Введение. — С каждым шагом вперед в изучении природы, отношения между предметами расширяются пред нашими глазами, увеличиваются в числе и усложняются, а исследование и систематическое изложение каждого, отдельного порядка их образует то, что называют наукой. С какой бы точки зрения мы ни стали рассматривать предметы, можно быть вперед уверену найти связь между ними. Но не все отношения между ними одинаково легко уловимы, не все они имеют и одинаковое значение. Между ними встречаются такие, изучение которых достигается только путем многих наблюдений или опытов и которые, так сказать, скрыты в самом строении тел, или в самых неуловимых свойствах их. Существуют и такие отношения, которые, захватывая, или слишком отдаленные от нас, или вовсе неизвестные нам предметы, кажутся совершенно чуждыми главной цели нашего исследования и вызывают одно только обыкновенное любопытство. Некоторые же находятся в зависимости от таких странных или ничтожных соображений, что могут не иметь для нас никакой цены. Есть наконец и такие, которые обязаны своим существованием одному воображению, и входят в обширную область вымыслов.

Самые важные отношения для наблюдения, без сомнения, составляют те, которые замечаются между предметами самыми близкими к нам по своему месту в природе, между предметами, с которыми мы находимся в постоянном столкновении. Не менее очевидно, что если мы имеем право подозревать существование несомненных, непосредственных и широких отношений, то их следует искать между неизменными, ежедневно повторяемыми природою отправлениями и снарядами, которыми они выполняются, между различными отправлениями, совершаемыми одними и теми же снарядами.

С этой двойной точки зрения ничего не может быть полезнее и естественнее исследования зависимости между физическими способностями человека и теми, которые называются нравственными. В самом деле, с одной стороны, самый близкий для нас предмет, разумеется, человек, мы сами; все наше благополучие может быть основано только на разумном употреблении способностей, связанных с нашим существованием. С другой стороны, слова способности человека, разумеется, означают только более или менее общее выражение отправлений, вызываемых деятельностью его органов: это — отвлеченное понятие, олицетворения которого часто не могли из бежать самые точные мыслители. Физические способности, из которых рождаются способности нравственные, составляют, собственно говоря, совокупность тех же самых отправлений: ибо философский язык различает оба эти видоизменения, физическую природу и нравственную, только потому, что наблюдатели, для избежания запутанности при первых исследованиях, должны были рассматривать явления жизни с двух различных точек зрения.

Эти или другие, совершенно подобные же побудительные причины заставили древних обратиться к исследованию законов зависимости, существующей между органическим устройством и характером или складом понятий, между непосредственными побуждениями, вызываемыми действием неодушевленных предметов на различные части нашего тела, и более обдуманными побуждениями, вызываемыми сосуществованием и сочувствием с такими же как и мы чувствительными существами. Они должны были подумать даже, что исследование это будет естественно, и не только поведет к определенным результатам, но что оно будет не трудно, и что ежедневная необходимость возвращаться к физическим и нравственным явлениям, не замедлит обнаружить связь между определяющими их условиями. Судя по попыткам их соединить медицину с философией, по стремлению их ввести свои физиологические познания в гражданские учреждения и в систему воспитания, мы можем составить себе понятие о важном значении, какое придавали они вообще подобному взгляду на человека.

Их учение о темпераментах было, быть может, главнейшим плодом этого взгляда. Эти великие наблюдатели скоро заметили, что действие внешних предметов видоизменяет органическое устройство только до известной степени и что существуют более неподвижные условия, находятся ли они в зависимости от внутреннего строения частей, или от способа получения ими впечатлений, условия, которые имеют существеннейшее значение для существования неделимого и которые не могут быть изменены никакой привычкой.

То, что сказано мною в первом Мемуаре об этом учении и о возражениях, которые можно сделать против него, более чем достаточно, и я не стану возвращаться к этому предмету. Сверх того, если мнения наших предшественников имеют важное для нас значение по некоторым вопросам, то немало существует и таких, о которых нам решительно все равно, как они думали. Полезно обращаться к древним по частным фактам, которых они были свидетелями, и даже по некоторым общим явлениям, которые могут снова повториться только после большого промежутка времени, а они имели случай наблюдать их; но когда дело идет о предметах, находящихся постоянно пред нашими глазами, о явлениях, по естественному ходу вещей, ежеминутно повторяющихся, то обратимся с вопросом к природе, а не к книгам; посмотрим, что представляется нам в этих предметах и в этих явлениях, не слишком заботясь о том, что видели в них другие. Если наблюдения их могут иногда руководить нас и облегчить наше наблюдение над самими собой, то слишком часто леность наша, под предлогом уважения, готова опереться на авторитет: мы перестаем, так сказать, пользоваться своими собственными глазами и смотрим чужими, и скоро сама истина, переходя из книги в книгу, получает все свойства лжи и заблуждения.

В предмете нашего исследования можно с большим, быть может, доверием, чем в каком бы то ни было другом, обращаться непосредственно к природе. Все данные вопроса находятся пред нашими глазами, а искомые нами законы неизменны. Постараемся же отыскать то, что всего очевиднее и проще в относящихся к нему явлениях.

§ I

Если сравнить человека с другими животными, то легко заметить, что он отличается от них характеристическими чертами, не позволяющими смешивать его с ними. Если сравнить человека с человеком, то можно заметить, что природа положила между неделимыми различия, подобные и соответствующие различиям, замечаемым между породами. Неделимые не одинаковы ростом, они не похожи внешними формами; жизненные отправления происходят не у всех с той же степенью силы или быстроты; склонности их имеют различное направление и принимают не одно и то же направление.

Первые, бросающиеся в глаза различия касаются роста и объема. Есть люди высокого роста, есть и низкого. Одни бывают одарены сильными или жирными мускулами, другие — худощавыми и тощими. Цвет волос, глаз, кожи представляет новые различия, относящиеся к внешнему виду.

Если рассматривать живые организмы в движении, во время деятельности их способностей и в исполнении свойственных им отправлений, то мы найдем, что одни из них живы, проворны, нередко чрезвычайно быстры, другие медленны, неповоротливы, неподвижны. Болезни их во многих отношениях представляют тот же характер, что и физическое их устройство: склонности их, вкусы, привычки повинуются тому же разнообразию, и испытывают видоизменения, подобно как и их болезни, и нередко можно заметить, что первоначальное состояние их органов заглушает некоторые страсти, а в известные, определенные эпохи жизни вызывает другие, новые, одним словом, изменяет всю их нравственную природу.

Устанавливая, таким образом, почти с первого же шагу соответствие между внешними формами тела и характером движений, между характером движений и складом и развитием болезней, направлением склонностей и образованием привычек, без сомнения, мы перескакиваем через многие промежуточные ступени, которыми медленно проходили наблюдения естествоиспытателей. Нужно было много внимательности и много времени, для раскрытия в произведениях природы этой непосредственной зависимости между всеми составляющими их частями и между всеми оживотворяющими их движениями; много нужно было наблюдательности, чтобы составить себе понятие о том, что части эти созданы одна для другой или, вернее, что систематическое соединение их в одном целом, что свойства их или отправления зависят от известных, общих, охватывающих всю их совокупность законов. Но этот общий взгляд запечатлен такой поразительной очевидностью и несомненностью, он вытекает до такой степени непосредственно из природы вещей и способа нашего понимания их, что было бы совершенно излишним, особенно после того, что сказано мною в приведенном Мемуаре, возвращаться к изложению его доказательств. Таким образом, мы можем без опасения принять его, как непосредственный результат фактов.

Первые замечания эти ставят уже вопрос надлежащим образом.

Но при исследовании человека легко заметить, что изучение внешних форм не имеет большой цены. Самые важные движения самые чувствительные отправления происходят внутри его. Чтобы составить себе точное понятие о них, необходимо изучение внутренних, исполняющих их снарядов. Таким образом, мы достигнем, если это только возможно, до условий, определяющих характер их деятельности.

Действительные успехи анатомии были весьма медленны; так это и должно было быть: но вовсе не нужно было великих открытий, чтобы отыскать в относительном объеме органов, в соразмерности или в плотности их составных частей некоторые различия, находящиеся в связи с различиями во внешних формах, а следовательно, и со свойствами, связь которых с последними уже признана. Относительное количество твердых и жидких частей, разумеется, не одинаково во всех людях; плотность тех и других частей может также весьма значительно изменяться в различных сравниваемых неделимых. Некоторые части с виду совсем сухи, другие, напротив того, смочены и как бы напоены лимфатическими и слизистыми соками. Есть такие, крепкое и плотное мясо и оболочки которых сопротивляются самому сильному давлению, не легко обрываются и также трудно режутся ножом; есть и такие, волокна которых, то влажны, то вялы и не имеют никакой крепости. Явления эти бросаются в глаза сколько-нибудь наблюдательному человеку. Наконец, не трудно было заметить, что головной мозг, легкое, желудок, печень, и проч. могут быть более или менее объемисты, независимо от общей величины тела.

Если мы убедимся, что эти последние обстоятельства связаны постоянно и тесно с вышеприведенными условиями, то мы сделаем уже значительный шаг вперед в предмете нашего исследования.

Нам нет необходимости непременно следовать за медленным движением открытий. В настоящем случае можно безбоязненно принять за точку отправления последние выводы, сделанные наукой: ибо данные, полученные описательной анатомией, имеющей в виду предметы очевидные и непосредственно доступные для органов чувств, относятся к разряду тех, которые мы можем принять с наибольшим доверием, по крайней мере, относительно самых очевидных и крупных явлений, с условием только, чтобы физиологические рассуждения наши ограничивались бы одними фактами.

Мы сказали в другом месте, что с чисто анатомической точки зрения живое тело может быть приведено к самым простым веществам, именно: 1) к клетчатой ткани, в которой протекают слизистые соки, образующиеся жизненным влиянием, и которая, получив от них различную степень оживотворения, доставляет в свою очередь непосредственные материалы для оболочек и костей; 2) к нервной системе, содержащей в себе начала чувствительности, и 3) к мясной волокнине, составляющей общее орудие движений: кроме того, как мы уже заметили, весьма вероятно, что мясная волокнина есть не более, как результат сочетания нервного вещества с клетчатой тканью, или с находящимися в ней соками, сочетание, в котором, подобно многим химическим сочетаниям, свойства составных частей исчезают совершенно, а на место их являются совсем новые.

Доказано прямыми опытами, что у самых совершенных животных движение и жизнь во всех частях тела возбуждаются нервами или, вернее, нервной системой: ни одно положение физики живого организма не может быть доказано с такой очевидностью.[1] Поэтому, из образа деятельности нервной системы и из того, как эта деятельность передается и проявляется в органах, следует выводить различия, замечаемые в их отправлениях или в способностях, которые в свою очередь суть те же отправления или общие их результаты.

Чтобы составить себе точное понятие о деятельности нервной системы, необходимо рассматривать ее с двух, несколько различных точек зрения: 1) со стороны действия на все одушевляемые ею органы собственною своею чувствительностью; 2) со стороны возбуждения в ней впечатлений чувствующими ее оконечностями, вследствие чего она действует отраженно на двигательные органы, чтобы вызвать в них движения и отправления.

В одном из предыдущих Мемуаров мы указали на главнейшие наблюдения, открывающие образ действия нервных средоточий: несомненность этого действия вытекает, помимо того, из самого факта жизни, или из физической чувствительности, источник которой в этих средоточиях. Последняя действительно вытекает из них и распространяется по всем частям с самой минуты образования зародыша; и вероятно, ее же энергия постепенно организует мертвые материалы, из которых он образуется, вызывая в них жизненное возбуждение. Что касается до способности нервной системы получать впечатления при посредстве чувствующих оконечностей и вызывать соответствующие им движения, то она представляет не менее несомненный факт, к тому же весьма легко поверяемый ежеминутным опытом и доказывающийся самим собою, так что достаточно только указать на него.

Весьма возможно, что особенные условия, управляющие образованием каждого неделимого одной и той же породы, неизбежно определяют, и степень его энергии, и свойства его чувствительности. Возможно, например, что между человеком и человеком существуют первоначальные различия в том, что можно назвать самым чувствующим началом: по крайней мере, не подлежит сомнению, что существуют эти различия между породами. Но так как мы ничего не знаем, от каких условий зависит явление чувствительности, то мы поневоле должны ограничиться только исследованием причин ее видоизменений в изменениях разных частей тела, в которых она отправляется, и не дозволять себе, по требованию здравого смысла, действительного олицетворения самой чувствительности приписыванием ей свойств, обнаруживающихся только при существовании этих частей, или независимых от условий образования последних.

§ II

Хотя нервная система и одарена совершенно самостоятельною организациею, тем не менее она подчиняется во многих отношениях общим условиям других живых частей организма. Клетчатая ткань, составляющая внешние ее оболочки и проскользающая между разделениями мозговых пучков, бывает, то более губчатого, то более вялого, то более влажного строения; она является, то более плотною, то более твердою, то более сухою. Сверх того, в самую сердцевину нервов проходит значительное количество сосудов, приносящих им питательные вещества, и из образа употребления их, из образа деятельности этих отправлений и происходящего в глубине их всасывания вытекают значительные различия в их объеме, а следовательно, также и в количестве вырабатывающихся и заключающихся в них соков.

Различия в объеме уже с давних пор останавливали на себе внимание самых недальновидных даже анатомов: нужны только глаза, чтобы заметить их. Различия же в свойствах обнаруживаются только в чрезвычайном состоянии, то есть, когда они вызвали уже заметные перемены, как например, в случае появления затверделостей, изменения цвета, или разложения вещества мозга. Но нам известно, что влажное или слизистое его состояние, его мякоть и вялость связаны с медленными или слабыми ощущениями, что его плотность, крепость и сухость, наоборот, находятся в связи с живыми, быстрыми и устойчивыми ощущениями. Кроме того, мы знаем, что животные соки имеют постоянное стремление к прогрессивному напряжению по мере своего сгущения и концентрирования, в особенности же, если последнее находится в зависимости, как это почти всегда случается, от возвышения в органе движения или деятельности. Из этого мы выводим следствия, проливающие некоторый свет на занимающий нас вопрос. Ибо, хотя сделаны весьма незначительные успехи в исследовании изменений, совершающихся в различных соках, и вызываемых этими изменениями физиологических явлений, тем не менее несомненные наблюдения показывают нам, что возвышение деятельности в органах вызывает возвышение энергии в жизненных соках, и что в свою очередь, чрезвычайная степень жизненности этих соков, или крайнее напряжение принадлежащих им свойств увеличивает чувствительность органов, которая бывает всегда пропорциональна действию всех естественных возбудителей.

Должно сознаться, что до самого последнего времени приложение результатов химии к животной физике не было очень счастливо. Тем не менее несомненно, что без помощи химии мы никогда не узнали бы многих веществ, образующихся в живом организме или развивающихся при его разложении, а последние опыты французских химиков доставили, по-видимому, новые взгляды и возбудили новые надежды врачебной науки. Им в особенности обязаны мы исследованием фосфора, открытого еще в начале столетия,[2] и указанием ему места между естественными, еще неразложенными телами, что стало возможным на основании теории горения, открытой Лавуазье.

Известно, что фосфор получается из животных веществ. Он встречается также и в минеральном царстве, но можно заподозрить, не составляет ли он в последнем, вместе с известковыми землями, продукт разложения животных остатков: по крайней мере тот, который получается прямо из таких остатков, можно принимать за непосредственный продукт чувствительной жизни, за результат изменений, испытанных твердыми и жидкими частями животного тела, или, пожалуй, за простое вещество, которое они в особенности способны уподоблять себе. В телах разлагающихся животных фосфор испытывает, по-видимому, медленное горение: не производя настоящего пламени, не увлекая в большей части случаев в горение соседственных сгораемых частей, он светится и распространяет в темноте блестящий свет, который не раз мог подать повод к тем вызывающим ужас видениям, которые приписываются кладбищу. Части, особенно богатые фосфором, суть головной мозг и его принадлежности, или вернее, вся нервная система, ибо начинающимся разложением мозгового вещества следует объяснять тот фосфорический свет, который так часто является ночью в анатомических залах, и он замечается предпочтительно вокруг обнаженного головного мозга, или вокруг остатков его на анатомических столах. Поэтому, значительное число наблюдений дает мне повод предположить, что количество развивающегося после смерти фосфора пропорционально деятельности нервной системы во время жизни.[3] Мне показалось, что головной мозг людей, умерших от болезней, отличающихся такой напряженной деятельностью, распространял особенно живой и блестящий свет. Мозг людей, умерших от бешенства, особенно светит, мозг умерших от водяных и от мокротных болезней, светит гораздо менее.

§ III

С тех пор как прекрасные опыты Франклина обратили внимание ученых на электрические явления, нетрудно было заметить, что живые тела имеют способность производить то сгущение этой электрической жидкости, которым обнаруживается ее присутствие. Животные с густой шерстью, в особенности любящие чистоту и тщательно избегающие сырости, как кошки и многие другие породы, обильно одарены электричеством. Свойство шерсти, разумеется, значительно помогает объяснению факта: но и в людях, даже вовсе не покрытых волосами, собирается значительное количество электричества, и обыкновенные, употребляемые физиками приемы могут обнаружить его. Оно составляет непосредственный и естественный результат жизненных отправлений: искусственное возбуждение и трение только значительно увеличивают это количество электричества, собираемого и удерживаемого живыми телами, подобно тому, как это бывает вообще в веществах, особенно склонных к развитию в них электричества. Средства эти нередко вызывают такое его количество, что равновесие восстановляется не иначе, как сильными искрами и треском, которых многие пугаются. Нервный орган представляет, по-видимому, род сгустителя, или вернее, резервуар, как электричества, так и фосфора. Но он без сомнения отличается от веществ, богатых электричеством, тем, что он в то же самое время превосходный проводник наружного электричества, между тем как последние перенимают, правда, электрический ток, удерживают его и скопляют при помощи трения, но не передают его, когда оно собрано на других, смежных с ними телах. Впрочем, весьма может быть, что нервная система составляет хороший проводник для него только своими внешними, клетчатыми оболочками, а не внутреннею мозговою мякотью, с которою связаны все, исключительно отличающие ее свойства.

Это сгущение электричества, собирающегося в нервной системе во время жизни, по-видимому, не исчезает внезапно с наступлением смерти. Мы имеем основание думать, что оно сохраняется на некоторое время и после смерти; может быть даже, что равновесие наступает только после того, как мозговая мякоть достигнет до известной степени разложения. Может быть также, открыто будет, что изменение это вызывается тем медленным сгоранием фосфора, о котором мы упоминали; это вероятно указало бы нам на отношение между электрическою жидкостью и фосфором, и пролило бы некоторый свет на загадочную природу обоих.

Как бы то ни было, количество электрической жидкости, скопляющейся в живых телах вследствие простого действия отправлений, движения и трения, большею частью неодинаково в различных неделимых; различие между ними в этом отношении весьма значительно, и можно заметить, что самые выгодные условия для наибольшего развития электричества совпадают с условиями, вызывающими или предвозвещающими сильнейшую деятельность нервной системы, то есть, именно с теми, от которых, как нам показалось, зависит наибольшее развитие фосфора.

Трудно, по-видимому, не согласиться, что явления гальванизма и, следовательно, явления раздражаемости мускульных частей, во время ли жизни, или после смерти, находятся в зависимости от остатков электричества, удержанного в нервах, и освобождающегося более или менее медленно, смотря по породе, возрасту и органическому строению, свойственному каждому животному.[4] С этой точки зрения, раздраженные мясные волокна рядом последовательных сокращений должны бы были освобождать электричество, сгущенное в оживляющих их нервах, а сокращениям этим следовало бы возобновляться, пока не исчерпается все электричество. Каждое раздражение должно бы было произвести электрический толчок; а когда часть тела уже потеряет способность сокращаться от механических или химических возбуждений, то можно возвратить ей ее, на довольно продолжительное еще время, повторенными рассечениями ножом, потому что при каждом разрезе нож прикасался бы и возбуждал к деятельности самые мелкие нервные нити, теряющиеся в мускулах.[5]

Опыт Гальвани дает повод думать, что нервная система есть род Лейденской банки, и что различие между металлом, прикасающимся к нерву, и металлом, прикасающимся к мускулу, соответствует различию между внутренней и внешней поверхностью банки. В этом случае, посредством различных металлов соединяют обе поверхности и вызывают разряжение батареи, или мускульное сокращение, являющееся результатом его. Говорят, что при этом же самом опыте, без посредства металлов, непосредственным приложением обнаженного нерва к мускульным волокнам,[6] является особенного свойства электричество, разряжающееся на свой проводник или проходящее в свой собственный приемник; может быть и в этом случае нерв сохраняет еще свойство Лейденской банки: одна из его оконечностей, разветвляющаяся и исчезающая в мускуле, представляет внутреннюю поверхность, другая, свободная и искусственно приводимая в соприкосновение с волокнами, играет роль внешней поверхности.[7]

Все наблюдения над живым и мертвым организмом в том и в другом опыте, подтверждают, по-видимому, без всякого затруднения излагаемое нами учение; и самые лучшие физики приписывают единогласно эти явления электричеству. Говоря о животном электричестве, не следует, впрочем, придавать слову этому тот же смысл, какой при опытах над неодушевленными машинами приписывается явлениям, находящимся в зависимости от скопления электрической жидкости, распространенной в природе. Все вещества, входящие под влиянием жизни в различные сочетания, испытывают весьма значительные видоизменения: предположив, как я готов допустить, что существование чувствительности невозможно без скопления электрической жидкости, или по крайней мере без того, чтобы скопление это не явилось непосредственным и необходимым результатом жизненных отправлений, тем не менее вовсе не следует думать, что жидкость эта проявляется в живых телах и в остатках их после смерти, как в снарядах среди физических кабинетов и лабораторий, или как в облаках и туманах, в которых неодинаковое распределение ее находится в зависимости от весьма неравной температуры и влажности различных слоев атмосферы. Под влиянием чувствительной природы электричество, разумеется, входит в сочетания, изменяющие его первоначальный характер, а частные, зависящие от этого нового его состояния явления вполне прекращаются только тогда, когда вся жидкость, до последней частицы своей, войдет в свой общий резервуар.[8]

Таким образом, если явления гальванизма сходятся во многих отношениях с явлениями чисто физического электричества, то различия их в других отношениях не дают нам права немедленно отвергнуть тождество вызывающей их причины. Вышеизложенные соображения могут несколько объяснить эту кажущуюся неправильность. А если мы обратим внимание на необыкновенное различие между химическими продуктами, доставляемыми веществами, одаренными жизнью, и веществами, получаемыми из минералов и даже растений, то мы не найдем ничего удивительного в том, что электричество, входящее в состав первых, не обнаруживается теми же признаками, как то, которое скопляется во вторых вследствие иных причин, и что эта, таким образом разложенная жидкость вызывает ряд в некотором роде совершенно новых явлений.

§ IV

Я должен признаться, что я еще совершенно не в состоянии сделать прямых выводов из всех приведенных фактов; в особенности я далек от притязания установить какие-либо догматические положения, основываясь на одних только вызываемых ими предположениях, как бы, впрочем, ни казались последние правдоподобны. Примером вырабатывающегося фосфора и возможных изменений в частном состоянии нервной системы и в степени энергии ее отправлений я хотел только показать, до какой степени было бы полезно, до какой степени даже необходимо теперь исследование соединений в живом теле с менее общей точки зрения и с более частной, относительно органического устройства каждой породы и каждого неделимого. В этом-то отношении химические опыты, имеющие в виду определение составных веществ различных животных частей, могут пролить большой свет на организацию животного, доставить выводы, непосредственно приложимые к врачебному искусству, к гигиене и к физическому воспитанию человека, и приподнять, быть может, часть завесы, скрывающей тайны чувствительности. В самом деле, недостаточно еще обозначения отличительных свойств вообще оживотворенного вещества, ни разложения и разрешения на составные части различных органов или различных частных систем их:[9] желательно было бы еще, чтобы те счастливые умы, которым мы обязаны такими прекрасными открытиями, ввели бы в них физиологические[10] и врачебные условия, представляющие существенную задачу для разрешения этого вопроса в неделимом, составляющем предмет их исследования. Мне хотелось бы, если бы мне позволено было высказать мое мнение относительно этого вопроса, чтобы все, относящееся к необыкновенному вырабатыванию фосфора, к соединениям азота, к поглощению и уподоблению кислорода в живых и чувствующих телах, было бы исследовано на основании нового аналитического метода при сравнении породы с породою и части животного с другою его частью, или при сравнении неделимого с другим, того и другого пола, всех возрастов жизни и во всех состояниях, производящих между ними главные и постоянные различия. Тогда заметили бы, и это более чем вероятно, что этим различиям в первоначальной организации живого тела, или в случайном его строении соответствуют определенные, заметные видоизменения в устройстве твердых частей и соков: при совершенно одинаковых материалах для их постройки оказалось бы весьма значительное различие в роде и в степени соединений их между собою; одним словом, весьма вероятно оказалось бы, что это совсем различные существа, и понятно, насколько бы выиграло от этих разъяснений изучение человека.

§ V

Переходя ко второй точке зрения на деятельность нервного органа, (то есть, к способности его получать впечатления посредством чувствующих оконечностей), мы найдем, что чисто анатомические условия, видоизменяющие эту способность, совершенно соответствуют условиям, замечаемым в строении самого органа. В самом деле, оконечности его, то погружены в клетчатые или жирные соки, то разветвленная и почти обнаженная мякоть его открыта впечатлениям без посредника; оконечности его, то мягки и вполне свободны, то они сухи и стянуты.[11] Но наблюдение показывает нам с одной стороны, что действие внешних предметов и внутренних возбудителей необыкновенно ослабляются обилием жира и слизи, с другой стороны, наоборот, что нервные сосочки бывают тем чувствительнее, чем непосредственнее действие на них внешних предметов и возбудителей. Другой общий факт, подтверждаемый наблюдением, состоит в том, что чувствительность частей находится в прямом отношении с плотностью оболочек. Все, что стягивает и высушивает какую-либо часть тела, не делая значительно жестче ее оболочку, развивает ее чувствительность; все, что ослабляет и растягивает ее, делает ее в то же время менее восприимчивою к впечатлению.[12]

Следуя естественному ходу в изложении предмета, может быть, следовало бы теперь исследовать состояние органов движения под влиянием деятельности нервной системы, чтобы узнать таким образом, что в строении их может непосредственно видоизменить образ их действия и, следовательно, видоизменить и влияние чувства или передающих его нервов. Но так как мы встретили бы здесь снова те же общие анатомические условия; так как, помимо того, их недостаточно в большей части случаев для объяснения всех явлений, то мы перейдем к другим соображениям, которые тем более способны разъяснить наш предмет, даже относительно тех сторон его, о которых мы не могли принять никакого решительного мнения, что они вытекают из наблюдения над живым человеком, то есть, из самого предмета нашего исследования, и что в основе их лежит уже не одно изучение соков и мертвых частей, в которых анатомический нож и химический анализ находят только сомнительный отпечаток жизни.

Непостоянство отношений между частями тела касательно их величины, или различие в относительном их объеме, представляется одним из анатомических фактов, прежде всего, по-видимому, бросающимся в глаза; тем не менее, точное исследование его принадлежит новейшим анатомам. Влияние этих видоизменений на различные жизненные отправления подозревались прежде, чем последние были исследованы хотя с некоторою точностью. Видоизменения, относящиеся к возрасту, быть может, были первые, которые были замечены; но мы должны сознаться, что связь их с физиологическими явлениями еще не может быть объяснена удовлетворительным образом. К тому же, последние видоизменения не относятся к вопросу, который мы имеем в виду в настоящее время; мы не будем и говорить о них. Различия, замечаемые между неделимыми одного и того же возраста исследованы с надлежащим вниманием только с тех пор, как стали тщательно заниматься врачебной и патологической анатомией, отыскивающими в трупах источник и причины болезней; и действительно, изучение здорового человека и изучение больного равно необходимы для ясного понимания влияния последних различий на свойства темперамента.

Вследствие известного объема тела, также как вследствие различных жизненных отправлений, свойственных человеческой природе, органы наши должны иметь известные, определенные размеры: они должны быть одарены известной силой, они должны быть способны на известное количество деятельности. Без этого условия организм не сохранял бы своего равновесия, и отправления часто нарушались бы, искажались, а иногда и прекращались бы совершенно. На этом надлежащем отношении между объемом органов и соответствующей им энергией основано совершенство организации; оно вызывает чувство самого высокого благосостояния, поддерживает полноту жизни и ручается за ее продолжительность. То, что зависит от природы в этом счастливом состоянии всестороннего равновесия, составляет драгоценный дар ее: то, что зависит от нас самих (я говорю о всех воззрениях, имеющих в виду произвести его искусственно, особенным образом жизни), должно быть целью самых внимательных наблюдений наших, самых настойчивых опытов. Остережемся тем не менее и здесь, как и всюду, от предположения, что в природе существуют точные, неизменные, неподвижные пределы: она колеблется обыкновенно между известными границами, перешагнуть которые она не в силах, и на средней мере, которая с нашей точки зрения, кажется нам более всего свойственной ей и более обычной, в сущности, может быть, она останавливается всего реже.

Это правило, которое можно принять за общее, особенно приложимо к частному предмету нашего настоящего исследования. В каждом человеке существуют части сравнительно большего или меньшего объема: каждый из нас имеет свой сильный и свой слабый орган; известные отправления господствуют над другими. Наконец, неправильная жизнь, ее ошибки и заблуждения страстей еще более содействуют этим отклонениям природы, направляя всю почти чувствительность в известную сторону и обращая последнюю в средоточие почти всех отправлений.

Различия относительно объема, составляющие в настоящем случае собственно материальное условие, могут быть в зависимости от совершенно разных причин. Часть может быть больше или объемистее, то вследствие того, что в ней больше энергии и деятельности, и потому она привлекает к себе более значительное количество питательных соков; то, наоборот, вследствие того, что она слабее, и оконечности ее сосудов не имеют достаточно силы для сопротивления возбуждению, производимому соками, почему соки эти собираются в ней в большем количестве, или, говоря языком древней школы, вследствие того, что в ней образуются притеки. Ибо, по законам равновесия, жидкости, заключенные в каналах, встречая со всех сторон сопротивление в их упругих стенках, обращаются к местам, которые представляют им наименьшее сопротивление; и по мере того, как ослабевает последнее в одной точке всей системы, действие его должно становиться более чувствительным в других; а это, по другим законам, свойственным живому организму, должно скоро усилить самую причину этого частного направления соков.

В обоих этих, весьма различных случаях больший объем частей оказывает, разумеется, весьма несходное влияние на свойства темперамента; но в обоих влияние это обозначается резко.

§ VI

Не будем останавливаться на мелких подробностях: они всегда или неопределенны, или незначительны: сосредоточим наше внимание только на крупных чертах, на обстоятельствах, связь которых с явлениями очевидна, а действие может быть указано и доказано.[13]

Для примера я беру сначала легкое.

Врачи-наблюдатели и художники, воспроизводившие формы природы, с давних времен заметили значительные различия в размерах груди; они нашли, что общее строение тела всегда испытывает на себе более или менее следы этих различий и что крайние их степени обусловливают уродливость в организации и болезненное состояние отправлений. Но мы будем иметь в виду только здоровое состояние.

Наибольшее развитие груди всегда, или почти всегда сопровождается более значительным объемом легкого; весьма вероятно даже, что обыкновенно оно находится от него в зависимости. Объем легкого, кажется, определяет также большею частью объем сердца, или по крайней мере, энергия волокон сердца находится в зависимости от объема легкого, а оба вместе обусловливают общие свойства кровеносной системы.

Всякому известно, что отправление, свойственное легкому, состоит во вдыхании атмосферного воздуха, то есть, в попеременном принятии и выделении части этой жидкости, среди которой мы постоянно находимся. Но дыхание не заключается, как предполагали некоторые физиологи, только в простом механическом движении, предназначенном единственно для того, чтобы вгонять соки в легочные сосуды чередующимся сдавливанием жидкости, прикасающейся к их поверхности; дыхание имеет не одно только назначение — непосредственно возбуждать сердце и через него — артерии, чтобы привести в деятельность весь гидравлический снаряд жизни. Легкое разлагает воздух; вследствие этого, оно вызывает в крови многие замечательные перемены; оно обращает питательный сок в кровь; наконец, несмотря на некоторое сомнение и неизвестность относительно происхождения животной теплоты и сходства явлений ее с явлениями обыкновенного горения, можно безбоязненно предположить, что происхождение ее главным образом зависит от дыхания, потому что в различных животных породах и в различных неделимых каждой породы количество животной теплоты соответствует развитию груди.

Таким образом, более объемистое легкое, при равенстве всех остальных условий, производит более деятельное или более совершенное кроветворение, развивает большее количество животной теплоты и возбуждает в крови более быстрое движение. Чтобы наилучшим образом убедиться в очевидности последнего явления, достаточно припомнить только что приведенное наблюдение, что сердце, как относительно объема, так и относительно силы, находится в зависимости от легкого. Сверх того, более значительная теплота вызывает, или предполагает более быстрое или более сильное кровообращение. Часто бывает также в этом случае, что все тело покрыто густыми волосами; в особенном изобилии встречаются они на груди, что, по-видимому, должно еще более содействовать развитию теплоты.[14]

Сделаем теперь предположение, что все изложенные условия имеют место при посредственной гибкости волокон и при такой же влажности клетчатой ткани; я утверждаю, что так обыкновенно и должно случаться,[15] ибо значительная энергия кровообращения держит сосуды в свободном состоянии, всюду приносит достаточное количество влажности, и самая энергия эта, в соединении с большей жизненной теплотой, не допускает в них медленного прилива, а твердым частям придает более жизни и крепости; так предположим это, столь вероятное по теории и столь часто встречающееся в действительности соединение, — в результате мы получим темперамент, отличающийся живостью и легкостью отправлений. В особенности мы убедимся в неизбежности всего, описанного нами, исследованием органического состояния нервной системы, которая в таком случае находится в постоянном соответствии с состоянием прочих частей; по причинам, которые будут изложены ниже, система эта бывает иногда одарена даже чрезмерной деятельностью, которая может содействовать еще большему развитию тех же самых следствий.

В самом деле, что должно бы было произойти в физиологическом случае, который мы охарактеризовали в нашем предположении? Нервные оконечности, исчезающие среди клетчатой ткани, не лишенной слизистых соков, но и не обремененной недеятельными жидкостями, и среди оболочек посредственной плотности, должны получать живые, быстрые, легкие впечатления. Вследствие легкости своей, они должны быть разнообразны; вследствие быстроты своей, они должны следовать одно за другим непрерывно; наконец, вследствие своей живости, они должны взаимно стираться одно другим. Исполняемые гибкими мускулами и послушными волокнами, проникнутыми в то же самое время значительной жизненностью, всюду одинаковой и постоянной, движения должны отличаться такой же легкостью и быстротой, какие обнаружились уже в впечатлениях. Не стесняемые ничем отправления должны породить сильное чувство благосостояния; вызываемые представления будут приятны и светлы, побуждения будут благодушны и радостны. Но склонности должны иметь незначительное постоянство; душевные движения будут отличаться некоторой ветреностью и подвижностью; уму будет недоставать глубины и силы; одним словом, мы получим сангвинический темперамент древних со всеми свойствами, какие они придавали ему в своих описаниях.

Но каким же образом случается, что большая ширина груди или значительнейший объем легкого, которые мы принимаем за главное условие сангвинического темперамента, встречается тем не менее и в самых неподвижных неделимых, в людях, обремененных тканью и жиром и всем известных под родовым названием флегматиков или лимфатиков? Чтобы отвечать на этот вопрос, нужно оставить грудь и перейти к исследованию брюшных внутренностей.

Рассмотрим сначала печень или, лучше, всю систему воротной вены, служащую общей связью для всех органов, заключенных в брюшной полости.

§ VII

В зародыше печень имеет весьма замечательный, относительный объем, и во все продолжение детства она самым незаметным образом приближается к объему, который должна иметь в последующие годы. Впрочем, в первые времена, хотя печень выделяет и много желчи, но желчь эта слизистая, неподвижная, недеятельная, так что эта внутренность весьма несовершенным еще образом оказывает то огромное влияние, которое она приобретет впоследствии на всю совокупность отправлений животного организма, влияние, которое, впрочем, как я уже говорил, находится в зависимости от того, что будучи средоточием для всех венных сосудов, приносящих кровь к различным свободным частям брюшной полости, печень находится с ними в непосредственной и самой широкой симпатии, и постоянно вызывает в них живое сочувствие и в известной степени участие в образе деятельности своих отправлений.

Когда преобладание объема печени переживает во взрослом перемены, вызываемые возрастом; когда внутренность эта, после того как желчь получила всю свою деятельность, продолжает отделять ее в том же соответственном изобилии, то явления жизни обнаруживают новые свойства, и приготовляется особый род темперамента.

Между животными соками, легче всего подчиняющимися исследованию, желчь без сомнения заслуживает наибольшего внимания. Образующаяся из крови, освободившейся мало-помалу во время своего течения от чисто лимфатических и слизистых частиц,[16] она обременена маслянистыми и жирными веществами; тем не менее, кровь эта приносит, если можно так выразиться, многочисленные жизненные впечатления в каждый из органов, по которым она проходит. Пред глазами химика желчь представляется особенного рода веществом, негорючим, белковым, щелочным, и проч.; пред глазами физиолога это очень деятельная жидкость с могучею возбудительною силою, действующая как энергическое растворяющее средство на питательные и на всякие другие соки, вызывающая в твердых частях более живые и могущественные движения непосредственным возвышением их естественной, внутренней силы. Значение желчи для питания чрезвычайно важно; действие ее относительно общих отправлений весьма широко; не подлежит сомнению, что желчь оказывает непосредственное влияние и на нервную систему, а через нее, и на ближайшие причины чувствительности.

Возбудительное действие желчи совпадает обыкновенно с действием семенной жидкости. Оба эти продукта столь различных органов и отправлений достигают наибольшей энергии почти в одни и те же эпохи, и чаще всего степени их напряжения находятся в прямом соответствии друг с другом.

Мы говорили в другом месте о влиянии семенного сока и о влиянии органов воспроизведения, приготовляющих его: в настоящем случае достаточно припомнить, что весь склад представлений и побуждений испытывает внезапный и необыкновенный толчок в ту минуту, как эти органы действительно вступают в деятельность, и что появление волос, укрепление связок между сочленениями и некоторые обстоятельства самого окостенения находятся, по-видимому, в прямой и особенной зависимости от той же самой причины.

Возвратимся снова к нашим предположениям. Для примера я избираю человека, печень которого производит большее количество желчи, или более деятельную желчь, чем при обыкновенном состоянии. Весьма вероятно, почти несомненно даже, что анатомическое его исследование обнаружит в нем более объемистую печень, будет ли орган этот таким от рождения, или же большая энергия, большее количество деятельности даст ей размеры выше обыкновенных.

Но мы только что сказали, что энергия семенной жидкости почти постоянно соответствует энергии желчи, или что влияние печени и влияние детородных органов находятся в постоянном соотношении и в согласной деятельности.

Допустим, что так это и встретили мы в предположенном случае; допустим, кроме того, известное общее состояние плотности и крепости во всем организме, всюду, где теряются последние чувствующие оконечности, во всех мускульных волокнах.

Если мы станем исследовать, что должно произойти от соединения всех этих различных, физиологических условий, то легко увидим, что ощущения должны будут получить особенное напряжение, а движения — некоторую порывистость и стремительность.

Для дополнения этих данных, предположим еще, что грудь имеет сильное развитие, а легкое, так же, как и сердце одарены значительным объемом — тогда, к горячим ощущениям и к пылким побуждениям присоединится могущественная энергия кровообращения и высокая степень животной теплоты.

Но почти все эти обстоятельства действуют отраженно одно на другое и усиливают свое собственное действие. Деятельность органов воспроизведения увеличивает действие печени или желчи; деятельность желчи возвышает напряженность всех движений, в особенности же кровообращения; более значительное количество животной теплоты находится в связи с энергией и со скоростью кровообращения; состояние дыхания зависит от состояния кровообращения; наконец, каждое из исчисленных отправлений действует на нервную систему, которая в свою очередь оказывает на всех свое отраженное влияние.

Так как оболочки сухи и плотны, а деятельность желчной и семенной жидкости увеличивает чувствительность нервных оконечностей, то ощущения, повторяю, должны быть необыкновенно живы. Передача их от отдаленных частей к средоточию, отраженное действие нервной системы, побуждение к движениям и исполнение их всюду встретят сопротивление в плотности частей; но все эти препятствия будут энергически преодолены еще большей силой кровообращения, о которой мы упоминали: поэтому, впечатления будут столь же быстры и переменчивы, как и в сангвиническом темпераменте. Так как каждое впечатление одарено будет еще большим напряжением, то временное господство его будет еще сильнее. Отсюда вытекают представления и побуждения более безусловные, более исключительные, и в то же самое время более непостоянные.

Но препятствия, чувствующиеся во всех отправлениях, острые, жгучие свойства, возбуждаемые отправлениями желчи или ее количеством в теплоте тела, чрезвычайная чувствительность всех частей организма вызовут в человеке почти непрекращающееся чувство беспокойства. Чувство благосостояния сангвиника совершенно ему неизвестно. Только в могущественном движении, только в чувстве, охватывающем и подчиняющем все его силы, только в действии, дающем ему полное и всестороннее сознание об этом, находит он удовольствие и цену существования: он отдыхает, так сказать, только среди чрезвычайной деятельности. Но, еще раз, причины этого возбуждения постоянно поддерживают и возобновляют одна другую непосредственной энергией нервной системы и половых органов, действие которых так могущественно, как на эту систему вообще, так и на прочие, главные органы в частности.

Итак, мы нарисовали черта за чертой желчный темперамент древних. Мы пришли к тому же самому результату, хотя избрали другую дорогу, и это согласие выводов столько же служит новым доказательством их необыкновенной наблюдательности, сколько ручается за верность, как их, так и наших исследований.

Я прибавлю одно только замечание. При этом темпераменте артериальные и венные сосуды имеют больший диаметр, и количество заключающейся в них крови, по-видимому, больше, чем, собственно, в сангвиническом. Сталь первый сделал это замечание, но не объяснил его причины. С нашей точки зрения обстоятельство это объясняется самым естественным образом, так же, как и большая теплота, свойственная желчному темпераменту: в самом деле, то и другое самым вероятным образом зависят от преобладающего влияния легкого и сердца в соединении с влиянием печени. Но Сталь не имел еще точного понятия относительно значения легкого в кроветворении; он не подозревал также связи между дыханием и образованием животной теплоты. Впрочем, немало заслуживает удивления, что древние, принимавшие печень за средоточие и главный узел всей кровеносной системы, не объясняли, однако, скорее этим предположением своего желчного темперамента, чем качествами и количеством желчи. Эти строгие наблюдатели природы основывали свои объяснения на физиологических и на врачебных явлениях, и были в высшей степени правы.

§ VIII

Теперь, мы в состоянии разъяснить основания недеятельного темперамента, обозначаемого названием лимфатического или флегматического, темперамента, в котором, несмотря, ни на значительное развитие груди, ни на объем легкого,[17] образование животной теплоты и сила кровообращения довольно слабы.

Достаточно будет заметить, что у некоторых людей: 1) волокна по природе своей более мягки; 2) что у них же органы воспроизведения и печень одарены слабой энергией: два общих, органических условия, необходимо вытекающих из совокупности частных условий, относящихся к веществам, из которых состоят различные части, или к состоянию оживляющей их чувствительности.

Мы могли бы также утверждать, что сама нервная система в этом случае одарена от природы более слабой деятельностью, то есть, что источники жизни в ней менее обильны. Но так как это последнее обстоятельство, несмотря на всю правдоподобность свою, не может быть подтверждено непосредственным наблюдением и опытом, то мы должны оставить его в стороне, что, впрочем, нисколько не изменяет наших выводов.

Зародыш есть, так сказать, не более как организованная слизь. В новорожденном ребенке хрящи и даже многие кости представляются еще слизистыми веществами, сгущаемыми и скрепляемыми возрастающей силой отправлений. До отроческого возраста дитя бывает подвержено слизистым перерождениям: кишки его переполнены слизью, лимфатические сосуды и железы смочены и обременены ею; наконец, клетчатая ткань его тоже рыхлее и богаче соками. В продолжении всей этой первой эпохи противоположное состояние есть в некотором роде состояние болезни; оно предполагает сверхъестественное напряжение в соках, или некоторое, преждевременное развитие чувствительности. Но расположения, свойственные детскому возрасту, изменяются с той минуты, как пробуждается деятельность детородной системы; они постепенно сглаживаются, по мере того как сгущается желчь; наконец, они исчезают тем совершеннее, чем большая степень деятельности развивается в этой жидкости.

 Если, следовательно, семя и желчь вырабатываются в меньшем количестве, или если они не одарены всей, свойственной им энергией, то отрочество, юность и первые года зрелого возраста не вызовут тех перемен, о которых мы говорили. Из самых точных наблюдений мы знаем, что присутствие двух этих соков не только изощряет чувствительность, дает бóльшую силу волокнам, но кроме того, оно способствует образованию животной теплоты, или непосредственным образом, или косвенно, возбуждая все отправления, особенно же обращение различных жизненных жидкостей. Таким образом, в данном случае кровообращение будет более медленное, а теплота менее значительная. Из этого же следует, что вторичное всасывание будет слабо и что, следовательно, явится скопление слизистых соков; что уподобляющее питание будет несовершенно и что, следовательно, обилие слизистых соков будет все увеличиваться. Эти, всюду притекающие соки все более и более будут затруднять и ослаблять сосуды; они переполнят легкие и немедленно исказят в самом источнике кроветворение и образование животной теплоты.

Действие их не останавливается на этом. Скоро они притупляют чувствительность нервных оконечностей и усыпляют самую нервную систему; наконец, мясные волокна, смачиваемые этими соками и пробуждаемые только слабыми возбуждениями, постепенно теряют свойственную им крепость, и вообще вся сила мускулов падает и приходит в оцепенение.

Что у флегматиков, или у мокротных, лимфатических людей печень и детородные органы имеют меньшую деятельность, это постоянный факт, подтверждаемый наблюдением. В них вовсе не встречается сильного аппетита и быстрого пищеварения желчных людей. Последствия несовершенного пищеварения их во многом сходны с тем, что замечается в детях. Пищеварение производит в их кишках, как и у детей, обильные слизистые скопления, а извержения их отличаются менее темным цветом. Замечено также, что флегматики испытывают в слабейшей степени перемены, вызываемые в физиономии и в звуках голоса деятельностью семенной жидкости; они менее покрыты волосами и цвет последних у них менее темен; различные соки их одарены менее сильным запахом; наконец, что прямо и более всего бросается в глаза, они менее пристрастны к любовным наслаждениям.

Из всего, что было приведено, весьма нетрудно будет предсказать состояние ощущений, характер движений и направление склонностей.

Ощущения их не отличаются живостью: отсюда вытекают слабые и медленные движения, этим же обусловливается общее направление всех склонностей к успокоению. Так как жизненные отправления не встречают особенных сопротивлений, вследствие мягкости и гибкости всех частей, то флегматику вовсе незнакомо то беспокойство, которым отличается желчный; ему более всего свойственно обычное чувство покойного и сладостного благосостояния. Так как его органы испытывают только слабые раздражения и так как впечатления, получаемые нервными оконечностями, распространяются медленно, то он не имеет ни живости, ни светлой веселости, ни подвижного характера сангвиника. Отправления и всевозможные движения производятся им вяло: жизнь его запечатлена какой-то посредственностью и ограниченностью. Одним словом, флегматик чувствует, думает и действует медленно и мало.

§ IX

Отличительные свойства желчного темперамента чрезвычайно выразительны: они составляют самое рельефное выражение жизни, какое только замечается в человеческой природе. Тем не менее, некоторые, весьма легкие изменения в существенных условиях этого темперамента вызывают совершенно новый порядок явлений. Вместо этих объемистых, свойственных ему легких и такой же печени предположим узкую и сжатую грудь в соединении с обыкновенным устройством надбрюшной системы — и все изменяет свой вид. Условия для сопротивления доведены почти до крайней своей степени, а между тем средств для их преодоления не существует. Прирожденная крепость твердых частей особенно велика, а вялое кровообращение способствует возвышению этой крепости все более и более. Нервные оконечности одарены живой чувствительностью, мускулы чрезвычайно сильны, отправления жизни совершаются с неослабевающей энергией, но они затруднительны и как бы колеблются. Деятельная и всюду проникающая теплота не допускает оцепенения в оконечностях, к тому же чрезвычайно чувствительных; она не смягчает сухих волокон, она не вызывает в головном мозгу того движения и того сознания силы, нравственное действие которого, по-видимому, так необходимо для преодоления стольких препятствий. 

Я не стану исследовать, зависит ли это затруднение при выделении желчи, этот застой крови в разветвлениях воротной вены и этот прилив ее в губчатую ткань селезенки единственно от стеснения надбрюшной области и, следовательно, от стеснения печени, этого важного помещенного в ней органа; или же частное состояние чувствительности всех брюшных внутренностей оказывает в то же самое время влияние на все эти явления. В животном теле явление, зависимое, по-видимому, от самых простых причин, нередко принадлежит на самом деле чрезвычайно сложным. Впрочем, приводимые мною причины очевидны и несомненны — этого достаточно. Затруднение кровообращения во всей системе воротной вены, усиливаемое сопротивлением грудобрюшной преграды и селезенки, удовлетворительно объясняет медленность в общем кровообращении, затруднительность всех движений, сопровождающее их чувство беспокойства и тягости, недостаток доверия к своим собственным силам, которые между тем весьма значительны, наконец, странности в самом характере ощущений, отличающие меланхолический темперамент. В действительности этот темперамент мы исследовали и изобразили черта за чертою.

Но мы должны обозначить еще одно обстоятельство, без рассмотрения которого, быть может, было бы затруднительно понять могущественную энергию и настойчивую деятельность головного мозга у меланхоликов; я говорю об особенном влиянии детородных органов.

 У желчных людей все побуждения быстры, все стремления решительны. У меланхолика стеснение в отправлениях порождает побуждения, отличающиеся нерешительностью и осторожностью: чувства его обдуманны, желания приводятся в исполнение, по-видимому, одним только окольным путем. Вследствие этого, склонности и стремления его принимают скорее характер страсти, чем потребности; действительная цель нередко, по-видимому, совсем упускается им из виду: сильное возбуждение производится одним предметом, а само направляется совершенно к другому. Таким образом, например любовь, составляющая для меланхолика всегда весьма серьезное дело, может в нем принять тысячу различных, искажающих ее форм и сделаться наконец неузнаваемой для глаза, непривыкшего следить за нею во всех ее превращениях. Между тем, внимательный наблюдатель сумеет отыскать ее всюду: он найдет ее, и в строгости исключительной нравственности, и в суеверной восторженности, и в тех необыкновенных болезнях, которые некогда делали из людей того и другого пола пророков, прорицателей, пифий, вокруг которых даже до сих пор не перестают собираться невежественные люди всех классов общества; он укажет ее в представлениях и в склонностях, по-видимому, совсем посторонних первоначальному побуждению, он узнает ее даже в налагаемом им на себя произвольно суеверном или мечтательном самовоздержании. У меланхолика влияние уже одной семенной жидкости сообщает особенную жизнь всем впечатлениям, побуждениям, движениям: оно-то и возбуждает в глубине мозгового органа те удивительные силы, которые так часто употребляются им для преследования призраков и для создания мечтательных теорий.

Не справедливо ли, что до сих пор мы только следовали шаг за шагом за учением древних греческих врачей, подтверждая его анатомическими фактами и излагая его с новой точки зрения?[18] В самом деле, чем с бо́льшим вниманием станем мы вглядываться в живую природу, тем более будем мы убеждаться в верности их наблюдений, хотя впрочем относительно частного вопроса, составляющего предмет настоящего нашего исследования, мы не можем допустить ни их объяснений, ни, следовательно, и образа выражений, который вследствие этого они принуждены были употреблять.

Нам остается, однако же, рассмотреть некоторые обстоятельства, на которые древние не могли обратить внимания, но разъяснение которых тем не менее необходимо для дополнения того очерка темпераментов, который мы стараемся начертить.

§ X

Внимательное изучение человеческого тела показывает нам, что хотя живые силы и вытекают все из одного и того же источника, тем не менее, производя отдельные отправления, они испытывают видоизменения, которые запечатлевают их собою и отличают их одну от другой. Различие это в особенности становится очевидным в таких случаях, когда силы эти являются в самых разнообразных отношениях между собою. Мы уже видели, что способность к движению не всегда находится в прямом отношении с чувствительностью. Отдельная часть тела, или даже все тело может быть одарено слабой степенью чувствительности, и в то же время могучей движимостью; или — быть мало подвижным и весьма чувствительным: отсюда вытекает известный разлад между чувствительными силами и двигательными или, вернее, между чувствительной энергией нервной системы и способом ее проявления в органах движения.

Не входя в рассмотрение выводов, вытекающих из этого общего явления, в особенности оставив в стороне подтверждающие его доказательства, мы представляем его же в другом виде, и ставим следующие положения.

• Встречаются люди с преобладанием мозговой и нервной системы над мускульной.
• Встречаются и такие, у которых, наоборот, органы движения преобладают над чувствительными.
• Преобладание нервной системы может встретиться совместно, и с крепкими, и с слабыми мускулами.
• С крепкими мускулами оно производит живые и устойчивые ощущения, с мускулами слабыми оно вызывает живые, но поверхностные ощущения и сообщает различным отправлениям чрезвычайную подвижность.
• При преобладании мускульной системы, последнее зависит, то от природной крепости волокон, то от необыкновенного влияния на нее нервной системы.
• Таким образом, признавая чередующееся преобладание друг над другом известных отдельных органов, мы только расширяем это явление, а сами факты ведут нас к приложению его к обеим, главнейшим системам органов.

Преобладание нервной системы, по-видимому, зависит иногда от более значительного количества мозгового вещества, но несомненно также, что часто оно независимо от этого обстоятельства. Более объемистый головной мозг, более толстый хребтовый мозг, нервные стволы большего диаметра действительно встречаются у некоторых людей с преобладанием живости ощущений над силой движений. Но это господство чувствительности часто бывает скрыто в тайнах организации мозговой системы: оно может находиться в зависимости от качества или количества обращающихся или вырабатывающихся в ней жидкостей, от неизвестных еще нам отношений чувствительного органа к другим частям организма.

Какова бы, впрочем, ни была причина или источник преобладания чувствительности, состояние это обнаруживается очевидными признаками и несомненными явлениями. Мускульная деятельность запечатлевается слабостью; отправления, требующие особенного содействия со стороны движений, чахнут. В то же самое время замечается, что количество впечатлений увеличивается, что внимательность изощряется, что все отправления, непосредственно зависящие от головного мозга, или предполагающие живую симпатию с ним какого-либо другого органа, приобретают необыкновенную энергию. Между тем, особенным образом ослабленные, прочие отправления мало-помалу изменяют ближайшие к ним. Равновесие жизни в различных частях тела нарушается; она разливается по ним неравномерно и сосредоточивается в некоторых, наиболее чувствительных местах; а когда это нарушение равновесия переходит за известные пределы, то влечет за собою болезни, которые не только довершают повреждение ослабленных органов, но возмущают и искажают самую чувствительность.

Расположение это особенно замечается в людях, выказавших преждевременную склонность к умственным занятиям, наукам и искусствам.

Мы сказали, что преобладающее влияние головного мозга может отразиться на крепких волокнах и на слабых. В первом случае оно вызовет глубокие и настойчивые побуждения, во втором — легкие и мимолетные. Но нетрудно представить себе, какое влияние должно оказать одно это различие на природу и на характер понятий, стремлений и склонностей. В первом случае, я предвижу продолжительные порывы, непогасающий энтузиазм, страстные желания; в последнем — бесчисленные, непрерывно следующие одно за другим и уничтожающие друг друга побуждения, мимолетные представления и склонности, появляющиеся и исчезающие наподобие кругов на возмущенной поверхности воды.

Если бы мы захотели, теперь, строго разделить оба эти видоизменения общей человеческой природы, то мы еще яснее увидели бы, что они разбиваются в самом деле на два, совершенно различных темперамента. А если бы мы взглянули на них относительно их физиологической классификации, то мы заметили бы, что один специально принадлежит мужчине, другой особенно свойствен женской природе; это не означает, впрочем, чтобы женщина не могла приблизиться иногда к мужчине случайною крепостью волокон, или мужчина подойти к женской организации по своей мускульной слабости или подвижности, но то, что изменчивая чувствительность матки всегда вызывает между тем и другим полом различие, следы которого замечаются даже в таких случаях, которые представляют собою, по-видимому, самым тесным образом переплетенные между собою признаки.

Мы сказали также, что преобладание мускульной силы, в сопровождении слабости и медленности впечатлений, может находиться в зависимости, или от первоначального, прирожденного самой организации расположения, или от некоторых случайных изменений в нервной деятельности и в ее влиянии. Последний случай, кажется, вовсе не относится к нашему исследованию; он выходит из правильного порядка природы и вызывает обыкновенно действительное, болезненное состояние. Между тем, явления его могут служить для разъяснения тех, которые обрисовывают собою первый; может быть даже, что и он зависит также от первоначального расположения организма, но расположения скрытого и раскрывающегося только тогда, когда известные случайные причины вызовут его к деятельности. Стало быть, он заслуживает быть упомянутым.

С давних времен замечено было, что самые крепкие люди, мускулы которых одарены особенным объемом и особенною силою, обыкновенно менее чувствительны к впечатлениям. По мнению древних, атлеты не имеют обыкновения всматриваться близко в предметы. Первообраз их, Геркулес, несмотря на божественное свое происхождение, славился более своим мужеством, чем смышленостью, и сатирические поэты неоднократно позволяли себе приписывать ему то, что на обыкновенном языке называется просто глупостью, и потешали на его счет народ.

Гиппократ замечает, что крайняя степень атлетической силы становится болезнью, и даже верно объясняет это замечание. Состояние тела, говорит он, ежеминутно изменяется, и когда оно доходит до последней степени благосостояния, то может измениться только к худшему. Но это не единственная причина; быть может, она даже не самая ближайшая. Люди, у которых физическая чувствительность притуплена могущественной мускульной силой, замечают впоследствии расстройства в своем здоровье, но, прежде чем они обратят на это свое внимание, болезнь обыкновенно успеет уже сделать большие успехи. Сверх того, эти могучие для выполнения движений организмы, по-видимому, одарены в некотором роде только механической силой: настоящая энергия, энергия собственно нервной системы чаще встречается в телах, с виду хрупких и слабых. Малейшего расстройства в здоровье нередко бывает достаточно, чтобы сломить силы носильщика и чернорабочего человека. Они не только подвержены воспалительным и острым лихорадкам, но и в лечении от всех болезней они требуют особенно осторожного обращения с их силами. Обильные кровопускания и чрезмерное употребление слабительных быстро ослабляют и убивают их. Балью, кажется, первый сделал это замечание относительно слабительных. Я имел много случаев поверить его в городских больницах, и заметил, что злоупотребление кровопусканиями, к которым прибегают в них с каким-то остервенением, еще более пагубно.

Я, впрочем, мимоходом указываю на эти врачебные соображения только потому, что они проливают некоторый свет на предмет нашего исследования.

Теперь, стало быть, ясно, что следует разуметь под словом мускульный темперамент (musculosum-torosum, как выражается Галлер), ибо он и есть тот самый, о котором мы говорили: мы только определили и описали его с большею верностью и точностью.

Не нужно большого труда, чтобы показать, что условие, отличающее этот темперамент, необходимо должно дать особенный отпечаток всем отправлениям; что между человеком, живо или глубоко чувствующим, и человеком, живущим отправлениями физической силы или ее сознанием, должны существовать коренные различия; что склонности их могут казаться принадлежащими, по-видимому, к двум отдельным порядкам существования; дальнейшая жизнь и ее обстоятельства, развивая и укрепляя несходные свойства, должны провести еще более резкую черту отличия между ними.

Что мы сказали о силе физической, то должны сказать и о силе нравственной: чем менее та и другая встречают сопротивления со стороны внешних предметов, тем менее научают они нас познавать их. Представления наши о предметах, на которые мы действуем с несомненным могуществом, всегда неполны или ложны, потому что мы не чувствуем потребности рассматривать их с различных точек зрения. Привычка делать сильные движения, все брать с боя и грубая потребность непрерывно упражнять механические способности делают нас способными нападать, но не наблюдать, разрушать и переворачивать все кверху дном, но не распространять свою власть мирно приложением законов природы, не устраивать и не оживотворять новыми их соединениями. Увлекаемые могущественной и непрерывной деятельностью, опережающей почти всегда голос рассудка, так что последний часто становится невозможным, мы повинуемся в таком случае побуждению нередко, лишенному даже проблеска инстинкта.[19] Наконец, это непрекращающееся, чрезвычайное движение, которое только одно в рассматриваемом случае может доставить нам сознание о нашем существовании, становится все более и более необходимым, подобно тому, как при чрезмерном употреблении крепких напитков, развивается привычка к доставляемым ими сильным и искусственным впечатлениям.[20]

Индивидуальная жизнь состоит в ощущении: вообще, чтобы человек жил, необходимо, чтобы он чувствовал. Чувство составляет первую его потребность. Но, в частности, тот человек, о котором идет речь, чувствует только тогда, когда находится в движении. Вне последнего, чувствительность его смутна, неопределенна, бессильна. Большей частью лишенный обильного источника представлений и побуждений, он по необходимости существует только в самом ограниченном круге понятий и грубых наклонностей.

Я не стану входить в дальнейшее разбирательство того, что должно вытекать из этих живых, многочисленных и глубоких впечатлений с одной стороны, и редких, смутных, бессильных ощущений, с другой; из этого расположения, которое, вследствие обычного чувства некоторой, относительной мускульной слабости, необходимо заставляет поразмыслить о средствах для вознаграждения того, чего недостает в двигательной силе лучше направленным употреблением той, которая имеется; из этого вытекает то, что тогда больше думают, чем действуют, и прежде чем приступают к деятельности, обыкновенно много уже думали; ни того, что вытекает из этого другого, совершенно противоположного расположения, которое, вследствие собственного сознания своей силы, беспрерывно побуждает нас к деятельности, делает ее необходимым ощущением жизни и вызывает привычку все рассматривать, все оценивать с точки зрения силы и ее слишком часто победоносного значения.[21]

Нам следует еще сказать несколько слов о случайном нарушении равновесия, вследствие которого силы, употребленные первоначально в нервах, внезапно переходят в мускулы, и обратно, когда на некоторое время возвышается чувствительность, вследствие понижения двигательных способностей. Для полного разъяснения этих новых явлений необходимо было бы войти в частные подробности и следовало бы даже рассмотреть с общей точки зрения влияние болезней на зависящие от них нравственные склонности. Я имею в виду сделать это в одном из следующих Мемуаров. Здесь же я ограничусь указанием нескольких замечаний или, вернее, нескольких хорошо исследованных фактов.

Случайное преобладание мускульных сил может встретиться при двух, совершенно противоположных обстоятельствах: либо волокна уже вначале одарены были известной энергией, либо наоборот, мускулы находились в состоянии крайнего расслабления. Примером первого случая могут служить бешеные и некоторые эпилептики; второй представляется нам в истерических, слабого сложения женщинах, которые во время конвульсивных припадков нередко приобретают силу, с которой совладать не могут несколько здоровых мужчин. В том и в другом случае, по мере того как обнаруживается и развивается эта сверхъестественная энергия двигательных органов, в той же мере ослабевает чувствительность, и наступающая перемена в мускулах всегда зависит от предшествовавшей ей перемены в нервной системе. Вот что доказывает несомненным образом, что в обыкновенных случаях этого самого преобладания, состояние двигательных волокон находится в зависимости от образа деятельности нервов; что увеличившееся движение представляется здесь только видоизменением чувства, к напряжению которого оно, по-видимому, приблизилось, чтобы сдержать его и послужить ему противовесом. Это доказывает, наконец, что когда чувство притупляется и уступает место движению, то это происходит снова вследствие отправления чувствительной системы.

Таким образом я увеличиваю число главных или простых темпераментов. Вместо четырех я допускаю шесть:

• темперамент, отличающийся сильным развитием груди, энергией органов воспроизведения, гибкостью твердых частей и пропорциональным количеством жидкостей: он соответствует сангвиническому темпераменту древних;
• темперамент, в котором к двум первым условиям, (то есть, к сильному развитию груди и к энергическому влиянию детородных органов), присоединяется более значительный объем, или более сильная деятельность печени и большая крепость всех твердых частей тела: это — темперамент желчный;
• темперамент, в котором органы воспроизведения сохраняют большую энергию, но грудь узкая, а все твердые части одарены необыкновенною крепостью; печень и вся надбрюшная система находятся в стеснении: этот темперамент занимает у нас место меланхолического;
• темперамент, в котором детородная система и печень не одарены особенною деятельностью, твердые части неплотны, количество жидкостей значительно, и поэтому, несмотря на большой объем легких, кровообращение совершается медленно и вяло, вырабатываемая ими теплота не обильна, перерождения соков свойственны всем органам; это — флегматический или мокротный темперамент;
• темперамент, отличающийся преобладанием нервной или чувствительной системы над мускульною или двигательною;
• наконец, темперамент, отличающийся, наоборот, преобладанием двигательной системы над чувствительною.

Эти шесть темпераментов смешиваются и переплетаются друг с другом. Количество, в котором они смешиваются, так же бывает различно, как само сочетание, и сплетение, а последние могут быть так же многочисленны, как и различные степени напряжения и оттенки, к которым способен каждый темперамент, то есть, так сказать, до бесконечности. Но легко привести к этим главным отделам все физиологические случаи, доставляемые наблюдением. Каждый из этих случаев может быть рассматриваем с двух сторон, вполне соответствующих одна другой; я хочу сказать, со стороны физической и с той, которую называют нравственной. Я прибавлю, что изучение их и верная оценка взаимных отношений между ними требуют только систематического приложения общих законов, непосредственно вытекающих из всего, что было нами сказано выше.

Обращение к примерам, в особенности же чтобы это сделано было с пользою, вовлекло бы нас в мелкие подробности. Впрочем, примеры эти представятся сами собою во множестве каждому внимательному и привыкшему к размышлению наблюдателю.

§ XI

Возвращаясь к общему содержанию этого Мемуара, легко было бы определить, который из темпераментов есть наилучший, который можно бы было рассматривать, как общий тип человеческой природы. Очевидно, что все силы, все органы, все отправления должны быть в нем в совершеннейшем равновесии. Но такой темперамент не составляет ли на самом деле отвлечения, чисто идеального образца? Существовал ли он когда-нибудь в действительной природе? Вероятно нет. И если бы природа создавала иногда людей по этому образцу, то тем вероятнее, что дурные условия жизни не замедлили бы исказить такую счастливую, первоначальную организацию. Наблюдение показывает нам только, что самый совершенный темперамент есть тот, который наиболее приближается к этому типу. Человек, в котором между чувствительными и двигательными силами существует полное равновесие, в котором ни один орган не преобладает заметно над прочими, ни объемом, ни деятельностью, в котором все отправления совершаются самым правильным и, если можно так выразиться, до точности пропорциональным образом, такой человек, разумеется, одарен темпераментом, обещающим одинаковое здоровье, как для тела, так и для души, наибольшее количество мудрости и счастья. Если же он научится вносить ту же пропорциональность и то же равновесие в употребление своих способностей; если он сумеет сдерживать одну склонность другою; если он не будет злоупотреблять силами ни одного органа и держать в бессилии и в недеятельности другие, то, как мы уже заметили, он не только всестороннее и совершеннее воспользуется каждым мгновением жизни, но и все вероятности, ручающиеся за продолжительность такой счастливой и желанной жизни, соединятся в его пользу.

Но привычки, сказал я, бывают нередко в состоянии видоизменить темперамент.[22] Можно предложить вопрос: не в состоянии ли они также уничтожить или изменить его совершенно; не зависит ли темперамент даже от одних только привычек; не одно ли только медленное и постепенное влияние их образует его? Ответом на это служат факты, и факты эти сами собою представляются пред наблюдателем.

Наблюдение показывает нам, что темперамент действительно может быть видоизменен до известной степени некоторыми обстоятельствами, то есть, условиями жизни, придавая этому слову самое широкое значение; но оно же показывает нам, что хорошо выразившийся темперамент не изменяется. С прекращением случайных, смягчающих или останавливающих его проявления обстоятельств, он снова восстанавливается; когда влияние этих обстоятельств продлится через меру, то нередко они мало-помалу теряют свою силу, и первоначальная природа обнаруживается со всеми своими признаками.

Наблюдение же показывает нам еще, что свойства организации передаются отцом и матерью детям; что они сохраняются, как неизгладимые черты, среди самых различных условий воспитания, климата, занятий, образа жизни; среди всех испытываемых ими непрерывно, соединенных влияний; пред ними оказывается бессильно само время.

И если бы человеческие породы никогда не смешивались, то все говорит в пользу того, что физическая организация, свойственная каждой из них, по-видимому, вечно передавалась бы из поколения в поколение, так что люди всякой эпохи представляли бы в этом отношении точь-в-точь людей предшествовавшего времени.

Это и замечается в действительности в народах, в племенах и в поколениях, в которых семейства не смешиваются браками, в тех племенах, которые в географическом и гражданском отношении хотя и живут вместе с прочими народами, но не смешивают своей крови с чужою, едва признавая свое первоначальное родство с нею. Среди них-то и встречаются темпераменты с самыми резкими и чистыми чертами. Вероятно, вследствие той же самой причины, у древних греков, стесненных на незначительном пространстве земли, живших внутри отдельных городов и разделенных на племена, не легко сообщавшихся одно с другим, вследствие лежавших между ними естественных границ, темпераменты были несравненно выразительнее и типичнее, чем у новейших народов, в которых торговые сношения стремятся к смешению всех пород, всех форм, всех цветов.

Это общее явление и вытекающие из него последствия подтверждаются, кроме того, исследованием наследственных болезней. Болезни эти, разумеется, находятся в зависимости от условий, управляющих образованием зародыша: это не подлежит сомнению. Мало того, они прирождены, кажется, самой организации: ибо самые точные наблюдения дают повод думать, что они гораздо труднее поддаются врачебному искусству, чем наибольшее число случайных болезней. Можно приостановить припадки такой болезни, можно замаскировать самую болезнь, видоизменить ее, или дать ей новое направление, но, по-видимому, нельзя излечить ее радикально. Но эти болезни могут иметь, да они и действительно имеют значительное влияние на свойства организации. Нередко можно встретить, что темперамент поддерживается в семействах только болезненным состоянием, передающимся от родителей к детям, ибо темперамент в крайней своей степени есть настоящая болезнь и всякая болезнь приближает организм к какому-нибудь порядку физических условий, обозначаемых словом темперамент.

Заключение

Мудро соображенными законами жизни и настойчивым выполнением их, разумеется, есть возможность оказывать значительное действие на самые свойства организации; следовательно, имеется возможность улучшить отдельную природу каждого человека; предмет этот, столь достойный внимания моралиста и друга человечества, заслуживает, чтобы к нему направлены были все исследования физиолога и врача-наблюдателя. Но если есть возможность видоизменить к лучшему каждый темперамент отдельно, то можно оказать еще более широкое и еще более глубокое влияние на всю человеческую природу, однообразным и непрерывным систематическим действием на все чередующиеся поколения. С такой точки зрения недостаточно гигиены, ограничивающейся правилами, прилагаемыми к различным обстоятельствам, в которых может очутиться каждый человек в частности: она смеет идти гораздо далее; она должна рассматривать род человеческий, как неделимое, физическое воспитание которого поручено ей, а бесконечная продолжительность его существования дает ей средства непрерывающимся влиянием своим мало-помалу приближать его к совершенному типу, о котором первоначальное его состояние не дало ни малейшего даже намека: одним словом, необходимо, чтобы гигиена стремилась к всестороннему усовершенствованию всей человеческой природы.

Если мы так рачительно занимались средствами улучшить и сделать более красивыми животные породы и полезные и приятные растения; если мы исправляли сотни раз породы лошадей и собак; если мы переносили, прививали, ухаживали на тысячу ладов за плодами и цветами, то не заслуживает ли стыда наше полное нерадение о породе человеческой! Как будто бы дело это вовсе не касается нас, как будто нам гораздо дороже большие и сильные быки, чем крепкие и здоровые люди, пахучие персики и испещренные крапинками тюльпаны, чем умные и хорошие граждане!

В этом отношении, как и во многих других, давно уже пора принять взгляды, более достойные эпохи возрождения; пора уже осмелиться приложить к самим себе то, что нам так счастливо удавалось над многими из спутников нашего существования, осмелиться пересмотреть и исправить дело природы. Смелое предприятие, поистине заслуживающее всей нашей заботливости и, по-видимому, предпочтительно указанное нам самой природой. Ибо, разве не от нее, на самом деле, получили мы эту живую, симпатическую способность, по которой ничто человеческое не остается нам чуждо, которая переносит нас во всякий климат, в котором только может жить и чувствовать человек, которая возвращает нас в среду людей и деятельности прошедших времен, которая заставляет нас принимать участие в существовании всех грядущих поколений? Таким образом можно бы было в конце концов вызвать в огромных количествах людей род равенства в способностях, которого не существовало в первоначальной организации и которое, подобно равенству в правах, послужило бы к распространению света и к усовершенствованию человеческого разума.

Но и при таком порядке вещей не следует думать, чтобы наблюдение не открыло и тогда заметных различий, то относительно свойств и направления живых сил физических, то относительно способностей и свойств мышления и желания. Равенство существовало бы только общее, а в частных случаях оно было бы только приблизительное.

Взгляните на конский завод, на котором воспитывается с одинаковой заботливостью и по одному и тому же плану порода отборных лошадей: последние не совершенно одинаково поддаются одному и тому же воспитанию, они не одинаково способны к одному и тому же роду движений. Все они, правда, хороши и бодры; у всех есть даже много сходных черт, свидетельствующих о родстве между ними: тем не менее, каждая лошадь имеет свою собственную физиономию, свои преобладающие свойства. Одни бросаются в глаза своей силой, другие — горячностью, легкостью и красотой; одни более непокорны, пылки, неукротимы, другие от природы более кротки, внимательны, послушны и проч., и проч. То же самое и в породе человеческой, усовершенствованной продолжительным, культурным, физическим и нравственным воспитанием: отдельные черты все-таки необходимо будут отличать людей.

Сверх того, в этом отношении, как и во множестве других, между человеком и остальными животными существует огромное различие. По количеству чувствительности и по необыкновенной ее изощренности человек подчинен влиянию бесчисленного множества предметов; поэтому, ничего не может бессмысленнее желания привести всех людей к совершенно однообразному и общему типу. Люди, какими мы воображаем их в настоящую минуту, были бы в одинаковой степени способны к общественной жизни; но они не были бы равно способны ко всем общественным отправлениям: образ их жизни не был бы вполне одинаков, а темперамент, как личное расположение понятий и стремлений, представлял бы еще множество различий для наблюдателя.

Таким образом, только подобного рода взгляды могут служить основанием для прогрессивного усовершенствования частной и общественной гигиены; ибо будет ли иметься в виду приложение законов ее к отдельному, частному случаю, или потребуется приложить их к общим и всесторонним явлениям жизни всего человеческого рода, следует начинать с исследования строения и отправлений животных частей; нужно знать физического человека, чтобы доставило пользу изучение нравственной его природы, чтобы научиться управлять склонностями разума и желания — свойствами органов и темперамента. И чем далее станем мы подвигаться по этому бесконечному пути совершенствования, тем чувствительнее будет важное значение предмета нашего исследования, так что потомки наши будут очень удивлены, когда увидят, что у народов, считавшихся просвещенными, и действительно бывших такими во многих отношениях, предмет этот не имел особенного значения, ни в их ученых теориях, ни в самых хваленых заведениях для воспитания.

---

[1] Это не мешает, впрочем, существованию жизни и в частях, лишенных нервов, и даже проявлению в них при некоторых условиях довольно живой чувствительности.

[2] То есть, восемнадцатого столетия.

[3] Напряженность света, испускаемого фосфорическими животными, находится в зависимости от жизненной энергии их, или от степени их возбуждения. Свет этот особенно, например, блестящ в период их любви: по-видимому, он предназначен даже во многих породах служить признаком, по которому самец отыскивает самку: в таком случае он буквально играет роль светоча любви.

[4] Гальванический столб производит на минеральные вещества такое же действие, как и обыкновенная электрическая машина; но из этого нельзя заключить, что мускульные волокна не скопляют части электричества, если из них составить батарею или столб; но все-таки остается необъяснимым, почему они сохраняют еще способность сокращаться на некоторое время после смерти и теряют ее мало-помалу, единственно вследствие простого повторения возбуждений.

[5] Что в действительности и случается.

[6] Таким образом сделан был опыт Вакка-Берлингиери; так по крайней мере он описан был в журналах. Но кажется, что это изложение не совсем точно, или по крайней мере, в отдельных случаях, при которых опыт удавался, действие могло быть объяснено известными законами раздражаемости, или самым гальванизмом, когда возбуждение вызвано было столбом или различными металлами.

Все эти вопросы, как бы они разрешены ни были, не имеют отношения к сущности излагаемого нами учения. Поэтому, я ничего не изменяю в тексте, хотя мне не безызвестно, что мое изложение, может быть, и не покажется вполне согласным с опытами последнего времени. А вопросы, относящиеся к животному электричеству, кажутся мне, недостаточно еще разъяснены, чтобы я решился принять в этом отношении какое-либо определенное мнение. (Год VI.)

[7] Что бы ни говорили вначале по этому поводу во Франции, опыт этот прекрасно удается, и объяснение, предлагаемое мною, может считаться правдоподобным. (Год XIII.)

[8] Более двух лет тому назад я высказал эти предположения о явлении, называемом гальванизмом. Многие ученые также старались доказать тождество его с электрической жидкостью. Последние опыты, произведенные комиссарами Института, в особенности же опыты Гумбольдта, по-видимому, сильно пошатнули эту теорию. Я ожидаю более удовлетворительных фактов, чтобы окончательно принять какое-либо мнение; до настоящей же минуты я решился ничего не изменять в том, что я писал по этому поводу. Впрочем, читателю не трудно заметить по осторожности, с которой я выражаюсь, и, смею думать, по всему характеру моих заключений от частных фактов к общим законам, что я всегда готов возвратиться назад, если опыт и наблюдение выскажутся против моего воззрения. (Год VI.)
Опыты знаменитого ученого Вольты, по-видимому, не оставляют никакого сомнения в тождестве гальванической жидкости, или возбудительной причины, которой дали это название, с электричеством. Опыты, сделанные в последнее время в Англии, дали такой же результат. Несмотря на это, я все-таки оставляю в тексте и в примечании под ним то, что написано мною в IV и в VI годах, пока физики не придут к полнейшему соглашению. (Год X.)

[9] Я приведу имена только моих уважаемых сотоварищей Бертолета и Дейе, которым наука обязана столькими прекрасными открытиями и такими ценными трудами; но я не забываю, что многие другие (как например, гражданин Дюпюитрен) заслуживают быть упомянутыми, если бы я вошел в моем исследовании в большие подробности.

[10] Гумбольдт предпринял несколько опытов в этом направлении относительно гальванизма: но он имел в виду различную раздражаемость частей, а не различие, вытекающее из самого сочетания веществ, из которых состоят эти части. (Год VI.) Многие выводы Гумбольдта формально опрокинуты его последующими опытами, и приводимые в его книге постоянные факты приведены им к общим законам животного электричества. (Год X.)

[11] Или по крайней мере теряются на поверхности твердых частей, одаренных такими свойствами.

[12] Когда ослабление доходит до изнурения всей системы, или одного из ее отдельных средоточий, то оно, правда, возвышает в них чувствительность, но косвенным или второстепенным образом; непосредственное же или первоначальное его действие всегда притупляет чувствительность.

[13] Прежде, чем войти в подробности относительно условий организации и внешних признаков, которые обыкновенно находятся в связи с явлениями, свойственными каждому темпераменту, я считаю необходимым напомнить то, что было уже сказано в первом Мемуаре: именно, что эти признаки и эти условия нельзя принимать за постоянные, несомненные указания. С физиономией и внешними или органическими формами одного темперамента можно иметь темперамент совершенно противоположный, и врачу нередко необходимо бывает иметь очень изощренный взгляд, чтобы не впасть в самую грубую ошибку. Но самые неправильности эти подчинены известным законам, которых я не излагаю здесь, потому что они не столько могут служить к разъяснению нашего вопроса, сколько пособить врачу в некоторых затруднительных для него обстоятельствах.

[14] Обилие волос, кажется, зависит обыкновенно от более заметного влияния органов оплодотворения; деятельность же последних в свою очередь странным образом зависит от состояния груди, и ничто так действительно не пробуждает ее, как более значительная теплота и более оживленное кровообращение.

[15] В случае, который я приведу ниже, гибкость или вернее, мягкость становится чрезвычайной.

[16] Или, вернее, слизистые частицы превратились в белковину.

[17] В этом темпераменте легкое часто бывает переполнено и стеснено чрезвычайным обилием жира, так что, как орган дыхания, оно имеет незначительную силу, то есть, оно принимает и, в особенности, разлагает меньшее количество воздуха.

[18] Древние утверждали, что каждый из четырех темпераментов обусловливается преобладанием или крови, или желчи, или лимфы, или черной желчи (отделений селезенки?). Но 1) в желчном темпераменте сосуды бо́льшего калибра и они растянуты более, чем у сангвиника; 2) весьма сомнительно, чтобы влияние желчи было главным условием, устанавливающим и отличающим желчный темперамент; 3) можно предположить, что обилие лимфы во флегматике составляет только последствие более слабой деятельности твердых частей и что, следовательно, оно составляет один из главных признаков этого темперамента, но не обусловливает собою его образование; что в отсутствии крепости в волокнах и в слабой энергии самой чувствительной системы следует отыскивать причину его, а кажущееся состояние органов и характер отправлений, или их результатов, составляет только следствие ее; 4) встречается иногда известное перерождение желчи, придающее ей весьма темный цвет и острые свойства; еще чаще встречаются рвоты и испражнения черных или черноватых веществ, состоящих из перерожденной крови, но черная желчь, такая, какую описывают древние, то есть составляющая естественный сок в организме, собственно вовсе не существует.

[19] Замечательно, что самые отъявленные пьяницы принадлежат обыкновенно к тому темпераменту, главные черты которого мы привели здесь.

[20] Правда, что побуждения эти относятся к предметам, не входящим в область инстинкта.

[21] Это неравенство в энергии или в готовности к различным отправлениям может встретиться в одной и той же системе органов или в одном и том же органе, также как в различных системах и в различных органах. Головной мозг, например, бывает часто способен к известным только отправлениям; мускулы вообще и даже такой-то мускул в частности производят известные движения с особенной силою, легкостью и ловкостью. Но эти различия, которые могут быть прирожденными или приобретенными, не образуют новых темпераментов: они, стало быть, не относятся к нашему предмету. Впрочем, я буду иметь случай говорить об этом в другом месте.

[22] Я возвращусь в отдельном Мемуаре к вопросу о приобретенных темпераментах.