под именем надбрюшного; но так как они значительно различаются одно от другого относительно физических и нравственных явлений, производимых соответственным поражением в том или в другом, то здравая врачебная теория и трезвый анализ требуют их различения; 3) последнее, второстепенное средоточие помещается в органах воспроизведения: оно охватывает, кроме того, мочевую систему и систему нижних кишок.

Не забудем также, что независимо от впечатлений, получаемых чувствующими оконечностями, внешними и внутренними, нервная система способна еще получать исключительно ей одной принадлежащие впечатления, ибо источник их лежит или действует в ней самой, то по длине и по пути ее главных стволов, то в различных, отдельных центрах ее, то в самом источнике нервов и в их главном, общем средоточии.

§ III

Но, чтобы впечатления переданы были надлежащим образом, чтобы вытекающие из них побуждения, представления, душевные движения находились бы в точном соответствии с внешними предметами или с внутренними причинами, от которых они находятся в зависимости, безусловно необходимо содействие известных физических условий, которые могут быть определены наблюдением.

Различные отправления, совокупность которых составляет деятельность чувствительности, относятся не к одной только нервной системе: в деятельности этой принимает участие состояние и отправления прочих частей. Для нее необходима известная соразмерность между общим количеством жидкостей и общим количеством твердых частей: в тех и других необходима известная степень плотности; необходима известная энергия в мускульной системе и известное напряжение в обращающихся жидкостях; одним словом, для надлежащей работы нервов и головного мозга все части тела должны пользоваться определенной деятельностью, а отправления этой деятельности должны быть свободны, полны и непрерывны.

Кроме того, общее состояние нервной системы тоже находится в зависимости от состояния прочих частей. Система эта не только находится в непрерывном сношении с ними, но она образована с ними из тех же материалов, она, так сказать, вылита вместе с ними в одну и ту же форму, и если она не перестает разделять с ними и посылать в них возбуждения, получая от них впечатления и вызывая в них движения, то в ней отражается также их органическое состояние при содействии проходящей в глубину ее клетчатой ткани и многочисленных, орошающих ее сосудов.

При естественном состоянии три, приведенные выше, второстепенные средоточия производят значительное влияние на головной мозг. Возбуждения в области желудка, в грудной полости, в брюшных внутренностях, различные состояния органов воспроизведения отражаются на всю нервную систему. Замечено, что само состояние чувствующих оконечностей, характер и направление побуждений видоизменяются этими же причинами, следуя известным законам, не менее постоянным, как и те, от которых зависят и правильные их отправления; а характер представлений, склад и даже род страсти указывают на эти различные физические условия, столь же безошибочно, как последние предвозвещают нравственные явления, которые будут вызваны ими. Наконец, как мы уже повторяли неоднократно, рассудочная деятельность и побуждения воли вызываются не только впечатлениями, передаваемыми в общее, нервное средоточие внешними органами чувств, но и впечатлениями, получаемыми во всех внутренних частях.

Чувствительность же последних частей может претерпевать значительные видоизменения вследствие свойственных им болезней, между которыми многие кажутся болезнями исключительно самой чувствительности. Одним словом, сочетания, определения и отраженные действия мозгового средоточия зависят от совокупности всех этих данных, и если последнее вызывает в различных частях живого тела движения, то сам образ деятельности этого средоточия тем не менее подчинен различным состояниям соответствующих этим частям отправлений.

Для приведения нравственных влияний болезни к нескольким общим и главным положениям, в особенности, для указания зависимости этих влияний от вызывающих их причин, нам необходимо войти в некоторые подробности врачебной науки; мы постараемся быть краткими и оставим в стороне побудительные причины, почему мы избрали ту, а не другую классификацию. Мы обратим особенное наше внимание непосредственно на соображения, имеющие несомненное отношение к предмету нашего исследования.

§ IV

При общем разделении болезней различают поражения твердых частей и поражения, которые можно принимать за исключительно свойственные жидкостям. Хотя это разделение несколько смутно, в сущности, оно довольно удобно; мы можем сохранить его. Не должно, впрочем, думать, чтобы это разделение было безошибочно, свободно от натяжки, и чтобы оно могло быть особенно полезно при практическом изучении больного человека; ибо весьма редко случается, чтобы поражения этих обеих частей живого организма не переплетались бы между собою. Весьма возможно, что источник изменения в состоянии жидкостей заключается в твердых частях, по мнению большей части физиологов, исключительно связанных с жизнью; или вернее, может быть, что как твердые, так и жидкие части поражаются и видоизменяются одновременно.

Вопрос этот, впрочем, не имеет никакого отношения к занимающему нас предмету. Стало быть, как бы то ни было, но болезни твердых частей могут быть разделены, в свою очередь, на болезни, распространяющиеся по всем системам, например: нервной, мускульной, кровеносной, лимфатической, и на болезни, ограниченные отдельными органами, например: желудком, печенью, легким, маткой и проч.

Болезни жидкостей таким же образом могут быть разделены на общие поражения крови, лимфы, слизи и проч., и на отдельные поражения, или производящие значительные видоизменения в этих жидкостях, или вызывающие в них необыкновенные движения, отражающиеся на какую-либо ограниченную часть тела или на какой-либо отдельный орган.

К этому второму подразделению можно причислить еще болезни, которые, по общему мнению, поражают и твердые части, и жидкости, как цинга, золотуха, английская болезнь и проч., и наконец, все разрушающие организм болезни, будут ли они сопровождаться изнурительной лихорадкой или зависеть, по-видимому, от общего падения всех отправлений, или же будут вызваны разжижением какого-либо важного органа.

Так как поражения, свойственные нервной системе, имеют самое непосредственное и самое широкое влияние на рассудочную деятельность и на побуждения воли, то они заслуживают особенного внимания, и аналитическое их исследование, если бы оно было точно, немедленно пролило бы свет на явления, относящиеся и ко всем другим поражениям.

Нервная система, как орган чувствительности и как средоточие отраженной ее деятельности, вызывающей движения, подвержена различным болезненным состояниям, которые можно привести: 1) с одной стороны, к чрезвычайной отзывчивости ее на впечатления, а с другой — к чрезмерному ее действию на двигательные органы; 2) к неспособности принимать впечатления в достаточном количестве и с надлежащей степенью энергии, и к ослаблению деятельности, необходимой для вызова движений; 3) к общему возмущению отправлений этой системы, впрочем, без заметного увеличения их или уменьшения; 4) к извращенному распределению мозгового влияния, выражающемуся весьма неравномерно относительно времени (то есть, чрезмерною деятельностью в одну эпоху и заметною перемежаемостью или прекращением ее в другую эпоху), или неравномерно относительно различных органов, оставляя как бы одни и сосредоточивая в других чувствительность, возбуждения или силы, вызывающие движения.

Различные эти поражения нервной системы могут быть, или самобытными, или симпатическими, то есть, зависеть непосредственно от прирожденного ей строения или от главнейших органов, с которыми она находится в самых широких сообщениях. Поражения эти могут быть вызваны, например, ранами головного мозга, присутствием в нем некоторых жидкостей, влиянием известных привычек, непосредственно нарушающих его отправления, или они могут быть следствием состояния желудка, матки и других брюшных внутренностей. Замечу, что у писателей эти различные нервные поражения безразлично обозначаются родовым названием спазмов, названием очевидно чрезвычайно неопределенным и весьма часто злоупотребляемым даже самими врачами. Впрочем, слово это принято, по-видимому, солидистами[1] для обозначения всех неопределенных явлений, сопровождающихся важными беспорядками в отправлениях и даже чувством острой боли, без всякого изменения в органическом строении частей кроме этого, часто мимолетного состояния одушевляющих эти части нервов.

Смотря по степени энергии или деятельности, которою бывают тогда одарены внутренности и двигательные органы, поражения эти вызывают самые разнообразные последствия. Те из них, которые вызываются исключительно расстройством известных органов или известных отправлений, запечатлены особенным характером и обнаруживаются вполне самобытными явлениями.

Можно принять за общее правило, что при всех, так называемых нервных поражениях встречается более или менее значительный беспорядок, как в получении впечатлений, так и в образовании из них побуждений, будут ли последние бессознательны или сознательны. Ощущения, с одной стороны, ежеминутно изменяются тогда по живости своей, по энергии, даже по количеству, а с другой — сила, быстрота и легкость их отраженного действия бывают тоже весьма неравны. Отсюда вытекает постоянная перемежаемость сильных возбуждений и падения их, одушевления и изнеможения, и такая же необыкновенная подвижность в направлении мыслей и страстей. При таком состоянии душа человека расположена переходить из одной крайности в другую: является чрезмерный напор мыслей, чрезвычайная деятельность, или, напротив того, в некотором роде совершенная неспособность к мышлению. Роберт Вайт сделал весьма основательное замечание, что люди расположенные к гипохондрии бывают попеременно, то трусливы, то мужественны, и так как впечатления у них обыкновенно более или менее несходны с действительностью, то составляемые ими образы чрезвычайно редко бывают согласны с предметами действительного мира, а побуждения их и желания — в соответствии с этими предметами.

Если, теперь, к этим общим различиям, представляемым в таком случае отправлениями нервной системы, присоединится слабость мускульных органов или какой-либо важной внутренней части, например, желудка, то в сходных по сущности явлениях обнаружатся заметные особенности. В минуты изнеможения бессилие мускулов произведет более полное и более безотрадное чувство слабости и падения сил; жизнь будет казаться ежеминутно готовой оставить тело. А это состояние породит в свою очередь грустные, мелочные, эгоистические чувства, ничтожные, узкие мысли, обращающиеся на предметы, не заслуживающие внимания. В минуты одушевления, наступающие тем резче, чем значительнее бессилие, мускульные отправления будут отвечать на возбуждение головного мозга порывисто, без энергии и настойчивости. Возбуждение это только усилит в человеке сознание его действительной немощи и пробудит в нем только чувство нетерпения, неудовольствия и душевного беспокойства. Довольно живые даже стремления, сдерживаемые по большей части обычным сознанием собственного бессилия, еще усиливают тогда безотрадные ощущения. Так как специальный орган мысли не может работать без содействия многих других, так как в это время он разделяет до некоторой степени состояние расслабления органов движения, то мысли являются напором; они зарождаются, но не развиваются; для этого недостает необходимой внимательности; наконец, деятельность воображения, которая, по-видимому, должна бы была вознаградить за потерянные способности, становится новым источником уныния и отчаяния.

§ V

Состояние желудка, вследствие огромного влияния его на все части нервной системы, особенно на головной мозг, может отразиться на все органы. Например, расслабление его, в соединении с необычайной чувствительностью верхнего его устья и грудобрюшной преграды, быстро передается мускульным волокнам вообще всего тела. Передача эта, может быть, находится в зависимости от некоторых отдельных мускулов через прямое сообщение их нервов с нервами желудка, без содействия общего мозгового средоточия. Как бы то ни было, живая чувствительность, подвижность и обессиление грудного средоточия постоянно сопровождаются более или менее значительными расслаблениями двигательных органов, и представления, душевные побуждения должны быть, следовательно, запечатлены характером, вытекающим из такого сочетания условий.

Но так как непосредственное действие на головной мозг желудка гораздо шире, чем действие на него всей мускульной системы, то очевидно, что и последствия необходимо будут выразительнее и заметнее в том случае, о котором идет речь: сосредоточивать внимание будет утомительно; приведение в порядок представлений будет затруднительно, в них часто будет недоставать полноты; желания будут нерешительны, не сильны, чувствования — мрачны и печальны; чтобы мысли получили хоть сколько-нибудь силы и легкости, чтобы чувство было хоть сколько-нибудь сносно и живо, человеку необходимо будет умнее пользоваться теми перемежающимися, мимолетными возбуждениями, которые вызываются неравномерной деятельностью его способностей; ибо извращенное распределение сил, являющееся при всяком нервном поражении, особенно замечательно в том случае, когда оно вызывается первоначальным поражением желудка или грудобрюшной преграды. Нам известно из наблюдения, что лица, у которых значительно извращены чувствительность и силы этих органов, постоянно и беспрерывно переходят из одного расположения духа в другое. Ничто не может идти в сравнение с встречающейся в таком случае поспешностью и многочисленностью их представлений и нравственных побуждений; но ничто не может быть и мимолетнее их; они вызывают волнение и беспокойство, но не оставляют за собою почти никаких следов. Наступает время облегчения: такие лица впадают тогда в изнурение, и жизнь их протекает в непрерывно чередующемся ряде маленьких радостей и маленьких печалей, запечатлевающих их существование каким-то ребячеством, тем более удивительным, что оно встречается в людях, отличающихся тем не менее весьма развитым умом.

Замечание это относится одинаковым образом к тому и другому полу, но оно особенно справедливо в приложении к более слабой и более подвижной женщине.

Что касается до общих нервных поражений, вызываемых поражениями половых органов, то они несколько различны в том и другом поле. Если они, по-видимому, увеличивают иногда еще более подвижность женщины и доводят ее вкусы и мысли до крайней степени странности и непоследовательности, то нередко поражения эти вызывают явления, сходные с подобными же явлениями, вызываемыми теми же причинами в мужчине; они придают побуждениям женщины вовсе не свойственную ей силу и постоянство: они могут даже вызвать в ней такую вспыльчивость и жестокость, которые вовсе несовместны с ее нежными, мягкими чувствами. Вообще, когда женщина по выражению жизни своей подходит к мужчине, то это странное явление объясняется состоянием ее матки и яичников; бездеятельность, как и излишняя деятельность этих органов равно способны вызвать его, и в таком случае замечается, то необыкновенное равнодушие, то неудержимое стремление к любовным наслаждениям.

Мы представили в другом месте общую картину замечательных и внезапных изменений, производимых во всей нравственной природе наступлением отрочества. Живые, нервные поражения органов воспроизведения нередко могут вызвать еще более сильные и разительные явления. Душевная энергия и малодушие, возвышенность ума, обилие мыслей и блистательные их достоинства, так же как почти безусловное отсутствие и немощь рассудочных способностей зависят часто единственно и непосредственно от состояния чрезмерной деятельности, слабости и беспорядочных отправлений половых органов. Я оставляю в стороне известные медленные воспаления, которые так свойственны им и которые способны совершенно исказить отправления всей нервной системы. Я ограничиваюсь указанием только на те необыкновенные, судорожные припадки, которые преимущественно встречаются у женщин, но от которых не освобождены и мужчины, припадки, источник которых находится очевидно в семенной системе и которые сопровождаются странными явлениями, подавшими повод в невежественные времена видеть в них дело какого-то сверхъестественного существа. Столбняк, исступление и все припадки восторженности, характеризующиеся представлениями и красноречием, превосходящими образованность и привычки больного, чаще всего зависят от судорожного состояния органов воспроизведения.

Болезни эти, принадлежащие в некотором роде скорее душевному состоянию, чем состоянию органических частей, после помешательства и, собственно, так называемого бреда, без сомнения, доказывают самым очевидным образом непосредственную связь между физической и нравственной природой. Очевидность эта до того даже разительна, что после того, как отстранены были воображаемые причины, придуманные суеверным невежеством, явилась необходимость поискать других, более действительных — в физических условиях, соответствующих каждому отдельному явлению. Мы должны, впрочем, сознаться, что и в этом случае, как во многих других, вследствие того, что теория опережала наблюдения, знакомство с действительными законами природы не очень-то подвинулось вперед. Таинственные нити, связывающие расстройство органических частей с расстройством чувствительности, не всегда находились удачно; но тем очевиднее становилась зависимость между двумя порядками явлений, и нередко находили возможным определить с достаточною точностью соответствие между явлениями того и другого порядка.

Любопытно было бы исследовать подробно выводы из наблюдений, несомненно и неопровержимо доказывающих это правильное соответствие. Тогда можно было бы указать, что образ чувствования или получения впечатлений, образ их сочетания, характер вытекающих из него представлений, побуждения, страсти, желания изменяются в то же самое время и в том же порядке, как и органические отправления, подобно тому, как движение часовой стрелки немедленно извращается, как только будет введено какое-либо изменение в состоянии или в ходе колес. Тогда увидели бы, что самые важные беспорядки в этих удивительных способностях, которым человек обязан местом своим во главе всех живых пород и которые обеспечивают за ним такое широкое господство над природою, зависят нередко от самых ничтожных с виду физических условий, и что божественный свет его недостойно помрачается желчью, мокротами или местными раздражениями, источник которых ограничен, по-видимому, весьма тесным пространством.

Но чем убедительнее с этой стороны факты, тем менее приходится нам останавливаться на них. Я замечу только, что как восторженные, так и сходные с ними состояния обусловливаются постоянно сосредоточением чувствительности в одном из главных органов, особенно, как уже упомянуто нами, в брюшной полости. Но первое действие этого сосредоточения, усиливающееся энергией и влиянием самого средоточия, состоит в соответственном уменьшении энергии и влияния прочих органов, и следовательно, в возмущении, как их отправлений, так и взаимных их отношений. Сосредоточение это может даже прервать совершенно отправления в прочих органах и их чувствительность; нередко случается, что оно оканчивается приведением всей жизни к внутренней нервной системе, которая ощущает тогда только внутренние свои впечатления и только ими наполняет свою деятельность.

Что касается до поражений нервной системы, причина которых находится в брюшных внутренностях, то я отсылаю к двум предыдущим Мемуарам, о возрастах и темпераментах. Здесь достаточно будет привести только главные последствия этих поражений.

• Они придают представлениям, побуждениям и желаниям более настойчивый и упрямый характер.
• Они зарождают или развивают все робкие и мрачные страсти.
• Вследствие тех и других условий, они располагают человека к внимательности и к размышлению; они придают органам чувств и рассудочной деятельности привычку исчерпывать в некотором роде те предметы, к которым они обращаются.
• Они располагают воображение к заблуждениям всякого рода, но могут и обогатить ум многими драгоценными качествами; они часто придают талантам много возвышенности, энергии и блеску. В этом отношении, вообще можно принять за правило, что живое и блестящее воображение предполагает, или уже существующее нервное сосредоточение, или по крайней мере расположение к весьма близкому его образованию; так что само оно может, по-видимому, считаться за род болезненного состояния.
• Я прибавлю, наконец, что поражения эти, доведенные до крайней своей степени, или превращаются в помешательство и бешенство, (состояние, непосредственно вытекающее из чрезмерного нервного сосредоточения и вызываемого им беспорядка в впечатлениях), или обессиливают и притупляют нервную систему напряженными, неотступными и докучливыми впечатлениями, вызывающими, и разложение сил, и слабоумие.

Из того, что сказано нами, легко видеть, что нервные состояния, характеризующиеся чрезмерной чувствительностью, сходны с состояниями, которые, как мы сказали, зависят от возмущения или беспорядочности отправлений нервной системы. В самом деле, чрезвычайная, повсеместная чувствительность обыкновенно не замедлит сосредоточить свое действие в одном из своих главных центров; во многих случаях сосредоточение это направляется в самый головной мозг, который считается органом мысли; или же, и это случается всего чаще, за периодами крайнего, общего возбуждения следуют периоды апатии и бессилия; второе обстоятельство, то само по себе, то в соединении с первым, почти всегда сопровождает беспорядочные нервные отправления.

§ VI

Мы можем не останавливать нашего внимания и на местных повреждениях чувствительности, встречающихся иногда в самых органах чувств; во-первых, потому, что если повреждения эти не находятся в зависимости от состояния общей чувствительности, то они вытекают обыкновенно скорее из какого-либо природного недостатка в устройстве, нежели от случайной болезни, подчиненной влиянию условий, которые могут быть изменены или отстранены врачебным искусством; во-вторых, потому что последствия их смешиваются с заблуждениями чувствительности, находящимися в зависимости от состояния общего, нервного средоточия или одного из подразделений его, самого важного или одаренного самой нежной чувствительностью. Слух, например, бывает иногда фальшивым,[2] или потому, что оба уха слышат несогласно, как подтверждает при всех подобных случаях Вандермонд; или потому, что в частях, из которых состоит то и другое ухо, существуют общие причины разногласия относительно действия на них звуковых колебаний. Но и болезнь может вызвать подобное же явление, хотя бы она и не поражала ухо непосредственно. Часто для этого бывает достаточно присутствия испорченных веществ в желудке, пароксизм перемежающейся лихорадки, спазмы в животе или истерический припадок.[3] То же самое бывает и со зрением. Прирожденное строение глаза может иметь различные недостатки. Орган этот часто бывает поражен близорукостью; он может быть и дальнозорким; оба глаза могут быть одарены неодинаковой силой как относительно мускулов, приводящих их в движение, и нервов их, так, следовательно, и относительно самого источника свойственных им ощущений; наконец, они действуют иногда, как настоящие многогранные стекла. В последнем случае, вместо одного предмета человек видит два, три, четыре или даже бесчисленное множество. Мне случилось два раза встретить такое природное устройство глаза. Для избежания заблуждений, искажающих самую мысль, и для облегчения тягостных усилий при исправлении этих заблуждений человек должен прибегать к обыкновенным стеклам, то выпуклым, то вогнутым, смотря по известным органическим особенностям, которые я не был в состоянии определить с точностью и последствия которых можно исправить только тщательным ощупыванием и опытами. В весьма сильных, острых лихорадках, при безумном бреде, в крайней старости, при приближении смерти, предметы тоже иногда двоятся, троятся и т. д. Наконец, не говоря об осязании и о вкусе, тоже способных к странным искажениям, известные лица вовсе почти неспособны ощущать запах. Врачебная практика доставила мне пять или шесть фактов подобного рода у лиц во всех отношениях здоровых; в случаях же болезни мне приходилось встречать подобным же образом, то совершенное или временное прекращение обоняния, то жалобы больного на то, что его преследует какой-нибудь особенный запах, например, ладана, мускуса, сернистого водорода, эфира и проч., которые казались ему решительно новыми и которые он не был в состоянии отнести ни к одному известному ему предмету.

Но не подлежит сомнению, что отсутствие известного порядка ощущений обусловливает отсутствие представлений, соответствующих предметам, вызывающим эти ощущения; и что фальшивые, неправильные или беспредметные ощущения, смотря по большему или меньшему умению человека исправлять последствия их в головном мозгу, должны порождать более или менее важные и опасные заблуждения в понятиях и желаниях.

Между непосредственными нервными поражениями нам остается теперь рассмотреть только те, которые отличаются значительным ослаблением чувствительной способности. Организм может тогда находиться в различных состояниях, которые должны быть точно обозначены.

Иногда это уменьшение чувствительности бывает только местным и ограничивается каким-нибудь слабым от рождения органом, или потерявшим свою силу вследствие последующих изменений, произведенных болезнями или неправильными условиями жизни. В таком случае встречается чаще всего возвышение деятельности в другом или в нескольких других органах, наиболее чувствительных, и следовательно случай этот сводится обыкновенно к одному из тех, которые уже обозначены нами. Иногда же, при совершенном падении общей чувствительности всего организма, встречается значительное возвышение мускульных сил; нередко случается даже, что возвышение это является вследствие нервного поражения; внешние движения, помимо своей неправильности и судорожности, бывают тогда одарены постоянной энергией, вовсе не соответствующей с энергией прочих отправлений.

В Мемуаре о темпераментах мы пытались обозначить отчасти нравственные явления, обусловливаемые таким состоянием живого организма: по крайней мере, мы указали на самые важные последствия его. В настоящем случае я ограничусь только одним соображением: что судорожное состояние, поглощая в бесплодных и беспорядочных усилиях остаток нервной деятельности, еще более искажает источник ее, и приводя в окончательный беспорядок все отправления организма, вносит в него все более и более коренные изменения.

Уменьшение чувствительности может быть, наконец, в самом деле повсеместным, а последствия его — отражаться на мускульной деятельности, которая в результате всегда находится в зависимости от нервного влияния. В таком случае чувствующие оконечности получают немного впечатлений и впечатления эти смутны и неопределенны. Головной мозг обрабатывает их вяло и несовершенно. Представлений получается мало и представления эти, если они не относятся к непосредственным предметам ежедневных потребностей, постоянно ускользают, по-видимому, от мысли и будто подернуты туманом. Желания трудно зарождаются: они лишены силы, настойчивости, иногда даже сознания цели своей. Таким образом, обычное чувство всеобщего бессилия, по-видимому, должно бы было вызывать в больном робкие и грустные душевные движения; но в таком случае недостает силы чувствовать живо что бы то ни было, и душа бывает погружена в такое же оцепенение, как и тело. Паралитические болезни, на которые следует смотреть как на крайнюю степень состояния, о котором идет речь, вызывают сильный припадок гнева или ужаса только в том случае, когда они ограничены какой-либо местностью, когда еще существует какая-либо часть тела, в которой возможны хотя мимолетные, живые ощущения.

§ VII

Но не одни только непосредственные поражения нервной системы в состоянии изменить разом, как характер впечатлений, получаемых чувствующими оконечностями, так и характер отправлений головного мозга. Общие повреждения артериальной и венной системы, мускульной, лимфатической вызывают подобные же явления, столько же очевидные и столько же заслуживающие внимания. Я снова отсылаю к Мемуарам о возрастах и темпераментах, относительно влияния на нравственную природу различных состояний, в которых могут находиться мускулы. Главнейшие результаты их приведены с достаточной полнотой. Нам остается рассмотреть кровеносную систему, то есть, совокупность артериальных и венных сосудов, и лимфатический снаряд, охватывающий собою систему желез.

Лихорадочное расположение зависит, разумеется, не исключительно от одного только состояния крови и ее сосудов, как это долго принималось врачами. Расположение это отзывается во всех частях живого организма; оно составляет постоянный признак всякого почти значительного поражения; и если проследить его до самого отдаленного источника его происхождения, то легко увидеть, что лихорадочное состояние есть всегдашний результат более или менее правильного, отраженного действия всей нервной системы. Но явления его обыкновенно обозначаются особенным образом в артериальных сосудах, деятельность которых, обнаруживая его, видоизменяет непосредственно и при его содействии состояние организма и его отправления. Этим признаком обыкновенно измеряют даже напряжение лихорадочного припадка, хотя этот признак во многих случаях бывает сомнителен. Этого будет достаточно для нашего оправдания в принятии установленных разделений, приложение которых к предмету нашего исследования, к тому же, не представляет никакого неудобства.

Если существуют поражения, несомненно и непосредственно принадлежащие кровеносным сосудам, то это воспаления и диатезы или расположения к воспалениям; ибо, если явления их и зависят, подобно всем явлениям, обнаруживающимся в различных наших органах, от возбуждения со стороны нервной системы, тем не менее местопребывание воспаления находится действительно в артериях, спазмы которых устанавливают или характеризуют его; и хотя воспаление почти всегда вызывает, вследствие продолжительности своей, значительные приливы крови и опухоли в различных частях клетчатого органа, явления эти всегда обусловливаются возвышенной деятельностью артериальных оконечностей, встречаемым ими сопротивлением и излиятиями, которые образуются вследствие этого в их соседстве. Таким образом, мы относим лихорадочные припадки и расположения к воспалению вообще к состоянию кровеносного снаряда, и мы могли бы отнести их в частности к состоянию артериальной системы.

Если рассматривать лихорадочное состояние, как состоящее из ряда однообразных возбуждений, то мы составим о нем совершенно ложное понятие. То, что называлось древними воздержной лихорадкой, то есть, лихорадкой, в которой полагалось, что озноб, жар, ускоренное обращение жидкостей шли равномерно и поддерживали друг друга на одной и той же степени, того в действительной природе не существует: это — только отвлечение, обязанное своим существованием утонченному анализу греков и арабов; и когда врачи их создавали из него род образца или общего типа, под который они силились привести свои практические наблюдения, в сущности все отклонявшиеся от него, то они только подчиняли несомненные факты предположениям, и брали за мерило для оценки ежедневно доставляемых наблюдений такие факты, которые в действительности никогда не встречаются.

Во все продолжение лихорадки не только существуют различные периоды, совершенно несходные и вполне выразительные, периоды образования, развития, крайнего напряжения и склонения болезни к упадку, но в цепи явлений, составляющих весь пароксизм, существуют многие звенья или частные пароксизмы, которые тоже разделяются на различные промежутки, самое тесное сближение которых дает наилучшее понятие об особенной сущности лихорадочного поражения. Каждый пароксизм сопровождается тем более резкими и жестокими признаками, чем сам он стремительнее или жесточе.[4] Прежде всего чувствуется тягостное состояние и легкий озноб в конечностях. Озноб распространяется промежутками вдоль спинного хребта: холод в конечностях увеличивается, лицо бледнеет. Пульс все более и более сосредоточивается, иногда же он значительно ослабевает. Вскоре озноб удваивается, все движения, произвольные и бессознательные, прерываются, нервная система впадает как бы в оцепенение, тоскливое состояние в грудобрюшной преграде, более или менее сильное, делает ощущение жизни тягостным и утомительным. В этом состоит первый период лихорадочного пароксизма или лихорадочный озноб.

Но, по неизменным законам живого организма, чем значительнее это обращение внутрь, это сосредоточение всех сил в главных нервных центрах, тем живее и внезапнее будет обратное их действие, по крайней мере, если источник жизни не будет искажен слишком жестоким потрясением. Артерии начинают биться с большей энергией; горячий жар, сосредоточенный во внутренних частях, выходит наружу, несмотря ни на какие препятствия; он развивается мало-помалу и достигает поверхности, разбивая постепенно все спазмы и задержки, встречаемые им на своем пути. Кожа становится жгучей, лицо — красным и воспаленным, глаза — блестящими, дыхание — более широким и возвышенным. Тоскливое беспокойство в грудобрюшной преграде иногда удваивается во время этой борьбы. В этом состоит второй период лихорадочного пароксизма или лихорадочный жар.

Наконец, кожа мало-помалу становится мягкой; является обильный пот; прекратившиеся на все это время выделения или ограничивавшиеся небольшим количеством водянистых жидкостей, обнаруживаются в большем изобилии и получают критический характер. Тогда постепенно восстанавливается грудобрюшное средоточие, лихорадка начинает ослабевать, общий беспорядок исчезает, и организм мало-помалу возвращается к тому состоянию, в котором он находился до пароксизма.

Различные периоды эти обозначаются более или менее резко, и каждый из них продолжается более или менее долго, смотря по характеру лихорадки или по природе первоначальной болезни, вызвавшей ее.

Следя внимательно за нравственным расположением больного во все время лихорадочного пароксизма, не трудно будет убедиться, что оно находится в совершенном соответствии с состоянием органов, то есть, со всеми физическими явлениями. Во время озноба впечатления слабы и смутны, ощущение тягостного состояния, причиняемого во всей грудобрюшной области скоплением крови в толстых сосудах и в сердце, порождает грустное и беспокойное чувство. Головной мозг впадает в оцепенение; он с трудом обрабатывает даже самые обычные и самые непосредственные впечатления;[5] душа находится, по-видимому, в бесчувственном состоянии. Но, по мере того как начинается период жара, нервные оконечности выходят из своего оцепенения; ощущения зарождаются и увеличиваются в числе: они могут даже стать утомительными и спутанными вследствие своей многочисленности и живости. В то же самое время все нервные средоточия, особенно же мозговое, вступают в чрезмерную деятельность. Отсюда — род опьянения, беспорядок в мыслях, бред, принимающие различные оттенки, смотря по испорченным сокам, скопившимся в первых путях или обращающихся в сосудах. Большая деятельность кровообращения и энергическое возвращение крови к поверхности тела уменьшают беспокойство, тягостное чувство, грустное состояние; но душа испытывает то расположение к раздражению, к вспыльчивости, к гневу, то смятение, ту неопределенность желаний, которые всегда составляют следствие, или чрезмерного количества ощущений, или их необыкновенной живости.

§ VIII

Кроме этого, существует в организме расположение, которое можно назвать общим и которое составляет отличительное свойство всякой болезни. Расположение это относится к отправлениям исключительно пораженного органа, к сокам, образование которых причиняет лихорадку, к роду деятельности, определяемому усилием кризиса и господствующему во все продолжение болезненного поражения. Как ни мало знакомы мы с законами живого организма, мы знаем, что в острой лихорадке усиление ее, имея почти всегда второстепенное только значение, должно принять характер вызвавшей ее болезни, но само оно не определяет ее; что в нервной лихорадке с расслаблением мозговых сил усиление это должно попеременно, то вызывать более выразительные явления, то мгновенно прерывать их; что в злокачественной судорожной лихорадке, если усиление припадков не ведет непосредственно к прекращению спазмов и к восстановлению согласия между глубоко возмущенными отправлениями, то оно увеличивает только опасность и делает ее очевидной; наконец, что обычное состояние рассудочных и душевных способностей находится в соответствии с видоизменениями общего нервного средоточия, произведенными определенными причинами лихорадки и состоянием некоторых органов, на которые она оказывает более непосредственное действие. Люди, которым случалось следить за острыми болезнями хорошо знают, сколько различных особенностей представляет подобное состояние, до какой степени очевидно, что эти особенности постоянно зависят от изменений в физических условиях, потому что как те, так и другие зарождаются и развиваются одновременно, убывают, прерываются и уничтожаются одними и теми же средствами. Впрочем, явления, о которых идет речь, обыкновенно мимолетны; они оставляют настолько глубокие следы, насколько болезнь изменяет органы, и тогда они бывают сходны с явлениями тех хронических болезней, которые следуют за ними.

Но в пароксизмах перемежающейся лихорадки влияние лихорадочного состояния гораздо заметнее и выразительнее: нередко оно вызывает глубокие нравственные поражения, которые, вследствие продолжительности некоторых такого рода лихорадок, обращаются в привычки.

Древние старались все привести в систему в своих физиологических и врачебных теориях. Сначала учение об элементах, потом учение о темпераментах, которое связывалось с первым без особенных усилий, служили им основанием для объяснения явлений, как здорового состояния, так и болезни: учения эти нередко направляли главным образом и практическую теорию лечения. В своих классификациях они делили перемежающуюся лихорадку на столько же главных подразделений и сочетаний их между собою, сколько считали элементов или даже самих темпераментов; и каждое из этих подразделений соответствовало у них одному из элементов или темпераментов, или связывалось с жидкостью, будто бы сходственною с первым и обусловливавшею собою характер второго. Таким образом, ограничивая себя только общими выводами, древние утверждали, что ежедневная лихорадка причиняется критическим обращением крови; лихорадка через день вызывается желчью, лихорадка через два дня в третий — более медленными кризисами черной желчи. Что касается до флегмы, то, смотря по различной степени ее бездеятельности и холодности, она может принять участие в той или другой из этих лихорадок и даже образовать особенные, отличающиеся несравненно более длинными промежутками между пароксизмами. Древние, кроме того, полагали, что, следя за малейшими подробностями в приложении этого учения, можно было бы объяснить себе все явления, особенно же такие, которые без этого, по-видимому, необъяснимы.

Нет никакого сомнения, что надежды их были преувеличены; что и в этом случае, как во множестве других, они перешагнули далеко за пределы того, что доставляет наблюдение. Но, ошибаясь в своих общих гипотезах, они нередко были правы в приложении их к частным фактам: гипотезы их были ложны, но факты замечались ими с великим искусством.

Перемежающиеся лихорадки зависят вообще от известных поражений брюшных внутренностей, в особенности же тех, совокупность которых носит название надбрюшия. Желудок и, по симпатии с ним, весь кишечный канал, еще чаще печень, селезенка, а следовательно, и весь желчный снаряд, вся система воротной вены представляют настоящий и первоначальный источник, в котором зарождаются причины лихорадки.

Ежедневная лихорадка чаще всего зависит, по-видимому, от поражения желудка: она склонна более всех перемежающихся лихорадок соединяться с воспалениями и, согласно с наблюдением отцов врачебного искусства, она запечатлена сангвиническим характером.

В трехдневной лихорадке замечается довольно часто страдание печени, нарушение ее отправлений и изменение желчи, то относительно самых существенных свойств ее, то относительно ее количества.

Наконец, четырехдневные лихорадки принадлежат, по-видимому, вообще и постоянно, хотя и не исключительно, так называемому меланхолическому темпераменту в тот возраст, в который обыкновенно образуются в воротной вене приливы крови и появляются обусловливаемые ими тягостные, душевные состояния; одним словом, тому желчному перерождению соков, которое считалось древними за самую крайнюю степень естественного их состояния.

Для самых простых выводов достаточно заметить, что ежедневная лихорадка не предполагает общего и глубокого поражения всех грудобрюшных органов; к тому же, озноб и тягостное состояние в ней гораздо короче: поэтому, она не может произвести в организме, ни таких резких явлений, ни оставить продолжительных следов за собой. Кроме того, эта лихорадка стремится часто разбить свой пароксизм на два: этим она сходна с медленной, изнурительной лихорадкой, которая по большей части не всегда, как это будет объяснено ниже, сопровождается расстройством умственных отправлений и в особенности не всегда развивает грустные и беспокойные чувствования. В трехдневной лихорадке, как уже сказано нами, обыкновенно встречается особенное поражение печени. Но печень, находящаяся, быть может, в не меньшей связи с грудобрюшной преградой, чем желудок, еще теснее соединена с прочими внутренностями брюшной полости; с желудком же она соединена самым прямым образом. Заметим, что озноб продолжается гораздо дольше в этой лихорадке; и, хотя расположение к воспалению встречается в ней довольно редко, но дрожь в ней бывает сильная, резкая и выразительная. Вот почему я полагаю возможным допустить, что нравственное состояние, свойственное этой лихорадке, если она будет продолжаться долго, приближается в некотором отношении постоянно к тому душевному расположению, которое приписывалось древними желчному темпераменту.

Многие из явлений, сопровождающих лихорадку, вовсе не зависят от нее; в особенности же не следует из каждого рода перемежающейся лихорадки или из каждого пароксизма ее выводить известные явления, которые тем не менее обусловливают характер самой лихорадки. Острые лихорадки весьма часто бывают чистительными или критическими; еще чаще бывают такими лихорадки с пароксизмами. Стремление или результат их состоит тогда в разрешении более или менее глубоких спазмов, в исправлении важных перерождений в соках или в рассеянии приливов, образующихся в главных внутренних органах и возмущающих или задерживающих их отправления. Таким образом, ими вызываются предшествовавшие, болезненные поражения, а не второстепенные повреждения, и в этих случаях к ним должно относить почти все явления, особенно же те, которые отличаются наибольшей устойчивостью. Так, например, глубокая меланхолия, несчастные страсти, которые часто сопровождают четырехдневную лихорадку, составляют результат природного расположения человека или последствие завалов, образовавшихся в грудобрюшной области: они, собственно, вовсе не зависят даже от самих лихорадочных пароксизмов; и так как каждый пароксизм почти всегда стремится рассеять причину их, то нередко бывает, что физические явления, как и нравственные ослабевают постепенно и все более и более, по мере того как повторяется ряд пароксизмов. Я встретил человека с меланхолическими до крайней степени склонностями, у которого пароксизмы упорной четырехдневной лихорадки произвели совершенное изменение в расположении духа, во вкусах, в понятиях, даже в убеждениях. Из самого угрюмого существа, каким он был до болезни, он стал живым, веселым, почти ветреным: естественная суровость его уступила место большой снисходительности. Воображение его наполнено было самыми светлыми и радостными картинами. Так как лихорадка продолжалась у него более года, то новое состояние сделалось для него обычным. Больной этот жил после этого в одном из департаментов, и когда спустя два или три года он возвратился в Париж, то я заметил, что он носил еще в себе следы происшедшей с ним, необыкновенной перемены; и хотя прежнее его состояние мало-помалу возвратилось к нему, тем не менее, ни первоначальная его меланхолия, ни прежняя его суровость никогда вполне в нем не восстановлялись.

И без указания моего легко понять, что в острых болезнях, по сущности своей кратковременных, столь же мимолетны должны быть и оставляемые ими следы. Если только они не оставят после себя какого-либо хронического повреждения, способного повлиять на отправления головного мозга, то вызываемые этими болезнями новые, душевные движения исчезнут вместе с возвращением здоровья. Поэтому, я полагаю, что было бы бесполезно останавливаться на явлениях, вызываемых злокачественными, перемежающимися лихорадками, почти неизбежно убивающими человека третьим или четвертым пароксизмом, если последние не будут предупреждены немедленно. Из превосходных описаний этих лихорадок Меркатуса, Мортона, Торти, Верльгофа и других не трудно убедиться, что они могут явиться под влиянием большей части опасных болезней. Но между различными явлениями, вызываемыми ими, к предмету нашего исследования принадлежат следующие: чувство тягостного состояния в грудобрюшной преграде, бессилие и полное падение рассудочных способностей, уныние и отчаяние. Следует только заметить, что злокачественные, перемежающиеся лихорадки составляют обыкновенно последствие и вызываются продолжительными и важными искажениями в условиях жизни; что пароксизмы их не устанавливают внезапно болезнь, но составляют последнее ее выражение. В самом деле, если подняться к предшествовавшим такой лихорадке условиям, то всегда, или почти всегда, можно заметить, что уже издавна в привычках заболевшего человека образовались особенные перемены, которые, по-видимому, отразились на физическую его природу только после того, как задолго до того уже замечались в нравственном его состоянии.

Мы не будем останавливаться долее на припадках этих болезней, как и на явлениях некоторых других, сходных с ними, и переходим к медленной лихорадке.

§ IX

Несмотря на однообразный ход свой и на несложный характер, лихорадка эта не всегда зависит от одних и тех же причин. Она может быть вызвана общим падением всех сил или изнурением, распространяющимся на все органы. Но несравненно чаще она причиняется нагноением или разжижением соков в одной из главных внутренностей. Замечено, что она следует иногда также и за продолжительными спазмами, действие которых состоит в том, что они постепенно разрушают силы, приостанавливая или задерживая отправления.

Припадки ее в различных этих случаях довольно сходны, но последствия их для всей совокупности организма чрезвычайно разнообразны. Лихорадка, сопровождающаяся известными воспалениями, но не усложняющаяся никаким важным искажением или продолжительными спазмами в брюшных внутренностях и в грудобрюшном средоточии, не только не усиливает болезни, но почти всегда рассеивает ее: она сопровождается обыкновенно более свободной и легкой деятельностью головного мозга, одушевляемого и возбуждаемого ускоренным обращением соков. Душевные расположения бывают тогда счастливы, сладостны и снисходительны. Больной находится, по-видимому, в легком опьянении, в котором предметы представляются ему в розовом цвете и наполняют его душу надеждами и радостными впечатлениями. Люди, до того суровые и угрюмые, становятся под ее влиянием кроткими, даже веселыми; люди с жесткой, злой природой становятся чувствительными и благодушными. Давно уже замечено было, что больные, пораженные изнурительными нагноениями, вызывают нежное сочувствие в тех, кто ухаживает за ними, и оставляют по себе чувство глубокого сострадания. Болезни эти развивают, так сказать, внезапно нравственные способности у детей; они освещают рассудок их преждевременным светом; в весьма краткий промежуток времени и в несвойственный возраст они возбуждают в них, как бы в вознаграждение ускользающей от них жизни, самые трогательные чувствования человеческого сердца.

Но при завалах и спазмах брюшных внутренностей; при извращенной чувствительности грудного средоточия; при всеобщем разрушении сил, или при злокачественном разложении какого-либо важного органа; в особенности же в том случае, когда медленная лихорадка зависит от изнурительных поражений брюшных внутренностей, характер ее запечатлевается качествами главной болезни, а нравственные ее последствия находятся в полном соответствии с ними. Но главная болезнь всегда сопровождается непрерывающимся беспокойством, большим или меньшим избытком чувствительной деятельности, мрачными представлениями и грустными чувствованиями.

Я не считаю необходимым входить в большие подробности относительно воспалений. Последние, для более глубокого действия на нервную систему, должны направиться к одному из ее главных средоточий, то есть, к мозговому органу, к грудному средоточию, к брюшному или к детородным органам. При этих различных обстоятельствах сильное воспаление всегда производит бред. Оно начинается возбуждением отправлений в головном мозгу и часто кончает их искажением и полным уничтожением. Менее слабые воспаления вызывают более слабые и менее продолжительные извращения в воображении и в воле. Но расположение к воспалению, как бы слабо оно ни было, непременно возмущает рассудочные и нравственные отправления, когда поражает непосредственно какую-либо из главных частей нервной системы. Впрочем, из явлений этих наибольшего внимания заслуживают те, которые относятся к хроническим поражениям, весьма часто образующимся под влиянием воспаления. Они заслуживают особенного внимания вследствие своей устойчивости; но не следует забывать, что они, сверх того, запечатлены тем же характером и испытывают те же изменения, что и вызвавшая их болезнь.

Длина этого Мемуара и обилие предстоящих для разрешения вопросов побуждают меня только указать на некоторые перемены, вызываемые лихорадкою, воспалением и разными другими условиями, свойственными острым болезням, то в органах чувств, то в головном мозгу: таковы, например, увеличение или уменьшение чувствительности, появляющиеся в органах осязания, обоняния, зрения, изменение или уничтожение вкуса или слуха; таково, например, ослабление или совершенное разрушение памяти. Тем не менее, я считаю необходимым напомнить здесь в особенности о тех странных, острых болезнях, в которых внезапно зарождаются и развиваются такие рассудочные способности, которые до этого вовсе не существовали. Ибо, если сильные лихорадки нередко могут исказить отправления органов мысли, то они могут также придать им более энергии и совершенства, будет ли явление это милолетно и прекратится вместе с прекращением вызвавшей его причины, или же превращение, обусловливаемое болезнью, как это замечалось неоднократно, произведет такой благоприятный кризис, который изменит к лучшему строение органов чувств и головного мозга, и превратить слабоумного человека на все продолжение жизни в человека умного и талантливого.

Я должен еще упомянуть об изменениях, производимых не только в понятиях и склонностях, но в самих инстинктивных побуждениях некоторыми исключительно нервными болезнями; примером этого может служить бешенство, в котором, без всякого сомнения, яд оказывает непосредственное и глубокое действие на мозговую систему. Мы видели в первом Мемуаре, что яд этот развивает иногда в человеке инстинкты и повадки волка, собаки, быка или всякого другого животного, которым был укушен больной.[6] В исступленных и спазматических болезнях случается подобным же образом, что органы чувств становятся чувствительны к впечатлениям, которых они не замечали прежде в своем обыкновенном состоянии, или отзываются на впечатления, вовсе не свойственные человеческой природе. Мне часто случалось встречать у женщин, которые в былые времена оказались бы превосходными прорицательницами, самые необыкновенные явления тех изменений, о которых идет речь. Между такими больными некоторые видят простым глазом микроскопические предметы, другие хорошо видят и свободно ходят в совершенной темноте. Встречаются такие, которые могут следить за человеком по его следам, как собака, и по запаху узнают предметы, которые употреблялись им или к которым он только прикасался. Я видел таких, вкус которых изощрялся самым необыкновенным образом и которые выказывали желание и умели выбирать не только полезную для своего здоровья пищу, но даже лекарства с такой проницательностью, которая замечательна только в животных. Можно встретить и таких, которые в состоянии следить в самих себе во время пароксизма, то за образованием кризиса, окончание которого вскоре доказывает верность их ощущения, то за другими органическими изменениями, подтверждающимися изменением пульса или другими, еще более очевидными признаками. Шарлатаны, врачи и жрецы во все времена пользовались с большим успехом истерическими и гипохондрическими женщинами, которые большей частью ничего, впрочем, и не желали лучшего, как привлекать к себе всеобщее внимание и содействовать распространению какого-нибудь нового обмана.

Во всех приведенных случаях нервная система обусловливает особенные привычки, — и перемены, происходящие в живом организме, обнаруживаются не менее заметными изменениями в нравственном состоянии, как и в чисто физических отправлениях главнейших органов.

Можно было бы сделать еще много замечаний о тех кризисах, которыми обусловливается новый порядок отправлений в органах мысли; об общих изменениях в инстинктивных способностях, производимых действием некоторых случайных причин; о крайнем напряжении, или вернее, о сосредоточении чувствительности, которое, то делает впечатления более живыми и сильными в том или другом, отдельном органе чувств, то уничтожает их почти во всех, собственно так называемых внешних чувствах, чтобы сильнее возбудить впечатления во внутренних органах; из чего вытекают весьма важные различия, как в способе образования представлений, так и в самом характере материалов, из коих они образуются: философский анализ так же как и физиология много выиграли бы от такого исследования. Но, еще раз, обилие важных вопросов побуждает меня идти вперед и поневоле приходится упоминать только вскользь о некоторых частностях предмета нашего исследования.

В нескольких предыдущих Мемуарах говорилось, что характер впечатлений зависит от состояния органов, и именно от тех частей их, в которых исчезают последние разветвления чувствительных нервов; состояние это в свою очередь может быть значительно изменено болезнями. Твердые части, слишком крепкие, воспаленные, сухие или размягченные, вялые и лишенные упругости и чувствительности; клетчатая ткань, стянутая, затверделая, как бы скорченная или омываемая соками, влажными, слизистыми, лимфатическими; жидкости, густые или редкие, едкие или лишенные свойственных им возбудительных качеств, искажают впечатления самым разнообразным образом не только относительно друг друга, но и относительно естественного своего состояния, представляющего среднюю меру.

В другом месте я пытался представить самые непосредственные и самые общие заключения, вытекающие из наблюдения над этими различными, органическими состояниями. И хотя эти состояния могли бы доставить нам новые интересные подробности, но в третий раз, и вследствие той же причины, я отсылаю по этому вопросу без дальнейших рассуждений к Мемуарам о возрастах, полах и темпераментах.

§ X

Тем не менее, мне кажется, что нам необходимо рассмотреть припадки некоторых болезней, одновременно поражающих и твердые, и жидкие части. В самом деле, грубые и плохо обработанные жидкости производят в органах завалы, возмущают в них деятельность жизни, задерживают их развитие или делают их чрезмерно объемистыми. Нарушая естественный объем органов, искажая отправления, они изменяют приготовляющиеся в них соки и извращают действие их на весь организм. Из этих изменений вытекают совершенно новые соединения в строении даже твердых частей, а вследствие этого, новые эти соединения вызывают, то увеличение мозговой массы и более живое возбуждение в отправлениях общего средоточия, то уменьшение этой массы и исчезновение той деятельности, которая одушевляет ее отправления. Не менее необходимым считаю я бросить беглый взгляд на те порочные свойства соков, которые изменяют только известные твердые части, известные органы или известные их отправления, которые могут причинить глубокое расстройство в общей чувствительности, не вызывая, по-видимому, значительных возмущений в отправлениях отдельных органов, и которые обессиливают, прерывают или совсем уничтожают эти самые отправления, не производя, по-видимому, никакого изменения в деятельности головного мозга и в состоянии общей чувствительности. Наконец, я считаю нужным указать еще на явления некоторых критических отправлений, в которых снаряд для образования их, сами отправления и их последствия самым разнообразным образом видоизменяют нервную систему, будут ли отправления эти заключены в определенные периоды, или они будут вызваны отраженным действием, развиваемым природой временно, в неопределенные сроки.

Для первого примера мы возьмем искажение лимфы, обнаруживающееся завалами в желудочной системе. При самой слабой своей степени искажение это производит в теле животного беспорядок, который не распространяется за пределы пораженных органов. Тем не менее, засорения в брыжейке, образование гнойных пузырьков (туберкулов) в легком, перерождение самого вещества печени, поджелудочной железы и вырабатываемых ими соков, завалы в яичниках и в матке, все однородные поражения, часто встречающиеся при золотушных воспалениях, мало-помалу обнаруживают большее или меньшее влияние на весь живой организм. Завалы печени и поджелудочной железы сопровождаются несовершенным пищеварением; засорения брыжейки — затруднительным всасыванием питательного сока и неполной обработкой его брыжеечными железами; образование туберкулов в легком — искажением уподобления питательного сока кровью, неправильным кроветворением; вся же совокупность этих изменений сопровождается задержанием всех отправлений, вялостью их, оцепенениями в рассудочной деятельности и в побуждениях, свойственных воле.

Засорения в матке и в яичниках или обусловливаемая этими обстоятельствами бездеятельность семенных соков вызывают в женщине еще более широкие и бросающиеся в глаза явления; вот почему у золотушных детей эпоха отрочества наступает обыкновенно позже. Несмотря на то, что они могут быть сильны и крепки, что касается до любострастных желаний, детское равнодушие к ним не только дольше продолжается, но кроме того, страсти, вызываемые этими желаниями, развиваются у них в более слабой степени и вообще одарены меньшей энергией и живостью. Мне часто случалось делать такое замечание над молодыми людьми, в которых естественные перевороты, производимые возрастом, не могли уничтожить окончательно золотушного расположения. Я знал многих женщин, у которых такое расположение, задержав первое месячное очищение, впоследствии производило беспорядок при каждом его возвращении, и все привычки таких женщин говорили о слабом действии их половых органов.

Мы не станем останавливаться на тех случаях, когда сильное и всеобщее засорение заглушает чувствительность всех органов и производит самое безусловное слабоумие в некоторых гористых странах, в которых местную болезнь составляют зобы. Такого же рода завалы встречаются в значительном числе несчастных людей, известных под именем кретинов. Мы пройдем таким же молчанием то отупение всей клетчатой ткани, образующее род подобной же болезни, в которой я замечал весьма резкое состояние неловкости, беспокойства и бездеятельности всех нравственных способностей. Замечательно, что у настоящих кретинов, вследствие того, что головной мозг их не имеет почти никакого значения, как орган рассудочной деятельности, нижнее средоточие получает мало-помалу значительное преобладание, а половые их органы, как бы в естественное вознаграждение, становятся чрезвычайно деятельны и объемисты; а вследствие этого у этих искаженных существ является отвратительная склонность к рукоблудию.

Но может случиться, что перерождение лимфы и неправильное кроветворение обнаружится явлениями, вовсе несходными с обрисованными нами. Оба средоточия, грудное и брюшное, могут приобрести особенную чувствительность; кровь может обратиться в большем изобилии к общему мозговому средоточию, а в ней могут развиться чрезвычайные возбуждающие свойства, которые, говоря мимоходом, могут находиться в зависимости от некоторых условий, возмущающих в то же самое время даже образование костей. Таким образом, между тем как кровь обильно приливает в черепную полость и в полость станового хребта; между тем как отправления заключающихся в них органов получают необыкновенное возбуждение, ослабленные костяные стенки их уступают внутреннему на них давлению; вследствие чего вместимость этих полостей увеличивается, а мозговой орган получает больший объем и большую деятельность. Иногда случается даже, что сами органы чувств непосредственно становятся более чувствительными и изощренными. В этом случае очевидно, что отправления головного мозга должны получить преобладание над отправлениями прочих частей. Подобные же расположения во всей надбрюшной области, в которой, по-видимому, образуются душевные движения, и которая несомненно и исключительно ими приводится в деятельность, должны в таком случае увеличивать число их, возвышать их силу и, так сказать, изощрять почти все впечатления, результатом которых является душевное движение. При равенстве прочих условий нравственная природа должна быть особенно развита в таком случае. Это и замечается обыкновенно у детей, одержимых английской болезнью; а противоречащие этому наблюдению факты, приводимые некоторыми писателями, составляют, по-видимому, редкие исключения в нашем климате; сверх того, они объясняются некоторыми особенными обстоятельствами, не всегда находящимися в зависимости от первоначальной и господствующей болезни.

Вторым нашим примером будет цинготная болезнь. В этой болезни кровь и другие соки разлагаются; свойственная им жизнь чахнет. В начале кровь бывает обременена бездеятельными, слизистыми веществами, но, по мере развития болезни, кровь начинает перерождаться. С другой стороны, вся сила мускульной системы мало-помалу падает; движения становятся неодолимо вялыми. Но желудочное и кишечное пищеварение совершаются исправно: аппетит притупляется и теряется только тогда, когда слабость доходит до своей крайней степени и приближается смерть. Отправления головного мозга равным образом сохраняют свойственную им полноту. Не происходит никакого беспорядка в ощущениях, никаких изменений в понятиях. Нервная система, по-видимому, не поражена ни с какой стороны, кроме крайнего падения бодрости, составляющего отличительную черту этой болезни: подобно условиям, вызывающим болезнь, это отсутствие бодрости, в свою очередь, необыкновенно усиливает ее. Загляните в описания морских путешествий и в сочинения знаменитых врачей, писавших о цинготной болезни.

Но внимания нашего заслуживают не одни только последствия лимфатического перерождения в засоренных железах и последствия разложения соков. Возьмем, поэтому, третий пример.

Перерождение лимфы обнаруживается часто необыкновенной едкостью соков, злокачественной сыпью, накожными прыщами, раскрывающимися язвами самого жестокого и упорного свойства. При таких обстоятельствах раздражение чувствующих, нервных оконечностей бывает чрезвычайное, весь организм находится в состоянии более или менее сильного беспокойства. Смотря по степени этого состояния, развиваются желания, складываются различного рода привычки. Самая слабая его степень возбуждает только небольшое беспокойство, последствием чего является некоторая суровость в понятиях и частые причуды в расположении духа. Более сильная степень придает понятиям меланхолическое направление, а страстям — более мрачный характер. Наконец, крайняя степень болезни производит род неистовства и в некотором роде обращает человека в дикого зверя. Во всех этих случаях напряженное состояние желчи бывает пропорционально жестокости болезни; напряжение семенной жидкости и возбуждение половых органов достигают тоже крайней своей степени. Древние врачи тщательно очертили эти явления в описаниях различных, злокачественных, накожных болезней, из которых многие почти вовсе исчезли у новейших народов; улучшение это, говоря мимоходом, объясняется большей чистоплотностью, более заботливым выбором пищи и развитием полицейских мер. Не подлежит, впрочем, сомнению, что проказы, половое бешенство, почитание себя зверем находились во все времена в зависимости от глубокого перерождения лимфы и что они обнаруживаются вначале общим засорением всей железистой системы и отвратительными язвами.

Всякий раз, как порядок правильных отправлений будет нарушен какой бы то ни было случайной причиной, если отраженные силы, которыми одарена природа, сохранят свою энергию, то устанавливаются новые ряды отправлений, цель и направление которых состоят в приведении организма в его естественное состояние. Отправления эти не составляют собственно болезни, потому что, напротив того, они предназначены для уничтожения ее, а между тем ими возбуждаются явления, совокупность которых носит название болезни. Таким образом, говоря обыкновенным языком, болезнь составляет дело природы, усилия которой, будут ли они направлены хорошо или худо, имеют всегда одну цель — оказать сопротивление действительно угрожающей ей опасности. И может быть, мы будем недалеки от истины, если будем рассматривать эти благодетельные силы, как простой и прямой результат предшествовавших привычек, непрерывно и самобытно стремящихся принять естественное свое течение, ибо могуществом привычки управляется весь одушевленный мир. Итак, всякую болезнь можно принять за кризис. Но, по общепринятому условию критическими называются резкие и короткие болезни, стремящиеся к немедленному разрешению, будут ли они состоять из отдельных, определенных пароксизмов, или же они будут составлять только некоторую часть многих других явлений, обозначая собой их важнейшие и решительнейшие эпохи.

Каждый критический припадок состоит из трех резко обозначающихся моментов: приготовления, возмущения или наибольшего усилия и собственно кризиса или окончания припадка. Отличительную черту первого составляет смутное расстройство, беспредметное беспокойство, отсутствие возможности думать и чувствовать обычным порядком; второй обозначается более мятежным беспорядком в нравственных способностях, соответствующим беспорядочным отправлениям во всей физической природе; третий видоизменяется, смотря по самой природе окончания припадка; ибо окончание это может быть благодетельно и смертельно, разрешить окончательно болезнь или оставить за собою возможность нового припадка.

Подагра представляет нам явление, обрисовывающее оба первые периода не менее выразительно, чем самые крайние, критические, лихорадочные пароксизмы; она представляет нам явление, отличающееся в последний момент такими поразительными чертами, которые не встречаются, быть может, ни в какой другой болезни.

Пока подагренные соки, или вернее, подагренное поражение скользит неопределенно по различным органам, только еще угрожая броситься на какую-нибудь из главных внутренностей, человек чувствует тягостное и тоскливое душевное расположение, а рассудок его находится в беспокойном и немощном состоянии. Но как только страдания вполне установятся в конечностях, то, как бы живы они ни были, больной переносит их не только терпеливо, но с каким-то внутренним удовольствием. К нему возвращается веселое расположение духа; понятия его приобретают значительную степень силы и ясности; природа, как мы заметили в другом месте, по-видимому, торжествует свою победу над болезнью.

При антоновом огне, напротив того, после бесполезных усилий, природа покоряется, по-видимому, покойно, но угрюмо; и если после новых попыток живые части не будут отделены от мертвых, то больной испускает последний вздох спокойно, но во всех чертах его является мрачное выражение.

В таком случае встречается иногда то же, что в опасных острых лихорадках, именно, что жизнь сосредоточивается в одном из главных органов, например, в головном мозгу, в желудке и проч. Если сосредоточение направляется к желудку, то оно может вызвать необыкновенный голод, который вместе с другими опасными признаками возвещает несомненную и близкую смерть. Если явление переносится в головной мозг, то мысли принимают необыкновенный полет, а речь приобретает удивительное выражение, которые равным образом составляют тогда признаки смерти.

Находясь в затруднительном положении среди множества предметов, представляемых исследованием того вопроса, которым мы занимались сегодня, я должен был ограничить себя и обратить внимание на самые существенные; я избирал их почти наугад, а примеры и доказательства я развивал почти без всякого порядка. По этому же самому предмету не трудно было бы составить Мемуар, несравненно обширнее настоящего.

Вот почему я спешу окончить его следующими выводами, вытекающими из всех приведенных фактов:

• Болезненное состояние оказывает непосредственное влияние на образование представлений и нравственных побуждений; в некоторых частных случаях мы могли даже указать, каким образом происходит это влияние; и как бы слабо ни следили за развитием наших доказательств, не трудно убедиться в невозможности, чтобы влияние это не существовало постоянно хотя бы в слабой степени.
• Так как наблюдение и опыт, открыли нам средства бороться, и весьма нередко с большим успехом, против болезненного состояния, то искусство, пользующееся этими средствами, может, следовательно, видоизменить и усовершенствовать отправления разума и привычки воли.

Развитие этого второго положения составит часть особенного сочинения.

---

[1] Солидисты — защитники твердых частей животного организма, приписывающие им первостепенное значение в явлениях жизни. Пер.

[2] Чаще всего и голос тогда бывает фальшивым при пении, хотя и верным относительно разговора, между тем как изменения его и ударения требуют особенного рода точности, которую уловить весьма трудно.

[3] При различных этих обстоятельствах самые лучшие певцы могут петь неверно. В других случаях случалось встречать обратное явление, то есть, люди, которые обыкновенно пели фальшиво при здоровом состоянии, вдруг начинали петь верно во время лихорадочного пароксизма или припадка исступленного бреда.

[4] В злокачественной, перемежающейся лихорадке не замечается этого правильного рода припадков: организм находится тогда в угнетении, и отраженные движения бессильны. Об этих лихорадках см. в превосходном трактате Алибера, молодого врача, которому наука обязана уже многими замечательными работами.

[5] Я лично убедился, что в этом состоянии круг интересов и понятий чрезвычайно суживается: мои рассудочные и нравственные способности почти подходили к животному инстинкту.

[6] Хотя склонность к подражанию вероятно играет некоторую роль в этих явлениях, все же недостаточно ее одной для вызова их. Сверх того, сама склонность эта есть результат известного физического устройства, в котором болезненное состояние может произвести глубокие перемены: так что при различных случаях склонность эта или способность к подражанию увеличивается, уменьшается или значительно видоизменяется. Это ежедневно могут заметить врачи, практикующие в больших городах.