Введение. — Мы указали уже несколько звеньев цепи, связывающей нравственную природу с физической. При помощи их нам удалось решить много важных вопросов: в то же самое время они приготовили решение для других, еще более важных, говорить о которых до сих пор мы не считали еще возможным.

По мере того, как мы подвигались вперед в предмете нашего исследования, мы убеждались все более и более, что два великие подразделения человеческого существования соприкасаются и переплетаются бесчисленным множеством соответствующих друг другу сторон; дальнейшее исследование докажет окончательно и самым несомненным образом, что то и другое имеют одну, общую основу; что отправления, называемые нравственными, вытекают непосредственно, как и те, которые называются физическими, или из деятельности некоторых, отдельных органов, или из деятельности всей совокупности живого организма и что все явления разума и воли получают свое начало в первоначальном или случайном состоянии организации, также как и прочие жизненные отправления и различные движения, из которых состоят они, или которые составляют ближайшее их следствие.

Упрощая человеческий организм, эти воззрения и выводы проливают свет на многое: они отстраняют великое множество ложных понятий; они определительно указывают философу-наблюдателю настоящий предмет для его исследований; они предлагают идеологу более прочную точку опоры, на которой с полной уверенностью он может строить выводы рационального анализа; они указывают, наконец, моралисту незыблемые основы для всех его практических уроков: ибо, выходя из организации человека, определив вызываемые ею потребности и способности, он может сделать, так сказать, ощутительными побудительные причины всех предлагаемых им правил; кроме того, он мог бы доказать и заставить почувствовать самым очевидным образом, что строжайшее выполнение обязанностей, что самые великодушные и самоотверженные поступки человека, когда они вменяются разумом, связаны самым тесным образом с непосредственной его пользой и собственным его счастьем, и что строгие добродетельные привычки составляют для него столь же необходимую потребность, как и самые приятные склонности и самые сладостные человеческие чувствования обыкновенной жизни.

Сегодня мы рассмотрим влияние условий жизни на отправления органов мысли, на вызов побуждений и на склад привычек, одним словом, на нравственную систему человека.

§ I

Но, прежде чем войти в предмет нашего исследования, я считаю необходимым точнее определить, что мы должны разуметь под словом условия жизни. Слова эти могут иметь, или слишком широкое, или слишком узкое значение: постараемся же дать им настоящий смысл.

Под условиями жизни многие разумеют только систематический или случайный выбор пищи. Это значение слишком узко.

Под этим словом древние врачи разумели употребление всего, что они так неудачно называли неестественными предметами. Но пища и питье составляют только небольшую частицу этих предметов. В числе тех же предметов они помещали вдыхаемый воздух, деятельность и отдых, бодрствование и сон, обычные занятия, душевные движения.

Очевидно, что последнее значение для нас слишком обширно: ибо душевные движения входят в предмет настоящего нашего исследования не в том отношении, что они вызывают перемены в состоянии органов, хотя они и вызывают их несомненно, а в том отношении, в каком они сами являются результатом тех, которые уже обусловлены физическими привычками.

Таким образом, под словом условия жизни мы будем разуметь совокупность этих привычек, будут ли они порождены случайной необходимостью, или они будут вызваны искусственно и сознательно склонностью или выбором человека.

Как только мы точно обозначим это слово, то можем смело надеяться, что мы будем понятны, как для себя, так и для других; по крайней мере, дальнейшее развитие наших соображений не может быть прервано неопределенностью, неизбежно порождаемой неточным обозначением предмета исследования.

§ II

Все тела вселенной оказывают взаимное действие друг на друга; но свойства и степень этого действия бывают различны, смотря по природе тел и по условиям, в которых они находятся. Неорганизованные вещества могут испытывать от соседних с ними действие механическое или химическое. Первое ограничивается изменениями относительно положения, то между различными телами, то между частями, из которых состоят они; второе может образовать вполне новые тела, вызывая или простые разложения, или несуществовавшие до того сочетания.

Но видоизменения, претерпеваемые организованными телами, несравненно многочисленнее; некоторые из этих видоизменений исключительно им свойственны и все видоизменения их имеют гораздо большее значение. В самом деле, кроме испытываемых ими механических или химических перемен, кроме особенного рода отраженного действия, производимого ими на предметы, которые оказывают на них свое влияние, организованные тела могут быть еще глубоко видоизменены в своем внутреннем строении, хотя бы ни один внешний признак не обнаружил этой перемены; они могут приобрести вполне новую способность получать известные впечатления, производить известные движения, потерять даже до некоторой степени свои природные свойства или те, которые приобретены ими непосредственно в силу их организации; одним словом, изменения эти могут не только уступать особенным, исключительно свойственным им образом действию присутствующих внешних тел, но они могут усваивать особенные состояния, которые затем продолжаются или возобновляются даже при отсутствии вызвавших их причин, то есть, они могут установить привычки. Это и составляет еще более исключительное свойство организованных тел.

Таким образом, искусным уходом за растениями можно вызвать в них безусловно новые свойства, а в плодах их развить такие качества, которых первоначально они вовсе не имели. Искусство сумело даже найти средства закрепить в них эти случайные и искусственных видоизменений, то направляя к своим целям законы естественного наследства, то вызывая чисто искусственное воспроизведение, драгоценнейшее приобретение для нашего господства над природой! Таким же точно образом, животное, под влиянием климата и всех других физических условий, получает особенные свойства, которые могут служить указанием на эти условия и на различия между ними, или же под влиянием пищи, ухода, систематического воспитания со стороны человека оно получает небывалые расположения и приобретает новый ряд привычек. Но привычки эти касаются не только одного строения и физических отправлений органов, они доказывают еще, что и рассудочная, и нравственная природа, свойственные всякому существу, одаренному чувствительностью, тоже развиваются вследствие этого воспитания; что известный порядок впечатлений пробуждает в животном известные склонности и известные чувствования; и эти приобретенные им свойства, являющиеся гораздо более выразительными в животном, чем в растении, передаются устойчивее из поколения в поколение и доказывают даже непривыкшему к размышлению уму, до какой степени, при содействии наблюдения и опыта, можно улучшить окружающие нас предметы.

§ III

Но из всех животных человек, без всякого сомнения, подчинен наибольшему влиянию внешних условий; случайное и преднамеренное действие на него различных предметов внешнего мира может оказать на него более сильное и разнообразное влияние. Более живая, более нежная и более широкая его чувствительность; бесчисленные и необыкновенные симпатические движения разных частей его тела, отличающихся чрезвычайной впечатлительностью; подвижная, мягкая организация, принимающая без усилия всякое состояние и в то же самое время удивительная устойчивость физической, так сказать, памяти, с помощью которой он удерживает так легко устанавливающиеся привычки; одним словом, все способствует человеку приноравливаться к свойствам и к характеру предметов, окружающих его и оказывающих на него свое влияние. В этом и состоит, относительно его, великая сила физического воспитания, из которого вытекает непосредственно сила и нравственного его воспитания; этой стороной своей он способен к бесконечному совершенствованию и его могуществу, так сказать, нет пределов.

Мы знаем, что наши представления, наши понятия, наши желания находятся в зависимости от впечатлений, получаемых нами со стороны внешних предметов, или испытываемых внутри нас самих, будут ли последние вызваны чувствующими оконечностями нервов, распространяющихся во внутренностях, или из глубины самой нервной системы, или же, наконец, они будут вызваны содействием тех и других, содействием, по-видимому, всегда необходимым для полноты ощущений. Нам известно затем, что изменения, являющиеся в характере, порядке и степени внутренних ощущений, в состоянии видоизменить самым необыкновенным образом впечатления, производимые в нас внешними предметами.

Чтобы доказать влияние условий жизни на образование представлений и нравственных побуждений, достаточно было бы, стало быть, показать, что есть возможность видоизменить внутренние впечатления и естественное состояние вырабатывающих эти впечатления органов. Мало того, между впечатлениями, получаемыми из внешнего мира, существует великое множество таких, которые непосредственно подчинены влиянию условий жизни, в том смысле, который мы дали этому слову, то есть, которые вызываются предметами и отправлениями, охватываемыми условиями жизни. Посмотрим теперь, не подтвердят ли еще сильнее этого влияния наши наблюдения, которые мы постараемся ограничить совокупностью тщательно взвешенных и точно обозначенных фактов.

Явление, вытекающее из каких бы то ни было данных условий, всегда составляет следствие совокупности всех причин и всех действующих сил. Истина эта, очевидная сама по себе, разумеется, не допускает никаких исключений; она становится как бы еще более поразительной, а вытекающие из нее последствия заслуживают еще большего внимания при исследовании явлений жизни. В самом деле, так как все эти, столь сложные, столь изменчивые явления составляют неизменный результат множества одновременно и согласно действующих сил, то каждая из них оказывает влияние на действие не только каждой другой силы, но и на совокупное действие всех; каждая другая сила и все вместе, в свою очередь, оказывают влияние на первую, деятельность которой постоянно пополняется или ограничивается родом и степенью действия этих различных, одновременно действующих сил. Одним словом, по приведенному уже нами выражению Гиппократа, в человеке все содействует, все споспешествует, все сочувствует друг другу. Таким образом, при изучении человека, разумеется, необходимо смотреть на него с общей точки зрения, охватывающей все его свойства, все отправления, из которых состоит его существование, чтобы иметь возможность уловить взаимные отношения и одновременную деятельность, из которых вытекает каждое наблюдаемое явление. Этого еще недостаточно. За этим первым взглядом, охватывающим в одной рамке весь предмет, необходимо еще, чтобы при подробном изучении каждого порядка явлений, без которого систематическое исследование всей совокупности их будет, без сомнения, несовершенно, мы выделяли бы его из прочих порядков и рассматривали бы его отдельно. Строгость аналитических приемов в особенности необходима при исследовании таких разнообразных, таких изменчивых и таких трудноуловимых явлений.

§ IV

Итак, мы согласились, что общее выражение условия жизни охватывает собою совокупность физических привычек и, сверх того, мы знаем, что эти привычки способны изменить, отчасти или вполне, не только образ деятельности органов, но и внутреннее состояние и характер побуждений живого организма. В самом деле, замечательно, что план жизни, смотря по тому, будет ли он хорош или дурен, может значительно улучшить физическое устройство или исказить его, даже безвозвратно разрушить. Под этим влиянием каждый орган может укрепиться или ослабнуть, отправления его — со дня на день совершенствоваться или искажаться. Ощущения, при содействии которых восстанавливается порядок охранительных отправлений, ощущения, непрерывно стремящиеся ввести новые ряды отправлений, могут испытывать тоже весьма заметные видоизменения. Если вследствие благоприятного или вредного влияния условий жизни, состояние органов, изменяется и они получают новый род деятельности, то они приобретают в то же самое время новые способности получать впечатления. Если наконец, первое изменение будет ограничено одним каким-нибудь отдельным органом, то изменения чувствительности чаще всего вызывают, так сказать, подражание во всем живом организме.

В этом состоит причина и источник тех великих явлений, которые весьма основательно приписывались древними вообще диететике и в частности — гимнастике, хотя сами они уже хорошо понимали неудобства и даже иногда вред последней.[1] Те же самые данные послужили учредителям различных монашеских орденов основанием для выбора более или менее удачных условий жизни — с целью установить согласие между умами и характерами и тем родом жизни, план которой они начертили.

Так как условия жизни оказывают влияние на образ деятельности органов, то они должны оказывать такое же влияние и на их чувствительность; а если они оказывают влияние на характер ощущений, то, разумеется, невозможно допустить, чтобы они не оказывали влияния на представления и побуждения; ибо, оставив даже в стороне глубокие изменения во всем организме, производимые употреблением известных веществ, не трудно заметить, что состояние силы и слабости, беспокойства и веселости, всегда более или менее симпатическое состояние органов, их свободные, живые, легкие, совершенные отправления, или состояние тех же самых органов, при котором деятельность их затруднена, вяла, тягостна, несовершенна, не могут возбуждать в специальном органе мысли, непосредственно разделяющем их расположения или симпатически отзывающемся на них, ни одной и той же степени внимательности, ни одной и той же оценки впечатлений, полученных от предметов. Таким образом, наши стремления и желания не могут в таком случае установить одних и тех же отношений между внешними предметами и нами; наши представления, наши понятия и вытекающие из них склонности не могут быть одни и те же. Может ли теперь действие воздуха, пищи, питья, занятий или работ, отдыха или сна, действие, продолжающееся весьма значительное время оказать влияние на все условия, из которых состоит наша физическая природа? Без всякого сомнения никто не ответит на этот вопрос отрицательно.

Мы уже говорили о единстве человеческой природы: все явления, из которых состоит существование человека, находятся в тесной зависимости между собою, и между ними могут возникнуть отношения, то вызывающие в них большее напряжение, то видоизменяющие их, взаимно дополняющие их одно другим или даже совершенно искажающие их. Нередко самое ничтожное само по себе явление, вызванное случайным и мимолетным действием какой-либо причины на маловажные органы, второстепенным образом получает важное значение или пробуждает в прочих, даже существенно важных органах симпатический ряд небывалых, поразительных явлений. Напротив того, случается нередко, что весьма выразительное вначале явление не только не передает в остальной организм возбуждения пораженного органа, но само быстро ослабевает вследствие расположения прочих органов, и скоро исчезает невозвратно.

Вообще, всякое новое отправление, вводимое в живое тело, требует содействия всех условий, действующих на различные органы, всех обстоятельств, видоизменяющих их внутреннее состояние, и оно настолько бывает пропорционально вызвавшей его частной причине, насколько будут содействовать последней побочные силы, смотря по существующему между ними природному соотношению, а также настолько, насколько не будет противодействовать органическое строение результату их деятельности.

§ V

Воздух оказывает действие на тело человека различными своими свойствами; он может вызвать в нем различного рода видоизменения. Степень его тяжести или легкости, теплоты или холода, сухости или влажности; изменение в количестве составляющих его газов или смешение его с другими, чуждыми для него газами, присутствие которых портит его; наконец, свойство и относительное количество содержащихся в нем разлагающихся веществ вводят значительные изменения в действие его на животное тело; врачебная практика и ежедневные наблюдения доставляют бесчисленные доказательства этого, и вероятно каждому случалось не раз почувствовать на самом себе разнообразное влияние этой жидкости, ежеминутно необходимой для поддержания жизни.

Воздух постоянно действует на нас весьма значительною тяжестью; он охватывает нас со всех сторон; он давит на каждую точку нашего тела, подобно тому, как вода охватывает со всех сторон рыбу и оказывает на нее давление по всем направлениям, но с тем, впрочем, различием, что рыба собственным своим усилием может по произволу подниматься на всякую высоту жидкости, в которой плавает, между тем как мы прикреплены к поверхности почвы, в которую упираются нижние частицы воздуха, и без помощи посторонних сил не можем подняться в более возвышенную область. Давление это, обусловленное неизменными законами природы, кажется, необходимо для поддержания равновесия между твердыми живыми частями и жидкостями, обращающимися или скользящими в глубине их; оно препятствует улетучиванию и отделению газов, входящих в состав тех и других; оно значительно содействует смешению восстановляющих соков, поддерживая энергию и крепость сосудов. Когда давление это значительно усиливается или ослабевает, особенно если это случается внезапно, то оно вызывает соответствующие перемены в состоянии и в отправлениях органов, и явления эти тем неизбежнее, что обыкновенно мы не имеем возможности, как только что помянуто нами, противодействовать им или ослабить их помещением себя, смотря по надобности, на ту или другую высоту этой жидкости. Если тяжесть воздуха уменьшается до известной степени, то самые крепкие люди чувствуют в некотором роде соответственное уменьшение в своих силах; дыхание их становится затруднительно; они испытывают некоторую тяжесть в голове, ощущения их теряют свою живость, рассудочная деятельность становится утомительна: они чувствуют вообще неприятное состояние. Более слабые и более подвижные люди испытывают настоящее тягостное состояние в грудобрюшной преграде, одышку, головокружение, тошноту; они становятся неспособны к внимательности; они не могут следить, ни за мыслями других, ни за своими собственными; они впадают в тоску и в отчаяние. Если это давление менее значительно, то описанные явления тоже менее выразительны. Тогда замечаются некоторые припадки, свойственные истерическим и гипохондрическим поражениям: пустые страхи, странная беспорядочность воображения, нервная дрожь, судорожные спазмы, и проч. У некоторых женщин нежного сложения я замечал, особенно во время очищений или в соседнюю им эпоху, особенный род перемены в образе мыслей и в характере, перемены, которую с полною уверенностью можно было принимать за признак, предвозвещающий или грозу, или удушливый полуденный ветер, сопровождающийся большими изменениями в атмосфере. Впрочем, перемену эту нетрудно отличить от перемены, вызываемой в некоторых малодушных страхом грома. Я замечал даже, что трусливые от природы животные становятся еще более боязливы в так называемую удушливую погоду, во время южных или юго-восточных ветров, вообще же, когда падение ртути в барометре свидетельствует о заметном уменьшении тяжести воздуха.[2]

Напротив того, при увеличении этой тяжести, на столько же увеличивается, так сказать, крепость всего тела. И если перемена эта происходит умеренно и постепенно, то все отправления происходят свободнее; движения становятся более легкими и сильными, живое чувство энергии, самоуверенности и благосостояния идет навстречу ощущениям, вызывает деятельность, как особенное удовольствие, и превращает ее в потребность. Сами ощущения становятся более раздельными и светлыми; мысль работает с большим удовольствием и с большим совершенством. Наконец, человек, в полном сознании своих сил отстраняет от себя те мрачные, нередко злобные впечатления, составляющие обыкновенное последствие сознания своего бессилия и беспокойного состояния; вследствие этого, он естественно останавливается на мыслях, вызывающих надежду и обещающих успех, на чувствованиях сладостных, возвышенных и великодушных.

Может случиться, что увеличение тяжести воздуха будет слишком сильно и внезапно, как это замечается при быстром наступлении больших холодов. В таком случае чрезмерная крепость твердых частей и в некотором смысле чисто механическое сдавление внешних сосудов и клетчатой ткани отбивают кровь и все другие соки к внутренностям, особенно к тем, которые оказывают наименьшее сопротивление. Отсюда вытекают различные явления, о которых мы будем говорить ниже, когда поведем речь о влиянии холода. Я ограничусь замечанием, приводимым Гмелином, который видел в Сибири, что при внезапном наступлении холода птицы падали на землю и делали тщетные усилия, чтобы снова подняться в воздух, несмотря на то что могли свободно и сильно двигать крыльями; знаменитый путешественник и натуралист объясняет это явление тяжестью и необычайной плотностью воздуха, который, так сказать, давил их. Но вероятнее, что холод действовал здесь непосредственно, сам собою, независимо от особенных изменений, производимых им в состоянии воздуха. На самом деле, не следует забывать, что одушевленные существа, сохраняющие во всех климатах необходимую для своей природы степень животной теплоты, уже вследствие этого должны вырабатывать ее тем более, чем холоднее окружающая их температура. Но, по мере приближения к полярным странам или вступления в область морозов, животные только мало-помалу привыкают производить этот излишек теплоты; а приближаясь к более теплым странам или возвращаясь в умеренный пояс, они с такой же постепенностью теряют привычку производить излишнее для этих стран и для этого климата количество ее. Таким образом, птицы Гмелина, внезапно захваченные неожиданным холодом, не имели еще достаточно своей собственной теплоты для противодействия давлению воздуха; слишком сжатая масса их тела, быть может, не могла также занять необходимое пространство, чтобы свободно подняться в этой жидкости. Не может быть также сомнения, что вследствие действия холода, кровь внезапно прилила в легкое и в головной мозг и произвела то оцепение, о котором мы упомянули, а также весьма вероятно, что и мускулы их крыльев лишились в эту минуту в значительной степени своей крепости.

§ VI

Но влияния холодного или теплого воздуха несравненно более обширны и важны, чем влияния тяжелого или легкого. Теплота, разрежающая воздух, и холод, увеличивающий упругость его, часто должны быть рассматриваемы, как действительная причина явлений, непосредственно относящихся к изменениям его тяжести; а степень последней бывает слишком часто в соответствии и в соразмерности со степенью его температуры, чтобы мы не имели права рассматривать с одной и той же точки зрения влияние того и другого рода видоизменений.

Браун, автор новой «Системы врачебного искусства», вовсе не заслуживающей своей великой известности, тем не менее совершенно основательно отвергнул общепринятые мнения о действии холода и теплоты на тело животного. Без всякого сомнения, теплота есть непосредственное возбудительное средство; и если холод, обессиливающий и смертоносный по своей природе, часто оказывает противоположное действие, то явление это очевидно вызывается отраженной деятельностью живых органов, и оно всегда пропорционально энергии, отличающей его в каждом частном случае.

Известная степень теплоты необходима для развития, как животных, так и растений:[3] более сильная степень торопит и ускоряет его. В жарких странах дети созревают преждевременно; отрочество в них наступает раньше;[4] понятия и страсти их развиваются прежде срока. Но развитие в них мускульных сил идет об руку с развитием чувствительности и некоторых, специально подчиненных ей отправлений. Сформированные по своим побуждениям и во многих отношениях по зрелости рассудочных способностей, они остаются еще детьми относительно общей деятельности, которая, по плану природы, составляет одновременно, и необходимое орудие сильно развитой нравственной системы, и противовес чувствительным силам, чрезмерно возбужденным этим развитием. Это преждевременное развитие, оказывающее особенное действие на известные органы и на известные отправления, или вернее, отсутствие равновесия между различными частями живого тела вызывает необыкновенные видоизменения во всем нравственном существовании. При естественном порядке душевные движения и побуждения наши зарождаются и развиваются совместно с силами, необходимыми для плодотворного преследования предметов, для их подчинения или усвоения. Само время, то есть, промежуток его по отношению к продолжительности всей жизни, входит необходимым элементом в установления настоящих отношений человека к природе и к людям. Таким образом, с одной стороны, преждевременный вызов отправлений вообще всей чувствительной системы и частных отправлений, по-видимому, ближайшим образом и специально принадлежащих ей; с другой стороны, отсутствие согласия между различными снарядами или между различными работами всей машины, в которой все должно быть в соответственном и согласном действии, — таковы настоящие, или по крайней мере, главнейшие причины тех конвульсивных состояний, которые замечаются при душевном волнении или при болезнях, свойственных жителям жарких стран. Без всякого сомнения, постоянное действие теплоты, состоящее, подобно всякому другому возбудителю, в непрерывном и возрастающем ослаблении мускульных органов, должно усиливать все более и более, и это состояние, и это несогласие. Наконец, стремление к покою и к беспечной жизни, внушаемое обычным чувством слабости и чрезмерной усталостью, сопровождающей каждое движение среди жгучего воздуха, идет на помощь всех предшествующих обстоятельств, чтобы усилить их последствия: поэтому, располагая организм к судорожным состояниям, они воспитывают стремления к созерцательной жизни и дают начало всем меланхолическим и страстным заблуждениям воображения.

Наблюдатели с незапамятных времен заметили, что в жарких странах встречаются чаще всего люди, одаренные живой, горячей душой, отдающейся безусловно каждому порыву своих желаний, с умом, в одно и то же время глубоким и причудливым, который силою постоянного созерцания ведет их попеременно, то к самым возвышенным идеалам, то к самым плачевным мечтаниям: и нетрудно убедиться, что так и должно быть. Обычное состояние развернувшихся, чувствующих оконечностей нервной системы и вызываемое им или сопровождающее его, как это доказано нами в другом месте, чувство благосостояния открывают вход внешним впечатлениям, так сказать, через все поры; оно делает эти впечатления более сильными и живыми; оно вызывает необходимость этой чрезмерной силы и живости для поддержания и для восстановления всех жизненных отправлений. Отсюда — та страсть к напиткам или к одуряющим веществам, которая замечается в особенности в жителях жарких стран; отсюда — тот род неистовства, с которым они бросаются на всякое сладострастное ощущение, так часто увлекающее их к странным, скверным или скотским склонностям; отсюда — стремление их к чудесному и преувеличенному; отсюда, наконец — их необыкновенная способность к красноречию, к поэзии и вообще ко всякому искусству, требующему особенной деятельности воображения.

§ VII

Физическая природа человека холодного климата вовсе не похожа на природу человека экваториальных стран: такое же различие существует и в нравственной их природе. Но отличающие их различия, рассматриваемые в совокупности, повторяю, не должны быть приписываемы влиянию одного только воздуха. Но, так как здесь не место рассматривать другие, содействующие ему условия, то нам достаточно будет признать действительность факта и таким образом ограничить с самого начала характер наших собственных выводов и предохранить читателя от слишком широкого значения, которого они не могут иметь в действительности.

Чтобы составить себе точное и полное понятие о действии холодного воздуха, или вообще холода на живые тела, разумеется, необходимо принять в расчет степень и продолжительность его действия, ибо действие это бывает различно, смотря по тому, будет ли он более или менее силен и продолжителен. Умеренный холод, действующий на нас непродолжительно, производит легкое сжатие всех сосудов, распространяющихся на поверхности тела и легочных горловых ветвей. За этим первым впечатлением следует быстрое отраженное действие, которое нетрудно распознать по более яркой краске лица, а иногда так и по более темному цвету, или всей кожи, или только частей, подвергшихся действию холода. Таким образом, с одной стороны, непосредственно подымается крепость твердых частей; с другой стороны, живое ощущение силы сообщается во все части тела; условия, вызывающие движения, получают возвышенную деятельность и свободу, соответствующие возвышению энергии, крепости и упругости двигательных органов.

В то же самое время более плотный воздух доставляет легкому сравнительно большее количество кислородного газа; в нем немедленно образуется более значительная степень теплоты:[5] между тем как, со своей стороны, брюшные внутренности, особенно грудобрюшной области, широкое влияние которой на весь организм не подлежит сомнению, тем сильнее призываются к деятельности внезапным обращением к ним соков и сил, и особенною симпатией, связывающей эту область с внешними органами и с мозговым средоточием. Соединение всех этих условий содействует увеличению силы и легкости всех движений и всех отправлений, составляющих результат первого действия умеренного холода.

При более значительном холоде и при более продолжительном соприкосновении его со всем телом, или с некоторыми его частями, сжимающее действие его, по-видимому, заключено в те же самые границы, но отраженная его деятельность бывает иная. Холод оказывает тогда свойственное ему действие, то есть, он непосредственно заглушает жизнь; он убивает жизненные отправления частей, подвергнувшихся его влиянию, и поражает их особенного рода оцепенением. При таких обстоятельствах, соки, встречая непреодолимые препятствия для правильного обращения,[6] принуждены отхлынуть к внутренним органам, особенно к груди и к голове. Вследствие этого, затрудненное состояние головного мозга замедляет дыхательные движения, затрудненное легкое все более и более ослабляет головной мозг, и если действие холода продлится через меру, то человек мало-помалу впадает в сон, большей частью весьма сладостного свойства, но преодолеть который он положительно не в силах, и этот сон скоро оканчивается апоплексией и смертью.

Сильные движения могут, правда, поддержать на значительное время отраженную деятельность даже среди самого сильного холода; нередко, при содействии большего количества вырабатываемой теплоты, они могут предотвратить последние, начерченные нами явления. Но для этого необходимо, чтобы грудобрюшные органы, составляющие средоточие и опору мускульных движений, были бы могущественно возбуждены обильной или трудноваримой пищей, или самыми сильными, перебродившими, горячими напитками. Когда станет обнаруживаться предательский сон, о котором мы только что упоминали, то от пагубного его опьянения можно освободиться сильным и живым возбуждением воли и мускульными движениями, пропорциональными степени холода: но к этому следует прибегнуть вовремя и бодро продолжать сильные движения до тех пор, пока находишься в тех же условиях температуры; в противном случае гибель неизбежна, если не окажется в соседстве людей, сохранивших больше крепости и воли, которые бы вырвали вас из опасности первого оцепенения.

Есть, наконец, средство против этого особенного рода оцепенения, немедленно наступающего в органах, вслед за тем как жизнь их будет убита холодом; но возвращение движения и теплоты должно быть вызвано постепенно: и если следует опасаться, чтобы внешняя теплота не охватила бы разом эти органы и не вошла бы в них в беспорядочные соединения, как в бездушной материи, то не меньшая нужна предосторожность, чтобы пробудившаяся внезапно жизненная деятельность не произвела бы в них сама неисправимого разложения.

Итак, действие умеренного холода состоит в пробуждении большей деятельности во всех органах, особенно в мускулах; в возбуждении всех отправлений, не затрудняя ни одного из них; в вызове сознания своих собственных сил; в побуждении к движению и к деятельности. В холодное время года и в холодных странах больше едят и делают больше движений. По мере того, как становится необходимо более обильное количество пищи, природа, по-видимому, находит в самой себе более средств и сил для поддержания существования животного. Но уже из одного этого вытекает, что значительная часть жизни расходуется на внешние движения или пропадает в частом принятии пищи: итак, достаточно небольшого размышления для заключения из этого, самого по себе весьма простого обстоятельства, что между жителями севера и жителями юга должны существовать весьма важные различия. Первые, постоянно развлекаемые движением или материальными нуждами, имеют немного времени для созерцательного размышления; вторые, довольствующиеся небольшим количеством зерен и плодов, обильно расточаемых вокруг них природой, ищут покоя и чувствуют его потребность, и среди мускульного своего бездействия постоянно направляются к созерцанию. Таким образом, при равенстве даже всех остальных условий, при одинаковости ощущений, и живости их, как в холодной, так и в теплой стране, жители той и другой так же мало должны быть похожи друг друга нравственными привычками, как внешним своим видом и внутренним устройством.[7]

Но по мере того, как холод усиливается и действие его становится продолжительным, постоянные и сильные движения становятся необходимее. Является потребность в более частом и в более обильном принятии пищи. Все внешние органы и все двигательные волокна получают некоторую высшую степень упругости. Движения сохраняют всю свою силу; они приобретают даже новую, но становятся менее свободными и ловкими. Головной мозг, нередко пораженный некоторою оцепенелостью, становится менее чувствительным к действию различных возбудителей, естественных и искусственных. Для пробуждения его, для ощущения, для отраженного действия на внутренности и на двигательные органы ему необходимы тем сильнейшие возбуждения, чем значительнее препятствия, встречаемые им в увеличившейся крепости мускулов, сосудов и различных перепончатых тканей.

Таким образом слагается крепкое, но малочувствительное телосложение народов, о которых выразился Монтескье, что для того, чтобы их пощекотать, нужно их расцарапать. Вот чем следует объяснять замечание последних мореплавателей, которым мы обязаны таким прекрасным описанием западных берегов Северной Америки, что дикие жители пролива Кука[8] одарены такою физическою бесчувственностью, с которою едва ли может сравниться свирепость их нравственных привычек. Мореплаватели эти видели, как они вонзали в подошвы ног своих, обыкновенно столь чувствительные вследствие бесчисленного множества рассеянных в них нервных разветвлений, большие куски битых бутылок; битое стекло производит у человека наших стран особенно нестерпимые раны, потому что оно не столько режет, сколько разрывает мясо, а дикари вонзали себе куски стекла, не обращая на боль никакого внимания. А когда матросы выражали им свое удивление, то вместо ответа они делали разрезы по всему своему телу теми же кусками стекла.

Итак, к исчисленным уже нами нравственным явлениям следует присоединить явления, обусловливаемые этим стеснением круга ощущений; эту физическую бесчувственность, не дающую, так сказать, никакой власти душевному движению, развиваемому отраженным действием и симпатией; наконец, эту непрерывную борьбу с грубыми, ежеминутно рождающимися потребностями или с суровостью неблагосклонной природы, предоставившей живым существам, удалившимся в такие угрюмые страны, только тягостные и неприязненные впечатления.

Говоря о необходимости постепенных приемов при лечении оцепенения, причиненного холодом, и о пагубном действии, производимом в таком случае внезапною теплотою, я имел только в виду представить с одной точки зрения ряд частных и тесно связанных между собою явлений; я вовсе не предвидел, что каждая черта в них доставит нам ряд прямых выводов, непосредственно приложимых к предмету нашего исследования. Тем не менее, быть может, вовсе нелишним будет остановиться на одном довольно замечательном факте: именно, что живое тело может перейти внезапно из сильного тепла в значительный холод, не испытывая таких пагубных последствий, как при обратном переходе; по крайней мере, опасность в этом случае совсем иного рода, и некоторые, тщательно взвешенные опыты доказали мне, что эта опасность вовсе не имеет того значения, которое придают ей. Быть может, нам посчастливится отыскать в этом простом замечании непосредственную и специальную причину глубокой меланхолии, испытываемой людьми и животными холодной страны при переселении их в теплый климат, привыкнуть к которому они не могли до самого последнего времени; этою, более общею причиною объясняется то явление, что человеческие породы, размножившись по умеренным поясам земли и распространившись из них одинаково, как к полюсам, так и к экватору, как только достигнут крайних пределов переносимого холода и как только привыкнут к нему, редко и с трудом возвращаются назад, между тем как жители горячих стран без особенных усилий привыкают к умеренному климату и приспособляются даже довольно скоро к самой жестокой стуже.

Как бы то ни было, мы должны ограничить себя самыми убедительными фактами и выводами, не подлежащими сомнению. В этом отношении нам достаточно будет и этого, потому что мы имеем в виду рассмотреть влияние, производимое климатом, в другом месте.

§ VIII

Действие сухого и влажного воздуха может быть отнесено к действию увеличения или уменьшения его упругости. Тем не менее, некоторые, особенные обстоятельства, соприкасающиеся с предметом нашего исследования, заслуживают быть упомянутыми. В самом деле, значительная сухость воздуха, в соединении, как это встречается обыкновенно в наших странах, с пронзительными, северными и восточными ветрами, которые еще более усиливают ее, так эта сухость воздуха, благоприятствующая сначала естественной испарине, то схватывая и увлекая ее с поверхности тела по мере ее появления, то вызывая более живую деятельность в твердых частях, оканчивает тем, что высушивает кожу, делает ее более жесткой и зажимает оконечности отделяющих пот сосудов; так что самая крепость органов, еще более раздражаемых этим сопротивлением, сильно затрудняет и отягощает все отправления. Отсюда вытекает, особенно в слишком чувствительных организациях, тягостное и беспокойное состояние, необыкновенное расположение к нетерпеливости и вспыльчивости, бо́льшая или ме́ньшая неспособность к сосредоточению внимания на одном и том же предмете, а вследствие этого — утомительная подвижность мысли.

В некоторых странах, в которых, при сухости воздуха господствует обыкновенно северный ветер, многие ученые врачи и хорошие наблюдатели считали полезным для здоровья жителей такие условия, которые всюду сообщают воздуху постоянные и общие нездоровые свойства: я имею в виду скопление стоячей воды, водосточные канавы и сырые нечистоты, распространенные по улицам. Врачи эти, разумеется, слишком поспешили со своими выводами в этом вопросе; но не может быть сомнения в том, что в тех местностях, к которым относятся их наблюдения, ни испарения стоячих вод, ни испарения водосточных труб, ни даже испарения самых испорченных и зловонных веществ не производят своего обыкновенного действия. Сухой воздух жадно и непрерывно увлекает и поглощает их; в него поступают все частицы, которые только могут распуститься в нем, все они улетучиваются и пожираются им;[9] постоянное движение рассеивает, наконец, злокачественные миазмы, в которых под влиянием только тепловатой влажности могут образоваться и развиться ядовитые свойства.

В жарких странах воздух часто бывает очень сух: жгучие ветры еще более увеличивают его сухость.[10] Ветры эти убивают и в некотором роде разрушают все физические силы; в то же самое время рассудочные и нравственные способности впадают в совершенное бессилие. Но обыкновенно явление это бывает столь же скоропреходяще, как и его причина; воздух тогда очищается даже от всех гнилых и злокачественных испарений, и если климат страны вообще здоров, то тело и душа человека скоро восстановляют свою обыкновенную деятельность.

Сырость воздуха, сама по себе производит расслабляющее действие; иногда она бывает полезна именно этим свойством своим, то есть, при известных обстоятельствах уменьшением чрезвычайной крепости организма она может возвратить органам и движениям ту среднюю степень энергии, которая необходима для правильности движений и для свободы отправлений. Но чаще сырость оказывает вредное на них влияние; в соединении с холодом, она глубоко искажает главные отправления и производит цинготные, ревматические поражения, медленные, слизистые перерождения и проч. Но с такими поражениями связаны, как мы видели в предыдущем Мемуаре, известные, соответствующие им нравственные расположения: бездеятельность мысли и желаний, несовершенные, чахлые стремления, ленивые склонности и падение духа.

В соединении с теплотою сырой воздух производит еще более сильное и глубокое расслабление. Известная нездоровость Бендер-Абасси, окрестностей Венеции, Понтинских болот, острова Св. Фомы, Гвианы, Порто-Белло, Карфагена и проч., ужасные действия которой можно видеть в описаниях путешественников и врачей, находится в очевидной зависимости от пагубного сочетания теплоты и сырости. Преждевременная старость, жестокие гипохондрические поражения, злокачественная сыпь, проказа, перемежающиеся лихорадки самого опасного свойства, изнурительные, нервные, гнилые и заразительные горячки составляют, так сказать, неизбежное его последствие;[11] в несчастных странах этих, если и удается людям, при помощи крепкого телосложения или особенно воздержной жизни, избегнуть главнейших из окружающих их опасностей, то жизнь их тем не менее отличается постоянно слабостью и робостью, заглушает их способности и отбивает охоту от всякого занятия. И так как в странах этих человек может удержаться только вследствие деспотического принуждения или под влиянием алчного корыстолюбия и ненасытимой жадности к барышу, то нетрудно понять, что эти физические условия в конце концов необходимо должны произвести в нравственной природе человека самое отвратительное растление.

В превосходном описании характеров, свойственных различным климатам, и главных, обусловливаемых ими форм в животном мире, Бюффон собрал, между прочим, множество фактов, относящихся к влиянию сырого климата. Он доказал, что влияние это искажает вообще организацию всех наземных животных, кроме пресмыкающихся и насекомых, и что ни одна из пород не испытывает до такой степени, как человек, расслабляющего его действия. Он замечает, что способность к воспроизведению, как и склонность к любострастным наслаждениям падают тогда особенно сильно; и этот гениальный наблюдатель, никогда не сходящий с философской точки зрения, даже тогда, когда перестает быть строгим в выборе материалов, делает весьма основательный вывод, что это глубокое искажение склонности, из которой вытекают и развиваются почти все остальные чувствования нашей природы, уже достаточно для изменения порядка в общественных отношениях, задержания цивилизации и для приостановления развития самих способностей, одним словом, для удержания народов как бы в детском возрасте. Я прошу позволения напомнить мимоходом то, что было рассмотрено мною в подробности в Мемуаре о темпераментах, относительно значения органов воспроизведения и зависящих от них отправлений. Пусть читатель припомнит могущественное влияние этих органов и отправлений не только на зарождение сладостного расположения к любви, к благодушию, к нежной и симпатической общежительности, но и на энергическую деятельность всех прочих органов, в особенности же на мыслительный снаряд или на главное нервное средоточие.

§ IX

Между испарениями, поступающими при различных обстоятельствах в атмосферный воздух, должно упомянуть прежде всего о газообразных жидкостях, примесь которых может значительно изменить его свойства и его действие. Новейшая химия, при содействии совершенствующегося с каждым днем искусства делать опыты, успела наконец разложить воздух на составные части, произвести его, употребляя выражение гениального человека (прим. Руэлля старшего), из всех вещей, поставить его в такие условия, при которых человек, подражая природе, выказывает самое широкое, в некотором роде творческое свое могущество. Атмосферный воздух состоит из двух первоначальных газов, смешанных в одном, определенном количестве, и это смешение постоянно и продолжается до тех пор, пока отношение между количеством одного и количеством другого не будет чем-либо нарушено. Преобладание того или другого газа в воздухе может быть только мимолетным. Он скоро исчезает при содействии непрекращающегося ни на минуту его движения, так что атмосферный воздух всюду представляется однородным, если только какие-либо постоянные причины не доставляют ему непрерывно избытка одного из составляющих его газов или другого какого-нибудь летучего испарения. Но, так как этот непосредственный материал для жизни ежеминутно необходим для ее поддержания, то и мимолетные даже изменения в нем, тем не менее должны оказывать быстрые действия на строение органов и на ход отправлений.

Известный излишек кислорода производит более живое чувство благосостояния и силы, нервной и мускульной системе он придает большую деятельность; образуется большее количество животной теплоты, все внутренние возбуждения становятся более живы, все органы получают большую отзывчивость к действию внешних возбудителей. И это не потому, чтобы воздух, богатый кислородом, был здоровее обыкновенного атмосферного воздуха: напротив того, мы имеем полное право думать, что он порождает в живом организме извращенную чувствительность и ряд чрезвычайных возбуждений, и если такое влияние его продлится долго, то он преждевременно исчерпывает жизнь, подобно всем возбудителям, действие которых быстро не ослабляется привычкой. Но именно потому, что продолжительным влиянием он истощает жизнь, временное его действие ненадолго поднимает ее; это свойство его, которым иногда пользуются при лечении некоторых болезней, вызывает в состоянии рассудочной деятельности и душевных движений изменения, постоянно соответствующие изменениям в состоянии органов.

Преобладание в атмосферном воздухе азотного газа производит противоположные действия; затрудненное дыхание, чувство бессилия и беспокойства в грудной области, тяжесть и слабость головы, смешение понятий, падение бодрости и отвращение к движению овладевают людьми, дышащими воздухом, в котором преобладает этот нездоровый газ.

От примеси углекислого газа воздух испытывает другого рода изменения, которые также делают его вредным и даже смертельным. Эта газообразная жидкость, по-видимому, действует на легкое непосредственно смертоносным образом;[12] она немедленно парализует его и, вовсе негодная для дыхания, она, кроме того, притупляет и заглушает силы, вызывающие это оправление. Впрочем, человек вовсе не испытывает беспокойства или тягостного состояния среди атмосферы углекислого газа, и впадает мало-помалу в покойный сон, сопровождающийся сладостными ощущениями; он умирает без всякого сознания об опасности своего положения и главное, не делая никаких усилий выйти из нее.

Следует заметить, что азотный и углекислый газ должны быть смешаны с воздухом в весьма значительной степени, чтобы оказать свойственное им действие на живое тело. Кроме того, действие это возможно только в закрытых местах; обыкновенно же, вследствие относительной легкости своей азотный газ немедленно поднимается и расплывается по всей атмосфере, а углекислый газ, хотя и тяжелее атмосферного воздуха, растворяясь быстро и равномерно, может быть увлечен и рассеян подобно водяным парам и туманам: если же, удерживаемый своей тяжестью, он остается в нижних слоях атмосферы, то малейшее дуновение воздуха разгоняет и рассеивает его на огромные расстояния, в которых растения и различные породы насекомых ежеминутно разлагают его,[13] чтобы усвоить себе его основание, вступающее в соединение с питающими их соками.

Газы: сернисто-водородный и фосфористо-водородный, хлористо-водородный и особенно последний в соединении с кислородом; обыкновенный воздух, напитанный сернистой кислотой, тот же воздух с примесью гниющих, ядовитых, заразительных миазмов; азотный воздух, насыщенный испорченными, животными испарениями, которые он, по-видимому, разлагает в огромном количестве и еще усиливает разложение своими сочетаниями с ними: все эти газы вызывают в органах, то внезапно, то мало-помалу, изменения, весьма интересно описанные многими естествоиспытателями. Но по влиянию своему на нравственную природу действие их может быть отнесено к болезненным явлениям. Если бы справедливо было, например, что испарения сернистой кислоты всегда вызывают, как это нередко весьма точно замечено было хорошими наблюдателями, гноеобразное засорение легких и брюшных внутренностей, то припадки бреда и дикие склонности, сопровождающие такие поражения, следует считать следствием скорее гипохондрических поражений, вызываемых косвенным образом, чем непосредственного действия кислых испарений.[14]

§ X

Устанавливая известные законы относительно влияния различных веществ, действующих или способных оказывать действие на тело человека, не забудем, что эти законы никогда не следует принимать безусловно, в противном случае частные приложения их могут быть весьма ошибочны. Животная организация видоизменяется самым необыкновенным образом под влиянием привычки, которая мало-помалу может обратить в ничто как самые полезные действия, так и самые вредные. Человеческий организм, о необыкновенной гибкости которого мы говорили неоднократно, бывает в состоянии приспособиться ко всякому роду существования, принять бесчисленные формы его. При некоторой постепенности он буквально может привыкнуть к ядам: нередко привычка делает даже необходимыми для него такие впечатления, которые он научился переносить только благодаря ей самой, так что переход от самых дурных условий жизни к самым лучшим и разумным может сопровождаться для него опасностью. Жители нездоровых местностей не всегда чувствуют себя лучше в более здоровом климате: люди, страдающие одышкой, которым может быть полезен вообще только чистый воздух, тем не менее могут иногда чувствовать необходимость в густом и тяжелом воздухе, к которому они привыкли; в таком случае более живой воздух может усилить у них одышку и причинить жестокие припадки ее. Наконец, неоднократно замечалось, что преступники, вышедши здоровыми и крепкими из смрадных темниц, в которых содержались они долгое время за свои преступления, становились больны, чахли на чистом воздухе и получали снова свое здоровье только тогда, когда новые преступления возвращали их в прежнее жилище, сделавшееся для них как бы второю родиною.

Впрочем, все, что справедливо относительно влияния атмосферы, быть может, еще более справедливо относительно влияния пищи и питья. Но из этого могущества привычки, которая, разумеется, заключена в границы, подобно всякому иному могуществу, вовсе не следует заключать, что явления, зависящие от условий жизни, не составляют одного, общего, правильного и неизменного порядка, и что вследствие этого нет возможности построить диететику на прочных основаниях: из этого могущества привычки следует только, что при исследовании этих явлений и при избрании этих оснований, следует принять в расчет весьма значительное число исключений, которые в свою очередь могут быть подведены тоже под известные законы. Точно то же случается и со всеми отклонениями, замечаемыми нами в естественном порядке вещей: то, что случается или может случиться ежедневно, необходимо должно быть подчинено известным законам.

§ XI

Итак, влияние пищи на животное тело тоже весьма обширно: производимые ею действия весьма глубоки и устойчивы. Повторяясь изо дня в день впечатлениями, возобновляющимися обыкновенно по нескольку раз в сутки и продолжающимися, к тому же, известное количество времени, влияние это ускользало бы от наблюдения, если бы, как мы только что сказали, оно не ослаблялось силою привычки и не склонялось бы к ослаблению тем заметнее, чем более силы и живости придают ему некоторые особенные, случайные обстоятельства.

Пища восстанавливает тело животных не одним только количеством содержащихся в ней и доставляемых ею соков, годных к уподоблению: она восстанавливает их тело, может быть, еще более могущественным образом общим движением, возбуждаемым и поддерживаемым деятельностью желудка и всей надбрюшной области: поэтому, влияние ее на состояние всего организма находится, по-видимому, в меньшей зависимости от свойств этих соков, нежели от степени самого возбуждения. Ибо, хотя многие питательные вещества, замечательные некоторыми внешними или химическими свойствами, как например мучнистые, студенистые, жиры или масла, вызывают известные, постоянные явления, объясняемые их свойствами, тем не менее прямыми наблюдениями доказано, что в таком случае они действуют не всегда собственно как питательные вещества; если даже действие их на самом деле получает такое значение, то большую часть времени этого действия такое значение их бывает только второстепенным и является результатом продолжающихся долгое время впечатлений, возбужденных ими в пищеварительных органах. Сверх того, мы составили бы весьма грубое понятие о жизненном восстановлении, если бы рассматривали его с точки зрения простого, ежедневного прибавления и нарастания частиц, предназначенных занять место тех, которые увлечены различными выделениями: оно состоит особенно в возбуждении и в поддержании различных органических отправлений; сами же выделения составляют только результат их, и притом второстепенный и, так сказать, случайный.

Мы сказали, что человек может привыкнуть ко всякой пище, как и ко всякой температуре или ко всякому климату: но не все климаты и не всякая пища равно пригодны для него, по крайней мере они пробуждают и поддерживают в нем не одни и те же способности, то есть употребление той или другой пищи не дает человеку или не поддерживает в нем одинаковую способность к одним и тем же отправлениям и работам. Он может питаться растительными веществами и животными: но те и другие оказывают на него весьма различное действие. То же самое следует сказать и о напитках, которые мы не можем в этом случае отделить от пищи, так как они почти всегда составляют часть ее и так как они часто заменяют собою пищу, если принять это слово в самом широком его значении.

Животные вещества производят несравненно более возбудительное действие на желудок, чем растительные; при равном количестве они более совершенным образом восстанавливают и более постоянным образом поддерживают силы. Разумеется, что существует огромное различие между людьми, питающимися мясом, и людьми, которые не едят его. Первые несравненно деятельнее и сильнее вторых. При равенстве всех прочих условий, народы, питающиеся мясом, были всегда выше народов, питающихся зернами, в искусствах, требующих большей энергии и настойчивости. Они не только мужественнее их на войне, но и вообще во всех своих предприятиях они оказывают более смелый и упорный характер. Правда, в некоторых климатах природа, по-видимому, требует сама, чтобы люди питались преимущественно животными веществами; в противоположных климатах достаточно растительной пищи для восстановления ежедневных потерь и, быть может, она более пригодна для человека. В холодных странах необходима такая пища, которая бы развивала больше теплоты, и более медленным и более трудным пищеварением возбуждала бы сильную деятельность желудка, необходимую для поддержания крепости всех органов на такой высоте, какая обусловливается температурой и упругостью воздуха. В жарких странах, напротив того, нужно уменьшать количество вырабатывающейся теплоты, осторожно обращаться с слабым желудком, могущественно возбуждаемым непрерывной деятельностью внешнего органа и чрезмерной испариной; необходимо предупреждать злокачественные разложения, свойственные мясной и рыбной пище несравненно более чем растительной, плодам, орехам или зернам. Тем не менее, люди последних стран, употребляющие в пищу в умеренном количестве животные вещества, гораздо крепче тех, которые вовсе не употребляют их; и если только они соблюдают необходимые, диетические условия, то они оказываются не только более способными к перенесению трудов, но и вообще более здоровыми; они легче уберегаются от той преждевременной старости, которая вызывается в тех странах чрезвычайной раздражаемостью.

Но раздражаемость эта находится в непосредственной зависимости от обычной мускульной слабости, из чего следует, что настоящей причиной невоздержания в этих странах должно считать слабость и сопровождающие ее чувства или, вернее, ложные раздражения и вызываемые ими желания. Нравственная природа испытывает тогда изменения, непосредственно соответствующие изменениям в органах, а состояние последних может доставить наблюдателю мерило для определения беспорядочности рассудочной деятельности и извращенности побуждений.

Основатели многих общин имели прямое намерение ослабить организм запрещением мяса; другие, имея в виду еще более ослабить его, запретили употребление и рыбы. Некоторые же пошли еще далее: они предписали более или менее частые кровопускания и начертали, каким образом следует производить их. Такие приемы они называли на своем варварском латинском наречии minutio monachi; смотря по температуре и по физическим условиям страны, по жизни и по занятиям общин, по темпераменту и по характеру каждого члена ее, они предписывали более или менее частые, более или менее обильные кровопускания, одним словом, уменьшение неделимого (minuere monachum), смотря по требованию обстоятельств.

Уже давно замечено было, что неупотребление мясной пищи и вообще строгое воздержание далеко не ослабляют любострастных желаний и не сдерживают воображения, беспорядочная деятельность которого содействует в несравненно сильнейшей степени, чем естественные физические потребности, к поддержанию глубоких и пагубных страстей. Ничего нет нелепее противоположного мнения. Впрочем, не в этом состояло единственное намерение основателей этих общин; это не было даже главной их целью. В чем же состояло на самом деле их намерение? В безусловном подчинении людей в полном цвете лет, людей, в которых одиночество и один и тот же образ жизни вызывали бы одинаковые впечатления и оказывали бы постоянные действия на малейшие обстоятельства их жизни, в которых созерцательное размышление и незнание света, представляя им химерические образы того, что они утратили, необходимо должны были возбудить самые странные понятия и самые пламенные страсти; следовало подчинить эти искаженные существа еще более извращенным законам, насилующим и попирающим все требования, все чувствования природы человеческой. Следовало достигнуть еще большего: внушить им, если это возможно, оправдание и любовь к таким жестоким законам.

Эти пламенные и меланхолические умы; эти юноши с извращенным воображением, с беспокойной жаждой деятельности, со странными стремлениями и с безумными надеждами или со склонностями к лени и к праздности; эти люди, обрекшие себя на несчастие, с самым странным образом извращенными понятиями и самым причудливым образом направленными страстями, необходимо должны быть подчинены постоянному гнету и как только можно более унижены. Существование их должно было обратиться в непрерывную муку. Об этом, кроме того, можно составить себе понятие из самых точных описаний внутренней жизни подобных общин: возмущения и заговоры всегда готовы вспыхнуть в этих убежищах отчаяния,[15] а безопасность начальников оправдывает, по-видимому, непосредственное понижение физических сил этих несчастных существ.[16] Сверх того, если меланхолическое расположение, склонность к энтузиазму, сосредоточенные чувствования, неистовые и любострастные исступления еще усиливаются воздержанием, то, с другой стороны, исполнение наложенных на них нравственных обязанностей становится еще более тягостным для их измученного воображения. Гораздо легче подчинить души униженные, и действовать на них воображаемым страхом и мрачными, внушающими ужас, призраками. Несчастные жертвы становились, разумеется, еще более несчастными; но зато в то же самое время они находились в полном повиновении; был ли уверен основатель такой общины в будущем благополучии членов ее, или нет, но он обеспечивал за собою в настоящем власть свою: главнейшая цель его была достигнута.[17]

Я не войду, впрочем, ни в какие подробности относительно странных понятий и побуждений, нередко искаженных и даже опасных, порождаемых подобными условиями жизни. Хотя воздержание вообще или известный род его в частности может принять в них большое участие, тем не менее явления эти вызываются обыкновенно совокупностью условий, из которых каждое должно быть принято в соображение.

Читатель может обратиться по этому вопросу к «Трактату об одиночестве» Циммермана. Он найдет в нем верное описание безумной жестокости, которою отличались в первое время общины такого рода на востоке, непостижимых сумасбродств, обусловливаемых жгучим солнцем Египта, наконец, лицемерие, испорченные нравы и глубокое несчастье в Европе, в которой, подобно армиям, повинующимся деспотам, они держали в угнетении народ, не становясь чрез это сами хоть сколько-нибудь счастливее.

Привычки, свойственные народам, питающимся рыбою, находятся в несравненно меньшей зависимости от свойств их обычной пищи, чем от характера занятий, с которыми связано добывание ее, или от впечатлений, вызываемых доставляющею эту пищу областью, и победами над всякого рода опасностями. То же следует сказать и о народах, живущих охотою. Орды охотников, (ибо они могут образовать только орды), всюду представляют и всегда представляли почти один и тот же строй привычек, за исключением во всяком случае различий, вызываемых, или климатом, или характером отношений, установившихся между этими ордами и соседними народами. Принужденные пробегать значительные расстояния, чтобы добыть необходимое количество дичи; в постоянной вражде со всяким, кто осмелится поделиться с ними добычею, доставляемою лесом; побуждаемые нуждою, матерью всякой промышленности, внушающею им необходимость иметь оружие, выдумать западню, изучить нравы, отличающие каждый род дичи; наконец, в вечном столкновении с непогодою, — таковы в действительности главные причины привычек, замечаемых у охотничьих народов. Повторяю, таким же точно образом постоянная необходимость вести жизнь на сырых берегах, на водах покрытых туманом, бороться с волнами и ветром, обратить рыбную ловлю в настоящее искусство и приспособлять правила его к каждому обстоятельству непременно должны развить известный порядок понятий, вызвать известные побуждения и страсти. Но в обоих случаях замечается, что явления находятся в совершенном соответствии с вызывающими их причинами, так что на основании сравнения мы получаем право утверждать зависимость, раскрываемую нам и непосредственным наблюдением.

Таким образом, обычаи людей, питающихся рыбою, следует приписать исключительному влиянию их занятий.

Тем не менее, исключительное и постоянное употребление в пищу рыбы может оказать непосредственное действие на свойства темперамента и отразиться, поэтому, косвенным образом на отправления органов мысли и воли. Рыба вообще, особенно добываемая в морях и в больших озерах, которые, впрочем, только и могут доставить необходимое количество ее для целых народов, содержит в себе в большем изобилии жирные и студенистые вещества, способные к немедленному и быстрому разложению. Введенные в соки вещества эти приносят с собою излишек в питательном материале, который разливается в ячейки клетчатой ткани и производит бездеятельную, холодную, часто весьма беспокойную дородность. От этой же пищи часто образуются упорные завалы во всей железистой системе, более или менее тягостные или неприятные накожные болезни, которые всегда сопровождаются постоянным раздражением нервной системы. Это раздражение вызывает в свою очередь причудливые вкусы, а иногда жестокие и пагубные страсти.

Я не говорю в настоящем случае о некоторых злокачественных язвах, являющихся вследствие неумеренного употребления известных пород рыбы во время метания икры. Ужасные болезни эти вносят смятение во все отправления и пробуждают род неистовства в любострастных наслаждениях; они причиняют такое тягостное состояние и вызывают такие беспорядочные возбуждения, что застигнутый ими больной может решиться на самые ужасные и отчаянные поступки. В прежние времена такие факты встречались довольно часто, но в последнее время они стали случаться гораздо реже, по мере того как начали совершенствоваться полицейские меры, а большее и общее довольство придало жизни более правильный, диетический характер и развило привычку держать в опрятности, как тело, так и жилища.

Действие, производимое исключительным употреблением жирной и студенистой рыбной пищи сходно с действием различных других питательных веществ, отличающихся грубостью и неудобоваримостью. От постоянного употребления тех и других в железах весьма часто образуются завалы; вырабатывается чрезмерное количество желчи; в соках является злокачественное разложение или стремление к нему; жировая и клетчатая ткань засоривается; иногда же она делается до того жесткою, что затрудняет все отправления.

Незадолго до революции я был приглашен на консилиум к одной женщине, в которой это засорение и эта общая затверделость заглушили мало-помалу все отправления. Говорить с нею следовало чрезвычайно медленно. Она отвечала только через несколько минут и еще медленнее. Рассудок ее, по-видимому, колебался и сомневался при каждом слове. Перед болезнью она отличалась особенным умом, но я застал ее почти в идиотическом состоянии. Она была очень жива от природы — но при мне она не была в состоянии сложить никакого желания; она не выказывала ни склонности к чему бы то ни было, ни отвращения.

Действие грубых питательных веществ, в особенности вспомоществуемое соответствующими ему напитками, состоит в отупении в различной степени ощущений и в соответствующем ему задержании деятельности двигательных органов. Действие это бывает особенно сильно, и оно отличается даже особенным образом при засорении нижней части живота. Это было замечено в свое время еще Гиппократом. Наконец, действие это тем сильнее, чем ближе наблюдаемый случай к тому, который описан мною.

Таким образом, в некоторых странах, в которых бедные классы питаются исключительно каштанами, сарачинским пшеном или другими, грубыми, питательными веществами, замечается безусловная почти тупость этих классов и необыкновенная вялость в их желаниях. Люди в этих странах тем глупее и ленивее, чем исключительнее они питаются этими веществами; и еще в самые древние времена замечено было духовными их учителями, что все усилия внушить какие-либо религиозные и нравственные понятия этим одичалым людям были еще более бесплодны в те времена, в которые они питались сырыми каштанами. Примесь мясной пищи и в особенности умеренное употребление некислого вина составляют, по-видимому, лучшее средство для уменьшения пагубного действия такой пищи; ибо между жителями стран, богатых каштановыми лесами и жителями стран, богатых виноградными, существует еще большее различие, чем между первыми и жителями хлебородных стран. Пройдя леса, по мере приближения к виноградникам, замечается уменьшение этого различия между населяющими их людьми.

Молоко, которое я рассматриваю здесь как пищу, а не как напиток, оказывает самое разнообразное действие на человека, смотря по прирожденному темпераменту и случайному состоянию, в котором находится тело в минуту его употребления. При изменениях, испытываемых молоком, вследствие искусственного его изменения, оно оказывает действие вовсе непохожее на то, которое свойственно его естественной природе. Свежее и чистое молоко действует на весь организм успокоительным образом, не производя однако ослабления; оно умеряет обращение соков; оно вносит особенное успокоение в органы чувствований; оно располагает к отдохновению двигательные органы. Под влиянием его понятия, по-видимому, становятся более точными, но деятельность мысли слаба; побуждения делаются покойными и сладостными, но они вообще теряют энергию; и хотя это удобоваримое вещество поддерживает в достаточной степени общие силы, тем не менее оно обусловливает ленивые склонности: человек мало думает, мало желает, мало действует.

Таковы действия молока, замеченные на самих себе людьми, которые, по причине болезни, разом переходили с более возбуждающей пищи на строгую, молочную диету и которые могли, стало быть, лучше оценить действительное влияние последнего рода пищи при такой всесторонней и быстрой перемене. Можно полагать, что явления эти находятся в непосредственной зависимости от слабости или от смутности впечатлений, производимых молоком в желудке, и от неполной деятельности, вызываемой им в этой внутренности и во всем пищеварительном снаряде. Быть может, они зависят также, только косвенным образом и вследствие более отдаленных впечатлений, от маслянистой природы этого вещества: ибо всякое молоко содержит в изменяющихся пропорциях масло, обыкновенную слизь и в слабой степени оживотворенную клейковину, соединенные между собою в сочетании, достаточно крепком для удержания их от какого бы то ни было внезапного, специального перерождения, но недостаточно совершенном для вызова перерождения, свойственного более тесным соединениям тех же веществ.

Но при известных темпераментах и при известных болезненных состояниях употребление в пищу молока оказывает особенное действие, вполне отличное от тех общих влияний, которые мы только что описали. Иногда оно причиняет непосредственно меланхолические расположения, которые, если получат упорный характер, то скоро вызывают за собою расстройство воображения и следующее обыкновенно за ним, как мы неоднократно повторяли, искажение отправлений воли. Еще чаще за ним следует злокачественное, весьма опасное расстройство пищеварения или перерождение желчи, завалы в печени, в селезенке и во всей брюшной полости, которые в свою очередь влекут за собою глубокое искажение во многих важных отправлениях.

В предмет моего исследования не входит рассмотрение различных действий, производимых свежим и чистым молоком на организм человека, ни условий, сопровождающих эти действия: я ограничусь только замечанием, что это питательное вещество, считающееся по общепринятому понятию главным средством против хронических грудных болезней, может быть весьма вредным, и требует почти всегда, даже в том случае, когда употребление его может оказать действительную пользу, особенной осмотрительности, как в выборе для него времени, так и в образе его употребления. Я прибавлю, что молоко, несмотря на свою удобоваримость, оказывается вообще более полезным людям, привыкшим к движению, чем к тем, которые ведут сидячую жизнь. Сверх того, оно может оказаться настоящим ядом для людей, страдающих желчью и завалами в брюшной полости, и редко может принести пользу лицам, одаренным деятельной нравственной природой, все отправления которых тесно связаны с живыми и постоянными ощущениями. Наконец, молоко, подобно мучнистым веществам, доставляет в обильном количестве восстанавливающие материалы; подобно им оно запечатлевает вялостью мускульные движения, и хотя оно и поддерживает, по-видимому, их органическую силу, но не притупляет в такой же степени чувствительности; оно умеряет только ее деятельность и ограничивается понижением крепости нервной системы.

То, что сказано было мною до сих пор о молоке, я должен повторить и о всех других питательных веществах; в предмет моего исследования не может войти ни рассмотрение всех производимых ими действий, ни вывода из наблюдений диетических и врачебных правил. Такой обширный предмет потребовал бы не коротенького параграфа, а длинного мемуара. Для нас достаточно подтверждения несколькими общими явлениями влияния пищи на нравственное состояние человека. Гигиене, получившей такое философское значение под пером новейших ученых врачей, принадлежит более подробное исследование фактов; ей следует оценить все видоизменения их и оттенки, на основании глубокого их изучения начертать и более подробные правила, приложимые к каждому частному случаю и имеющие в виду все большее улучшение физической природы человека, а вследствие этого, его понятий, его мудрости и его счастья.

§ XII

Прежде чем я оставлю пищу, чтобы перейти к напиткам, я считаю уместным сказать несколько слов об известных веществах, которые не могут быть отнесены ни к той, ни к другим, но которые, тем не менее, в том или другом виде, находятся в общем употреблении у всех народов; я имею в виду наркотические или усыпляющие вещества.

Животное тело часто впадает в бессилие, или вследствие излишней, или вследствие недостаточной, или вследствие извращенной чувствительности. Из этого вытекает пристрастие всех народов к возбудительным средствам. Большая часть животных пристрастна к ним не менее человека. Хотя возбудительные средства, собственно, не одни и те же для различных пород животных, быть может, между возбудителями, вошедшими в употребление человека, нет ни одного, к которому было бы в самом непродолжительном времени нельзя бы было приучить всех животных, живущих вокруг нас в прирученном состоянии. Не может подлежать сомнению, что умеренное употребление тех, которые избираются ими свободно, столько же им полезно, как и приятно. Следующее за этим употреблением, хотя и временное только, ощущение силы и бодрости придает им, как и нам, более сладостное ощущение жизни; и для них, как для человека, часто бывает необходимо это ощущение для поддержания или для возобновления отправлений.

Хотя действие наркотических веществ отличается от действия чистых возбудителей, оба рода этих веществ имеют между собою много общего. В настоящее время считается несомненным, что наркотические вещества одарены настоящим возбудительным действием. Правда, действие это не простое; они оказывают в то же самое время и другое действие, которое в соединении с первым составляет их полное свойство: но в этом собственно и состоит их огромная польза при лечении известных болезней, их опасность при лечении некоторых других, в которых они сначала употреблялись, сладостное ощущение, доставляемое ими в известных обстоятельствах, и неудержимое влечение к ним, зарождающееся вследствие их употребления.

Я считаю нужным войти по этому поводу в некоторые разъяснения.

Животный организм, разумеется, представляет одну систему, в которой все находится в соотношении и в самой тесной связи, но, чтобы отправления ее постоянно происходили бы в совершенно правильном, взаимном порядке, необходимы многие условия. Мы знаем, что чувствительность нервного органа может отличаться силою и живостью, между тем как в то же самое время движения мускульных волокон будут весьма слабы; обратно, двигательные силы могут быть чрезвычайно энергичны при бессилии и как бы оцепенении ощущений. Мы знаем также, что некоторые органы или некоторые системы органов могут преобладать над прочими органами и системами. Но это неправильное распределение сил и эта несоразмерная деятельность отправлений, смотря по обстоятельствам, обусловливают, или известное общее строение (темперамент), или различного рода болезни, а именно бóльшую часть таких, которые развиваются медленно, рядом последовательных беспорядков в организме. Умственные занятия, например, чрезвычайно возбуждают чувствительность нервной системы и уменьшают, как бы в соразмерном отношении крепость мускульных волокон; напротив того, телесные упражнения, в особенности же не требующие особенных соображений и размышлений, укрепляют мускулы и притупляют в то же самое время чувствительность. Мы замечаем, помимо того, что некоторые случайные обстоятельства, или известный образ жизни обессиливают или укрепляют некоторые отдельные органы. Бесчисленные наблюдения показали нам, наконец, что между веществами, которые могут быть приведены в соприкосновение с живым телом, существуют такие, действие которых обращается на один какой-либо определенный порядок сил, на один или на несколько специальных органов, на один, определенный порядок отправлений. Таким образом, известные, заразительные испарения мгновенно разрушают чувствительность мозговой системы. Существуют другие, действие которых прямо направляется на мускульные силы. Укушение гремучей змеи производит во всех частях тела и во всех соках злокачественное разложение; укушение найи или очковой змеи вызывает конвульсии и род сухой гангрены в укушенной части; укушение аспида или египетской ехидны производит глубокий сон. Таким же точно образом, принятое внутрь алоэ гонит кровь в обильном количестве и с большею силою в нижние части тела. Наконец, чтобы не умножать числа приводимых примеров, шпанская муха оказывает прямое и исключительное действие на мочевые пути и на всю систему органов воспроизведения.

Но нередко то исключительное действие, о котором идет речь, присоединяется к случайным явлениям, или вернее, оно слагается из двух или трехчастных явлений, производимых одной и той же причиной. Признанное, например, всеми наблюдателями действие шпанской мухи, принятой внутрь, сопровождается более или менее сильным воспалением внутренней оболочки желудка, воспалением, которое, вследствие многочисленных симпатий этой внутренности, раздается, так сказать, всюду, особенно же в мозговом органе. Внешнее употребление шпанской мухи может тоже раздражить мочевой пузырь и почки; но в таком случае, если действие ее будет сколько-нибудь значительно, быстрыми симпатическими путями оно переходит из почек в желудок. Наконец, полезное действие, столь же единодушно признанное за крестоцветными или четырехмочными растениями при лечении цинготных болезней, зависит, в одинаковой степени, и от непосредственного, возбудительного действия их на пищеварительные органы, и от свойственного им мочегонного действия, и от более совершенного уподобления, развиваемого ими в крови и в прочих соках.

Не менее сложное действие принадлежит и наркотическим веществам. Употребление их вызывает два замечательных, различных явления: одно состоит в уменьшении чувствительности, другое — в усилении кровообращения и через него, или еще более прямым путем, при посредстве нервной системы, в усилении двигательных органов. Единственно с последней точки зрения наркотические вещества могут рассматриваться, как возбудители. Тем не менее, они оказывают еще одно действие, отождествляющееся, впрочем, до такой степени с двумя первыми, что, по-видимому, оно не может быть отделено от них; я имею в виду обусловливаемое ими могущественное движение к голове артериальной крови: вот почему для действительного возвышения мускульных сил наркотические вещества следует употреблять в умеренном количестве; ибо, по мере усиления приемов, усиливается и оцепенение нервов; а головной мозг, все более и более обременяемый чрезмерными приливами крови, тем слабее передает в мускулы раздражение, и может даже прекратить его совершенно.

Из этого краткого очерка действий наркотических веществ, при помощи соображения, можно составить себе понятие, какой род ощущений и представлений должен вызываться употреблением этих веществ. При господствующем образе жизни, вследствие смутных впечатлений и неправильно распределенных занятий, нередко обусловливаемых различными обстоятельствами, является неизбежно порочное распределение сил между различными органами; в различных частях организма образуется извращенная чувствительность и сосредоточивается жизненная энергия: равновесие исчезает, и хотя само состояние это нередко вызывает в нервной системе большую способность к тому или другому отдельному отправлению, тем не менее за ним скоро следуют, особенно если не сильно искажена внимательность мозгового средоточия, болезненные ощущения, соответствующие напряжению появляющихся тогда спазматических припадков, а еще более — значению пораженных ими, или вызывающих их органов. Но наркотические вещества рассеивают эти спазмы и разгоняют их тем скорее и совершеннее, что тройственное действие их одновременно стремится к одной этой цели. Ибо 1) постоянно замечается, что когда тупеет чувствительность, то в частях, случайно сделавшихся более чувствительными, без постоянной какой-либо местной причины, обнаруживается прежде всего отупение и оно выражается в них заметнее; 2) усиленное кровообращение явным образом содействует разрешению спазмов; иногда оно одно может разогнать их, как это доказывается действием, производимым движением, лихорадкой и некоторыми возбудителями, употребляемыми в тех же случаях и вызывающими те же непосредственные и аналогические явления; 3) постепенное отупение мозгового органа влечет за собой общее оцепенение; а на основании постоянных законов животного тела, это общее оцепенение бывает тем полнее, чем выразительнее было противоположное ему состояние.

Первые ощущения такого состояния развивают чувство высокого благосостояния. Сладостные ощущения становятся еще более живы вследствие особенной деятельности, возбуждаемой в головном мозгу энергическим кровообращением, вследствие направления ее к новым предметам и вследствие приятного сознания могущественной, мускульной силы во всем теле. Наконец, более значительное количество крови, приносимой к головному мозгу, возбуждает в нем сладостный трепет в соединении с легким беспокойством, объясняющий то состояние туманной мечтательности, которое, в соединении с сознанием, как я только что упомянул, большей двигательной силы, вызывает самое высокое чувство благосостояния. Состояние это продолжается до тех пор, пока количество крови или стремительность ее обращения не перейдет за известные пределы; ибо, если первое или вторая перейдут за эти пределы, то вызывают сон, а за дальнейшим их возвышением следует уже апоплексия или смерть.

Наркотические вещества считаются по общепринятому мнению прямыми возбудителями и любострастных желаний. Если это мнение основательно, то оно могло бы несколько объяснить сладостные ощущения, вызываемые употреблением этих веществ. В самом деле, мы видели в другом Мемуаре, какое огромное влияние оказывают органы воспроизведения на весь организм и до какой степени возбуждение их живо чувствуется в особенности в мозговом средоточии. Но весьма возможно, что наркотические вещества оказывают на детородные части такое же действие, как и на прочие органы, то есть, они действительно возбуждают их, но в соразмерности с усилением кровообращения и крепости мускульных волокон, как уже неоднократно было упомянуто нами. Возможно также, что вызываемые ими нередко сладострастные впечатления находятся в зависимости от тех условий, при которых обыкновенно прибегают к ним, и что впечатления эти связаны с другими ощущениями, или вызываемыми этими впечатлениями особенными представлениями. Если для султана, лежащего на своем диване, опьянение, производимое опиумом, сопровождается самыми сладостными образами; если оно порождает в нем приятное, живое волнение, обусловливаемое первым действием опиума на нервную систему, то в голове янычара или спага это опьянение сопровождается представлениями крови и убийств, увлечением и одушевлением, варварское неистовство которых, разумеется, не имеет ничего общего с самыми живыми волнениями любви. Так что совершенно неосновательно, в доказательство необыкновенного действия опиума на любострастные желания, приводят возбужденное состояние половых органов, которое часто замечается в трупах турков, оставшихся на поле сражения. Состояние это, разумеется, вызвано сильными и общими спазмами или судорожными движениями, сопровождавшими минуту наступления смерти, но это все, что можно вывести из этого наблюдения, ибо оно неоднократно замечалось и в наших странах на трупах повешенных. Сверх того, мы имеем повод думать, что в жарких странах встречается это же явление у людей, умерших от конвульсивных болезней, а у нас оно замечено у некоторых эпилептиков, окончивших жизнь среди жестокого припадка своей болезни.

Неумеренное или постоянное употребление наркотических веществ сильно содействует к наступлению преждевременной старости, которая так часто встречается в жарких странах. Известно, что одного повторения сильных возбуждений бывает уже достаточно для ослабления нервной системы. Возбуждения эти производят несравненно более опасные последствия, когда они усложняются другими впечатлениями, непосредственно притупляющими чувствительность; они становятся несравненно более пагубными в частном случае, о котором идет речь, вследствие сильных приливов крови к мозговому средоточию, сосуды которого, слабые сами по себе, чрезмерно расширяются стремительным напором крови. Итак, постоянное употребление наркотических веществ преждевременно ослабляет человека; оно располагает к апоплексии и к параличу; оно поражает головной мозг оцепенением, которое может быть удалено только на некоторое время новым приемом наркотического вещества, за которым следует еще худшее положение, так что оцепенение это с каждым днем все более усиливается; неумеренное употребление этих веществ разрушает, наконец, мало-помалу всякую способность к мышлению и развивает привычку к неопределенной мечтательности, которая, без всякого сомнения, более всего способна поразить бесплодием силы рассудка.

Из совокупности[18] всех этих условий вытекает стремление к лени и к апатии, бессмысленные, грубые побуждения, над которыми бессильно могущество разума, и необузданные страсти, жестокие и способные на самые ужасные преступления. Известно неистовство индейских негров, которые, после того как отвращение к жизни охватит их душу, проглотив сильный прием гашиша,[19] смешанного с опиумом, яростно выбегают с кинжалом в руке на улицу и убивают всякого встречного, пока не будут убиты сами, как дикие звери, окружившей их вооруженной толпой.

Действие наркотических веществ вообще мы приводим здесь к некоторым, свойственным всем им явлениям; в самом деле, все эти вещества имеют между собою много общего. Впрочем, при подробном исследовании свойств их, разумеется, следовало бы для большей точности отличить и разделить их на классы по их многочисленным и замечательным различиям. Таким образом, найдено бы было, что одни из них действуют, по-видимому, более непосредственно на желудок и производят головокружения, поднимая эту внутренность;[20] что другие причиняют особенного рода сжатие, сухость и жар в горле. Действие одних из них длится чрезвычайно долго, действие других почти мимолетно. Некоторые из них оказывают более возбудительное действие, некоторые же другие, напротив того, действуют, по-видимому, только как усыпители.

Из всех наркотических веществ опиум, при умеренном употреблении, менее других притупляет и обессиливает; гашиш более всего расслабляет человека. Дурман, если действие его не смертельно, оставляет за собою неизлечимое отупение. Но эти подробности до нас не касаются: мы должны ограничиться только указанием их.

§ XIII

При исследовании действий, производимых напитками, равным образом невозможно ни ограничить себя общими выводами, ни вдаться в частности, чтобы оценить как следует все обстоятельства, которые могут в этом отношении видоизменить явление. Во избежание неопределенности первого приема и нескончаемых мелочей второго, я полагаю возможным подразделить все существенные факты на следующие отделы, то есть отнести их к действию:

• Воды, в различных состояниях, в которых она встречается в природе;
• Перебродивших (хмельных) напитков;
• Горячих напитков (спиртов);
• Некоторых настоев или растворов, употребление которых распространено между различными народами и изготовляемых, или через посредство воды, или через посредство перебродивших жидкостей и спиртов.

С давних времен, еще Гиппократом замечено было огромное влияние воды на отправления животного организма и непосредственное влияние этих отправлений на привычки и на рассудок, на душевные движения и на побуждения. Солодоковатая вода, насыщенная гнилыми, растительными разложениями, землистыми веществами или значительным количеством сернокислой извести, оказывает весьма вредное действие на желудок и на все прочие, пищеварительные органы. Употребление ее вызывает различного рода болезни, острые или хронические, постоянно сопровождающиеся состоянием замечательного общего расслабления, особенно нервной системы. Но это общее расслабление сопровождается в свою очередь безотрадным, гипохондрическим расположением духа, содержащим рассудок в состоянии постоянного беспокойства и уныния, или почти совершенным падением отправлений и состоянием настоящего отупения. Так называемые твердые и сырые воды, то есть, насыщенные чрезмерным количеством сернокислой извести и соответствующим ему уменьшением кислорода или вернее, атмосферного воздуха,[21] быстро распространяют гибельное расслабление из желудка и внутренностей во всю систему желез и всасывающих сосудов; они производят завалы, перерождают лимфу и затрудняют всякое всасывание. Засорение желез и перерождение лимфы порождают болезни, вследствие которых, должно сознаться, усиливается деятельность головного мозга, но еще чаще последний тоже засоряется; болезни эти могут довести его до такого состояния, что в нем едва остается слабая степень необходимой деятельности для поддержания жизненных отправлений. Затруднение различных всасываний вызывает новые изменения в органах и в их способностях, изменения, клонящиеся все к большему понижению крепости волокон и отправлений нервной системы. Явления эти составляют последний результат действия твердой и сырой воды, для полного выражения которого вероятно необходимо содействие некоторых других условий, которые не определены еще наблюдением с достаточною точностью. Но в таком даже случае, когда болезни, вызванные затруднениями всасывающей системы, выражены более слабыми чертами и ограничиваются упорными завалами в различных внутренностях брюшной полости, они тем не менее сопровождаются гипохондрическим и меланхолическим расположением духа, нравственные последствия которого известны нам в достаточной степени.

Холодная вода, принятая внутрь, производит вообще укрепляющее действие. Известно, что теми же свойствами отличаются холодные ванны: но это явление находится не в исключительной зависимости от отраженного действия холода в том и другом случае. Многие наблюдения, из которых я не могу еще сделать окончательного вывода, дают мне право предположить, что внутри тела или на его поверхности происходит разложение жидкости, возвращающее назад значительное количество ее кислорода и почти весь водород ее. Вероятно, вероятно, вследствие тех же причин, даже теплые ванны оказывают нередко прямое крепительное действие.[22] И если теплые напитки должны быть насыщены посторонними веществами, чтобы не причинить общего расслабления, то с одной стороны это обусловливается тем, что вследствие особенного расположения желудок, если можно так выразиться, любит и желает ощущений холода, а с другой — расслабление его, каким бы образом оно ни было вызвано, быстро распространяется во все прочие органы, во все отправления.

Действие воды, принятой внутрь, зависит, впрочем, от качества и количества содержащихся в ней, посторонних веществ. Таким образом, если она содержит в себе медь, то вызывает рвоты и сильный понос, и может даже причинить немедленную смерть. Чисто соленые воды, содержащие, например, хлористые или сернокислые соли, хлористую или сернокислую известь и магнезию, азотнокислые соли, азотнокислую известь и проч., действуют в силу веществ, которые находятся в них в растворенном состоянии. Соли, заключающиеся в воде, оказывают, по-видимому, тем сильнейшее действие, чем в большем количестве этой жидкости они растворены; по крайней мере, замечание это могли сделать все врачи, делавшие наблюдения над слабительными солеными водами, встречаемыми в естественном виде или приготовляемыми искусственно. Равным образом, ежедневно можно заметить, что вода, содержащая в себе железо, в сернистых ли соединениях, в углеродистых, или в растворении без тесных и совершенных сочетаний, вызываемых углекислым, сернистоводородным и другими газами, получает во многих отношениях несравненно сильнейшие крепительные свойства; то же самое следует сказать и о прочих веществах, соленых, металлических и проч. Но при исследовании действия воды, видоизмененной этими различными, посторонними ей веществами, на мозговой орган и на его отправления, необходимо, согласно с Гиппократом, делать наблюдения и взвешивать действия ее на внутренности брюшной полости и косвенное влияние последних вообще на всю нервную систему.

Опьянение, производимое употреблением значительного количества перебродивших напитков, имеет некоторое сходство с опьянением, вызываемым употреблением наркотических или одуряющих веществ; но оно и отличается от него некоторыми, весьма важными последствиями. Во-первых, оно скорее проходит и оставляет за собою только слабые и временные следы, расстраивающие нервную систему. Во-вторых, напитки эти производят не одно только умеренное возбуждение, непосредственно вызываемое в желудке; они действуют, как мягкие, укрепляющие средства влиянием растворенных в них обыкновенно экстрактных веществ, которые одновременно, и умеряют, и делают более продолжительным их действие. Быть может также, согласно с мнением многих знаменитых врачей, они оказывают еще прямое, противоразлагающее действие, предупреждающее злокачественное перерождение пищевых веществ и восстанавливающих соков.

В действии, производимом различными перебродившими жидкостями, замечаются некоторые несходства. Когда сахаристые и способные к брожению частицы находятся в соединении с весьма сильным, ароматическим началом, как это бывает в напитках, приготовляемых некоторыми дикими племенами из различных пряностей, измельченных и смешанных с соком некоторых древесных пород или плодов, то оно оказывает более глубокое и более продолжительное действие: действие это обусловливается чрезвычайно жгучим маслянистым веществом, заключающимся в этих напитках, а обильное и продолжительное употребление их кончается разрушением сил желудка постоянным и энергическим его возбуждением. Это влечет за собою различные хронические поражения, сопровождающиеся гнилой сыпью, необыкновенной худобой и замечательным расслаблением всей мозговой системы.

Напитки, приготовляемые из перебродивших хлебных зерен, производят более мягкое и недолго продолжающееся действие; но количество содержащихся в них питательных веществ требует более или менее значительной работы со стороны желудка и прочих уподобляющих органов. Употребление их в обильном количестве может вызвать тягостные расстройства в желудке, а продолжительное их употребление, хотя бы и в небольших приемах, нередко засоряет брюшные внутренности и орошает мясные волокна несовершенно выработанными соками.

Самые здоровые, как и самые приятные из перебродивших напитков, без сомнения, получаются непосредственно из плодов, богатых сахарным веществом, а из последних во многих отношениях должно отдать предпочтение виноградному вину.

Вследствие вызываемых им сладостных впечатлений, приятного возбуждения головного мозга, живого ощущения возвышения мускульных сил, употребление вина пробуждает и возобновляет веселое расположение духа, поддерживает деятельность мысли и развивает благодушные чувствования, доверчивость и радушие. В странах, богатых виноградниками, люди вообще более веселы, умны и общительны; они более откровенны и предупредительны. Ссоры их отличаются чрезвычайной вспыльчивостью, но злоба их скоро проходит, и месть их не отличается ничем мрачным или вероломным.

Непомерное употребление виноградного вина, как и всякого возбудительного вещества, без сомнения, может разрушить силы нервной системы, ослабить рассудочные способности, исказить до последней степени, как физическую, так и нравственную природу человека; но подобное действие вина возможно только тогда, когда злоупотребление достигнет последних пределов; такое явление весьма редко может случиться без содействия спиртных напитков, которыми обыкновенно кончают все пьяницы, когда виноградное вино перестанет действовать на вкус их и на головной мозг. Я знал многих стариков, которые всю жизнь свою пользовались в широких размерах употреблением вина и до самых преклонных лет сохранили всю силу рассудка и почти все свои физические силы. Быть может даже, что в странах, настолько богатых вином, что оно вошло в условия жизни, как обыкновенный, ежедневный напиток, можно отыскать сравнительно большее число восьмидесяти и девяностолетних стариков, деятельных, крепких и широко пользующихся жизнью.

Хотя различные сорты вин оказывают весьма сходные последствия, образ их действия на желудок и на нервную систему тем не менее представляет оттенки и различия, достойные нашего внимания. Чтобы понять причину этого, достаточно заметить: 1) что различные вина содержат сравнительно неодинаковое количество спирту, экстрактных веществ и водянистой жидкости; 2) что бродящее начало в них неодинаково развито или видоизменено; 3) что самые виннокаменные соли находятся в них в различных состояниях и в различных количествах. Таким образом, например, вина, богатые спиртом, оказывают быстрое и сильное действие, богатые экстрактными веществами производят приятное и продолжительное действие; вина, перебродившие несовершенным образом и содержащие большое количество не вошедшего в соединение углекислого газа, оказывают быстрое, но мимолетное действие; наконец, вина, в которых бродящее вещество сохранило еще значительное количество сахаристых частиц, оказывают одновременно, и сильное, и продолжительное действие. Вареные вина вообще, особенно южных стран, долго остаются в желудке, вследствие чего они энергически восстанавливают силы, но приемы их должны быть очень невелики.

Многие ученые наблюдатели утверждают, что народы стран, богатых виноградниками, имеют характер, сходный со свойствами их вина. Некоторые из них полагают, что от превосходства и силы вина древней Греции находились в зависимости быстрое развитие ее цивилизации, необыкновенный талант к поэзии, к красноречию, к искусствам, которыми некогда отличались ее жители и которыми они отличались бы до настоящего времени, если бы находились под управлением благоразумного правительства. Были между ними и такие, которые не задумываются приписать возбудительной силе некоторых из тех же самых вин те эротические увлечения их женщин, которые доходили до последней степени страстности в праздники, посвященные Бахусу. Быть может, мыслители эти слишком поспешили со своими выводами, приписав чисто физическим причинам, особенно нескольким одиноким физическим условиям совокупность нравственных явлений, сложившихся, вероятно, под влиянием множества различных причин; но они были правы в предположении, что ряд сильных и постоянно повторяющихся ощущений не мог не оказать сильного влияния на склад понятий и обычаев.

Мы не будем долго останавливаться на действии горячих, спиртных напитков. В холодных странах, особенно в таких, в которых обильно употребляется жирная пища, люди пьют без всякого вреда для себя много водки и других спиртных напитков. Последние не производят на нервные сосочки рта и желудка такого же впечатления, как в наших, более умеренных странах. Чтобы вызвать опьянение в Петербурге нужно выпить в несколько раз больше, чем в Париже или даже в Лондоне, где люди рабочего класса привыкли к большему употреблению водки; ее нужно также гораздо больше для туземцев, чем для прибывших в эти страны жителей южного климата.

Спиртные напитки, по-видимому, полезны в холодных странах. В жарких местностях они бывают иногда необходимы для поддержания сил и в особенности для возбуждения желудка, ибо постоянные раздражения всех внешних органов и направление отправлений к поверхности тела мало-помалу ослабляют крепость этой внутренности. Замечено даже, что в самых жарких поясах, как в самых холодных, напитки эти менее истощают жизнь, чем в умеренных странах, в особенности если употреблять их во время сильной испарины и небольшими, но часто повторяющимися приемами. Благоразумное их употребление может, стало быть, принести пользу в странах, в которых возбуждающее действие знойной атмосферы побуждает человека прибегать к сильным внутренним средствам, чтобы вознаградить за те силы, которые постоянно расходуются поверхностью тела. Но в наших климатах напитки эти должны быть предоставлены исключительно военным людям, день и ночь находящимся в борьбе с непогодой, и работникам, занятия которых сопровождаются теми же обстоятельствами; но и они даже должны быть умеренными в их употреблении. Как бы то ни было, за исключением немногих случаев внезапного ослабления, для рассеяния которого требуется сильное возбуждение, или медленных, лимфатических болезней, излечение которых требует могущественного возбуждения всего организма; за исключением, наконец, известных расположений бездеятельного темперамента, при которых жизнь начинает чахнуть, как только перестанет поддерживаться искусственными возбудителями, так за исключением этих случаев, встречающихся несравненно реже, чем это обыкновенно предполагается, употребление спиртных напитков всегда бесполезно, часто вредно, а иногда положительно пагубно. В самом деле, наблюдение доказывает, что злоупотребление ими искажает чувствительную систему не менее чем злоупотребление наркотическими веществами. Оно притупляет равным образом отправления мозгового органа; оно уменьшает еще более непосредственным образом чувствительность нервных оконечностей скорчением и затвердением твердых частей, которыми окружены или покрыты они,[23] а затруднение отправлений вследствие этих обстоятельств вызывает в организме обычное чувство беспокойства. В то же самое время противоестественное возбуждение, причиняемое чрезвычайной энергией этих возбудителей, поддерживает род непрерывной лихорадки. Таким образом, спиртные напитки не только поражают глубоким отупением головной мозг, подобно наркотическим веществам, но они, сверх того, изменяют механическое расположение сокращающихся частиц; они пробуждают в них излишек движения, а вследствие затруднения, противопоставляемого этими частицами, образуется ряд смешанных ощущений, в которых сознание увеличившейся силы в некотором роде парализуется и становится тягостным от напряжения и колебания жизненных усилий: вот почему замечается, что привычка к такого рода опьянению порождает одновременно, и обессиление рассудочных отправлений, и обычное беспокойное расположение духа, и стремления к насилию. Крайнее последствие ее составляет смесь зверства и тупоумия.[24]

Кому неизвестно огромное влияние на судьбу Европы, произведенное открытием пути в Индию мимо мыса Доброй надежды, открытием островов и материка Америки и установлением новых политических и коммерческих отношений, следовавших за этими обоими великими событиями? Известно, что первые здравые понятия и первые проблески истинной свободы у новейших народов ведут свое начало с этого времени. С этих пор охватившая весь мир торговля вызвала на различных точках древнего материка деятельные промышленные центры и, уменьшив зависимость бедного и слабого от богатого и сильного, подготовляла царство действительного общественного равенства. В это же почти время ум человеческий освободился[25] отчасти от самых тяжелых и самых унизительных из цепей своих, и начал ту смелую борьбу, которая рано или поздно должна вручить в его руки все силы нравственного мира; человек свободно и открытыми глазами осмелился взглянуть бесстрашно на пугавшие его до того призраки. История и развитие этих великих перемен составляют историю мысли человеческой, и в особенности с этого времени можно заметить постоянную деятельность двух всемогущих пружин, науки и промышленности, стремящихся к окончательному разрушению в общественной жизни господства личного произвола и мрачного суеверия.

Но коммерческие сношения с обеими Индиями вызвали в условиях жизни европейских народов другие, весьма замечательные перемены. Различные чужеземные предметы потребления, с которыми теперь познакомились и которые распространялись с каждым днем все более и более по мере удешевления перевозки, должны были необходимо повлечь за собою новые привычки, а эти привычки — улучшить или ухудшить физическое строение и нравственную природу человека.

Уже с давних времен английские врачи приписывали уменьшение цинготных и злокачественных накожных болезней распространению употребления сахара. Болезни эти в последнее время стали встречаться с каждым днем все реже и реже. Факт этот не подлежит сомнению, но, разумеется, он не может быть объяснен одною только причиною. Успехи цивилизации и в особенности развитие полицейских мер, как мы сказали в другом месте, много содействовали к искоренению этих болезней, вызываемых нездоровостью городов, неопрятностью жилищ, злокачественными свойствами самых необходимых съестных припасов. Тем не менее, в настоящее время всеми признано, что сахар заключает в себе очень здоровые питательные вещества. Животные, раз отведавшие его, получают к нему неодолимое пристрастие; на всех их он производит одинаково здоровое действие. Действие сахара, как обычной приправы, состоит не в одном только улучшении вкуса такой пищи, которая без него неприятна, но он делает еще ее более здоровою и облегчает растворение ее в слабом желудке. Обильное, ежедневное употребление его, сверх того, притупляет ощущение языка ко вкусу других, даже сильных веществ; он порождает некоторое отвращение к вину; он ослабляет склонность к спиртным напиткам; вообще же он вызывает нежные и мягкие, как сам он, склонности, и если бы сахар оказал свое содействие к постепенному уменьшению злоупотребления некоторых народов, как возбудителями в твердом виде, так и крепкими напитками, то он сохранил бы многих людей, а также, как это уже было высказано многими, он оказал бы влияние на развитие самых счастливых общественных привычек вызываемыми им склонностями.

Между сахаристым началом и питательным, исключительно восстанавливающим веществом существует огромное сходство. Это очевидным образом можно заметить в некоторых изнурительных болезнях, в которых начало это отделяется в своем естественном виде. При действительном поражении мочевых органов обильная, густая моча иногда строением своим, часто цветом и постоянно вкусом походит на мед. В большей части первоначальных, легочных чахоток болезнь, обнаруживающаяся вначале соленою харкотиною, становится более и более опасною, как только вкус харкотины покажется больному сахаристым и сладким. Первое замечание принадлежит Миду, второе сделано было еще Гиппократом, и оба они подтверждаются одинаковым образом ежедневным наблюдением.

О пряностях и об употреблении их в пищу в виде приправы, говорено слишком много дурного. Врачи тысячу раз произносили против них проклятия, справедливость которых нисколько не подтверждалась наблюдением, и те же самые люди, которые прописывали в больших приемах гвоздику, корицу, мускатный орех в небольшой смеси с опиумом или слабительной кашкой, считали долгом своим преследовать самые ничтожные количества этих веществ, разведенных в значительном количестве пищи. С таким же основанием некоторые практические врачи долгое время придерживались упрямого мнения о сахаре, как о вредном питательном веществе. Но, в то время как они изгоняли его из употребления, они без всякого затруднения прописывали его в широких приемах в своих сиропах и микстурах.

Употребление пряностей, разумеется, нетрудно довести до излишества. Они производят тогда действие, подобное тому, которое вызывается злоупотреблением всеми сильными возбудителями: они притупляют чувствительность всего организма; они непосредственно расслабляют желудок. Но это злоупотребление, нередко вызывающее в соках известные изменения, находящиеся в зависимости от чрезмерной деятельности органов и следующего за нею бессилия, не оставляет за собою, ни отупения нервной системы, производимого наркотическими веществами, ни присоединяющегося к этому отупению затвердения волокон и оболочек, причиняемого неумеренным употреблением горячих напитков. Умеренное употребление пряностей поддерживает желудочное пищеварение, оживляет общее кровообращение, возобновляет энергию мускульных органов, держит нервную систему в постоянной и средней степени возбуждения; все эти обстоятельства способствуют увеличению числа впечатлений, как внутренних, так и внешних, облегчению отправлений рассудочного снаряда, возвышению гибкости, свободы и живости всех отправлений воли, одним словом, пробуждению сильного ощущения жизни и поддержанию в органах и во всех отправлениях жизни постоянной степени напряжения.

Из всех чужеземных произведений, распространенных более других торговыми сношениями, мелочная, невежественная или предубежденная врачебная практика нападала с наибольшим ожесточением и с наименьшею основательностью на кофе. Мы не будем спорить, что кофе, производя сильное и постоянное действие на организм, может оказаться вредным для некоторых людей или при некоторых болезненных состояниях организма, но справедливо также, что врачебные предостережения против него нарушаются ежедневно без всяких вредных последствий. Каждый может убедиться на самом себе, что удовольствие, доставляемое этим напитком, ничтожно в сравнении с наступающим после принятия его чувством благосостояния; к тому же, при действительном вреде, им причиняемом, страдания почти никогда не замаскировываются приятными впечатлениями и обнаруживаются немедленно непосредственными возбуждениями, которые действительно могут или вызвать некоторый беспорядок в нервных отправлениях, или направиться и сосредоточиться извращенным образом на слишком чувствительных органах, или, наконец, произвести в артериальной системе спазматические припадки воспалительного свойства.

Не без основания кофе назван некоторыми писателями умственным напитком. Повсеместное употребление его учеными, литераторами, художниками, одним словом, всеми людьми, занятия которых требуют особенной деятельности рассудочного снаряда, оправдывается бесчисленным множеством наблюдений и самыми точными опытами. В самом деле, никакой другой напиток не способствует до такой степени рассеянию тягостного состояния, сопровождающего затруднительное пищеварение. Возбудительное действие кофе, одинаково распространяющееся как на чувствительные, так и на двигательные силы, вовсе не нарушая естественного равновесия между ними, поддерживает его и делает его более совершенным. Ощущения становятся и более живы, и более раздельны, мысль — более деятельною и более точною; так что кофе не только не представляет неудобств, свойственных наркотическим веществам, горячим напиткам, даже вину, но он составляет еще самое действительное средство против вредных действий, производимых ими.

Я считаю бесполезным входить в дальнейшие подробности для доказательства огромного нравственного влияния этого нового предмета потребления, введенного в условия европейской жизни благодетельными успехами торговли. Влияние это тем обширнее, что доставляемая им польза не ограничивается несколькими отдельными личностями, а становится мало-помалу общим достоянием; и когда здравые понятия равенства, проникая все глубже в законы и обычаи, вызовут между людьми более справедливое распределение наслаждений, то не станут уже исчислять тех людей, которые в состоянии пользоваться этими драгоценными плодами человеческой промышленности; скорее будут указывать на тех, которым они недоступны; а это улучшение, в свою очередь, отразится на дальнейшие победы разума и на его благородные стремления.

Величайшее открытие кровообращения в последнем веке пролило живой свет на многие явления животного тела; но в то же самое время оно породило многие, нелепые врачебные теории. Все внимание обращено было только на средства держать кровь в достаточно жидком состоянии, чтобы она легче могла проникнуть в мелкие сосуды, а сосуды в таком гибком и свободном состоянии, чтобы они всегда были готовы принять ее. Это повлекло за собою то ужасное злоупотребление кровопусканиями[26] и теплыми расслабляющими напитками, которое пущено было в ход с особенного рода неистовством некоторыми врачами. Это безумие доведено было до своей крайней степени в Голландии. Немалое содействие оказал ему Бонтекое своим исследованием о чае. Вот почему между голландцами прежде других распространилось пристрастие к нему.[27] В первое время на чай смотрели, как на лекарство, но впоследствии у многих народов он сделался самым необходимым напитком.

Бонтекое и его приверженцы слишком уже превознесли качества чая: новейшие врачи, со своей стороны, полагаю я, преувеличили его неудобства. Без всякого сомнения, чай вовсе не производит тех чудес, которые, при начале его распространения, искренно или притворно, приписывались ему; но он не производит и дурных последствий, в которых его обвиняют. Подобно теплой воде, чай расслабляет желудок, а следовательно и нервную систему, так быстро отзывающуюся на впечатления этой внутренности, но вяжущее экстрактное вещество, заключающееся в чае в концентрированном состоянии, сильно умеряет это действие. В странах, в которых чай находится во всеобщем употреблении, вовсе не замечается, чтобы люди, воздерживающиеся от него, при равенстве прочих условий, были бы здоровее тех, которые пьют его. Кроме вяжущего вещества и ароматического начала, содержащихся в его листьях, кажется, что чай заключает в себе небольшое число наркотических или усыпительных частиц; и, может быть, вследствие этого тройственного сочетания, на одних он действует непосредственно успокоительным образом, между тем как в других он вызывает волнение и беспокойство, совершенно подобные тем, которые следуют за употреблением опиума.

§ XIV

Влияние телесных упражнений на расположения и на нравственные привычки производится трояким образом: 1) непосредственно вызываемыми ими впечатлениями и состоянием, в которое они приводят органы; 2) последовательными видоизменениями, производимыми ими, как в самом органическом строении различных частей тела, так и в характере их отправлений; 3) особенным строем привычек, обусловливаемых в конце концов этими впечатлениями и этими видоизменениями.

Во все времена наблюдатели признавали огромную пользу телесных упражнений для сохранения здоровья. В самом деле, упражнения эти, вызывая наружу силы, которые в состоянии покоя почти неизменно стремятся к сосредоточению, то в головном мозгу, то в брюшных внутренностях, дают им более правильное распределение: они восстановляют и поддерживают равновесие между ними, они оживляют кровообращение, вызывают небольшую испарину и в некотором роде возбуждают животную теплоту, а возвышением силы мускульных волокон они предупреждают порочное преобладание чувствительной системы. Но телесные упражнения не одинаково полезны во всех климатах и требуют важных видоизменений, смотря по темпераментам и по различным состояниям, в которых может находиться человек. В жарких странах теплота, вызывая силы на поверхность тела, уже во многих отношениях заменяет движения, а расслабляющая испарина, которая и без них вызывается в чрезмерном количестве, может быть вредною при упражнениях. У людей с мягкими волокнами, у которых узкие и слабые сосуды плавают в жире, движение должно быть весьма умеренно, чтобы не истощить коренным образом мускульные силы, лишенные настоящей, природной энергии. Сильное и продолжительное движение в таком случае может вызвать иногда сальное воспаление в брюшных внутренностях.[28] Наконец, не считая острых болезней, во время которых мускульная деятельность неизбежно вредна, бывают такие состояния организма, при которых польза от телесных упражнений весьма сомнительна; могут даже встретиться случаи, в которых они принесут положительный вред. Я находил их, например, постоянно вредными при хроническом расположении к воспалению легких, особенно если оно осложнялось природною слабостью сосудов; и хотя в этом случае, требующем со стороны врача особенной осмотрительности и проницательности, лечение должно быть окончено и заключено укрепляющими средствами, в число которых входит телесное упражнение, тем не менее следует начинать лечение совершенно противоположными средствами и, пока продолжается действительное расположение к воспалению, предписывать почти безусловный покой.

Итак, прямое действие телесных упражнений состоит в привлечении сил и, если я могу так выразиться, жизненной внимательности к мускульным органам, в более живом ощущении и в усилении энергии этих органов, в умножении внешних ощущений и в однообразном возбуждении всех органов чувств, в изменении порядка внутренних впечатлений и в изглаживании привычек, обусловливаемых покоем. Таким образом, мускульные движения, особенно на открытом воздухе, среди новых и разнообразных предметов, мешают рассудочной деятельности,[29] мышлению и работам, требующим соединения и сосредоточения всех сил ума на отдельном предмете, разумеется, если вызов и сочетание понятий не связываются привычкою с известным рядом мускульных движений. Впрочем, замечено также, что люди, привыкшие думать во время движения, вообще легче работают воображением и чувством, нежели мышлением, требующим особенного напряжения внимания. Только при отсутствии внешних впечатлений рассудок становится более всего способен схватить множество отношений и следить за длинною цепью чисто отвлеченных суждений.

Мы уже заметили в одном из предыдущих Мемуаров, что упражнение мускульной силы притупляет чувствительность нервной системы, что ощущение этой самой силы вызывает побуждения, которые беспрерывно выводят человека из себя и не дозволяют ему взвесить впечатления, переданные в головной мозг. Если впечатления эти еще умножатся обстоятельствами, способными производить отвлечение сил наружу, то можно себе представить, насколько увеличивается затруднение различать их и останавливаться необходимое время на каждом впечатлении! Насколько деятельность мозгового органа зависит тогда от новых, ежеминутно получаемых ощущений! Насколько многочисленность суждений извращает делаемые из них выводы! Наконец, уже вследствие того только, что впечатления постоянно меняются, что порядок, а может быть во многих отношениях и самый характер и направление органических отправлений изменяются, может ли нервная система не испытывать тех же самых изменений? В самом деле, не подлежит сомнению, что во многих случаях впечатления изменяют состояние некоторых отдельных органов, отличных от тех, в которых получены они, только после того, как они переданы будут в мозговое средоточие посредством отраженной на них деятельности; и хотя существуют различные средоточия отраженной деятельности, хотя в них может сходиться бесчисленное множество различных разветвлений нервной системы и каждое из них может относиться к тому или другому отдельному роду впечатлений и движений, тем не менее поддерживание общей чувствительности и даже влияние этих второстепенных центров в естественном состоянии живого тела обусловливаются сообщениями всех разделений нервной системы с общим мозговым средоточием.

Мы должны заметить, что коренная и неизменная сила органов должна находиться в зависимости от силы чувствительности, чтобы головной мозг был способен к настойчивой внимательности: преобладание чувствительной системы над двигательною, когда оно переходит за известные пределы, лишает рассудочные отправления полноты и необходимой степени энергии. Но не менее справедливо, что живость ощущений, легкость сочетаний между ними, сосредоточение отправлений в мозговом органе, все условия, необходимые для работы мысли, бывают уже не те, когда внешние органы находятся под постоянным влиянием чувства сознаваемой силы и деятельности. Таким образом, условия жизни, пригодные для атлета, развивающие, впрочем, только самые грубые силы живого тела и уменьшающие, к тому же, вероятность продолжительной жизни, то привлечением в мускулы значительного количества деятельности, предназначенной для нервной системы, то подвергая организм новым, разрушающим его действиям, так условия атлетической жизни вовсе непригодны людям, занимающимся науками, литературой или искусствами. Если телесные упражнения могут быть им несомненно полезны предупреждением чрезмерного сосредоточения сил и отправлений, поддержанием в двигательных органах такой степени крепости, какая необходима для деятельности головного мозга, недопущением, наконец, до гибельного ослабления восстанавливающих отправлений, то, с другой стороны, упражнения эти не должны быть, ни чрезмерно сильны, ни чрезмерно продолжительны; в особенности же прибегать к ним следует только в период отдохновения рассудочной деятельности. В самом деле, ничто так прямо и таким коренным образом не искажает жизненных сил, как могущественные и одновременные усилия противоположных отправлений организма: ибо эти неестественные судорожные усилия потребляют несравненно более значительное количество сил, чем сколько их понадобилось бы отдельно для каждого движения; сверх того, недействительные, недоведенные до конца порывы, требующие даже небольшое количество сил, утомляют организм гораздо более, чем могущественные усилия, вполне заключенные успешным их окончанием.

Возвышая коренную силу и поднимая крепость мускульных частей, упражнение уменьшает в результате нервную подвижность. Таким образом, если бессилие рассудочных отправлений обусловливается этой чрезмерно живою подвижностью, то телесное упражнение поддерживает в значительной степени их устойчивость и энергию. Случается, что деятельность мускульных органов, приведенных в движение, связывается прямою зависимостью с внутренними побуждениями и представлениями, и составляет внешнее их выражение; иногда же, как мы недавно упоминали, слагается привычка думать во время движения, и в таком случае телесное упражнение становится, так сказать, необходимым для такой работы головного мозга, которая требует сосредоточенности и размышления. Но можно положить за общее правило, что сильные и долгое время продолжающиеся упражнения уменьшают чувствительность нервной системы; они ослабляют ее деятельность почти в такой же степени, в какой возвышают деятельность мускульной системы; наконец, сознанием силы и постоянною привычкою к деятельности они развивают в конце концов в нравственной природе расположение к насилию и к бесполезности размышления.[30]

Таковы вообще прямые последствия, вызываемые телесным упражнением; таковы и главнейшие, более отдаленные их результаты.

§ XV

Нетрудно понять, что покой должен оказывать действие совершенно противоположное движению. Оставляя в бездеятельном состоянии значительную часть мускульных волокон, покой непосредственно ослабляет их; не пробуждая прирожденных им свойств, он поощряет естественное стремление этих сил к сосредоточению в нервной системе. Вследствие этого, все отправления, находящиеся в непосредственной зависимости от чувствительности, получают заметное преобладание над отправлениями, обусловливаемыми собственно движением; вот почему, при равенстве прочих условий, замечается, что у людей, проводящих жизнь в бездействии, голова работает сильнее, если только бездействие их не будет прерываться промежутками чрезмерного движения. Одновременно живые и глубокие чувствования составляют удел таких также людей, внешние впечатления и движения которых не выводят их постоянно из себя. Тем не менее, покой или вернее, сон, который во многих отношениях можно рассматривать как крайнюю степень покоя, производит совершенно противоположное действие. Чрезмерно продолжительный, ежедневный сон приводит в оцепенение нервную систему и может, наконец, довести до полного отупения отправления головного мозга. Нетрудно убедиться, что так и должно быть, если оценить как следует, что сон прерывает большую часть чувствительных отправлений, особенно тех, которые, по-видимому, предназначены исключительно для возбуждения всех остальных, ибо от них приходят самые важные впечатления, деятельность которых, доставляя для мысли самые необходимые материалы, направляет, расширяет и укрепляет наибольшее число чувствительных отправлений, и посредством симпатии отраженно действует на остальные: я имею в виду деятельность собственно так называемых органов чувств.

При состоянии покоя деятельность нервной системы поддерживается различного рода впечатлениями, влияние которых обусловливается привычками, свойственными каждому человеку. У людей, привыкших к ручным работам, требующим больших усилий, ближайшее действие на головной мозг, оказывают, по-видимому, пищеварительные органы. И действие это зависит, как мы повторяли неоднократно, не только от прибывающих в мозг питательных соков; оно зависит еще в особенности от симпатических движений, вызываемых во время пищеварения, движений, одушевляемых и возобновляемых им, поддерживающих самый инстинкт жизни и вызывающих рассудочные отправления. Этим объясняется то обстоятельство, что при насильственном покое, без особенной болезни, которая была бы в состоянии причинить непосредственное ослабление желудка, люди требуют большого количества пищи для поддержания своего существования: так что, несмотря на уменьшение их пищеварительной способности, которое в таком случае возможно в них, как и в каждом человеке в естественном состоянии, они едят во время покоя несравненно больше, нежели во время самых усиленных трудов. Излишек в пище составляет тогда для них единственное средство доставить себе часть тех сильных ощущений, привычка к которым сделалась для них необходимостью, и вызвать из оцепенения и тягостного состояния естественную бездеятельность головного мозга.

В людях, незнакомых с сильными мускульными движениями, более развитая чувствительность которых, вследствие преобладания нервной системы, нуждается, так сказать, только в самой себе для возобновления своей деятельности, для собственного своего пробуждения и для поддержания непрерывной цепи своих отправлений, покой еще более усиливает обычную слабость желудка и еще более увеличивает необходимость воздержания. В этом случае отправления мыслящего органа связываются с впечатлениями, зарождающимися в самой глубине нервной системы или в некоторых частях, отличающихся особенной чувствительностью, как например, органы оплодотворения или брыжеечное сплетение. И в таком случае можно заметить, что чрезвычайная деятельность рассудочного органа часто сопровождается спазмами в брюшных внутренностях или беспорядочной, местной чувствительностью в той же области; из чего можно, кажется, заключить, что физическое, болезненное состояние нередко бывает способно содействовать быстрому и блистательному развитию, как понятий, так и самых нежных и светлых душевных движений; из этого же можно сделать и дальнейшее заключение, что через восстановление равновесия между различными отправлениями, без всякого сомнения, здоровье и благосостояние человека должны только выиграть, но в большей части случаев мы не имеем права сказать того же самого относительно блеска талантов, особенно входящих в область воображения. Наконец, хотя тягостные впечатления, обусловливаемые болезненным состоянием, часто вызывают чувствования и страсти, противоположные симпатическому снисхождению,[31] составляющему основу всех добродетелей, тем не менее, повторяю, случается нередко, что возвышенность, нежность, чистота нравственных побуждений[32] находятся в зависимости от некоторых живых и глубоких отправлений, вызванных возбуждением общей чувствительности или сосредоточением ее в известных отдельных органах, то есть, двумя обстоятельствами, при которых нарушается равновесие отправлений, свойственных здоровому состоянию.[33]

Мы обозначили самые общие и самые постоянные последствия сна: то, что сказано нами о покое, можно приложить в еще более широких размерах и ко сну. При различных условиях сон оказывает весьма разнообразное действие на все органы, особенно на головной мозг. Нет никакого сомнения, что множество болезней излечивается несравненно легче, если удастся вызвать сон; существуют такие, против которых сон составляет, по-видимому, единственное, верное средство; но есть болезни, которые им усиливаются; иногда же сон заставляет болезнь принять роковой исход. Он может в одинаковой степени и поочередно, то возбудить новую жизнь в рассудочном органе и придать особенное совершенство всем его отправлениям, то ослабить его, привести в оцепенение, отнять всякую энергию у его отправлений.

Например, люди, отличающиеся особенною чувствительностью и получающие много впечатлений, нуждаются в продолжительном сне. Долгое бодрствование производит в их умственных способностях такую же усталость и такую же перемену, какие испытываются постоянно в таком случае мускульными силами. Но если чрезмерная чувствительность находится в зависимости от бездействия желудка, то сон, еще увеличивая это бездействие, непосредственно расслабляет весь мозговой орган и извращает, стало быть, все отправления мысли и воли. Вот почему при некоторых нервных болезнях припадки обнаруживаются обыкновенно при пробуждении, и если больные долго остаются в постели, то чувствуют постепенное ухудшение своего положения, а для извлечения их бывает иногда достаточно не давать им долго спать. Но эти случаи принадлежат к числу тех, точная оценка которых требует со стороны врача особенной проницательности. Ибо слабость желудка и его бездействие могут быть нередко ложными; они могут находиться в зависимости от чрезвычайной его чувствительности, прирожденной или случайной, и в таком случае беспорядочное пищеварение и вызываемые им извращенные нервные отправления успешнее всего излечиваются, напротив того, более продолжительным сном, особенно после принятия пищи.

Чтобы показать, до какой степени важно составление гигиенических правил относительно сна и до какой степени необходимо иметь верные понятия о производимом им действии, будем ли мы смотреть на сон, как на ежедневный и необходимый восстановитель сил, или захотим поместить его в число врачебных средств и приложить к лечению некоторых болезней, я ограничусь следующими замечаниями, которые изложу в общем виде, не входя ни в какие подробности, относящиеся к бесчисленному множеству вытекающих из них практических следствий, так как эти следствия имеют только косвенное и далекое отношение к предмету нашего исследования.

1) Сон не составляет чисто страдательного состояния: он есть особенное отправление головного мозга, продолжающееся во все время, в продолжение которого в этом органе совершается ряд особенных движений, прекращение которых производит бодрственное состояние, или же последнее состояние непосредственно производится внешними причинами, вызывающими пробуждение.

2) Некоторая степень усталости или слабости мускульных волокон, по-видимому, содействует ему. Сознание силы и деятельности, вызывающее в этих волокнах движение, в действительности составляет само собою прямой возбудитель нервной системы. Но когда эта усталость и эта слабость переходят за известные границы, то сон становится невозможен; многочисленные и несомненные факты показали врачам, что для вызова сна следует в таком случае прибегать к средствам, совершенно противоположным тем, которые оказываются успешными в обыкновенных случаях, то есть, заменять прямые успокоительные и расслабляющие средства деятельными возбудителями и сильными крепительными средствами.

3) При здоровом состоянии сон восстановляет силы не только всесторонним отдохновением, доставляемым некоторым органам и уменьшением деятельности всех; благодетельные действия его состоят в особенности в передаче из мозгового средоточия во все части тела нового количества возбуждаемости. Ибо, когда он ограничивается прекращением только внешних ощущений и движений, то благодетельные его действия уже более ограничены; а в некоторых болезненных состояниях, при которых нервный орган бывает не в силах восстановить все количество исчерпываемой им самим возбуждаемости, сон утомляет члены вместо того, чтобы дать им отдохновение, он истощает мускульные силы вместо того, чтобы возобновить их.

4) Более значительный прилив крови к голове, обусловливаемый сном или обусловливающий его, не может не ослабить в значительной степени, особенно если сон продолжается долго, сосуды, состоящие из лишенных какой бы то ни было опоры, которая бы могла поддержать их: растяжение их увеличивается тогда все более и более и кончает тем, что гибельно сдавливает волоконца мозговой мякоти, и рано или поздно заглушает в них способность к деятельности.

5) Так как сон составляет деятельное состояние головного мозга, то из этого вытекает, что слишком частое его повторение и, в особенности, чрезмерная его продолжительность должны расслаблять этот орган, подобно всякому другому отправлению по отношению к исполняющим его органам, когда продолжительность и энергия этого отправления переходит за пределы той силы, которая свойственна органам. Итак, чрезмерный сон не только приводит в оцепенение и в угнетение мозговое средоточие, как мы неоднократно упоминали: он расслабляет его прямым образом, и непосредственно и радикально исчерпывает жизненные силы.

6) Органы, деятельность которых прекращается во время сна, засыпают неодновременно. Орган слуха, например, находится долгое еще время в бодрственном состоянии после того, как зрение перестало получать впечатления. При болезненном сонливом состоянии нередко замечается, что обоняние, а еще чаще вкус или осязание ощущают еще живо, когда зрение и слух не подают и признака чувствительности. То же самое следует сказать и о различных частях организма, отправления которых только замедляются и умеряются сном: легкие, желудок, печень, половые органы засыпают не в одно и то же время и не в одинаковой степени. Это столько же относится и к самим мускульным волокнам: некоторые движения продолжают исполняться при первом наступлении сна, известные сокращения получают даже более выразительности по мере того, как сон становится глубже.[34] Если в правильном сне постоянная, самобытная сила мускулов засыпает обыкновенно вместе с сокращениями, то при известных сонливых болезнях, при которых мускульные движения происходят непроизвольно, волокна удерживают вместе с самобытною, весьма постоянною крепостью такую степень сокращаемости, какую пожелают им дать присутствующие. Заметим, кроме того, что впечатления, возбуждаемые тогда, или чувствующими внутренними или внешними оконечностями, или самими нервными волокнами в глубине нервной системы, способны симпатически пробудить некоторые, соответствующие им части головного мозга и сделать сон неполным. В сущности, в этом состоит настоящая причина сновидений; в подобной же несогласной деятельности между различными частями головного мозга следует отыскивать причины всякого рода бреда.

Но это взаимное отношение во время сна между головным мозгом и прочими органами неодинаково, ни у всех людей, ни при всех обстоятельствах; результаты его обнаруживаются не в одинаковой степени и не в одной и той же последовательности. Явления эти следует, стало быть, рассматривать отдельно в каждом человеке и при каждом особенном обстоятельстве; а направленное таким образом изучение не только доставляет более точные указания, как следует пользоваться сном, но оно может еще пролить большой свет на отличительные свойства известных темпераментов и известных болезней; оно дает совершенно новые объяснения даже для таких явлений, которые до сих пор считались загадочными.

§ XVI

Наблюдатели всех веков смотрели на труд не только как на средство для сохранения физических сил и здоровья, не только как на источник всякого богатства, частного и общественного, но и как на источник здравого смысла и доброй нравственности, как на настоящий регулятор нравственной природы человека. Трудолюбивые люди отличаются привычками в рассудительности, порядочности и честности. Кто может добыть себе безупречным путем достаточных или даже богатых средств для существования, тот не станет прибегать к недобросовестным средствам, которые необходимо поставят его во враждебные отношения к обществу и употребление которых сопряжено с постоянными опасностями; у человека, посвящающего свое время и свои силы правильным занятиям, не достанет времени обратить свое воображение и свои желания на такие предметы, преследование которых нарушает общественное спокойствие; наконец, человек, рассудок которого занят мыслями или приисканием таких только средств, полезность которых находится в строгом соответствии с их благоразумием, непременно дает здравое и честное направление своей рассудочной деятельности. Среди одного и того же народа люди, привыкшие к труду, легко отличаются от людей, живущих в праздности. Между различными народами те, которые коснеют в лени, принадлежат, по-видимому, совершенно к иной породе, сравнительно с народом, развернувшаяся промышленность которого одушевляет и призывает к деятельности большое число людей, и преимущество последних постоянно находится в прямом отношении с обширностью и значением их занятий. Следует, впрочем, заметить, что как праздношатающаяся деятельность не составляет ни настоящей любви к труду, ни его содержания для отдельного человека, таким же точно образом беспокойный и безрассудный характер предприятий не составляет настоящей промышленности народов; и если дурные законы могут исказить самый плодотворный народный труд, то известная беспорядочность в торговых или политических отношениях может вызвать различного рода испорченность в народе, которая не замедлит отразиться на его здравом смысле и на его нравственном характере.

Жить значит получать впечатления и производить вызываемые этими впечатлениями движения. Упражнения каждой из способностей, которыми одарены мы для удовлетворения нашим потребностям, составляет условие, без которого существование всегда более или менее неполно; наконец, каждое движение, в свою очередь, служит началом или причиною новых впечатлений, частое повторение и разнообразный характер которых должны с каждым днем расширять круг наших понятий и неуклонно стремиться к их исправлению. Из этого следует, что труд, давая этому слову самое широкое значение, не может не оказывать бесконечно полезного влияния на привычки рассудка, а следовательно и на привычки воли. И если бы вошло во всеобщее сознание, что понятия и желания, с настоящей точки зрения на них, составляют результат некоторых, особенных, органических отправлений, вполне соответствующих отправлениям прочих органов, не исключая из них самых грубых даже мускульных движений, то в настоящую минуту нам вовсе не предстояло бы делать общепринятого деления занятий на умственные и телесные; мы охватили бы их все одним словом, а производимое ими влияние оказалось бы только еще более широким. Но тогда, как я заметил в другом месте при определении выражения условия жизни, влияние это оказалось бы слишком обширным для предмета нашего исследования; нам пришлось бы распространиться более, чем сколько нужно, и чрезмерно обобщенными доказательствами в действительности мы подтвердили бы то, что не может подлежать сомнению.

В самом деле, если бы под общим выражением занятия мы разумели бы все рассудочные отправления, то, разумеется, вовсе не было бы необходимости доказывать, что занятия оказывают влияние на нравственные расположения и привычки; к тому же, это вовсе не составляет нашей цели. Таким образом, мы ограничиваем значение слова занятие; мы будем разуметь под ним только ручную и механическую часть работ человека в различных классах общества; ибо при исследовании условий жизни нам важно оценить влияние на нравственную природу особенно, и даже исключительно, только такого рода работ; что же касается до плодотворности занятий вообще, то, как мы только что упоминали, она не нуждается в новых доказательствах и сомневаться в ней никто не станет.

Каждое отдельное занятие, смотря по природе своей, производит весьма замечательное нравственное действие; действие это, бóльшею частью полезное, тем не менее может быть иногда вредным. Таким образом, становится весьма важным точное исследование вопроса с этой точки зрения, с целью, не только подобрать примеры, подтверждающие постоянную зависимость между физическою и нравственною природою человека, но и указать еще главным образом новый предмет для исследований и соображений мыслителя-моралиста, открытия которого должны всегда руководить законодателя и освещать путь его.

При разделении занятий можно прежде всего отличить занятия на открытом воздухе от тех, которые происходят в закрытых местах; затем, занятия, называемые сидячими, потому что человек исполняет их сидя, и наконец, такие, которые требуют, будет ли это в открытых или в закрытых местах, чтобы работник был в стоячем положении. Но главнейшее различие установлено как бы самою природою между тяжкою работою, требующею значительного напряжения мускульных сил, и более легкими занятиями, исполняемыми без особенных усилий. Для составления верного понятия о влиянии, производимом на нравственные привычки различного рода занятиями, следует еще принять в соображение свойство 1) употребляемых орудий, 2) обрабатываемых материалов и 3) условий, действующих на человека во время производства работы.

В закрытых мастерских, при трудно возобновляемом воздухе, мускульные силы быстро падают, развитие животной теплоты затрудняется, и люди с самым крепким телосложением получают подвижный, капризный, подобно женскому характер. Организм, лишенный благодетельного влияния свежего воздуха и оживотворяющего солнечного света, которыми мы пользуемся на открытом воздухе, в некотором роде чахнет, подобно растению, лишенному воздуха и света; нервная система его приходит в отупение, из которого она пробуждается только беспорядочными возбуждениями. Кроме того, однообразие передаваемых в нее впечатлений не может не сузить самым заметным образом круга ее отправлений. К этому следует еще присоединить, что при значительном числе рабочих постепенная порча воздуха оказывает прямое, вредоносное действие сначала на легкие, от которых кровь получает свое животворное свойство, а потом и на самый головной мозг, непосредственный орган мысли. Таким образом, помимо нередко злокачественных испарений от обрабатываемых материалов или от веществ, употребляемых для выделки их, в закрытых мастерских соединяются все условия, оказывающие пагубное действие, как на физическую, так и на нравственную природу человека.

Всем известно, как легко распространяется всякого рода испорченность между людьми заключенными или скученными в одном месте. Явление это обыкновенно объясняется одними нравственными причинами; осмелиться отнести его главным образом к физическим условиям — значит поднять против себя такие возражения, которые непременно следует избегать по сущности занимающих нас исследований. Поэтому, я не стану останавливаться на некоторых воззрениях, которые, впрочем, естественно вытекают из совокупности наблюдений, собранных в этих Мемуарах; я ограничусь только замечанием, что не меньше предстоит затруднений для отстранения физических неудобств закрытых мастерских посредством возобновления воздуха, введения хорошего освещения и точного соблюдения чистоты, чем для предупреждения развивающейся в них нравственной беспорядочности строгими постановлениями и быстрыми наказаниями за их нарушения.

Существует, впрочем, несколько замечательных выгод, представляемых работами в закрытых помещениях. Работники предохранены в них прежде всего от болезней, вызываемых непогодою, в особенности же внезапными переменами в температуре воздуха. Легко понять, что одно это обстоятельство влечет за собою последствия, равносильные с числом и количеством самих болезней. Но, помимо того, вследствие прямого действия работ, производимых в закрытых мастерских, увеличивается чувствительность нервной системы, человек становится способным отзываться на более тонкие впечатления и, при равенстве всех остальных условий, особенные, физические расположения, от которых, по-видимому, находятся в непосредственной зависимости общественные стремления, получают большее развитие и напряжение.

Работы, производящиеся на открытом воздухе, оказывают полезное действие совсем иного рода; они вызывают большую силу и жизнь в двигательных органах; они умножают предметы и разнообразят в значительной степени характер впечатлений; они закаляют тело и нередко доставляют более обильные материалы для рассудочных отправлений; и если они не поддерживают в нервной системе более живой и, так сказать, мелочной чувствительности, то тем не менее ощущениями, самое разнообразие которых необходимо привлекает и сосредоточивает внимание, они держат эту систему в неизменном бодрственном состоянии.[35]

Вот почему, люди, занимающиеся этими работами, отличаются от предыдущих большей отвагой, смелостью и твердостью, складом характера и ума, лучше приспособляющимися к известным обстоятельствам, большей находчивостью среди всякого положения, большей независимостью и гордостью. Но существуют такие соображения, зарождение которых не допускается чувством сознания своей силы и обычным ее упражнением, такие нравственные познания, приобретение которых при этом чувстве затруднительно. Таких соображений люди эти не будут делать, они не приобретут таких познаний; обращение их будет жестко, вкусы их будут грубы, и, при равенстве прочих условий, стремления и побуждения их будут в некоторой степени менее общежительны.

Но, повторяю, несравненно более важное различие между работами вытекает из различной степени требуемого для выполнения их усилия. Собственно этим своим свойством они могущественно видоизменяют привычки органов. Работы, требующие больших усилий, производящиеся в стоячем и напряженном положении тела, направляют ко всей совокупности мускульной системы или к известным отдельным частям мускулов большее количество живых сил. Таким образом, равновесие между чувствующим органом и двигательными нарушается. Сверх того, обнаруживающееся вскоре материальное истощение последних, требуя более частого и более обильного восстановления, большей деятельности желудка и всех органов, уподобляющих пищу, еще более усиливается, а вследствие этого в такой же степени уменьшается деятельность мозгового средоточия.

Напротив того, занятия, требующие только слабых движений, в особенности же таких, которые исполняются в сидячем положении, скоро ослабляют мускульные силы уже одним отсутствием упражнения. Вследствие этого, увеличивается впечатлительность нервной системы; обыкновенно она становится даже неправильной. Это обусловливает собою, то многочисленность впечатлений, особенно того порядка их, который вызывается внутренними, чувствующими оконечностями или которые рождаются из глубины самого нервного органа, то гипохондрические и спазматические болезненные припадки, свойственные людям, ведущим сидячую жизнь и объясняющиеся почти всегда, или бездействием тела, или вернее, занятиями, среди которых работают одни только внутренние органы и не делается никаких внешних движений. Но при обоих этих условиях, которые, к тому же, обычно смешиваются и сливаются одно с другим, изменяются все нравственные расположения, и вскоре образуются особенные привычки, обнаруживающиеся рядом различных явлений, нередко поразительных, часто странных и постоянно интересных для наблюдения.

Устанавливая, таким образом, чрезвычайное преобладание в первом случае мускульной системы, а во втором нервной, мы делаем предположение, что усиленные телесные работы вовсе не прерываются правильными промежутками размышления в сидячем положении, а сидячие работы, требующие небольшого напряжения двигательных сил — часто повторяемыми и продолжительными телесными упражнениями. При этом предположении, в действительности согласном с большим числом частных случаев, можно еще заметить, что людям, занимающимся первыми работами, недостает материальным образом необходимого для размышления времени, а работы их принадлежат обыкновенно к числу тех, для которых менее всего требуется умственной деятельности; между тем как вторые работы, напротив того, предоставляют для отправлений мысли известный промежуток времени и нередко непосредственно вызывают и воспитывают ее.

Мы не считаем, впрочем, необходимым представлять обстоятельного описания различных изменений, вызываемых в нравственном состоянии каждым отдельным порядком условий; это значило бы потеряться в драгоценных, правда, подробностях, но относящихся не к нашему предмету исследования. Для нас достаточно доказательств, что изменения эти существуют и должны существовать, что они имеют и должны иметь известный общий характер, и что средства для предупреждения их или для содействия им не следует искать ни в чем другом, как во внимательном и обдуманном изучении самой вызвавшей их причины.

Наконец, условие, по-видимому, самым глубоким образом видоизменяющее непосредственное нравственное действие различных занятий, находится в зависимости от характера употребляемых при работе орудий и от свойств предметов, действующих при ней на органы чувств. Во всех странах сделано замечание, что люди, исполняющие в обществе самые отвратительные работы, скоро усваивают привычки, находящиеся в соответствии с вызываемыми их занятием ощущениями; что в людях, занимающихся работами, сопряженными с опасностями, — к ежеминутно необходимой для них смелости или беззаботности почти постоянно присоединяются, то обычные суеверные понятия, то не отличающийся благоразумием строй поведения, а часто одновременно и первые, и последние. Люди, постоянно употребляющие в дело оружие, могут ли не усвоить себе привычек, отличающихся повелительным и насильственным характером? Сознание могущественной силы и упражнение ее не должны ли направлять к ней все понятия и страсти, даже понятия о справедливости, даже страсти, имеющие своим предметом благо? Люди, привыкшие, вследствие своих занятий, проливать кровь животных, смотрят равнодушными глазами на целые потоки ее, отличаются вообще суровым,[36] безжалостным, жестоким нравом. Всякому известно, что существуют страны, в которых, по отношению к разным общественным обязанностям, законодательство в некотором роде отделяет их от прочих граждан.

Способ употребления смертоносного оружия представляет многие различия: вот почему привычки и склонности охотника не те же, что привычки и склонности мясника; но образ жизни и в особенности привычка убивать животных необходимо ожесточает до известной степени, а переносимые труды и побеждаемые нередко опасности могут служить превосходной школой для людей, предназначающих себя к войне, и приучить их к преодолению другого рода трудов и к борьбе с большими еще опасностями.

Охотничьи народы, независимо от испытываемых ими затруднений при добывании средств для своего существования, вследствие обычного обращения с оружием и непрерывной борьбы со всеми животными, воспитывают в себе жестокие склонности, которые впоследствии так легко развиваются в приложении их к самому человеку.[37] И так как охота их состоит не только в нападении открытою силою, так как при ловле животных они прибегают ко всякого рода засадам и западням, то и характер их состоит из смешения отваги и хитрости, а нравы отличаются жестокостью и вероломством.

Постоянно окружающая эти народы, мрачная, суровая природа, разумеется, сильно помогает укреплению в них жестоких побуждений. Какие сладостные впечатления могут запасть в душу человеческую среди этих дремучих лесов, покрытых снегом, среди этого вечного тумана, среди этих смрадных болот, окруженных убийственными испарениями, при виде этих торчащих скал, подножие которых подтачивается и подмывается бешеными потоками? Постоянное присутствие этих картин разрушения, война с дикими зверями, постоянно враждующими с человеком за обладание этими печальными странами, наконец борьба с жестокою, суровою непогодою, всякое изменение которой сопровождается только новыми бедствиями, одним словом, все это не содействует ли воспитанию в душе только мрачных чувствований и кровожадных стремлений, закалению сердца против сострадания, как и против страха, заглушению и искоренению в нем почти всех симпатических, душевных, человеческих движений.

Подобные же привычки и склонности замечаются у народов, занимающихся рыбною ловлею, особенно у живущих на берегах Ледовитого моря; еще раз, так это и должно быть. Быть может даже, что суровый характер стихии, из которой они получают свою главную пищу, опасности, которым они подвергаются при добывании ее, мрачные картины, постоянно окружающие их, жестокая стужа и всякого рода тягостные впечатления должны сделать их еще более дикими и жестокосердыми. Что касается до умственных их способностей, то, хотя обычные их занятия и требуют многих соображений, тем не менее, при равенстве прочих условий, они менее развиты, чем пастушеские народы: отстраняя непосредственные нравственные причины, которые в настоящем случае мы не принимаем в соображение, явление это может находиться в зависимости, или от отсутствия затруднений при добывании пищи, или от известных особенных болезней, производимых или развиваемых ею, или, наконец, от климата, то есть, от совокупности всех физических условий, свойственных той местности, в которой они поселились.

Некоторые предания, принимающиеся за исторические, вымыслы поэтов, мечтания многих даже мыслителей представляли пастушескую жизнь, как образец добродетелей и счастья. Но эти блистательные картины опровергнуты всевозможными фактами действительности. Чисто пастушеские народы были во все времена, как и в настоящую минуту, ордами грабителей и разбойников. Среди бродячей жизни в них сложилось убеждение, что все, производимое землею, принадлежит им по праву; они не имеют никакого понятия о поземельной собственности, первоначальные законы которой составляют основу или источник всякого гражданского законодательства; в особенности они незнакомы с последующими договорами, появившимися вскоре между земледельческими и торговыми народами и освятившими безразлично и в равной степени всякого рода собственность. В насильственном разъединении с прочими народами пастушеские племена получают привычку относиться враждебно ко всему чужеземному. Эта всеобщая и постоянная ненависть к подобным себе существам необходимо воспитывает в их сердце чувства несправедливости, жестокие, угрюмые. Только в некоторых благословенных уголках земли и, кроме того, хорошо обработанных, только среди немногих счастливых долин богатые и миролюбивые пастушеские племена могли обратить особенное внимание на уход за своими стадами; только в таких местностях довольства пастушеской жизни и выработанный ею счастливый досуг, обратив умственную деятельность человека к занятию поэзиею или к наблюдению звездного неба, были в состоянии пробудить в нем более изящные общественные стремления и придать большую чистоту его нравам. Но даже соглашаясь на подобную уступку, которая, к тому же, легко может еще оспариваться, мы тем не менее должны сказать, что следует отвергнуть те ложные картины, в которых привыкли изображать жизнь пастушеских народов Вавилона, Аркадии или Сицилии, все то, что было неосновательно присоединено к настоящей действительности увлечением буколических поэтов и все то, чем воображение читателей дополняло выдумки поэтов. Тогда только, может быть, явится возможность отнести эти прелестные изображения к каким-нибудь действительно существующим предметам. Но, во всяком случае, в настоящее время похвалы деревенской жизни имеют совершенно иные основания: в этой жизни ничего нет пастушеского, да ничего подобного и искать в ней не следует; ложные картины только закрывают действительные светлые стороны такой жизни от глаз деревенских жителей.

Земледельческие народы, средства существования которых более обеспечены, отличаются более прочным общественным устройством; в них больше можно встретить здравого смысла и добродетелей. С самого начала своего существования народы эти должны были, стало быть, пользоваться большим благоденствием. Вскоре среди них явилась торговля, которая стала рассевать мало-помалу предрассудки и распространять здравые понятия: ее деятельное влияние пробуждает все таланты, открывая трудолюбивому человеку новые источники богатства, а богатому — новые средства к наслаждению и, ставя первого с каждым днем в бóльшую независимость от второго, она зарождает и развивает понятия о свободе, любовь к ней и необходимость ее. Только тогда раскрывается пред человеческою природою прекрасный и всесторонний путь к улучшениям и к истинному счастью; другу человечества остается тогда одно только желание: чтобы правительство, подчиненное влиянию общественного здравого смысла, своим утверждением немедленно переводило бы в закон действительные успехи в понятиях; чтобы законодатели и верховые правители народа со такою же заботливостью старались собирать плоды знания и распространять их все более и более, с какою деспоты и шарлатаны стараются душить их и клеветать на них. И, говоря мимоходом, достаточно одного этого соображения, чтобы показать благодетельное значение правительственной системы, основанной на равенстве и свободе; таким образом, легко понять, до какой степени тщетны усилия тиранов и продажных декламаторов подорвать или исказить такие вечные истины.

Без всякого сомнения, в различных состояниях общества нравственные условия всегда переплетаются с физическими при вызове явлений, замечаемых наблюдателями; но характер занятий, определяя собою склад ежедневных привычек, входит, следовательно, в число условий, заслуживающих особенного внимания в настоящем случае. Впрочем, для нас достаточно доказательства, что занятия принимают участие во влиянии на нравственное расположение людей, а вследствие этого, и на народные обычаи.

Впрочем, давно уже пора кончить этот длинный Мемуар, так как я считаю лишним входить в подробности, относительно каждого отдельного рода занятий, влияния которых ежедневно бросаются в глаза. Таковы, например, работы, производящиеся среди лесов или гор, в отдаленности от жилищ человеческих. Известно, что такого рода продолжительные работы придают понятиям и нравам грубый, суровый, дикий характер. Таковы также работы на стеклянных и железоделательных заводах, которые одновременно требуют могущественных мускульных движений и держат головной мозг, так сказать, в постоянном кипучем состоянии. Ибо этим последним обстоятельством объясняется большая часть припадков опьянения,[38] сопровождающихся насилием, воспитываемым сознанием большой телесной силы и ее упражнением. Таковы же, наконец, работы, непосредственно причиняющие известные болезни, которые в свою очередь могут изменить коренным образом нравственную природу человека. Для примера укажем на занятия, требующие ежедневного обращения с ртутью, свинцом, кобальтом и проч.

Еще менее считаю я нужным останавливаться на нравственном влиянии различных работ по отношению к предметам, действующим во время их производства на органы чувств.

Существует, без всякого сомнения, огромное различие между человеком, занятия которого удерживают его в многолюдном городе и человеком, живущим в уединении,[39] между жителем скал, окаймляющих вечно волнующееся море, и богатых, тихих долин, мрачных подземелий и мест, освещаемых солнечным светом, между жителем жгучей африканской степи и жителем ледников Шпицбергена или Гренландии. При таких различных обстоятельствах, ни предметы, ни производимые ими на нас впечатления, ни результаты этих впечатлений не могут быть сходны; при них невозможны, ни составление одинаковых понятий, ни пробуждение одинаковых побуждений, ни образование одних и тех же привычек. Простая истина эта должна быть, полагаю я, понятной без дальнейших объяснений; и хотя изложение этих различных действий могло бы представить нам множество любопытных подробностей, мы должны предоставить проницательности читателя эти соображения, которые в настоящую минуту будут излишни для предмета нашего исследования.

Заключение

Итак, условия жизни, то есть, ежедневное действие воздуха, пищи, напитков, бодрствования, сна и различных занятий оказывает самое широкое влияние на понятия, на страсти, на привычки, одним словом, на всю нравственную природу человека.

Вследствие этого, весьма важно, чтобы гигиена определила и точно взвесила все эти действия; чтобы из систематического наблюдения их она начертила бы правила, которые бы можно было приложить ко всякому случаю и которые способствовали бы совершенствованию человеческой жизни; наконец, чтобы истинная философия показала бы точную связь их с так называемыми чисто нравственными явлениями, чтобы вернее направить их к единственной разумной цели всякого исследования и всякой работы — улучшению человека и увеличению его благополучия.

---

[1] Геродик хотел приложить гимнастику к лечению острых болезней: Гиппократ доказал, что в таком случае она всегда вредна и что она может причинить большой вред во многих хронических болезнях, если будет чрезмерна или дурно направлена.

[2] Ртуть может значительно падать и в хорошую погоду, когда упругость воздуха, по-видимому, вовсе не уменьшается; но случается это довольно редко. Я замечал это явление только в сильный жар и в такой же холод.

[3] По-видимому, всякое химическое изменение в состоянии тел обусловливается или вызывает соответствующую ему перемену в их температуре. Стремление к новым соединениям или само соединение сопровождается возвышением теплоты. Возвышение это заметно при брожении, при гниении, при смешении минеральных кислот с различными жидкостями, и проч. Образование воды и восстановление равновесия в электрической жидкости происходят, по-видимому, при некотором возвышении температуры, и проч.

[4] Это преждевременное наступление отрочества под влиянием теплоты до того справедливо, что если в холодных странах девочки не отходят от печки, то месячные очищения появляются у них также рано, как на берегах Ганга. Но в таком случае многие, относящиеся к ним явления не могут иметь места вследствие отсутствия различных причин, содействующих им в жарких странах. Сверх того, даже мимолетное, но повторяющееся действие холода придает большую плотность и крепость всем мускульным органам. Так что в странах с суровой зимой нет возможности вполне оградить себя от влияния холода.

[5] Не вся теплота тела образуется в легком; но деятельность этой внутренности развивает значительное ее количество. Впрочем, здесь не место для исследования других причин, содействие которых оказывает влияние на вызов такого важного явления в живом организме. Я отсылаю еще раз к «Физиологии» Дюма, знаменитого профессора, который, несмотря на свою молодость, приобрел уже такое почетное значение в ученом мире.

[6] Не следует думать, что обращение соков зависит исключительно от центрального движения сердца и толстых артериальных стволов, дающих ему первый толчок: силы, поддерживающие это движение, распространены по всей системе артерий и прочих сосудов; они действуют одновременно на все точки их стенок. Таким образом, уничтожающее их оцепенение действует не только как чисто механическое препятствие и не вследствие одних только законов равновесия соки обращаются в таком случае к внутренним органам, в особенности к тем из них, которые одарены более слабыми сосудами; законы эти, разумеется, принимают в этом участие, но явление это вытекает главным образом из усилившейся деятельности оставшихся свободными сосудов, сохранивших всю свою жизненную энергию; деятельности, тем более усиливающейся, чем важнее отправления исполняющих ее органов, подвижность которых увеличивается вследствие некоторой, относительной слабости в их строении.

[7] Весьма часто достаточно бывает работы и мускульных движений, чтобы предупредить вызов размышления и даже заглушить уже утвердившуюся привычку. Размышление вызывается покойной и непрерывающейся деятельностью головного мозга. Для полноты этой деятельности необходимо, чтобы она не развлекалась слишком сильной или слишком продолжительной деятельностью прочих органов, в особенности же мускулов; необходимо также, чтобы разнообразные, внешние ощущения не создавали бы постоянно новых, мимолетных образов в глубине рассудочного органа.

[8] См. Путешествия де-Миреса, Диксона, Ванкувера и проч.

[9] Этим объясняется, почему жители Мадрида дают северному ветру название грызущей болезни — las Rubas del ayre.

[10] В Египте ветры эти предотвращают гниение верблюжьих трупов и обращают их в мумии. Они жестоко беспокоят людей огромным количеством тончайшего песку, захваченного могучим движением воздуха и проникающего в самым тщательным образом закупоренные покои. Песок этот, как известно теперь, оказывает, по-видимому, влияние на воспалительные глазные болезни, столь свойственные этой стране; но весьма вероятно, что он не составляет единственной, ни даже главнейшей их причины; ибо не менее известно, что болезни эти в особенности зависят, как в свое время заметил Проспер Альпин, от чередующихся действий горячего, сухого воздуха днем и влажного, холодного ночью. (См. особенно точное и философское «Путешествие» Вольнея).

[11] Я умалчиваю о заразительных ветрах, которые дуют на берегах Персидского залива с 15 июня по 15 августа и почти мгновенно убивают застигнутых ими путешественников, оставляя трупы их в состоянии общей, сухой оцепенелости или гангрены. (См. Шардена «Путешествие в Персию»).

[12] Кажется, этим свойством своим он производит благодетельное действие при некоторых легочных поражениях. Если согласиться с наблюдениями, приводимыми многими писателями, то можно думать, что болезненное поражение поддерживается в таком случае чрезвычайной раздражаемостью органа, а раздражаемость — слишком обильным относительным количеством в воздухе кислорода. Впрочем, объяснение всех этих выводов требует подтверждения со стороны менее предубежденных наблюдателей. Мы полагаем, что исследования врача Бурдена прольют много света на этот вопрос и вообще на употребление различных газов, как врачебных средств.

[13] А может быть также, что и воды помогают этому разложению, как думает Спаланцани.

[14] Сернистые испарения оказывают весьма разнообразные действия, смотря по степени окисления серы, то есть, смотря по количеству кислорода, с которым она соединяется; но здесь не место входить в эти подробности, весьма, впрочем, интересные для гигиены и в особенности для врачебной практики.

[15] Люди, хорошо знакомые с внутренней жизнью таких общин, особенно отличающихся чрезмерной строгостью, подтверждают, что между членами их происходит непрекращающаяся вражда, а начальникам их постоянно грозит кинжал или яд.

[16] В уставе Гига существует статья о кровопускании или de minutione: Minuimur in anno quinquies; в противном случае, эти несчастные впадали в неукротимое помешательство и община обуревалась такими же неистовствами и соблазнами, которые встречаются только в тюрьмах и острогах. Этот Гиг управлял общиной с 1109 по 1136. См. Les annales de l’ordre des Chartreux, par dom Masson, который свидетельствует, что в его время, то есть, в XVII столетии, к кровопусканиям прибегали несравненно реже.

[17] Я знаю и не хочу умолчать о том, что вначале общины эти оказали большие услуги земледелию; что некоторые из них были весьма полезны для науки. В известные, несчастные эпохи философы не имели иного убежища от тирании; нигде не было возможности думать и вести мирно жизнь свою. Я прибавлю даже, что существуют некоторые работы, для успешного ведения которых добровольно сложившиеся общины, с однообразными для всех условиями жизни, могут быть весьма полезны. Но те учреждения с кровопусканиями, о которых идет речь, тем не менее были донельзя пагубны. Желательно, чтобы история их была написана беспристрастно каким-нибудь ученым, посвященным во внутреннюю жизнь их: может быть, если это только возможно, мы могли бы воспользоваться некоторыми неизвестными нам воззрениями, как для начертания новых правил, приложимых и к нашему образованному времени, так и для ознакомления с тем, как следует вести это дело.

[18] Должно, впрочем, заметить, что опиум, употребляемый в слабых приемах сохраняет надолго простое, возбудительное действие. Я знал одного старика, употреблявшего его для предупреждения летаргических припадков, к которым он был сильно расположен. Я сам употреблял его с успехом и с той же целью над другим стариком, который, вследствие внезапно бросившейся внутрь испарины, впал в сильно сонливое состояние. Но в последнем случае я счел нужным присоединить к опиуму крепительные вещества.

[19] Гашиш — экстракт конопли, опиум — экстракт мака.
Пер.

[20] О мнимом поднятии желудка см. прекрасное исследование Мажанди, сущность которого и превосходные опыты приведены мною на стр. 484 и след. в примечаниях к «Физиологическим исследованиям о Жизни и Смерти» Биша. Пер.

[21] Относительное количество кислорода, входящего в состав воды, составляет почти 85 частей на 15 водорода, то есть, почти 6/1. Но при некоторых обстоятельствах вода, как и воздух, может распустить в себе большее количество того или другого из составляющих ее веществ. Большее количество кислорода делает воду вообще более тяжелой и трудноваримой.

[22] Слабительные, делая отправления более свободными, могут оказать точно такое же действие, как и крепительные лекарства; но легко заметным образом.

[23] Отвердение твердых частей часто увеличивает чувствительность; но в настоящем случае в соединении с оцепенением нервной системы оно производит совершенно противоположное действие. Сверх того, когда затверделость переходит за известные границы, то задерживает все отправления и ставит преграды для всякой жизненной деятельности.

[24] Почти все замечательные преступники были люди крепкого телосложения и отличались твердостью и плотностью мускульных волокон. Почти все они еще более усиливали эту крепость, как физических, так и нравственных свойств своих злоупотреблением горячих напитков и всякого рода едких возбудителей.

[25] Реформацией.

[26] Пьемонтец Боталь, врач Генриха III, содействовал к распространению кровопусканий задолго до окончательного утверждения в школе учения о кровообращении; но действительно систематическое пролитие целых потоков крови началось только с того времени, когда все почти болезни стали объяснять сгущением крови и засорением сосудов.

[27] Пристрастие это было, впрочем, не вполне бескорыстным; немалой долей входил в него и расчет. Вследствие исключительных сношений с Японией, голландцы захватили в свои руки всю чайную торговлю: вот почему правительство щедро наградило Бонтекое за его диссертацию.

[28] Это то, что называется таянием жира в животных.

[29] Движение вообще увеличивает деятельность головного мозга; это замечено было еще Плинием младшим над самим собою: Mirum est ut animus agitatione motuque excitetur. Монтань сделал над собою то же замечание, что и Плиний. Чаще же всего случается, что движение и вытекающие из него разнообразные впечатления заставляют рассудок переходить от одной мысли к другой и затрудняют глубокое сосредоточение на одной из них.

[30] Тягостное чувство бессилия может также вызвать расположение к гневу и к нетерпеливости; но беспокойные побуждения, обусловливаемые этим чувством, не имеют ничего общего с расположением к насилию, рождаемым сознанием и постоянным упражнением чрезмерной силы.

[31] Болезненное состояние, сосредоточивая мысли человека на самом себе, часто делает из него эгоиста, занятого только собою.

[32] Я знал больных, которые становились прекрасными людьми под влиянием болезни, но вовсе не были такими в действительности. Плиний младший говорит: Optimos nos esse dum infirmi sumus. В таком виде, разумеется, это слишком широкое обобщение, тем не менее часто оно бывает вполне справедливо. Все письмо Плиния к Максиму заслуживает прочтения.

[33] Еще раз, нарушение это зависит от природной, относительной силы органов и от привычек каждого человека.

[34] Сокращения, например, сгибающих мышц ноги и руки. Ришеран первый объяснил причину этого явления.

[35] Адам Смит делает замечание, что работник-земледелец имеет больше понятий, чем городской ремесленник, потому что внимание его останавливается на большем числе предметов. (См. кн. I, гл. X второй части, вслед за статьей об обучении). По той же самой причине чрезмерное разделение труда, столь выгодное для усовершенствования производства, суживает все более и более понятия работника.

[36] Я вовсе не думаю отвергать частных исключений из этого правила, хотя последнее тем не менее постоянно, и признается таким всеми цивилизованными народами.

[37] Охотничьи народы легко становятся людоедами. Некоторые путешественники высказывают предположение, что в Америке немногие племена не отведывали человеческого мяса. Впрочем, употребление такого рода пищи, по-видимому, искажает все природные побуждения. В странах, даже небогатых дичью, людоед производит всеобщий ужас. В путешествии Геврна можно найти, что жители берегов Гудзонова залива и вообще полярных стран Америки чувствуют отвращение, как к дикому зверю, к человеку, раз попробовавшему человеческого мяса. Достаточно одного подозрения, что дикарь вынужден был голодом к такой роковой крайности, чтобы он подвергся всеобщему преследованию и погиб самым ужасным образом.

[38] Я вовсе не имею здесь в виду пристрастия, развиваемого этими работами к хмельным и к горячим напиткам и скоро обращающегося в непреодолимую потребность.

[39] Циммерман в трактате «Об уединении», прекрасно определил выгоды и неудобства одиночества. Он показал, что, смотря по обстоятельствам, оно может развить таланты и высокие добродетели, или вызвать тупое или неистовое помешательство и воспитать жестокие и разрушительные чувства; одним словом, создать великих людей или мошенников, залечить раны несчастного грустной задумчивостью или породить в горячем сердце все муки ада.