Я полагал, граждане, что буду в состоянии представить в одном Мемуаре общую картину явлений, относящихся к деятельности и к отправлениям чувствительности; но переступив даже за обыкновенные размеры одной беседы, мне все-таки приходится отнести в дополнительный Мемуар некоторые мысли, которые составляют, или дальнейшее развитие, или неизбежное дополнение уже представленных мною положений. Сегодня я прошу у вас слова, чтобы изложить пред вами эти мысли. Я постараюсь сделать это как можно короче, не опуская, впрочем, ничего, более или менее существенного.

§ I

Мы видели, что одушевленные существа получают впечатления, не только вызываемые внешними предметами, действующими на органы чувств, но по обыкновенному ходу жизни и по развитию восстанавливающих и поддерживающих ее отправлений, по различного рода причинам, действующим на чувствительность внутренних частей, существа эти получают еще другие впечатления, на которые внешний мир не оказывает непосредственного влияния. Мы видели, что оба рода этих органических видоизменений действуют на образование представлений и побуждений, и мы надеялись подчинить каждому из них особый порядок нравственных отправлений, склонностей и действий, по-видимому, исключительно зависимых от того или другого.

Для составления более полного понятия об этой общей деятельности нервной системы мы должны сделать еще шаг вперед.

Разделение как чувствительных органов, так и получаемых ими впечатлений на внутренние и внешние, я полагаю, не встретит теперь никаких затруднений. Но на этом не может остановиться наше исследование.

Мы сказали, что нервная система действует отраженно на самое себя при получении ощущения, и на мускулы при вызове движения. Но она может еще получать впечатления вследствие известных изменений, происходящих внутри ее, и независимых ни от влияния ее чувствующих внешних оконечностей, ни от влияния внутренних органов. В явлениях, о которых говорю я, причина впечатлений лежит в мозговой или в нервной мякоти. Чувствующий орган действует отраженно на самого себя, и этим возбуждает впечатления, как он действует на свои собственные оконечности в обыкновенных случаях; он приходит в деятельность, чтобы переработать эти впечатления, как будто бы они получены им извне. Нередко впечатления эти и деятельность возбуждаемого ими мозгового средоточия бывают проникнуты удивительной энергией, вследствие которой являются обыкновенно движения и побуждения, которые тем сильнее поражают наблюдателя, что причина их решительно ускользает от его внимания и что они не имеют никакой связи с обыкновенной, видимой причиной возбуждения.

Подобно тому, как отправления чувствительности, вызванные впечатлениями, зарожденными во внутренних или внешних органах, могут привести в деятельность, или всю нервную систему, или только известные ее части, таким же точно образом и впечатления, развивающиеся сами собой в глубине нервной системы, могут выходить, или из общего ее возбуждения, или ограничиваться только одной какой-нибудь ее ветвью, возбужденной причиной, в ней сосредоточенной и ограничивающей ее деятельность.

Общее всей действие системы может, наконец, при известных условиях, направиться только к некоторым отдельным органам и исключительно в них сосредоточиться, подобно тому, как частные возбуждения одной или нескольких ветвей ее тоже могут быть переданы, или только некоторым ветвям, с которыми соединены они более тесной и живой симпатией, или увлечь за собой всю систему.

Различные положения эти вытекают из нескольких, столько же простых, сколько убедительных фактов.

Практическое врачебное искусство встречает ежедневно примеры помешательства, эпилепсии, исступленного состояния, одним словом, различных отклонений в отправлениях мозговой системы, не имеющих никакой связи с повреждением какого бы то ни было внешнего или внутреннего органа. Клинические наблюдения показывают, что причина их заключается в самом нервном органе; это нередко подтверждалось самым несомненным образом вскрытиями; ибо плотность, цвет, само строение мозговой мякоти находилось тогда в противоестественном состоянии; иногда находили в ней даже посторонние тела, как излившиеся в нее лимфатические жидкости, скопления студенистого вещества, костяные осколки, затвердения или окаменения, присутствие которых и вызывало болезненные припадки.

В этих случаях, в которых наблюдателю легко связать явления с их причиной, мы видим ясно, что впечатления, зарождающиеся в глубине самой чувствительной системы происходят в ней точно таким же порядком, как впечатления, вызываемые внешними предметами; что они крепнут и становятся более раздельными по мере своей продолжительности; что чувствительный орган связывает их и сравнивает; что из них он вырабатывает суждения и побуждения; что вследствие этих впечатлений он вызывает в мускульных частях движения, которые, находясь в полной независимости от впечатлений, получаемых прочими, внутренними или внешними органами, долгое время объяснялись сверхъестественным образом. В этих случаях живое тело является пред нами при необыкновенных условиях, которые дают нам понятия о более правильных его отправлениях. Между этим состоянием, в котором все процессы, по-видимому, извращены, и естественным состоянием, в котором явления происходят по малоизвестным нам законам, существует множество промежуточных оттенков, в которых правильные и беспорядочные состояния будто перемешиваются в различных пропорциях, но время от времени в них выражается по некоторым признакам сила и деятельность, действительно присущие чувствующему органу.

В самом естественном состоянии, при небольшом внимании, мы можем уже заметить, что чувствующий орган может сам собою прийти в деятельность; мы видим, что он может обойтись без посторонних впечатлений, что в некотором отношении он может даже совсем отстранить их и освободиться из-под их влияния. Таким образом, напряженное внимание, глубокая задумчивость могут остановить действие внешних чувствующих органов; таким же образом, берем самый обыкновенный пример, происходят отправления воображения и памяти. Правда, понятия о вспоминаемых и представляемых предметах, доставляются обыкновенно впечатлениями, получаемыми различными органами, но действие, вызывающее оставленные ими следы, представляющее их головному мозгу под настоящим их видом и возбуждающее в этом органе способность соединять их на тысячу новых ладов, часто [1] нисколько не зависит от причин, лежащих вне чувствующего органа.

Я не буду останавливаться долее на этой части учения, которая, кажется мне, достаточно освещается простым изложением фактов. Но не следует упускать из виду следующих из них выводов: они имеют приложение к самым важным вопросам физиологии и философского анализа, и без них понятия о непосредственных отправлениях чувствительности будут весьма ложны. Мы увидим в другом месте, что они могут пролить свет и на явления сна, о естественной связи которого с теорией помешательства и бреда мы намекнули только мимоходом.

Другие, такие же обыкновенные явления доказывают точно так же, что эта, в некотором роде самопроизвольная деятельность чувствующего органа ограничивается иногда одним каким-либо его разветвлением. Во многих болезнях, ежедневно встречаемых врачебной практикой, замечаются некоторые странные, местные, извращенные проявления чувствительности, нередко исправляемые более точными впечатлениями других органов, но не менее редко получающие и преобладание, и порождающие по крайней мере отдельные ложные представления. Я встречал гипохондриков, которые считали себя до того легкими, что боялись, чтобы малейший ветер не унес их; я встречал и таких, которые воображали, что нос их получает необычайную величину, и которые утверждали, что чувствуют самым определенным образом, как он увеличивается в своем объеме. Некоторые получали ощущения какого-нибудь необыкновенного запаха, другие слышали беспокойный шум или приятные звуки.

Один больной, страдавший нарывом в мозолистом теле, неоднократно жаловался мне во время своей болезни, что чувствует, как исчезает из-под него кровать и что шесть месяцев его постоянно преследует трупный запах. Чтобы избавиться от него, он часто нюхал табак, но это было бесполезно: оба запаха смешивались самым отвратительным образом, и он одинаково относил, как тот, так и другой к одному и тому же органу обоняния.

Можно было бы привести еще несколько таких странных ощущений, которые наблюдал Бургаве над самим собою во время болезни, при которой нервная система его была самым странным образом расстроена. Почти такой же случай пришлось наблюдать и мне в одном человеке, одаренном, впрочем, большим и светлым умом. Ему казалось, что он поочередно, то увеличивается в объеме, то уменьшается до бесконечности. Но зрение, слух, вкус и проч. находились у него почти в их естественном состоянии и суждения вообще сохраняли постоянно всю свою правильность.

Прочие больные, о которых говорилось выше, также были в состоянии исправлять свое первое суждение.

Но известно, что рассудок гипохондриков не всегда освобождается из-под власти такого обмана. Всякому известно, хоть понаслышке, что многие из них воображали, что одарены стеклянными или соломенными ногами, что не имеют головы, или что в теле их заключена такая масса воды, что они были бы в состоянии затопить всю страну, если бы стали мочиться, и проч. К этим странным видениям, в которых они сомневались так же мало, как в самых непреложных истинах, нередко присоединяли они здоровые понятия и верные суждения обо всех остальных предметах: некоторые были даже в состоянии в это самое время исполнять самые замысловатые работы. Среди припадков самой жестокой гипохондрии Свамердам делал самые блистательные свои исследования. Когда же он вбил себе в голову, что может обидеть Бога таким любознательным исследованием его творений, то отказался от продолжения своих прекрасных опытов над впрыскиванием, которое он изучал гораздо ранее Рюиша, и успел уже весьма усовершенствовать метод его, и кончил тем, что в жестоком припадке он бросил в огонь большую часть своих рукописей.

Факты, приводимые мною, повторяю, весьма обыкновенны; известно также, какими остроумными способами врачебному искусству удавалось иногда рассеять подобного рода болезненные заблуждения.

§ II

Не только относительно ощущений, но и относительно движений самопроизвольная деятельность нервной системы ограничивается нередко какой-нибудь определенной частью тела.

Всякое движение живых частей предполагает внутри мозгового средоточия, или в отдельном нервном центре вызывающей его части подобное же движение, которому оно служит, так сказать, выражением. Когда двигаются мускулы, мы убеждены, что части и разделения головного мозга или его разветвлений, от которых зависит движение, тоже двигаются в соответствующем порядке. Замечаемые нами отдельные движения зависят от других, скрытых, тоже отдельных движений, подобно тому, как при общих хронических конвульсиях, в которых разом приходят в движение все мускульные органы, части головного мозга и нервные разветвления, управляющие этими движениями, находятся в несомненном общем возбуждении, будет ли оно вызвано непосредственно, или симпатически.[2] Анатомия показывает нам, что при известном поражении головного или хребтового мозга, или нервных узлов, вызывающем неправильные движения во внешних органах, поражение это оказывает влияние преимущественно на один какой-нибудь орган, и ограничивает движения одной определенной области. Опыты, производимые над живыми животными, подтверждают ту же истину. Если уколоть, или раздражить каким бы то ни было образом известную часть мозгового органа, то вызванные таким способом движения переходят от мускула к мускулу и нередко не выходят за пределы движений, ограничивающихся раздраженными частями. Наблюдение над нормальными явлениями дает опять-таки те же результаты. Во сне человек шевелит рукою, ногою или другою какою частью тела, смотря по тому, в которой из них развиваются впечатления, идущие в чувствующий орган и перерабатывающиеся в нем, смотря по характеру представлений, образующихся в то время в головном мозгу. При бодрствовании же, в самом естественном состоянии, случается постоянно, что в памяти сами собою подымаются самые отдаленные воспоминания, или что картины, рисуемые воображением, вызывают в известных отдельных органах ограниченные движения, причина которых, несомненно, лежит в определенных частях мозговой системы, соответствующих этим органам.

Наконец, сосредоточение чувствительности или движения в некоторых отдельных частях чувствующей системы, к которым направляется и которыми ограничивается тогда общее возбуждение; переход их из одной части в другую; обнаружившееся действие их не в тех частях, в которых они, по-видимому, зародились, то есть, действие, выражающееся сильнейшим образом в одних органах, когда вызвавшие его причины приложены к другим, все эти явления доказываются, говорю я, опять-таки самыми обыкновенными наблюдениями и самыми простыми опытами.

Известно, что первоначальное расположение к эпилепсии, состоящей, собственно, в расстройстве нервной системы, почти никогда не обнаруживается припадками однообразными, общими и одновременными во всех органах, в которых могут быть конвульсии. Обыкновенно же припадки начинаются болезненным чувством в верхнем устье желудка, или в грудобрюшной преграде. Больной чувствует тяжесть в голове, легкое головокружение; взгляд его становится угрюмым, и вдруг он теряет сознание. Нередко за головными болями следует особенная нервная дрожь по всей длине хребтового мозга и толстых нервных стволов; за этой дрожью — более или менее живые ощущения в половых органах. Причина конвульсивных движений, сосредоточенная вначале в грудобрюшной области, распространяется мало-помалу по нервным путям в самых чувствительных органах, и внимательный наблюдатель замечает, что впечатления, так сказать, вызывают, побуждают друг друга, пока не будет вызвано всеобщее возбуждение.

При другого рода эпилепсиях, называемых симпатическими, потому что они возбуждаются местным поражением, сообщающимся и распространяющимся по сочувствию, припадки приготовляются в самом страдающем органе. Если, например, болезнь лежит в нерве ноги, чувствующая мякоть которого поражена внутренним образом, или сдавлена каким-нибудь внешним предметом, то больной испытывает сначала известные, необыкновенные, болезненные или просто беспокойные и утомительные ощущения в самой пораженной части. Но скоро по пути нерва следует другое ощущение, которое больной сравнивает с ощущением от дуновения или свежего ветерка, и которое называется поэтому в медицине эпилептическим ветерком (aura epileptica); оно поднимается к голове и припадок начинается в ту минуту, как ветерок, по-видимому, достигнет черепной полости.

При начале некоторых злокачественных лихорадок замечается подобное же скопление то нервной чувствительности, то конвульсивной, мускульной сокращаемости, продолжающихся несколько дней. Оно служит предзнаменованием, или общего расстройства в отправлениях чувствующего органа, или опасных конвульсий, которые в продолжении болезни будут переходить внезапно из одних мускулов в другие. Эти поражения чувствительности проявляются обыкновенно в желудке или в органах чувств, а конвульсивные движения обнаруживаются преимущественно в горле и в мускулах челюстей, и опасность тех и других может, по-видимому, измеряться соседством их с общим нервным средоточием.

В других случаях, наоборот, все поражения и все движения сходятся, так сказать, исключительно в известных органах. Ощущение чувствуется сначала во всем теле, и конвульсиями поражаются все мускулы, но вскоре все сосредоточивается в одной, слабейшей части, и, чем более длятся припадки и чем чаще они повторяются, тем безусловнее и быстрее они сосредоточиваются. Наконец, нервные болезни представляют нам ежедневные примеры внезапного расстройства желудка, вызываемого известными мыслями и чувствами: истерические и гипохондрические припадки оканчиваются нередко развитием чувствительности или конвульсий в некоторых органах: у людей с подвижною организацией они вызываются уже усиленною внимательностью или напряженною мыслью.

Что касается до симпатического сообщения больного органа с прочими, то, приводя, как мы это делали доселе, только такие поражения, которые вызываются причинами, лежащими непосредственно внутри самого чувствующего органа, примеры их представляются ежедневно во множестве пред глазами наблюдателя: медицинские сочинения наполнены ими. Таким образом, известные повреждения в головном мозгу производят воспаления и нагноения в печени, подобно тому, как повреждения в печени производят, по законам, не относящимся, впрочем, к предмету наших исследований, воспаление и нарывы в головном мозгу. Таким образом, при удушливом бреде, называемом кошмаром, (я имею в виду здесь опять-таки только такой, который не зависит от особенного нервного расположения), так при кошмаре, говорю я, наблюдение дает нам знать, а иногда и явственно показывает, что ощущения, или движения, начинающиеся в одной части, оканчиваются в других, или переходят из одной в другую без всякой видимой причины, которую бы мы могли объяснить известными нам симпатическими органическими сообщениями. Переходы эти явно зависят от побуждений, лежащих в глубине самой нервной системы.

Положение это доказывается несомненным образом явлением, которое показывает его в настоящем свете.

Люди, занимающиеся умственным трудом, мыслители, художники, одним словом, все люди, нервы которых получают множество впечатлений или сравнивают множество представлений, сильно подвержены расслабляющим поллюциям, (ночным извержениям семени). Припадки эти почти всегда сопровождаются сновидениями, а сновидения нередко получают характер кошмара, прежде чем вызовут припадок. Нередко случалось мне пользовать людей от такой болезни, потому что состояние их часто представляется настоящей болезнью. Я встретил, между прочим, двух, у которых явление это сопровождалось длинным подробным сновидением: они видели во сне женщину, они слышали, как она приближалась к постели, они чувствовали, как она ложилась к ним на грудь всею тяжестью своего тела, и только после продолжительных мучений действительного кошмара половые органы их возбуждались присутствием этого воображаемого существа, а за развязкой сновидения следовало обыкновенно пробуждение. Многие другие врачи замечали те же явления с небольшими различиями в подробностях.

Вывод из всего этого заслуживает, без сомнения, полного нашего внимания; впрочем, с неменьшим основанием можно бы было вывести его из всех отправлений памяти или воображения, первоначальные впечатления которых зарождаются в одном органе, между тем как вызываемые ими побуждения только мимоходом отражаются на нем, а направляются вообще к другому органу.

Но возвратимся на минуту к ряду наших положений, и вкратце перечислим их.

Мозговая система одарена способностью приходить в деятельность сама собою, то есть, получать впечатления, производить движения и вызывать соответствующие им в прочих органах, вследствие причин, лежащих в глубине самой системы и приложенных непосредственно к какой-нибудь части внутренней мозговой мякоти.

При таких условиях, впечатления, воспринимаемые вообще всею нервною системою, могут сосредоточиться в одной из частей ее; впечатления, возбужденные в одной из частей ее, могут, или сделаться всеобщими и вызвать к деятельности всю систему, или перейти симпатическим путем из одной ее части в другую и вызвать последние выражения свои, или не в том месте, в котором лежит вызвавшая их причина, или в той же части, в которой родилось впечатление.

Все эти свойства нервной системы присущи ее природе и без них нельзя себе представить ее существования. Изучение их, точное представление о них необходимо, чтобы составить верное понятие о механизме ее отправлений: и не должно пренебрегать взвешиванием ни одного из наблюдений, которые могут пролить свет на такие необыкновенные явления.

Таким образом, внутри человека, по выражению Сиденгама, существует другой, внутренний человек, одаренный теми же способностями, теми же движениями, способный к тем же побуждениям, которые выражаются в его внешних действиях, или точнее, видимые отправления жизни только указывают, обнаруживают, представляют собою скрытые в человеке внутренние отправления. Этот внутренний человек есть мозговой орган. Легко видеть, что следует еще отличать в нем существенно и исключительно свойственные ему впечатления от впечатлений, получаемых различными внутренними частями, и движения, зарождающиеся в глубине его самого, от движений, причины которых лежат вне его, получаются им посредством чувствующих оконечностей и производят в нем побуждения, вызывающие к деятельности различные органы движения.

Мы замечаем, следовательно, ясно три рода отправлений чувствительности, которые мы должны различать по их различному проявлению: первый относится к органам чувств, второй — к внутренним частям, именно к внутренностям грудной и брюшной полости (к последним мы относим и половые органы), третий — к самому мозговому органу, независимо от впечатлений, переданных ему чувствующими оконечностями, внутренними или внешними.

Из всего, сказанного нами, а также из того, что мы привели в последнем Мемуаре, легко вывести заключение, что нервы и головной мозг не суть страдательные органы, что отправления их, напротив того, предлагают непрерывную деятельность, продолжающуюся во всю жизнь. Природа этих отправлений и способ их выражения достаточно доказывают это; сверх того, физиологическое знакомство с этими органами, то есть, с их строением и с движениями, которыми они производят и постоянно поддерживают непосредственную причину своей чувствительности, подтверждает это самым несомненным для глаз образом. Кроме того, знаменитые врачи показали, что самый сон, то состояние покоя, при котором органы чувств не получают более впечатлений, при котором вся чувствующая система старается, по-видимому укрыться от тех, без которых может обойтиться жизнь, при которых, наконец, мысль чаще всего прекращается, так знаменитые врачи показали, что сон не есть страдательное отправление, и чтобы вызвать его, мозговой орган вступает в действительное деятельное состояние.

Различные истины эти, составляющие прямой вывод из хорошо сделанных наблюдений, в свою очередь проливает свет на самые явления. Они объясняют те восторженные состояния, при которых сосредоточивается чувствительность, мысль и жизнь в определенных нервных частях; они объясняют причину сновидений, особенно таких, которые не вызваны впечатлениями, полученными чувствующими оконечностями; они объясняют, наконец, более удовлетворительным образом, как частный, так и общий бред, не только нарушающий нравственные отношения человека к внешнему миру, но могущественно видоизменяющий образ действия этих новых отношений на чисто органические его способности.

Сюда следует отнести также: некоторые особенные состояния, которые, заглушая большую часть внешних впечатлений, позволяют сознавать внутренние впечатления, которые, при обыкновенном состоянии, ускользают от сознания; эти ошибочные сочетания представлений, все перепутывающих, вследствие сопоставления предметов, не имеющих между собою ничего общего; наконец, столь обыкновенные, даже у мыслителей, расположения, вследствие которых весьма часто смешиваются непосредственные и раздельные представления, получаемые от предметов путем органов чувств, с впечатлениями, рождающимися в то же самое время, или немного спустя, в головном мозгу; смешение, делающее образы неузнаваемыми, если не имеется привычки постоянно поверять их источником их происхождения. При небольшом размышлении все это легко понимается и объясняется само собою, и я считаю бесполезным входить по этому поводу в какие бы то ни было подробности.

Замечу только, что если сила воображения более могущественна, если отраженное действие ее на известные органы, например, на половые, обширнее во время сна, нежели во время бодрствования, то причина этого очень проста и можно отыскать ее без затруднения. В самом деле, в бодрственном состоянии в головной мозг постоянно поступает несколько внешних впечатлений, более или менее видоизменяющих его собственные отправления и до некоторой степени исправляющих заблуждения воображения; между тем как во время сна все происходит внутри; внутренние впечатления становятся более живы, более господствующи, самообольщение становится полным, и связанные с ним побуждения не встречают никакого противодействия со стороны противоположных им впечатлений, получаемых органами чувств.

Все эти положения, повторяю еще раз, кажется, достаточно объяснены мною, и мы можем идти вперед в наших исследованиях.

§ III

При вступлении в деятельность, при свободной и покойной передаче ее в различные органы, мозговая система должна находиться в известных состояниях, на которые наблюдение может пролить некоторый свет. Придут ли в нее впечатления от чувствующих оконечностей, внутренних или внешних, будет ли причина их лежать в самой системе, вызванные в ней отправления свойственны исключительно только ей, и для этого необходимо условие ее неповрежденности. Но в чем состоит неповрежденность головного мозга, хребтового и вообще нервной системы еще не решено до настоящего времени.

Известно, что можно отнимать значительные части этой системы, не повреждая отправлений чувствительности в частях, оставшихся нетронутыми, и не внося заметного беспорядка в умственные способности. Органы, содействие которых не необходимо для поддержания жизни, часто отнимаются вместе с их нервами; значительные части самого головного мозга могут быть разрушены различными болезнями, уничтожены различными случаями или необходимыми операциями, не нарушая, ни общей чувствительности, ни самых нежных жизненных отправлений, ни рассудочных способностей. Правда, то, что не оказывает заметного действия на одного человека, становится важным, а иногда и совершенно гибельным для другого, а части, с тщательным сохранением которых природа соединяет сохранение самой жизни или ее самых важных отправлений, большей частью не одни и те же у всех людей. Но, за исключением органов, с разрушением деятельности которых прекращается сама жизнь, опыт тем не менее показывает, или даже показывает тем решительнее необычайную трудность определить степень, когда поражение должно вызвать такое-то известное последствие. Исключения не составляют ни головной мозг, ни даже мозжечок, ни подчиненные части того и другого: можно утверждать это, основываясь на наблюдениях и на самых точных опытах; и хотя острые и внезапные их болезни, в особенности же центральных частей их, составляющих обыкновенно общий источник происхождения нервов, сопровождаются довольно постоянно пагубными последствиями, множество примеров показывает, что в менее резких случаях, при более медленных болезнях, нельзя предсказать наверно, будут ли смертельны или нет потеря или сохранение чувствительных и умственных способностей.

Тем не менее, мы повторим, что для мышления необходим неповрежденный головной мозг; ибо без головного мозга невозможно мыслить, и болезни его вызывают соответственные и пропорциональные им уклонения в отправлениях разума. Но в чем состоит эта неповрежденность, признаюсь чистосердечно, обозначить я не в состоянии.

Внутренняя организация мозговой мякоти еще весьма мало знакома нам; настоящие инструменты наши, по-видимому, не могут доставить нам новых открытий. Мне кажется, что мы исчерпали все, что может нам доставить употребление микроскопа и искусство впрыскиваний. Чтобы двинуть вперед анатомию человека вообще и нервной его системы в особенности, надобно изобрести новые методы, новые инструменты; вот почему так трудно определить органические условия, без которых эта система выполняет худо, или вовсе не выполняет своих отправлений; тем не менее, наблюдение над болезнями и вскрытие трупов доставили несколько полезных соображений, которые, сверх того, совершенно согласны с обыкновенными явлениями чувствительности. Я приведу эти различные выводы.

В естественном состоянии головного мозга легко заметить, что цвет его, плотность, объем сосудов, обнимающих его, или погруженных в его подразделения, строго обозначены и определены природой. Нельзя сомневаться, чтобы не было прямого отношения между этими условиями и способом отправления чувствительности, ибо при перемене в одних, настолько же видоизменяются другие. Когда мякоть более или менее плотна, чем следует, когда она более или менее окрашена, когда сосуды ее слишком вялы или упруги, когда наполняющие их жидкости находятся в чрезмерно сгущенном или разжиженном состоянии, когда они недеятельны или едки, отправления чувствительности не происходят в надлежащем порядке.

Иногда головной мозг бывает в особенно размягченном состоянии; он напитан мокротами, лимфатическими и студенистыми веществами; цвет его тусклый, слегка желтоватый; дряблые сосуды его только в главных стволах своих представляют немногие следы бледной крови. Иногда же, наоборот, мозговая масса представляет более плотное строение, чем при естественном состоянии; мякоть ее как бы суха и почти рыхла на осязание; часто тогда сосуды ее переполнены деятельной, алой, а иногда густой, черноватой как смола кровью. Нередко можно заметить в ней следы настоящего воспаления, то есть, артерии и вены не только ярко окрашены, первые в красный цвет, а вторые в синий с более красноватым оттенком, чем при обыкновенном состоянии, но и белые оболочки и сама мякоть во многих местах покрыты кровавыми пятнами. Наконец, мы сделали уже это замечание в первом Мемуаре, мозговая мякоть может быть неравномерного строения, крепкая и сухая в одной части, и мягкая и влажная в другой, и в ней нередко образуются посторонние тела различного рода, окостенения, окаменения, хрящевые образования, затверделости, и проч.

Таковы вообще органические состояния головного мозга, примеры и доказательства которых доставлены анатомией. Сравнение же многих трупов доставило возможность объяснить этими различными явлениями соответствующие им во время жизни состояния чувствительности.

Исследование здорового и больного человека доставляет нам общие факты, которые, если и не находятся в такой видимой связи с постоянными органическими состояниями мозговой системы, тем не менее дают нам право рассматривать их, как выражения главных законов, по которым происходят ее отправления.

Для принятия впечатлений и для надлежащего их действия необходимо, чтобы они имели известную определенную степень живости; чтобы они направлены были от оконечностей к средоточию для вызова ощущения, и возвращались бы затем от центра к оконечностям для вызова движения — и в том, и в другом случае со средней скоростью; необходимо, чтобы чувство не было тупо или слабо, но чтобы оно не было и слишком живо и мятежно, чтобы движение следовало за ним быстро, как молния, но чтобы оно не было, ни беспорядочно, ни торопливо. Если впечатления слабы, смутны и вялы, то побуждения образуются медленно и неполно. Если впечатления чрезмерно глубоки, господствующи, стремительны, то и побуждения принимают особенные, более или менее соответствующие им свойства, которые равным образом могут быть искажены ими.

Можно, например, встретить людей, мысли и желания которых рождаются, по-видимому, мгновенно и решительно, но лишены необходимой степени энергии и деятельности. Встречаются другие, которые, наоборот, тщетно усиливаются освободиться от некоторых господствующих над ними впечатлений, дающих их понятиям и склонностям известное, исключительное и упорное направление. Встречаются, наконец, и такие, которые, разбирая с трудом множество испытываемых ими одновременно впечатлений, не находят времени для сравнения различных предметов, вследствие чего, все поступки их принимают стремительный характер, с которым они, по-видимому, сладить не в состоянии.

Нет никакого сомнения, что существует непосредственная зависимость между тем, как складывается ощущение, и тем, как выражается движение: в этом общем виде положение это не может вызвать возражения. Но так как здесь можно встретить факты, которые на первый взгляд будто вполне противоречат друг другу, то нужно сначала тщательно взвесить обстоятельства, характеризующие их, чтобы достигнуть полных и удовлетворительных результатов.

Смутное, слабое чувство вызывает неопределенные и неэнергические движения; но из этого не следует заключать, что двигательные органы непременно были тогда в состоянии совершенной слабости. С другой стороны, из того, что живое чувство вызывает быстрые и сильные движения, по крайней мере, относительные, вовсе не следует заключать, чтобы эти органы одарены были действительно особенною силою. Несомненно, что двигательные силы поддерживаются влиянием сил чувствительных, и когда последние погасают или перестают действовать, то и первые тоже потухают, или ослабевают и исчезают. Чтобы чувствительность была источником жизни и деятельности, необходимо, чтобы отправления ее были правильны и согласны с ее нормальными законами. Слишком живые и многочисленные впечатления искажают, истощают и уничтожают необыкновенным образом мускульную энергию. Слишком чувствительные люди бывают обыкновенно слабы, и не потому, чтобы чувствительность их была следствием слабости их органов, но потому, что самый источник движений, вызывающая их нервная причина, чрезмерно истощаемая тем отраженным действием, которое, как мы видели, необходимо для возбуждения чувствительности, недостаточна для такого же отраженного действия, еще более необходимого для возбуждения движений.

Итак, у таких людей движения живы и быстры, но энергия их лишена устойчивости. Торопливость их движений может быть иногда развита до того, что они живут в состоянии постоянной подвижности. Чувствительные ко всем впечатлениям, они разом повинуются всем; и так как впечатления их бесчисленны и непрерывны, то они, по-видимому, колеблются, которому отдаться. Я видел женщин, подвергнутых истерике, и даже мужчин, страдающих гипохондрией, особенно таких, у которых это состояние вызвано злоупотреблением любовными наслаждениями, которые вздрагивали при малейшем шуме, которых малейшее движение приводило в необыкновенное волнение. У Месмера некоторые из таких, в высшей степени нервных женщин, собиравшихся вокруг его магнетизированной ванны, не могли, по-видимому, видеть ни одного жеста, чтобы не прийти в волнение. Голландские и английские врачи рассказывают об одном, до такой степени подвижном человеке, который не мог удержать себя от повторения всех движений и всех жестов, которых он был свидетелем; если ему препятствовали повиноваться такому побуждению, удерживая насильно его члены, или заставляя принимать противоположные положения, то он испытывал невыносимо тягостное состояние. В этом случае, как легко заметить, способность подражания доведена до болезненного состояния, и, хотя это свойство составляет главный источник нашего совершенствования, не трудно понять, что как только оно перейдет за известные пределы, то делает невозможным, ни размышление, ни составление желания.

Эти чередующиеся преобладания, то чувствительных, то двигательных сил объясняют нам, почему в эпилепсии и в бешенстве, при которых внешние чувства получают самое незначительное количество впечатлений, органы движения приобретают неимоверный избыток энергии: они представляют случай, совершенно обратный тем состояниям мускульного расслабления, о которых мы только что говорили, и которые вызываются чрезмерной чувствительностью. Эти преобладания решительно указывают также на непосредственную связь между чувствующей причиной и двигательной, а это ведет нас необходимо к положению, что все движения вытекают из мозговой системы, а все впечатления в ней сосредоточиваются.

Итак, двигательные силы притупляются и погасают, если не будут возобновляться животворным влиянием и непрерывной и правильной деятельностью чувствительности; но они искажаются равным образом и теряют свою устойчивость и энергию, когда впечатления слишком живы, стремительны и многочисленны. Мы знаем несомненным образом, что истощение, следующее за любовными наслаждениями, зависит менее от сопровождающих их вещественных потерь, чем от свойственных им сладострастных впечатлений. Многие другие возбуждения, если они были живы и глубоки, оставляют за собою продолжительное чувство усталости во всей нервной системе; усиленная работа воображения или размышления, состоящая в получении и в возобновлении впечатлений, или в возобновлении и в сравнении их между собою при отсутствии вызвавших их предметов, порождает не меньшую усталость, чем самые упоительные наслаждения, или самые тягостные мускульные работы. Вот вследствие чего сон становится необходимым; в особенности необходимо прекращение ощущений: вот почему сон, быть может, еще более нужен для мыслителей, для людей с весьма развитой нравственной природой, чем для обыкновенных работников, усталые мускулы которых нуждаются, правда, в отдохновении, но зато, вследствие того что они мало ощущают и мало думают, они не истощаются так, как первые уже одним только бодрственным состоянием. Женщины, получающие вообще более многочисленные и более разнообразные впечатления, а также некоторые мужчины, приближающиеся к ним по первоначальной своей организации, или вследствие болезни, нуждаются в более продолжительном сне. Необходимая продолжительность сна может в некотором роде измеряться скорее количеством полученных ощущений, чем количеством сделанных движений. Мне случалось встречать людей, не смыкавших глаз по нескольку лет и не могших, следовательно, освободиться вполне от действия на них внешних предметов и от работы памяти и воображения, но они испытывали каждый день один или два раза особенное, периодическое, на несколько часов оцепенение, во время которого они не были в состоянии мыслить и чувствовать.

Взвесивши строго приведенные факты, можно вывести из них еще такое соображение: энергия и продолжительность движений пропорциональны силе и продолжительности ощущений. Я говорю — силе и продолжительности ощущений, потому что мы только что видели, что слишком живые, слишком стремительные, слишком многочисленные ощущения оказывают противоположное действие. Соображение это вполне согласно со всем, что было сказано нами выше: оно ведет к новым воззрениям на характер побуждений, относительно вызывающих их впечатлений и относительно органов, в которых впечатления принимаются; оно определяет еще более точным образом истинную связь между чувствительными и двигательными силами; оно может даже объяснить чередующееся преобладание тех и других, то есть, условия, при которых одни тем менее деятельны, чем сильнее возбуждены другие.

Уже первые физиологи заметили, что отправления мускульной системы или двигательной, находятся в некотором особенном равновесии с отправлениями нервной системы или чувствительной. Сверхъестественная энергия, удивительная иногда продолжительность движений связаны у некоторых людей с сильною, глубокою, в некотором роде неизгладимою чувствительностью. Если это расположение постоянно, и выражено явственно, то оно образует особенный темперамент, или, вернее, особые оттенки темперамента, сходные по одному общему признаку и зависящие от него, именно от устойчивости всех отправлений. Но можно предположить, что впечатления бывают глубоки и продолжительны только вследствие того, что крепки и упруги первоначальные волокна органов; таким образом, чувствительные силы могут быть значительнее видоизменены состоянием двигательных сил, нежели двигательные силы — чувствительными. На первый взгляд ничего не может быть правдоподобнее этого предположения, и так как справедливость его может провести между ними самую резкую границу, то замечательно, что Галлер и его последователи не обратили внимания на этот вопрос, который доставил бы им более сильные доводы, чем большая часть тех, которые приводились ими. Правда, новые факты не замедлят опрокинуть и это предположение. Самые крепкие мускулы ослабевают, как это следует из того, что сказано нами выше, единственно вследствие слишком живых или слишком многочисленных ощущений, получаемых человеком, при одинаковости прочих условий; если некоторые обстоятельства изменяют характер ощущений даже у слабых и вялых людей; если, например, некоторые болезни возбуждают непосредственно в нервной системе причины, порождающие сильные, глубокие и продолжительные впечатления, или если они вызывают в ней расположение к принятию подобных впечатлений извне, то самые расслабленные мускулы мгновенно получают способность к таким энергическим и сильным движениям, которые трудно себе представить.[3]

Таким образом, истерические женщины, которые при обыкновенном состоянии едва держатся на ногах, при конвульсивном припадке нередко побеждают препятствия, которые были бы не под силу нескольким человекам. Таким образом, при меланхолических поражениях, при бешенстве, особенно при помешательстве, слабые, хилые люди разрывают связывающие их веревки, иногда цепи, которые, при естественном состоянии, разорвали бы все их мускулы; что, скажем мимоходом, устанавливает огромное различие между механическими силами мускульного волокна и оживляющими его в различной степени силами. Таким же еще образом, в припадке энергической страсти человек открывает в себе силу, которой он и не подозревал, и становится способным на такие движения, мысль о которых при покойном состоянии привела бы его в ужас. И нельзя сказать, чтобы тогда человек признавал в себе и приводил в деятельность силы, существующие в нем, но находящиеся в усыплении: общие наблюдения, только что приведенные мною, доказывают, что в нем развиваются тогда действительно новые силы вследствие нового способа возбуждения нервной системы. Я не упоминаю, впрочем, как это легко заметить, о расстройствах, вносимых глубокими потрясениями в отправления восстанавливающих органов, о расстройствах, которые, сказать мимоходом, не всегда разрушают мускульные силы или непосредственную причину движений.

Но мы должны принять во внимание еще одно, последнее соображение, без которого в отправлениях нервной системы остается еще много непонятного; в особенности не следует пренебрегать им при составлении точного понятия о характере представлений и побуждений, или о следах, оставляемых одними, и об отправлениях, в которые преобразуются другие.

По мере того, как ощущения уменьшаются в числе, или становятся более тупыми, мускульные силы обыкновенно увеличиваются, и деятельность их приобретает большую степень энергии. Бешеные люди нередко становятся почти вовсе бесчувственны ко внешним впечатлениям, и именно тогда они более всего способны к сильнейшему неистовству. Глупые или ограниченные люди, эпилептики, чувствительность которых обыкновенно притуплена, одним словом, все люди, чувствующие меньше других, одарены, по-видимому, большим количеством мускульных сил. Многие дельные наблюдатели вывели из этого закон, что мускульные силы находятся в обратном отношении к чувствительности и наоборот. Но при небольшом внимании легко заметить, что в этом выводе есть какая-то сбивчивость; и нахожу ее в самих фактах, приводимых для его доказательства. Увеличение силы у эпилептиков и у бешеных, я согласен, совпадает с ослаблением и даже с полным прекращением внешних впечатлений; но источник увеличения их силы находится не в этом обстоятельстве. Врачебное искусство и анатомия показывают нам, что оно зависит от могущественных впечатлений, причины которых непосредственно лежат в мозговой системе и производят в то же самое время оцепенение внешних чувств. У людей с ограниченным умом, но вообще здоровых и сильных, впечатления, вызывающие энергические мускульные движения, тоже вытекают всегда непосредственно из мозговой системы, или из других внутренних органов. Но количество наших умственных способностей зависит от количества и свойства приобретенных нами понятий о внешних предметах, и глупость будет тем значительнее, чем менее живы, менее глубоки и менее разнообразны будут впечатления, получаемые органами чувств.

Теперь уже можно предвидеть цель, к которой мы стремимся, и нетрудно уже, полагаю я, почувствовать верность пути, по которому мы направляемся.

§ IV

Оставим, собственно, так называемые мускульные движения и возвратимся к представлениям и побуждениям, непосредственно зарождающимся и развивающимся в нервной системе. Мы уже видели, что как те, так и другие вызываются несомненно из движений, лежащих в глубине самой этой системы; мы можем, стало быть, привести ее ближайшие отправления к тем же законам, которые управляют деятельностью всякого члена. Но что же происходит при движении какого бы то ни было члена? Причина движения передается ему нервами, а сама она пропорциональна с впечатлениями, полученными и переработанными в нервном центре.

Другими словами: всякому движению предшествует соответствующее ему впечатление, которое определяет его, и характер которого отпечатлевается на нем. Мы должны встретить тот же порядок явлений и в собственных отправлениях мозгового органа. Таким образом, если факты показывают нам, что движения, вызванные причинами, действующими непосредственно на самую нервную систему, суть самые сильные и настойчивые, если они постоянно господствуют, а иногда заглушают и покрывают все прочие, или вернее, причины этих движений, по-видимому, не могут быть тогда отвлечены от производимого ими действия никакими иными впечатлениями, то становится ясным, что и представления, и побуждения, и воспоминания, и склонности, которые суть те же воспоминания побуждений и представлений, то становится ясным, говорю я, что все эти отправления необходимо должны получить преобладание, когда они находятся в зависимости от таких же причин. Это мы и находим на самом деле у бешеных, у духовидцев, у некоторых меланхоликов, подходящих к тем, или к другим. Ни внешние предметы, ни самые необходимые потребности жизни часто не в силах отвлечь их от их обычных мечтаний и дать другое направление их мыслям.

Во-вторых, так как внутренние органы находятся в непрерывной деятельности и так как между ними и мозговым средоточием происходит постоянный обмен впечатлений и движений, то зависящие от них представления, побуждения и склонности должны получить второе место по своей энергии, устойчивости и постоянству. В этом и состоит существенный характер инстинктивных побуждений, которые, на основании исследования, сделанного в предыдущем Мемуаре, особенно зависят от последовательного развития и от собственных отправлений этих внутренних органов; не от таких побуждений на самом деле не следует отделять непосредственных отправлений и развития самого нервного органа, принимающих в них большее участие.

В-третьих, так как органы чувств не находятся в непрерывной деятельности и ежедневно во время сна они не получают почти никаких впечатлений; к тому же, так как все они разом не могут получать их, и те из впечатлений, которые относятся к одному органу чувства, особенно если они живы, притупляют и даже вполне заглушают впечатления, относящиеся к прочим; наконец, так как они постоянно развлекаются действием различных внутренних органов, то впечатления их естественно должны иметь меньшую степень силы и глубины и оставлять за собою менее продолжительные следы и менее прочные воспоминания. Если бы теперь была возможность определить, на какие из органов чувств внешние причины действуют всего сильнее и постояннее, то, может быть, было бы нетрудно распределить по отделам вызываемые ими представления и побуждения, соответственно определенной степени памяти, свойственной каждому из органов чувств.

Сверх того, если справедливо, как это указывает, по-видимому, самое внимательное исследование явлений, что по природе своих отправлений органы чувств более или менее приближаются к непосредственному органу мысли, так как нервные оконечности их видоизменяются неодинаковым образом при получении ощущений, смотря по строению облекающих их покровов и по расположению нечувствительных частей, со всех сторон прилегающих к ним, то мы будем иметь новое средство для отличия представлений, побуждений, склонностей, и проч., и будем в состоянии указать более точным образом на причину их отличий.

Некоторые антропологи утверждают, что отправления известных органов чувств ближе к духовному состоянию, чем отправления других; что первые принадлежат, по-видимому, более к духу, между тем как другие более зависят от организованного вещества. Легко заметить, что если бы эти писатели имели более светлое представление о том, что они говорят, то сказанное ими приближалось бы к тому, что привожу и я, только другими словами, и нет надобности объяснять, почему я отвергаю употребляемые ими выражения.

§ V

Нервы, по-видимому, не различаются между собою, ни веществом своим, ни строением. Мозговая мякоть распределена однообразно по всем главным стволам; она в них вполне однородна, и способ, по которому внутренние волокна располагаются и распределяются в пучки, совершенно одинаков во всех нервах. Рассматривая их оконечности, тоже невозможно отыскать различия между ними; и если перенести исследование на казеинообразное вещество, испускаемое ими, если рассечь их поперечным разрезом, то оно оказывается всюду одним и тем же; оно тождественно с веществом, распространяющимся из головного мозга, продолговатого и хребтового по всем главным стволам, получающим в них свое происхождение. Вещество это оказывается одним и тем же не только под анатомическим ножом, на глаз и под микроскопом, но и при химическом анализе в нем не замечается никакого различия, ни относительно составных частей его, ни относительно явлений, при которых оно разлагается. Что касается до внешней оболочки нервов, то известно, что она есть не более как сгущенная клетчатая ткань, отправления которой ограничиваются, по-видимому, охранением мякоти нерва, поддерживанием в нем твердости и неуступчивости, необходимых для сопротивления трению соседственных частей. Итак, все дает нам повод думать, что различие между впечатлениями зависит от различного строения не нервов, но органа, в котором нервы получают ощущения, от того способа, как они в нем распускаются и от способа действия на них причин, вызывающих впечатления. Посмотрим, не могут ли объяснить нам чего-нибудь по этому поводу анатомия и физиология. Я не буду входить в большие подробности; они почти всегда бесполезны при исследовании общих законов природы; они могли бы только обременить собою те понятия, всю ценность которых составляет их очевидность и простота.

Все впечатления могут и даже должны быть приведены к осязанию. Оно составляет, так сказать, общее чувство; все прочие суть только видоизменения и различия его. Но осязание глаза, отличающего впечатления света, и осязание уха, замечающего звуковые колебания, вовсе не похожи друг на друга; не более сходны, и то и другое с осязанием языка или слизистой оболочки, отправление которой состоит в различении вкусов и запахов, ни с осязанием внешнего органа, отправления которого относятся к более вещественным, так сказать, качествам предметов, как например, к их внешней форме, объему, к их температуре, плотности, и проч.

Последнее, или собственно так называемое осязание, отправляется всею кожею, которую можно считать исключительным его органом. Кожа состоит из более или менее плотных, клетчатых листочков, из тончайших разветвлений сосудов и из нервных нитей. Нервные нити оживотворяют ее и дают ей чувствительность. При оконечностях своих, на внешней ее поверхности, они освобождаются от покровов, обращающихся в бахромчатые лоскутья и теряющихся в так называемом сетчатом органе. Освободившись от самого грубого своего покрова, оконечности нерва распускаются и выдаются между петель этой слизистой сети наподобие маленьких грибков или сосочков. В этом состоянии нервная мякоть, впрочем, вовсе не бывает еще обнаженной; слои плотной клетчатой ткани окружают ее в виде оболочки, и только через это посредствующее вещество, более или менее толстое, смотря по более или менее сильному и продолжительному действию на него внешних тел, так только чрез такого рода перепонку нерв получает впечатления. Сосочки его помещены в пересекающих кожу бороздках или желобках, что снова охраняет их от слишком сильного или непосредственного влияния внешних предметов; сверх того, бороздки эти, более глубокие на оконечностях пальцев, где сосочки более многочисленны, расположены спиралями, так что осязательные отправления могут и должны происходить в них по всем направлениям и во всех точках.

В специальном органе вкуса природа, по-видимому, весьма мало удалилась от этой формы, которую можно считать самой общей. Нервы языка оканчиваются тоже сосочками, но более выдающимися, губчатыми и более разветвленными. Окружающая их клетчатая ткань менее плотна, покровы их не так толсты, они разбухли в слизистой и в лимфатической жидкости. Впрочем, язык не есть исключительный орган вкуса: нередко встречались примеры людей, лишенных совершенно всего языка вследствие различных болезней и умевших отлично разбирать вкус пищи. Анатомия может даже объяснить причину такого явления, ибо она нашла сосочки, подобные сосочкам языка, на внутренней стороне щек, в нёбе, в глубине рта.

Слизистая оболочка, покрывающая полости ноздрей, так же как челюстные и лобовые пазушины, состоит не только из слизистой ткани, сосудов и нервов, но она, кроме того, усеяна большим числом железок. Количество нервов, или вернее, нервных нитей в них бесчисленно. Они рождаются из обонятельных нервов, составляющих первую пару и выходящих из черепа через щели решетообразной кости. К ним отделяется ветвь от зрительного нерва, и вероятно она служит симпатическим сообщением между глазами и носом, между зрением и обонянием. Легко заметить простым глазом, что слизистая оболочка образует род бархатистой ткани, весьма короткой и плотной. Кисточки ее, по-видимому, весьма влажны; нервные нити, более мягкие здесь, чем на пальцах или внутри рта, оканчиваются маленькими сосочками, которые тоже, и мельче, и менее плотны. Оболочка их состоит из тончайшей и прозрачной ткани, сквозь которую мозговая мякоть, окрашенная бесчисленным множеством окружающих ее мельчайших артериальных и венных сосудов, разбивается на крошечные зернышки.

Хотя отправления обоняния находятся на первый взгляд далее от простого осязания, чем отправления слуха, который, по-видимому, ограничивается распознаванием только колебаний звука, тем не менее, так как внутренний орган слуха непрерывно омывается лимфатической жидкостью, а воздух, наоборот, проникает постоянно в полости носа, то чувствующие оконечности слухового нерва, то есть, те из мягких частей его, которые устилают внутреннюю покатость улитки и полукружные каналы, более нежны и более слизисты. Мозговая мякоть, по-видимому, освободилась здесь почти от всего, что может ослабить впечатление. Впрочем, нетрудно было бы показать, что число и отношения колебаний звучащего тела составляет не более как бездушный материал для звука: без сомнения, многого еще недостает, чтобы это был самый звук. Произведения Перголезе, Паизиелло, Саккини доставляют не один только простой ряд правильных дрожаний воздушной волны, и при исследовании удивительных отправлений слуха, не принимая даже в расчет влияния, оказываемого этим органом чувства на слово и на умственную деятельность, можно заметить, что он настолько же выше обоняния по значению и по широте своих отправлений, насколько разветвления слухового нерва выше по нежности своей разветвлений обонятельного нерва. Так что постепенность в ходе природы не нарушается здесь никакой органической аномалией.

Наконец, в сетчатой оболочке глаза, или в разветвлении зрительного нерва, составляющем настоящий орган зрения, природа пошла еще далее. Ибо оконечности слухового нерва образуют одно целое с перепонкой, в которой они распускаются, между тем как разветвление зрительного нерва составляет подвижная слизистая жидкость. Перепончатое сплетение, облекающее ее с обеих сторон и прилегающее, как к стекловидному телу, так и к зрачку, до того прозрачно, что чистая вода не прозрачнее его; и хотя строение самой сетчатой оболочки состоит из довольно значительного числа сосудов, нервная мякоть может считаться в ней вполне обнаженной.

§ VI

Таковы в немногих словах непосредственные орудия ощущений, то есть, таково расположение нервных оконечностей в различных органах чувств. Начиная с осязания, получающего самые общие и самые простые ощущения, до зрения, получающего самые подробные, самые нежные, самые сложные, нервы освобождаются все более и более от всех посредствующих частей, лежащих между ними и внешними предметами; они сбрасывают все более и более свои оболочки, и впечатления их приближаются постепенно к впечатлениям, причина которых непосредственно прилагается к чувствующей мякоти внутри самого мозгового органа.

Нам остается рассмотреть, каким образом происходят различные ощущения, или в чем состоят самые обыкновенные и общие явления, сопровождающие отправления каждого из органов чувств.

Частое возвращение впечатлений делает их более раздельными, повторение дает движениям большую легкость и точность — это постоянный закон оживленной природы. Органы чувств воспитываются упражнением, и сила привычки проявляется в них прежде, чем она обнаружится в двигательных органах. Не менее постоянный и не менее общий закон состоит в том, что слишком живые, слишком многочисленные и слишком часто повторяющиеся впечатления ослабляются непосредственным действием самих этих обстоятельств. Чувствительная способность заключена в границы, которые не могут быть нарушены. Соки клетчатой ткани проникают во все места, в которых возбуждена она через меру: в последних образуются внезапные опухоли или новые, в некотором роде искусственные оболочки, закрывающие все более и более нервные оконечности, и тогда сама чувствительность часто извращается и скоро исчерпывается. Таким образом, для сохранения тонкости чувств и для дальнейшего их развития, необходимо, с одной стороны, чтобы впечатления не выходили за естественные границы чувствительной способности, с другой — чтобы они вполне возбуждали ее, и не находились бы в усыпленном состоянии.

По самому свойству своих отправлений чувствующие оконечности нервов осязания подвергнуты весьма часто несоразмерному действию внешних предметов. Это чувство получает обыкновенно более всего впечатлений, способных притупить и замозолить его. Нередко внутренняя поверхность руки и концы пальцев, составляющих главным образом орган осязания, покрываются, при различных работах, плотною и твердою кожею, образующею род естественных перчаток. То же самое случается и с ногами, которые, по распределению нервов и по разветвлению их на кончающиеся сосочками оконечности, совершенно сходны с рукою, что, говоря мимоходом, несколько противоречит философии конечных причин: ибо к чему же устроен такой чувствительный снаряд в части, предназначенной испытывать только сильное давление и носить всю тяжесть тела.

Поэтому, ничего нет удивительного, что осязание, составляющее, впрочем, самое верное чувство, потому что оно распознает самые простые или самые грубые свойства тел и прилагается к предметам непосредственно, ко всем сторонам их, тем не менее не представляет чувства, которое было бы одарено наибольшею памятью и которое оставляло бы самые отчетливые, легче всего припоминающиеся следы. Я имею здесь в виду обыкновенное состояние; ибо из многих примеров известно, что особенное воспитание может одарить осязание такою же памятью и воображением, какими обладает разве только зрение. Некоторые любители ваяния лучше судят о красоте форм рукою чем глазом. Ваятель Ганибазий, потеряв зрение, не отказался от своего искусства: ощупывая статуи и живые тела, он умел составлять представление об их формах и верно воспроизводить их; ежедневно можно встретить слепых, вспоминающих и живо воображающих все предметы единственно при помощи свойств, относящихся к впечатлениям осязания.

Осязание развивается прежде других чувств и погасает последним. Так и должно быть, потому что оно составляет основание для всех других, есть в некотором роде сама чувствительность, и полное, всестороннее прекращение его предполагает прекращение самой жизни.

Но непонятным кажется, почему вкус, отправления которого связаны с одной из первых наших потребностей и состоящий из ряда повторяющихся действий, не достигает скорее до более высокой степени развития и точности, к какой он только способен, и не сохраняет более тщательно следов испытанных ощущений. Это тем удивительнее, что впечатления его смешиваются в некотором отношении с впечатлениями, сопровождающими желудочное пищеварение. Те и другие содействуют утолению могущественного чувства голода и управляют его побуждениями. Что не подлежит сомнению, так это то, что в первом детстве вкус бывает жаден, но не развит и не нежен, что в юности наслаждения его ограничены и отводятся на второй план другими ощущениями, имеющими совсем иную цену и, кроме того, более широкое влияние на весь организм. Ж. Ж. Руссо, рисовавший природу с такой неподражаемой истиной, говорит, что обжорство принадлежит поре, предшествующей отрочеству. Но только в зрелом возрасте, когда несколько ослабевает господство прочих склонностей, становится человек более взыскательным и утонченным в пище, и настоящий возраст Апициев, может быть, еще ближе к старости. Известно таким же образом, что чрезвычайно трудно припомнить или вообразить какой-нибудь определенный вкус, не испытывая в то же самое время его ощущения.

Несколько кратких замечаний достаточно будет для рассеяния недоразумений, порождаемых приведенными фактами.

1. Впечатления, зависящие от еды и питья, часто сопровождаются такими возбужденными желаниями, которые слишком раздражают и путают их; существует большая наклонность к ускорению их и к возобновлению, чем к различению и исследованию.
2. Развивающееся в желудке чувство благосостояния, примешивающееся к ним, препятствует вниманию сосредоточиваться на них.
3. Они слишком непродолжительны по своей природе; по крайней мере, каждое впечатление очень непостоянно.
4. Весьма редко бывают они не сложны; они ежеминутно соединяются, смешиваются и изменяются.
5. Проникновение в желудок пищи обыкновенно возбуждает деятельность головного мозга. Когда едят в обществе, разговор, не нарушая непосредственно наслаждения вкуса, препятствует сосредоточению внимания на каждом отдельном ощущении и составлению о нем раздельных представлений; при еде же в одиночестве человек увлекается обыкновенно беспорядочным потоком мыслей.
6. Я полагаю, наконец, что следует принять во внимание и губчатое строение нервов вкуса, способствующее, правда, развитию в них живых ощущений, но не допускающее в них устойчивости постоянно омывающими их волнами соков, разжижающих и искажающих вкусовые вещества.

Тем не менее, встречались люди, которые ели с особенною внимательностью, а некоторые так принимали пищу в одиночестве, чтобы не развлекаться в ощущениях, доставляемых едою; они обладали, по-видимому, хорошею, отчетливою и верною памятью о всех вкусах пищи и питья. Я встречал таких, которые уверяли, что хорошо помнят вкус вина, которое пили они тридцать лет тому назад.

Вкус и запах находятся в самой тесной и сложной связи друг с другом. Пищу и питье обоняют, прежде чем начнут есть или пить; запах их усиливает ощущения, доставляемые едою и питьем. Между носом и кишечным каналом существует даже необыкновенная симпатия, которая, быть может, составляет только результат привычки; но так как она встречается во всех странах и у всех людей, хотя в различной степени и по отношению к различным предметам, то ее и следует отнести к необходимым привычкам, которые почти не могут быть отличены от естественных отправлений. Всякому известно, что отвратительный запах подымает желудок и вызывает нередко самые ужасные рвоты.

Но есть еще система органов, с которой обоняние находится в еще более тесных отношениях; я говорю об органах воспроизведения. С самых отдаленных времен врачебного искусства замечено было, что свойственные половым органам раздражения могут быть возбуждены или успокоены различными запахами.[4] Время цветов есть в то же самое время пора любовных наслаждений: сладострастные представления связаны с представлениями пахучих тенистых садов, поэты не без причины приписывают запахам свойство наполнять душу сладостным опьянением. Найдется ли человек, даже между самыми рассудительными, если только нет уродливости в его организации, воображение которого не возбуждалось бы благовонием цветущей рощи, в котором бы она не вызывала каких-нибудь сладостных воспоминаний? Но я вовсе не имею в виду исследования запахов в их отдаленном и нравственном действии на человека, то есть, в возбуждении одним только рядом представлений — множества впечатлений, независимых от их собственного непосредственного влияния. Запахи сильно действуют сами собою на всю нервную систему; они располагают ее к приятным ощущениям; они сообщают ей легкий оттенок беспокойства, который, по-видимому, необходим для удовольствия; и все это потому, что они оказывают особенное действие на органы, в которых получают свое происхождение самые сильные наслаждения, свойственные чувствительной природе. В детстве влияние обоняния почти ничтожно, в старости оно слабо: настоящая эпоха его есть пора юности и любви.

Замечено было, что обоняние одарено слабой памятью: причина этого простая. Доставляемые им впечатления не сильны и не продолжительны. Если они сильны, то быстро притупляют чувствительность органа; если они постоянны, то скоро перестают замечаться. Плавающие в воздухе частицы действуют на нервные оконечности мимолетным и, так сказать, рассыпанным образом. Поэтому, они оставляют немного следов, если некоторые пахучие частички не попадут в жидкость слизистой оболочки; но тогда, как я сейчас сказал, впечатления скоро перестают замечаться. Наконец, не говоря о периодических промежутках, во время которых обоняние находится в некоторого рода оцепенении, легко заметить, что по самой природе своих впечатлений оно скорее потрясает нервную систему, чем делает ее внимательной; что вследствие этого, мы более спешим немедленно насладиться этими впечатлениями, чем различить их одно от другого, скорее поражаемся ими, нежели составляем о них раздельные представления.

Посредством зрения и слуха получаем мы самые многочисленные познания; память обоих этих чувств наиболее прочна и отчетлива. Особенное обстоятельство придает слуху необыкновенную точность; это — способность получать и сравнивать впечатления, доставляемые речью. Звуки, производимые горлом человеческим, зависят от его организации; восклицания, издаваемые им для выражения радости, страдания, различных желаний, также внезапны, как первые движения его мускулов; они вызываются смутным инстинктом. Совсем иное представляет слово; речь человека есть искусство, которому выучивается он медленно, придавая каждому членораздельному звуку особенный условный смысл. Но говорить выучиваются при помощи уха: без его содействия мы не могли бы и пытаться этого сделать; мы не имели бы даже понятия о членораздельных звуках, которые мы выучиваемся произносить, связывая с ними представления и чувства, которым они служат знаками. Таким образом, ухо обязано взвешивать каждое отдельное свое впечатление и возвращаться к нему сотни раз, разлагать его на первые элементы, составлять его снова, сравнивать его с другими впечатлениями того же рода; одним словом, оно должно анализировать свое впечатление с чрезвычайной осмотрительностью.

Вследствие этого, слух получает ту верность, а воспоминания его — то постоянство и ту отчетливость, которыми он отличается. Но, по крайней мере с этой стороны, нетрудно заметить, что искусственность его ощущений и его памяти основывается на медленном воспитании; самые простые результаты его предполагают продолжительное упражнение в вынужденной внимательности.

Другое обстоятельство, находящееся в ближайшей зависимости от непосредственных законов природы, по-видимому, оказывает влияние, если и не в такой, то все-таки в сильной степени на качества слуха: это ритмический и мерный характер, которым могут быть запечатлены и действительно нередко бывают запечатлены получаемые им впечатления. Вследствие могущества привычки, о которой было уже говорено нами, природе нашей нравятся периодические повторения; она любит отыскать и схватить правильные отношения не только между впечатлениями, но особенно между различными, разделяющими их промежутками времени; гармоническое согласие всякого рода останавливает на себе ее внимание, облегчает ее наблюдения и оставляет в ней более глубокие следы.

Нечего и напоминать, что я говорю теперь о пении. Правильные отношения, касающиеся числа звучных колебаний, нравятся нам не только своею симметрией, но каждый звук, определенный этими колебаниями, имеет, так сказать, душу, а сочетания их образует язык, более страстный, хотя и менее отчетливый и обстоятельный, чем разговорная речь. Язык этот, при более совершенном состоянии общества становящийся предметом искусства, по-видимому, непосредственно доставляется природой. Дети любят пение; они внимательно и с удовольствием вслушиваются в него еще прежде, чем научатся произносить и понимать хоть одно слово, прежде даже чем получат раздельные представления, относящиеся к прочим органам чувств; при самом грубом состоянии общественного развития человеческий голос уже умеет издавать звуки, полные выражения и прелести.

Стихотворный ритм есть только подражание музыкальному ритму. Доставляемые им собственно ритмические впечатления менее сильны и живы; но более отчетливыми и лучше очерченными образами, развитыми в большем порядке, обрисованными с большей последовательностью и с мельчайшими оттенками чувства, поэзия нередко производит такое же непосредственное, сильное действие. Действие это вообще даже глубже, потому что создаваемые ею, более законченные и точнее обрисованные образы дают более обильную пищу воображению. Сверх того, как музыкальный ритм, так и стихотворный, будет ли последний основан на мере слогов, на числе их, или, наконец, на периодическом возвращении ударений через известные промежутки времени, доставляют впечатлениям слуха более раздельности и облегчают их воспоминание.

Отправления слуха происходят через посредство лимфатической жидкости, заключенной во внутреннем ухе и передающей колебания воздуха нервным оконечностям. То же самое должно сказать и о зрении. Сетчатая оболочка глаза охватывает стекловидное тело, которое поддерживает ее; через эту прозрачную массу получает она впечатление световых лучей; роль различных жидкостей глаза состоит не только в преломлении и в направлении лучей, но, по-видимому, они приспособляют впечатления к чувствительной мякоти зрительного нерва.

В отправлениях глаза замечаются два главных обстоятельства, оказывающие влияние на характер зрения. 1) Свет действует почти непрерывно на этот орган во все время бодрствования, он сильно возбуждает его внимание живыми и разнообразными впечатлениями, а порождаемые им понятия примешиваются к отправлениям всех наших способностей, к удовлетворению всех наших потребностей. 2) Глаз может по своей воле продлить, возобновить, видоизменить свое впечатление; он может обращаться сотни раз к одному и тому же предмету, рассматривать его сколько угодно со всех сторон, во всех возможных положениях; одним словом, он может по произволу прекращать и возобновлять свои впечатления. Он поражается ими не случайно, но сам идет к ним навстречу и выбирает их. Из этого следует, что впечатления зрения отличаются всеми качествами, которые в результате доставляют им отчетливость, а их воспоминаниям — характер особенного постоянства. Ничего нет, стало быть, удивительного в том, что зрение одарено необыкновенной памятью и воображением.

Относительно уха и глаза не забудем сделать весьма важное замечание, которое может повести к новым воззрениям и, может быть, к более точному понятию о самих ощущениях и об оставляемых ими следах в чувствительном органе. Мы сказали, что сознание о внешних предметах, по-видимому, не происходит в органах чувств. Это доказывается тем обстоятельством, что страдание нередко относится нами к такой части тела, которая не существует более. Сверх того, весьма вероятно, что сознание происходит в том же месте что и сравнение; но сравнение производится несомненно в общем нервном средоточии, куда приносятся впечатления для сравнения.[5] Тем не менее, я полагаю, что не отклонюсь от истины, если скажу, что органы чувств, взятые порознь, имеют собственную свою память; некоторые физиологические факты, по-видимому, подтверждают это относительно осязания, вкуса и обоняния. Наблюдение, которое всякому известно и которое всякий может сделать над самим собой, доказывает непосредственно то же самое для слуха и для зрения. Когда ухо наше долго поражается одними и теми же звуками, то следы их остаются, и они возобновляются собственно не в памяти, а в самом ухе и нередко неотвязчиво преследуют нас. Если долго смотреть на светящееся тело и потом закрыть глаза, то изображение его исчезает не скоро; иногда оно остается более продолжительное время, нежели продолжалось само впечатление. Но мало-помалу цвета ослабевают, пока изображение не исчезнет во мраке. Я часто делал это наблюдение над окном, освещенным ярким солнечным светом: я пристально смотрел на рамки, отделяющие стекла, и потом закрывал глаза. Следы впечатления оставались в два раза дольше, чем продолжалось само впечатление. Здесь не место выводить из этого факта все его последствия, но легко понять их важное значение и широкое приложение.[6]

После разделения впечатлений вообще на впечатления, получаемые внешними органами чувств, на впечатления, свойственные внутренним органам, и на впечатления, рождающиеся непосредственно в глубине самой нервной системы, не без основания можно бы было сделать вопрос, удовлетворительно ли существующее разделение органов чувств и действительно ли их не более пяти. Не может быть сомнения, что впечатления, относящиеся, например, к половым органам, настолько же отличаются от впечатлений вкуса, впечатления, вызываемые отправлениями желудка, настолько же похожи на впечатления слуха, насколько впечатления, свойственные слуху и вкусу, отличаются от впечатлений зрения и обоняния: ничего не может быть очевиднее этого. Побуждения, вызываемые непосредственным действием различных причин на самые нервные центры, тоже отличаются особенными свойствами, а представления и побуждения, порождаемые этими различного рода впечатлениями, запечатлены характером источника, из которого они рождаются. Тем не менее, так как невозможно еще описать их вполне отчетливо, то есть, привести каждое впечатление к снаряду, произведшему его, и каждое следствие — к его причинам, то строгий анализ отвергает, как преждевременное, и, может быть, не примет никогда новое разделение чувств, представляющееся впрочем само собою, и считает его бесполезным, также как принятие осязания за одно общее чувство, к которому могут быть сведены остальные. Впрочем, из всего сказанного можно понять единственно разумное значение, какое следует придавать слову внутреннее чувство, слову, которое употреблялось многими мыслителями без всякой осмотрительности. Для точнейшего определения его, под ним следовало бы разуметь все отправления, не принадлежащие к, собственно, так называемым органам чувств; тогда слово это, я полагаю, не подавало бы повода к спорам и не порождало бы новых недоразумений.

Заключение

Длинный Мемуар этот я окончу замечанием, что ощущения, необходимые для приобретения представлений, для пробуждения чувств, для направления желаний, одним словом, ощущения, необходимые для существования, распределяются в нас в различной степени, смотря по первоначальной организации и по привычкам, свойственным каждому человеку: я хочу сказать, что одному человеку необходимо получать много впечатлений и чтобы они были живы и сильны, другой может, так сказать, переварить их только небольшое число и выносит только более медленные и менее выразительные. Это зависит от состояния органов, от силы или слабости нервной системы, особенно же от способа отправлений чувствительности. Природа влечет нас к приятным ощущениям, она побуждает нас избегать страдания. Из этого не следует, впрочем, заключать, что первые всегда нам полезны, а вторые вредны. Привычка к наслаждению, если она даже не искажает прямым образом наших сил, делает нас неспособными к перенесению внезапных перемен, вносимых в нашу жизнь случайностями. Страдание, с своей стороны, не только дает полезные уроки: оно нередко служит к укреплению всего тела; оно сообщает, как его нервной, так и его мускульной системе большую стойкость, равновесие и самоуверенность. Но для этого необходимо, чтобы за ним следовало пропорциональное противоположное состояние: нужно, чтобы природа энергически возбуждена была после удара. Таким путем нравственное страдание увеличивает душевную силу, если только не сломит ее. Оно не ограничивается только тем, что показывает с более верной точки зрения людей и природу, оно возвышает еще и закаляет наше мужество, в котором, если только мы умеем прибегать к нему, мы почти всегда можем найти верное убежище от бедствий судьбы человеческой.

---

[1] Я говорю часто, но не всегда. Во многих случаях отправления воображения и памяти непосредственно возбуждаются и определяются по нашей воле впечатлениями, которые следует отнести к чувствующим оконечностям, внешним или внутренним.

[2] Это заставляет нас снова возвратиться к вопросу о несокращаемости нервов. Мы говорили, что она безусловна, и что нервы в самом деле остаются неподвижными относительно окружающих их частей; но, как мы заметили в предыдущем Мемуаре, они тем не менее испытывают непременно множество внутренних движений. Мякоть головного мозга, продолговатого и хребтового, способная к расширению и к сжатию, по-видимому, подвержена весьма явственным колебаниям. Сделав глубокую рану в мозжечке живой собаки, Шлиттинг погрузил в нее палец; он почувствовал чередующиеся колебания мозговой мякоти, оказывавшие давление на его палец, и движение это начиналось снова и становилось сильнее всякий раз, когда другою рукою он раздражал хребтовой мозг, вскрытый по длине своей в нескольких позвонках.

[3] Из этого не следует, что состояние клетчатого органа или мясистых волокон не оказывает в свою очередь непосредственного влияния на чувствительность; мы будем иметь неоднократный случай заметить это при описании возрастов, полов и темпераментов; но мы увидим также, что состояние бесчувственных частей (то есть, чувствительность которых не обнаруживается в естественном состоянии), всегда означено заранее первоначальным или случайным строением нервной системы.

[4] Например, большую часть лекарств, успешно употребляемых при истерических припадках, составляют сильно пахучие вещества.

[5] Ощущения эти могут принадлежать разом различным органам.

[6] Воспоминания уха могут возобновляться несколько раз, даже после того как будут прерваны сном. Это говорит, по-видимому, против простого продолжения местных нервных колебаний. Воспоминания глаза легко пробуждаются тоже при известных состояниях всеобщего возбуждения чувствующего органа, особенно же среди тишины и темноты ночи.