В первом Мемуаре, который я имел честь прочитать перед вами, граждане, я обозначил в общих и кратких чертах главные отношения, существующие между организацией человека, его потребностями и физическими способностями с одной стороны, и между образованием его мыслей и развитием его побуждений, нравственных способностей и потребностей — с другой. Вы видели, что первоначальным различиям, установленным природой, случайным видоизменениям, вносимым условиями жизни в расположение органов, соответствуют постоянно различия и аналогичные видоизменения в образе мыслей и в направлении страстей. Из этого мы вывели заключение, что как для доставления неизменных основ для рациональной философии и нравственности, так и для открытия способов усовершенствования человеческой природы действием на самый источник, и страстей, и понятий, необходимо рачительно изучать различные физические условия, делающие человека непохожим ни на других людей, ни на то, чем сам он был прежде. Предметы нашего исследования сами собой разбились на определенные отделы, которые и составят содержание нескольких мемуаров, а совокупность их, кажется мне, охватывает все, что физиология может дать в распоряжение нравственной философии для дальнейшего ее развития.

Первый предмет, останавливающий на себе наше внимание, есть исследование ощущений в первоначальных их проявлениях; он составит содержания сегодняшней беседы. Я попытаюсь определить с возможной точностью, в чем состоят отправления этой необыкновенной способности, свойственной всем животным, с помощью которой они узнают о присутствии внешних предметов; я прослежу эти отправления при различных обстоятельствах, которые, кажется мне, не были обозначены и разграничены с должным вниманием; в особенности же я постараюсь наполнить пробелы, разделяющие ещё анатомические и физиологические наблюдения от несомненных выводов философского анализа. Вы согласитесь, граждане, что при исследовании такого нового предмета, в котором малейшая ошибка может вести к самым ложным заключениям, требуется особенная точность и строгость в выборе выражений; вы поймете также, что мне необходимо все ваше внимание, чтобы быть хорошо понятым, даже вами, более или менее посвященными в предметы моего исследования [1]. 

§ I

Нам вовсе нет необходимости доказывать ещё раз, что физическая чувствительность есть источник всех понятий и побуждений, обусловливающих нравственное существование человека: Локк, Бонне, Кондильяк, Гельвеций довели эту истину до последней степени очевидности. Между образованными и хоть сколько-нибудь мыслящими людьми не найдется ни одного человека, который выразил бы сомнение по этому поводу. С другой стороны физиологи доказали, что все жизненные движения составляют результат впечатлений, полученных органами чувствительности; строгое сопоставление этих двух основных положений сливает их в одну и ту же истину.

Тем не менее мыслители могут расходиться между собой относительно некоторых воззрений. Одни могут принимать вместе с Кондильяком, что все побуждения животных составляют результат сознательного выбора, и следовательно — плод опыта; другие могут думать, вслед за естествоиспытателями всех веков, что многие из этих побуждений не могут быть отнесены ни к какому сознанию, и что не переставая вытекать из физической чувствительности, чаще всего они образуются без всякого участия воли, роль которой состоит только в лучшем их выполнении. Совокупность этих побуждений обозначается словом инстинкт.

Между физиологами происходит также спор о том, нужно ли считать чувствительность единственным источником всех органических отправлений, или в частях, составляющих живое тело, существует другое свойство, отличное, и даже в некотором отношении независимое от первого? Принимающие второе положение, во главе которых нужно назвать знаменитого Галлера, которому положение это больше всего обязано, обозначают это отличное свойство под именем раздражаемости. Раздражаемость проявляется вследствие впечатлений, непосредственно получаемых последними; но поскольку она существует ещё некоторое время после смерти, то некоторые физиологи отрицают зависимость ее от чувствительности, которая, по их мнению, прекращается одновременно с жизнью индивида.

Другие, и между ними можно назвать много гениальных исследователей, утверждают, что чувствительность существует при удушении, летаргии, апоплексии, одним словом, при всякого рода обмороках, несмотря ни на то, что она не проявляется в них никаким заметным подтверждающим ее явлениям, ни на то, что она же не оставляет за собой никакого свидетельствующего о ней воспоминания. Они прибавляют, что между состоянием утопленника, возвращающегося к жизни, и состоянием утопленника, смерть которого несомненна, трудно будет установить прочное различие; что признаки и минута смерти не могут быть обозначены точно; что перевязка или перерезание нерва, доставляющего органу чувствительность, лишает его не только чувствительности, но и движения, то есть, этим отнимается одновременно — у нервных разветвлений способность чувствовать, а у мускулов — способность сокращаться. Наконец, говорят они, все наблюдения над живым человеком и все опыты над трупами, или над отдельными частями тела, дают нам право предположить, что чувствительность, рассеянная по всем органам, не исчезает в самую минуту смерти; что остатки ее сохраняются на некоторое время, и замечаются в особенности в частях, движения которых были самые постоянные или самые сильные, и что она перестает появляться только тогда, когда исчезли сами сообщения между основными органами.

Вот что приблизительно говорят последователи Сталя, полуанимисты, новые эдинбургские солидисты и ученейшие профессора Момпельерской школы.

Достаточно небольшого соображения, чтобы заметить, что оба предыдущие вопроса связаны между собой, и что тот и другой имеют непосредственное отношение к занимающего нас вопросу.

Ибо, с одной стороны, если бы несомненно было доказано существование движений, которые не находятся в непосредственной зависимости от чувствительности, то мы составили бы себе без особых затруднений понятие о непроизвольных и бессознательных побуждениях.

С другой стороны, если справедливо, что существуют безотчетные побуждения и движения, то понятно, что необходимо будет разделить многие явления, которые до сих пор постоянно смешивались; что основания для тех и других, хотя сущность их и не изменяется, тем не менее должны быть изложены в ином виде, а сделанные выводы не могут иметь того общего, широкого приложения; я хочу сказать, что не должно будет смешивать побуждения ребенка, тотчас после своего рождения хватающегося за грудь матери, с рассуждением, побуждающим нас отдавать предпочтение свежей пище, найденной нами приемлемой, перед испорченной, которую мы нашли невкусной; и если тем не менее остается справедливым, что физическая чувствительность есть единственный источник наших понятий и побуждений, то все-таки мы не имеем права сказать, как это обыкновенно делается в философских сочинениях, что все понятия и побуждения получаются нами путем чувств, особенно же после ограниченного значения, придаваемого этому слову. Мне необходимо будет возвратиться ещё к этому предмету, чтобы развить мысль более подробно: наблюдения, на которых я основываюсь, объяснят, полагаю я, многие вопросы, остающиеся без этого непонятными и послужившие для лучших умов источником важных ошибок.

Возвратимся, однако же, к нашему предмету.

При внимательном исследовании вопроса о раздражаемости и чувствительности легко заметить, что это только вопрос о словах, как и множество других вопросов, разделяющих людей испокон века. В самом деле, Галлер и его последователи соглашаются, что мускулы одушевляются значительным количеством нервов, составляющих исключительные органы чувствительности; что правильные движения их всегда подчинены нервному влиянию; что сокращения, вызывающие эти движения, сохраняются весьма ненадолго по прекращении этого влияния. Физиологи противоположного направления не отрицают, что множество движений совершается в человеке безотчетно; они согласны, что даже те движения, о которых человек имеет сознание, большей частью независимы от воли, что способность сокращаться под влиянием искусственных возбудителей не переживает в мускульных органах той системы, часть которой они составляют. Таким образом, при том и при другом предположении, явления объясняются почти одинаковым образом и к ним прилагается равно удовлетворительно философский анализ; только в объяснении Сталя больше простоты, и единство физического принципа находится у него большем соответствии с нравственным принципом, от которого он не отличается.

Что касается другого вопроса, то, как мы уже сказали, он представляется в ином виде; это будет объяснено ниже.

§ II

Подвергнутый действию на него всех тел природы, во впечатлениях производимых ими на органы, человек находит одновременно источник для своих познаний и условия, поддерживающие его жизнь; ибо жить значит чувствовать, и в удивительном сцеплении явлений, составляющих его существование, каждая потребность его связана с какой-нибудь его способностью, каждая способность самим своим развитием удовлетворяет какой-нибудь потребности, а способности развиваются упражнением точно также, как потребности расширяются по мере той легкости с какой они удовлетворяются [2]. Из постоянной деятельности внешних предметов на чувства человека вытекает, стало быть, самая замечательная сторона его существования. Но, справедливо ли, что нервные средоточия получают и сравнивают только впечатления, получаемые ими от внешних предметов? Справедливо ли, что в головном мозгу не зарождается ни одного образа и представления [3], и что ни одно побуждение не вызывается самим чувствующим органом иначе, как при помощи тех же самых впечатлений, получаемых, собственно, так называемыми органами чувств? Вот в чем вопрос.

Последовательным и произвольным движением человек исключительно отличает свою собственную жизнь и жизнь животных: движение составляет для него истинный признак жизненности. Когда перед ним движется какое-либо тело, он одушевляет его. Прежде, чем он составит себе какое-нибудь понятие о законах, по которым текут реки, вздуваются морские волны, гонятся облака, он придает этим предметам душу. Но по мере того, как расширяются его понятия, он начинает замечать, что многие движения происходят таким же образом, как движения его руки, если перемещать ее без его собственного участия и даже против его воли. Не много нужно ему размышления, чтобы догадаться, что последние движения вовсе не сходны с движениями, вызываемыми его волей, и скоро с представлением о жизни он соединяет только произвольное движение.

Но уже при первом и поверхностном наблюдении над животным телом можно было заметить между происходящими в нем явлениями разнообразие, предполагающее, по-видимому, различного рода причины этих явлений. Если последовательное движение и деятельность многих мускулов подчинены сознательными побуждениям человека, то множество движений иного порядка, а некоторые так и того же самого, производятся без их участия, и воля не только не может возбудить, или прекратить их, но не в состоянии вызвать в них даже малейшее изменение. Таким образом, отделения происходят вследствие отправлений, в которых мы не принимаем ровно никакого участия, о которых мы не имеем ни малейшего сознания: обращение крови и червеобразное движение кишок, производимые мускульными силами, или известного рода самостоятельными (тоническими) сокращениями, сходными с собственно мускульными движениями, происходят равным образом без нашего ведома; и от воли нашей также мало зависит остановить, или дать иное направление этим отправлениям, как удержать озноб в перемежающейся, или вызвать спасительный перелом в острой лихорадке. Столь различные явления могут ли быть приписаны одной и той же причине?

Очевидно, что этот вопрос, все тот же, что мы поставили выше, должен был представиться прежде всего; но, чтобы точно решить его, необходимы были весьма обширные физиологические познания. Кто хоть сколько-нибудь задумывался над законами живой природы, тот знает, что эти познания, чтобы быть точными, должны опираться на бесчисленное множество наблюдений или опытов и вытекать из них самым строгим образом. Если же науки уже сделали действительные успехи, то обыкновенно становится возможным связать их выводы с несколькими самыми простыми и, так сказать, обыденными явлениями.

В животных с самой сложной организацией, как человек, четвероногие, птицы, отправления чувствительности происходят, собственно, при посредстве нервов, которые можно принимать за ее органы. Некоторые физиологи идут дальше: они полагают, что нервы суть единственные ее органы. Но в отделе полипов и инфузорий чувствительность пребывает и отправляется в других частях, как как они не имеют ни нервов, ни головного мозга. Весьма вероятно даже, что Галлер и его школа придали слишком широкое значение своему положению относительно более совершенных животных; ибо постоянные наблюдения доказывают, что в частях тела, которые по их мнению совершенно лишены чувствительности, при некоторых болезненных состояниях может развиться живая боль, из чего, по видимому, явственно следует, что в обыкновенном состоянии их чувствительность, приноровленная к их отправлениям, только слабее и смутнее сравнительно с прочими частями тела.

Впрочем, можно принять, что в человеке, о котором только и идет здесь речь, нервы составляют исключительное местопребывание для чувствительности; что они разносят ее по всем органам, для которых они служат общей связью, устанавливая между ними более или менее тесную зависимость и направляя их различные отправления к возбуждению и поддержанию общей жизни.

Самый простой опыт доказывает это.

Если перевязать или перерезать все нервные стволы перед разветвлением и распространением их по какой-нибудь части тела, то часть эта в ту же минуту становится вполне бесчувственной: ее можно колоть, разрывать, прижигать — животное ничего не чувствует; способность к какому бы то ни было произвольному движению уничтожается в ней; сколько исчезает в ней способность получать даже некоторые одинокие впечатления и производить даже неопределенные сокращения, так что всякое жизненное отправление в ней прерывается; наступающие затем отправления уже суть явления разложения, которому подчинены в природе все известные вещества.

Многие, весьма важные истины вытекают из этого опыта. Но, чтобы идти дальше, следует не оставлять позади себя ничего неразъясненного.

Я сказал, что нервные стволы, отделенные от всей системы перевязкой или отсечением, сохраняют способность получать одинокие впечатления. Слово это требует некоторого разъяснения, чтобы не породить ложного понятия, от которого не убереглись многие, заслуживающие, впрочем, всякого уважения физиологи. Принося в мускулы чувствительность, нервы приносят в них жизнь; они пробуждают в них способность к свойственным им движениям, но сами нервы к движению неспособны. Самые сильные возбудители не вызывают в них ни малейшего сокращения; одним словом, они чувствуют, но не двигаются. В приведенном опыте нервные стволы ниже перевязки или разреза не сообщаются больше со всей чувствительной системой, и человек не замечает больше сокращений, которые могут еще существовать в частях, по которым распространены эти раздраженные нервы. Легко понять, что это так и должно быть. Но так как раздражение нервов вызывает некоторые, более или менее правильные движения в мускулах, в которых они приносят жизнь, то не менее очевидно, что подобное явление может зависеть только от остатков местной чувствительности, проявляющейся точно таким же образом, только более слабо и несовершенно, как и в нормальном состоянии. Нельзя сказать, чтобы раздражение действовало тогда на нерв, как на мускул, ибо, еще раз, этого вовсе нет; с этим согласны даже сами последователи Галлера; да если бы это и было, то их теория тем не менее развалилась бы, только с другой стороны. Итак, нервные ветви получают еще впечатления, но впечатления эти одиноки; и, говоря мимоходом, хотя в некоторых из этих явлений раздражаемость, по-видимому, и отлична от чувствительности, тем не менее ясно, что она должна быть приведена к одному и тому же общему источнику жизненных способностей; это становится еще очевиднее, если принять в соображение, что огромное число нервов, или теряется в мускулах, или сливается с ними.

В самом деле, не подлежит сомнению, что нервы эти, смешанные и, может быть, отождествленные с мускульными волокнами, и составляют истинную причину их движений; и, по видимому, нетрудно понять, почему те из движений, которые сохраняются после смерти, немедленно проявляются по отнятии мускула от члена, часть которого он составлял, или после того как его разрежут на части, если уже никакой возбудитель не может вызвать в нем сокращений. Лезвие ножа действует тогда на бесчисленное множество нервных разветвлений, пропадающих в мясе, и разветвления эти принадлежат равным образом частям рассеченного мускула. На рассечение нужно смотреть в этом случае как на простой возбудитель, только более действенный, потому что оно проникает в самую глубь мускулов и проходит в них по всем направлениям. Сверх того, рассечение должно не только возбудить в них способность к сокращению, но и самые сокращения сделать не столь заметными вследствие уменьшения объема и длины сокращающихся частей.

Но последний вопрос, повторяю, не находится в непосредственной связи с занимающим нас предметом, и его решение принадлежит, по-видимому, собственно физиологии.

§ III

Возвратимся к нашему опыту. Я упомянул, что из него вытекают многие, весьма важные истины. В самом деле, он доказывает, 1) что нервы суть органы чувствительности; 2) что от одной только чувствительности в нас рождается сознание о существовании наших собственных органов и о существовании внешних предметов; 3) что произвольные движения не только вызываются в нас сознанием, доставляемым чувствительностью и рассуждением, которое мы строим на нем, но что, кроме того, двигательные органы подчинены органам чувствительным, ими же одушевляются и направляются; 4) что все движения, независимые от воли, о которых мы не имеем сознания, о существовании которых мы не имеем даже никакого понятия, одним словом, все движения, входящие в отправления живого тела, находятся в зависимости от впечатлений, получаемых различными частями, входящими в состав органов, а эти впечатления — от их чувствительной способности.

Мы уже сделали несколько важных шагов вперед. Некоторые темные стороны предмета разъяснены, — и мы уже предвидим единственно годные пути для разъяснения всех остальных, или большей их части.

Но прежде, чем приступить к дальнейшему анализу, можно сделать себе новый вопрос: действительно ли в этом случае ощущение совершенно разделено от движения? Есть ли возможность составить себе понятие об одном независимо от другого? И нет ли между ними иного отношения, чем какое существует между действием и его причиной?

Ни одно ощущение, или впечатление, полученное нашими органами, разумеется, не может происходить, не вызывая в них какой-либо перемены. Но мы не можем себе представить какой бы то ни было перемены, которая не сопровождается движением. Когда мы ощущаем, в нас происходят, стало быть, движения, более или менее заметные, смотря по природе твердых или жидких частей, в которых они вызываются, но тем не менее движения, действительные и несомненные. Однако нужно не забывать, что поскольку ощущения и впечатления вызываются причинами, находящимися вне принимающих их нервов [4], то существует всегда мимолетное мгновение, в которое внешняя причина действует на нерв, одаренный способностью отзываться на нее, и в которое не происходит еще никакого движения; что движение становится необходимо единственно как бы для одного только дополнения этого отправления и что его всегда можно отличить от ощущения, особенно же чувствительную способность от двигательной. Мы не должны, впрочем, скрывать, что это различие, может быть, без затруднения исчезнет при еще более строгом анализе, и что чувствительность сольется, быть может, своей самой важной стороной с причинами и законами движения, общего и плодотворного источника всех явлений природы.

Заметим также, что, говоря о неспособности нервов двигаться, мы понимали под этим отсутствие в них заметного движения или несомненного перемещения их частей относительно частей окружающих их органов. Все движения нервов суть внутренние, они совершаются в самой глубине их ткани и в таких ее разветвлениях, деятельность которых до сих пор постоянно ускользала от самого внимательного и производимого при помощи самых совершенных инструментов наблюдения.

Впрочем, это различие между ощущением и движением, в особенности же между относящимися к ним способностями, необходимое для физиологии и не представляющее неудобств для рациональной философии, вытекает из явных и несомненных фактов, на которые только и должны быть обращены наши исследования; ибо слишком уже мелкие, бесплодные по сущности своей истины обыкновенно не имеют приложения к непосредственным нашим потребностям, и можно смело пренебрегать ими без всякого ущерба для справедливости делаемых умозаключений.

Установив главные основания и достаточно разъяснив их, возвратимся к оставленным положениям.

Итак, не может быть никакого сомнения, и это доказывается самыми простыми наблюдениями, что впечатления происходят в нас неодинаковым образом; что, напротив того, они производят весьма различные действия на различных индивидах. Одни из них вызываются внешними предметами, другие, зарождающиеся во внутренних органах, составляют результат различных жизненных отправлений. Человек почти всегда имеет сознание о первых, по крайней мере он может отдать себе отчет в них; он не сознает других, не имеет о них по крайней мере никакого рассудительного представления; последние вызывают движения, зависимость которых от производящей их причины ускользает от его наблюдательности.

Аналитические мыслители до настоящего времени занимались только впечатлениями, вызываемыми внешними предметами, впечатлениями, отличаемыми, представляемыми и сравниваемыми органом разума: их только и понимали они под словом ощущение; о прочих они имели весьма смутное понятие. Некоторые их них, по-видимому, пытались привести к одному общему названию впечатлений все незаметные отправления чувствительности; последние они смешивали даже с теми, которые могут нами замечаться, и если в действительности мы не знаем о них, то это происходит только вследствие отсутствия с нашей стороны внимания к ним [5].

Повторяю, что здесь предстоит две дороги, и так как они приводят к двум противоположным выводам, то нельзя произвольно выбрать ту, или другую.

§ IV

Новый, представляющийся нам вопрос, состоит в следующем. Справедливо ли, как утверждает Кондильяк и некоторые другие, что все представления и все нравственные побуждения образуются и находятся в зависимости от того, что они называют ощущениями, и стало быть, употребляя общепринятое выражение, что все наши понятия получаются при помощи органов чувств от внешних предметов; или же в образовании нравственных побуждений и представлений принимают также участие и внутренние впечатления, следуя известным законам, несомненность которых обнаруживается перед нами изучением человека в здоровом и болезненном состоянии; в случае положительного ответа на этот вопрос, не могут ли указать нам настоящий путь к разъяснению этих законов природы и к точному, бесспорному доказательству их, некоторые особенные, направленные в эту сторону наблюдения.

Многие общие явления, кажется мне, разрешают этот вопрос.

Замечено, что известные состояния внутренних органов, а именно внутренностей, заключенных в нижней части живота, значительно изменяют наши способности чувствовать и мыслить. Образующиеся в них болезни нарушают, возмущают, а иногда и совершенно извращают нормальный порядок в наших чувствах и понятиях. В нас развивается чрезмерный и уродливый аппетит; неведомые образы осаждают ум; небывалые желания овладевают нашей волей, и что всего быть может замечательнее, что в таком состоянии разум может приобрести больше возвышенности, энергии, блеска, а душа волноваться более глубокими и лучше направленными чувствами. Таким образом, светлые или мрачные представления, сладостные или гибельные чувства непосредственно зависят тогда от способа соответствующих им отправлений брюшных внутренностей, то есть, от того, как последние получают впечатления, ибо мы видели, что одни всегда зависят от других, и что всякое движение предполагает вызывающее его впечатление.

Поскольку состояние брюшных внутренностей может совершенно извратить порядок в чувствах и понятиях, то оно, стало быть, в состоянии причинить и помешательство, которое есть не более, как беспорядок, отсутствие согласия между получаемыми впечатлениями; в действительности так часто и случается. Но встречается также бред, вызываемый изменениями, происходящими в чувствительности многих других внутренних частей. Он может быть то резким и кратковременным, то хроническим, при котором внешние чувствующие оконечности нервов, называемые обычно органами чувств, бывают вовсе не повреждены, или повреждены только второстепенным образом, а между тем бред этот излечивается прямым действием на состояние больных внутренних органов. Настоящим источником помешательства бывают, например, органы воспроизводства. Живая чувствительность делает их способными к самым ужасным возмущениям; обширное влияние их на всю организацию бывает причиной всеобщего расстройства, главным образом отражающегося на мозговом средоточии. Помешательство излечивается тогда всяким средством, способным привести в нормальное состояние, или в первоначальный порядок чувствительность этих органов; несколько примеров доказало даже, что в некоторых случаях разрушение их приводит к тому же результату.

Наступление отрочества представляет нам еще более поразительные и несомненные явления. Они заслуживают тем большего внимания, что в этом случае все происходит по неизменным законам и в видах самой природы. В животных, проводящих жизнь отдельно от всей породы, половая зрелость наступает несколько позже: вдали от предметов, присутствие которые может ускорить ее наступление примером или некоторыми образами, пробуждающими дремлющую природу, детство бывает более продолжительно; тем не менее оно прекращается даже при совершенном одиночестве и часто тем более бурно наступает время первых впечатлений любви. Точно то же происходит и в человеке, с тем только различием, что так как его органы более совершенны, его чувствительность более нежна, а действующие на нее предметы более многочисленны и разнообразны, то перемены, в нем происходящие, выражаются более заметно и вносят более глубокие видоизменения во все его существование. Поскольку воображение есть самое господствующее в нем свойство, поскольку оно производит могущественное отраженное действие на органы, вызывающие в нем образы, то из всех известных животных, в человеке легче всего может быть ускорено наступление отрочества насильственным возбуждением, а нормальное развитие его приведено в беспорядок разным внешними условиями, и поэтому оно даст ложное направление и его воображению. Таким образом, испорченные городские нравы не дают отрочеству возможности развиться правильно и ускоряют его наступление, а последствия этого порождают обыкновенно преждевременную склонность к сладострастию. В строгих и благочестивых семействах, в которых направляют воображение детей к религиозным понятиям, у последних нередко отроческая любовная мечтательность переходит в аскетическую меланхолию, и в этом смешении та и другая обычно приобретают значительную степень силы; случается даже, что они вызывают самые пагубные порывы и оставляют за собой неизгладимые следы.

Но если предоставить природе идти своим путем; если не ускорять ее, ни возбуждением, ни сдерживанием (ибо последняя система воспитания есть такое же возбуждение), то человек, как и другие, менее совершенные животные, при наступлении отрочества внезапно изменяет свои склонности, свои понятия, свои привычки. Удаление предметов, которые могут удовлетворить этим склонность, и к которым обращены его мысли самым невинным и смутным образом, не отстранят появления нового нравственного состояния, его развития и могущественного влияния. Юноша стремится к тому, чего еще не знает, но стремления его запечатлены беспокойной необходимостью. Он погружен в глубокую мечтательность. Воображение его питается определенными образами, составляющими неисчерпаемый источник для его размышлений; сердце его бьется самыми сладостными ощущениями, цели которых он еще не подозревает; он обращает их пока на все окружающие его предметы.

У девушки переход этот еще более резок и общая перемена еще шире, хотя она обозначается более мягкими чертами. Тогда только мир получает для нее действительное существование и все приобретает в ее глазах жизнь и значение; тогда только подымается занавес перед смутным и удивленным взором ее, а в душу ее врывается толпа ощущений и представлений, относящихся к страсти, главной задаче ее жизни, властительнице ее судьбы, очарованиями и муками которой так часто наполняет она наше существование.

Что за причина всех этих явлений? Произошли ли подобные же и соответствующие им изменения в чувствующих оконечностях нервов? Не испытали ли глубоких изменений эти оконечности вследствие действия на них внешних предметов? Нет, в этом не может быть сомнения. Изменения эти только внутренние. Система органов, связанная бесчисленными отношениями с брюшными внутренностями, и едва заметная со дня рождения, выходит, так сказать, разом из своего оцепенения; в ней внезапно развивается особенная, едва уловимая до того чувствительность; скрытые в ее нежном устройстве отправления всюду приходят в деятельность; влияние ее отзывается в частях, по видимому, совершенно от нее независимых; одним словом, влияние это все перевернуло; и если собственно так называемые ощущения тоже изменились, если они придают теперь всем предметам новый вид и новый цвет, то и это следует объяснять все тем же могущественным ее влиянием.

Я полагаю, что сказал достаточно по этому предмету. Я не считаю необходимым говорить о сновидениях, в которых воображение осаждается образами, а душа волнуется чувствами, явным образом вызываемыми без всякого действительного участия внешних чувств, и без содействия тех отправлений воли, которые приводит в деятельность память. Заметим только, что это необыкновенное явление представляет не всегда верный сколок с обыденных наших мыслей и чувствований, как это считается; что оно нередко зависит самым заметным образом от обременения органов пищеварения, от состояния сердца и больших сосудов; и что сопровождающие его тяжелые мысли и мрачные чувства могут не иметь ни малейшего отношения к тому, что сосредотачивало на себе все наше внимание в бодрственном состоянии. Я прохожу равномерно молчанием видения, или особенные состояния головного мозга, вызываемые опьяняющими напитками или возбуждающими веществами, действие которых существует и совершается только в желудке и кишках. В особенности же я не стану говорить об этих смутных, приятных и неприятных состояниях, ежедневно нами испытываемых почти всегда без сознания их причины, но зависящих от более или менее важных расстройств во внутренностях или в глубине нервной системы; расположения эти весьма замечательны и, находясь в совершенной независимости от состояния органов чувств, тем не менее вызывают весьма важные видоизменения в направлении желаний и мыслей, и несомненно действуют непосредственно на нашу способность мыслить и даже чувствовать. К прямым и бесспорным фактам было бы бесполезно присоединять такие, которые для убедительности своей, требуют более подробного разъяснения.

Итак, приведенные наблюдения доказывают, что представления и нравственные побуждения зависят не только от того, что называют ощущениями, то есть, от раздельных впечатлений, получаемых собственно органами чувств, но что в них принимают большее или меньшее участие впечатления, производимые отправлениями многих внутренних органов, а иногда так они, по-видимому, только от них и зависят.

Быть может, вам покажется, граждане, слишком медленным путь, избранный мною для доказательства весьма простых, по-видимому, истин; но я прошу обратить ваше внимание на это основное положение физиологии, против которого тем не менее высказался Кондильяк, быть может, самый последовательный из всех философов. Когда мы объявляем свое несогласие со взглядами такого великого мыслителя, то считаем долгом несомненно доказать каждое наше положение.

Теперь следовало бы определить эти нравственные побуждения и представления, зависящие исключительно от внутренних впечатлений, для которых органы чувств составляют не более, как вспомогательные орудия; затем, следовало бы разложить и привести их в порядок, как это сделано Кондильяком относительно представлений и побуждений, которые непосредственно зависят от отправлений органов чувств, с тем, чтобы отнести к каждому органу те, которые им вызываются, или обозначить участие его в тех, зарождению которых он содействует. Мне кажется, что исследование этого предмета может быть полно только тогда, когда оно разрешит обе эти задачи.

Но последняя явным образом неразрешима, по крайней мере, при настоящем состоянии знания: мы недостаточно еще знакомы с переменами, происходящими в чувствительной способности внутренностей или внутренних органов, и мы не могли бы определить, в чем состоят эти перемены. Мне могут возразить, что нам не более знакомы перемены, происходящие в органах чувств. Совершенно справедливо, но природа впечатлений, свойственных каждому из последних органов, вполне определенная, а следовательно и природа предметов, передаваемых им в головной мозг, не может подлежать сомнению, между тем как нам совершенно неизвестно, не передают ли постоянно и не способствуют ли пробуждению все одного и того же порядка представлений, например, органы пищеварения, или органы воспроизводства, хотя мы и не сомневаемся что эти представления явно составляют источник только для известных побуждений.

Замечая, что эти последние, хотя и несомненные впечатления имеют тем не менее неопределенный характер; что человек вовсе не имеет о них сознания или сознает их смутно; не сомневаясь, что отношения чувства к движению, быть может, более прямые и более неизменные в этих впечатлениях, тем не менее ускользают от наблюдения вследствие того, что они независимы от воли, — мы должны были отказаться от надежды соединить все эти частные отправления в самостоятельные отделы, из которых каждый соответствовал бы особенному, определяемому им самим нравственному состоянию. Впрочем, если когда-нибудь мы узнаем что-нибудь больше об этом предмете, то будем обязаны этим только физиологии и медицине, потому что только им одним принадлежит исследование, с одной стороны, правильных видоизменений, вносимых в органы отправлениями самой жизни, а с другой — случайных перемен, вызываемых в них болезненными поражениями, и именно, таких, которые сопровождаются особенными явлениями, относящимися к отправлениям головного мозга; это единственный путь для отыскания несомненной связи между действием и его причиной.

Я сделаю последнее замечание: что существующий в природе порядок этих явлений чрезвычайно выгоден для сохранения и для благосостояния животных. Природа удержала на своем попечении самые сложные, самые нежные, самые необходимые отправления. Те же, которые она предоставила на произвол индивидов, суть самые простые, самые легкие: они могут быть даже прерваны или задержаны без особого вреда. Как будто она доверила только самой себе все, что должно происходить внутри организма, где все впечатления, вследствие своей многочисленности, своей сложности, вследствие разнообразных влияний, ими производимых, смешаны, перепутаны одни с другими: она предоставила каждому индивиду одни только отношения его с внешним миром, определяемые впечатлениями, менее смешанными и более однообразными, которые она, кажется, заранее подчинила всего только пяти чувствам, как бы с целью еще более предотвратить смешение между ними.

Что касается первого затруднения, а именно, какие представления и нравственные побуждения находятся в зависимости от каждого из двух родов впечатлений, то, быть может, и есть возможность разъяснить это.

§ V

В утробе матери животные не испытывают, собственно говоря, никакого ощущения [6]. Окруженные со всех сторон водой, они привыкают к впечатлению, производимому на них этой жидкостью, и не могут ее чувствовать; если при движениях они и встречают иногда стенки матки, если им случается даже быть сдавленными ею, то из этого вероятно не возникает для них никакого понятия, никакого точного и раздельного представления о внешних предметах, но по крайней мере до тех пор, пока движения их не будут вызваны определенной волей, которая одна в состоянии заставить их поместить все себя причину встречаемого ею противодействия. В самом деле, до тех пор, пока впечатление, полученное каким бы то ни было чувством, не сопровождается впечатлением от встреченного сопротивления, или не следует за ним, до тех пор производимое им действие ограничивается внутренними изменениями без формального, отчетливого сознания, которое бы давало животному повод думать о существовании чего-то, что отлично от него самого [7].

Во время этой первой эпохи его собственное существование, сознаваемое более или менее раздельно, ограничивается, по-видимому, единственно впечатлениями, производимыми развитием и деятельностью органов: все эти впечатления можно рассматривать как внутренние. Зрение, слух, обоняние и вкус еще не вышли в нем из оцепенения, а отправления внешнего осязания, кажется, не отличаются от осязания внутренних частей, выражающегося в различных движениях, вызываемых их отправлениями. Тем не менее, уже и тогда существуют в животном побуждения и зарождаются склонности. Если ребенок бьется в последнюю эпоху беременности, если он двигается тем с большим беспокойством и постоянством, чем он живее и сильнее, то это происходит не потому, что ему тесно и неловко в матке, как полагали все физиологи: напротив того, он окружен в ней со всех сторон водой. Но потому, что члены его приобрели известную степень силы, и он чувствует необходимость в упражнении их. Легкое его приняло значительное развитие: количество кислорода, получаемого им от матери с кровью пупочной вены, уж недостаточно ему более; ему необходим воздух, и он ищет его с жадным беспокойством. Эти обстоятельства, если присоединить к ним растяжение матки, волокна которой не способны к дальнейшему напряжению, и особенное состояние сосудов, оконечности которых спаяны с корешками места, составляют настоящую причину, вызывающую наступление родов.

До сих пор наблюдению было чрезвычайно трудно уловить явления, происходящие в зародыше. Тем не менее, некоторые факты показывают нам, что это внутреннее существование, независимое от впечатлений, производимых на него окружающими предметами, необходимо для плодотворного развития органов и для приобретения ими наибольшей чувствительности. Случалось сохранять жизнь преждевременно рожденного ребенка, окружая его условиями, приближающимися к условиям природы, то есть, завертывая его в мягкие пеленки, поддерживая в них температуру, равную температуре человеческого тела и необходимую степень влажности, и пропуская ему время от времени в рот по нескольку капель студенистой жидкости. Дети, жизнь которых сохранена была таким образом, оставались в некоторого рода оцепенении до девятого месяца; по наступлении же его, к общему удивлению, они начинали делать сильные движения, как будто им действительно предстояло родиться. Во все время такого искусственного подражания условиям беременности, дыхание их было почти незаметно: только в эпоху их пробуждения, или вторичного рождения, начинали они дышать настоящим образом, как дышат теплокровные животные. Знаменитый пример представляет нам Фортунио Лицети, замечательный ученый XIV века, явившийся на свет пяти месяцев и сохраненный самыми заботливыми стараниями отца своего, врача, пользовавшегося известностью [8] Брузе приводить два или три подобные же, и не менее удивительные примера в сочинении своем Физическое воспитание детей.

Когда ребенок появился на свет, когда он дышит, когда действие внешнего воздуха доставляет его органам более энергии, деятельности и правильности, то он испытывает не только простое изменение в некоторых своих отправлениях, а начинает настоящую новую жизнь. С этой минуты явственно выражаются в нем склонности, зависящие от его личной природы, то есть, от его организации и от свойств его чувствительности. Склонности эти, порождаемые рядом движений и впечатлений, получивших, вследствие постоянного своего упражнения, значительную силу, движений и впечатлений, не ослаблявшихся и не возмущавшихся никаким отвлечением, вызывают наружу явственные последствия тех таинственных отправлений, которые воспитывались в глубокой тишине и с необыкновенной медленностью направляющими их законами. В самом деле, прежде чем ребенок начал сравнивать новые впечатления, осаждающие его толпою, он уже имеет вкусы, побуждения, склонности; он употребляет все свои крошечные средства, чтобы выразить их и удовлетворить им. Он ищет грудь матери, он тискает ее своими слабыми ручонками, чтобы выдавить питательную жидкость, он умеет уже схватить и сосать ее.

Без сомнения, граждане, сосание не бог знает какое великое явление в живом организме, но в глазах естествоиспытателя механизм его требует уже большой смышленности, и всегда достойно будет удивления, что существо, совершающее такие сложные движения, никогда не училось, никогда не пробовало их делать. Еще Гиппократ поражен был этим фактом; он заключил из него, что зародыш уже сосал воду сорочки в утробе матери. Но этим объяснением великий врач только отодвинул затруднение. К тому же, так как для сосания необходимо дыхание, а зародыш, заключенный в свои оболочки и плавающий в лимфатической жидкости, дышать не может, несмотря на распространенные сказки, повторяемые некоторыми акушерами, то это объяснение, или всякое другое, подобное ему, решительно не может быть допущено.

Но что заслуживает еще большего удивления и на что менее всего обращалось внимания, так это существование всех этих душевных движений, которые так быстро следуют одно за другим и выражаются с таким простодушием на лице ребенка. Между тем как слабые мускулы рук и ног его едва умеют делать несколько неопределенных движений, мускулы лица уже выражают раздельными движениями, несмотря на их несравненно большую сложность, почти весь строй общих душевных движений, свойственных человеческой природе; и внимательный наблюдатель легко отличит по этой картине характеристические черты будущего человека. Где искать причин этого сложного уменья, этих склонностей, слагающихся из стольких различных побуждений? Где искать источника этих душевных движений, которые не могли же возникнуть разом, ибо они предполагают одновременную и правильную деятельность всей чувствующей системы? Разумеется, не в столь новых, столь смутных впечатлениях, производимых внешними предметами. Известно, что обоняния, собственно говоря, еще не бывает у новорожденных; что вкус их, хотя и развит несколько более, едва существует у них; что ухо их почти ничего не слышит; что зрение их неопределенно и не имеет ни малейшей точности. Доказано самыми несомненными фактами, что несколько месяцев они не имеют еще никакого понятия о расстоянии. Осязание есть единственное чувство, доставляющее им раздельные представления, вероятно вследствие того, что оно хотя сколько-нибудь упражнялось ими в утробе матери. Но понятия, доставляемые этими неопределенными отправлениями единственного чувства, весьма ограничены и весьма смутны; разумеется, они не могут вызвать внезапно целый ряд таких разнообразных и сложных выражений. Мы имеем, стало быть, право утверждать, что во внутренних впечатлениях, в их одновременном содействии, в их симпатических сочетаниях, в их непрерывающемся действии во все время беременности, следует искать источника, как этих побуждений, обнаруживающихся в самую минуту рождения, так этой игры физиономии, которой ребенок умеет уже выражать их, так, наконец, и вызываемых ими склонностей. Я полагаю, что не может быть никакого сомнения в этом основном положении.

Мы уже видели, и сейчас убедимся еще сильнее, что положение это подтверждается аналогическими побуждениями, являющимися и в другие эпохи жизни.

Ребенок представляет нам, помимо того, несколько фактов, объясняющих его природу и действительное состояние его органов. Новорожденные животные представляют нам другие факты, которые таким же образом объясняются их особенной организацией в этот период, успехами, одержанными ими в жизни, ролью, которую они должны будут играть в ней. Птицы большого семейства куриных ходят тотчас по выходе из яйца. Они проворно бегут за зерном и клюют, не делая ошибок относительно зрения: это доказывает, что они не только умеют управлять мускулами ног, но что они имеют верное сознание о каждом своем движении; что они также хорошо пользуются своими глазами, как точно судят о расстоянии. Это необыкновенное явление, которое можно поверить ежедневным опытом на птичьем дворе, может заставить задуматься любого серьезного мыслителя.

Многие четвероногие рождаются с закрытыми глазами; они не могут отыскать себе пищу, то есть, сосцы своей матери, иначе, как при содействии осязания и обоняния. Но оба последние чувства, по-видимому, одарены у них необыкновенной остротой. Щенки и котята чувствуют издали приближение матери, они никогда не смешивают ее с другим животным той же породы и того же пола; они умеют ползать между ног ее, чтобы отыскать грудь, они не ошибаются ни в фигуре ее, ни в требуемой от нее услуге, ни в средствах, как выжать из нее молоко. Случается, что котенок вытягивает уже шею и тянется к соску, между тем, как зад его и ноги не успели еще освободиться из рукава матки.[9] Повторяю, все эти факты заслуживают в высшей степени удивления. Делая наблюдения над различными породами животных, Галлер много раз замечал, что новорожденные овцы, козы, тотчас по выходе из матки, отправлялись за матерью на значительное расстояние, прежде чем опыт мог научить их употреблению ног, или дать им сознание, что только мать в состоянии удовлетворить их первым потребностям. Наконец, чтобы не останавливаться на множестве других фактов, подтверждающих все тот же общий вывод, приведем, что Гален, извлекши козленка вскрытием из утробы матери положил пред ним различные травы, между которыми случайно был и ракитник: козленок, обнюхав травы, презрительно отворачивался от них, пока не наткнулся на ракитник, которому он отдал предпочтение и немедленно стал жевать его своими слабыми челюстями.[10]

Эти результаты внутренних впечатлений, получаемых маленькими животными в период их утробной жизни и относящихся в каждой породе к порядку, в котором развиваются их органы, и к свойствам их чувствительности, по-видимому, до того решительны и убедительны; к тому же, они связываются так естественно с аналогическими явлениями, обнаруживающимися в последующие эпохи жизни, что нельзя не сознаться, что на исследование, сравнение и взвешивание всех их последствий необходимо должно быть обращено внимание мыслителей.

Мы не станем возвращаться к явлениям, находящимся в зависимости от созревания органов воспроизведения; то, что уже сказано нами, объясняет достаточно, что происходят они по тем же законам, как и первые побуждения только что родившегося животного. Ни те, ни другие не составляют результата, ни опыта, ни сознания, ни выбора, основанных на системе так называемых органов чувств.

Впрочем, по тому же вопросу животная природа представляет нам несколько общих фактов, которые нельзя пройти молчанием.

По мере того, как развиваются животные, природа научает их употреблению новых органов; в этом, собственно, и состоит даже их развитие. Это движение выказывается с такой стороны, которая делает их еще более замечательными. Животное нередко пытается воспользоваться услугами такой части тела, которая не получила еще надлежащей степени развития, а иногда так и прежде ее существования. Молодые птицы шевелят своими крыльями, лишенными еще перьев и едва покрытыми нежным пухом; и нельзя сказать, чтобы они делали это, только следуя урокам или примеру матери, ибо выведенные искусственно обнаруживают тот же самый инстинкт. Козлята и ягнята, играя, стараются ударить друг друга рогами, которых еще не имеют; это было замечено еще древними, отличными наблюдателями над природою, представившими это явление, во множестве прелестных изображений.

Но из всех этих склонностей, которых нет возможности объяснить, ни опытностью, ни сознанием, разумеется, самая сильная, самая могущественная представляется нам в материнском инстинкте. Какой силе следует приписать эти отправления столь высокой, как по цели, так и по средствам для ее достижения природы, отправления, быть может, еще более неодолимые у животных, чем у человека? Не очевидно ли, что они зависят от впечатлений, уже полученных в матке, от состояния грудей, от симпатического расположения всей нервной системы относительно этих, в высшей степени чувствительных органов? Не замечается ли постоянно, что материнская любовь тем энергичнее и тем глубже, чем нежнее и чувствительнее эта симпатия, если только излишество, или неуместное воздержание в любовных удовольствиях не исказили ее природы? — Замечено вообще, что холодные женщины редко бывают страстными матерями.[11]

Я считаю бесполезным останавливаться далее на этом предмете.

Но время, предшествующее воспроизведению, открывает нам в животных целый ряд действий, еще более непостижимых с точки зрения теории Кондильяка. В этот период все породы предаются чувствам любви и ее наслаждениям, и предаются, по-видимому, безгранично. Тем не менее, птицы среди своих страстных песен, и четвероногие среди игр своих уже приготовляют гнезда для будущих новорожденных. Что за отношения существуют между охватившими их впечатлениями и заботливостью будущего материнского состояния? Я настаиваю здесь преимущественно на материнском инстинкте, потому что отцовская любовь основывается, по-видимому, во всех породах прежде всего, исключительно на любви к подруге, на чувстве, всегда могущественном, а часто глубоком и нежном, которое побуждает их разделять с ней все попечения и заботы. Тогда птицы приступают сами собой к самым хитрым сооружениям, никогда не учившись ни у кого, ни плану их, ни тому, какие материалы следует употреблять для них; ибо птенцы, выведенные искусственно и воспитанные в клетках, тоже вьют гнезда в период любви; только сооружения их, кажется, менее совершенны, потому что индивидуальная природа всякого животного понижается в рабстве, и человек не представляется в этом отношении исключением по испытываемому им искажению своих способностей. Во все времена и во всех странах форма этих построек неизменна для каждой породы: она приспособлена наилучшим образом к сохранению и к удобствам маленьких: в породах, приуроченных по своей организации и по своим потребностям к одной неизменной местности, она приспособлена к климату и к различным опасностям, которые могут угрожать им. Бонне собрал множество любопытных подробностей по этому вопросу в своем Созерцании природы. Правда, он сделал это с целью подтвердить философию конечных причин, в действительность которых он так глубоко верил, хотя Бэкон, в менее просвещенный век, уже сравнивал их самым основательным образом с бесплодными девственницами, посвятившими себя Господу; но ложное предубеждение Бонне не представляет достаточного повода, чтобы отвергнуть такие интересные наблюдения. Рациональная аналитическая философия должна же наконец опереться на факты, подобно всем отраслям человеческого знания, уже приобретшим известную степень точности.

Мы могли бы привести здесь еще несколько других общих замечаний, подобных предыдущим; мы могли бы указать, например, на действия, производимые изуродованием на побуждения человека и животных, и на необыкновенные склонности, порождаемые болезнями, а особенно приближением их перелома, но увеличение числа торжественных доказательств нисколько не усилило бы достоверности выводов.

Таким образом, граждане, ясно, что побуждения, совокупность которых обозначается словом инстинкт, точно так же как вызываемые ими представления, должны быть приписаны внутренним впечатлениям, составляющим необходимое последствие различных жизненных отправлений. И так как, с другой стороны, Локк и ученики его доказали, что сознательное представление образуется раздельными впечатлениями, получаемыми нами от внешних предметов через посредство органов чувств; так как они, по методу химиков, разложили самые понятия на первоначальные их элементы, и потом снова сложили их таким образом, что не оставили ни малейшего сомнения в справедливости своих выводов, то разделение этих причин на два порядка, по-видимому, вытекает само собой. К одному должно отнести инстинкт, к другому — разум. И это вполне объясняет нам, почему инстинкт развит шире, могущественнее, светлее, если я могу употребить такое выражение, в животных, чем в человеке; почему в последнем он тем слабее, чем сильнее развиты его умственные способности. Ибо вам известно, что всякий орган в естественном порядке одарен ограниченной и определенной чувствительностью, что постоянные упражнения тем не менее могут широко раздвинуть границы этой способности, но всегда в ущерб прочим органам, ибо чувствующее существо способно только к известной сумме внимательности, направление которой в одну сторону прекращается, когда она поглощена другой стороной. Без указаний с моей стороны вы поймете, что при самом обыкновенном состоянии человеческой природы отправления инстинкта перемешиваются в нем с отправлениями разума, и смешение это и есть то, что составляет нравственную природу человека. Когда все его органы пользуются средней и в некотором смысле пропорциональной деятельностью, то не преобладает никакой порядок отправлений; все они переплетаются и умеряют друг друга. Поэтому, при таких условиях, более всего, полагаю я, соответствующих настоящему назначению человека, только что очерченное нами исследование представляет наиболее затруднений. Но, подобно тому, как известные явления здорового состояния, хорошо узнаются нами только при посредстве болезни, таким же точно образом то, что кажется нам смутным и неопределенным при самом нормальном нравственном состоянии, различается и разграничивается совершенно явственно тотчас, как равновесие между чувствительными органами будет нарушено, и вследствие этого, некоторые отправления и некоторые способности получат преобладание.

Я употребляю здесь слово инстинкт не потому, чтобы я считал достаточно верным то представление, которое соединяется с ним на обыкновенном языке; я считаю даже необходимым глубже исследовать этот вопрос в отдельном мемуаре. Но слово существует, слово это, или равнозначащее ему, употребляется во всех языках, и так как предыдущие замечания имели целью опровергнуть те мнения, которые считают его лишенным смысла, или представляющим неопределенное, вымышленное понятие, то мне невозможно было заменить его другим словом, чтобы не исказить сущности самого вопроса. Замечу только, что, по-видимому, оно создано в том точно смысле, который я придаю ему: в самом деле, оно составлено из двух корней ἐν — в, внутри и στίζειν, греческого глагола, означающего уколоть, побуждать. Стало быть, по этимологическому значению своему инстинкт есть результат раздражений, возбудители которых прилагаются внутри, то есть, совершенно согласно с значением, которое мы придавали ему — как результату впечатлений, полученных внутренними органами.

Итак, в животных вообще и в человеке в особенности существует два порядка совершенно отличных впечатлений, составляющих источник представлений и нравственных побуждений; и оба порядка эти можно отыскать во всех породах, только в различном отношении друг ко другу. Ибо, как человек, стоящий, вследствие некоторых условий своей организации, во главе животных, одарен их инстинктивными способностями, таким же точно образом и животные, хотя большею частью и лишены искусства знаков, составляющих действительное средство для сравнения ощущений и обращения их в представления, одарены до некоторой степени умственными способностями человека. И при внимательном наблюдении, быть может, оказалось бы, что расстояние, отделяющее человека от некоторых пород с последней точки зрения весьма незначительно, сравнительно с расстоянием, отделяющим многие из этих пород друг от друга; и что преимущество инстинкта во многих из них, с присоединением почти совершенного отсутствия воображения, возмещает для их действительного благополучия преимущества, которыми наделен человек и которых лишены они.

Весьма важный шаг вперед составляет уже положение, что все представления и все нравственные побуждения суть результат впечатлений, получаемых различными органами; я полагаю, что мы подвинулись еще далее, показав, что впечатления эти представляют вполне явственные общие различия, смотря по источнику и по сущности своих последствий, хотя, еще раз, они беспрерывно действуют одни на другие вследствие быстрых и постоянных сообщений между различными частями чувствующей системы. Ибо, по выражению Гиппократа, в ней все содействует, все споспешествует, все сочувствует друг другу. Наконец, не менее важным представляется для нас подчинение непонятных явлений, относящихся к инстинкту, философскому анализу, который, не находя в них зависимости от собственных так называемых ощущений, отбрасывал их вовсе, как заблуждения, опасные по своим последствиям и способные привести весь организм в расстройство.

Тем не менее, существует еще большой пробел между внутренними или внешними впечатлениями с одной стороны, и нравственными побуждениями или представлениями — с другой. Рациональная философия потеряла надежду когда-нибудь наполнить его, а анатомия и физиология не направляли еще изысканий своих к этой цели. Посмотрим, действительно ли нет никакой возможности идти к ней по верной дороге.

Но я считаю необходимым остановиться на минуту на некоторых обстоятельствах, которые лучше раскроют, каким образом совершаются отправления чувствительности.

§ VI

Психологи и физиологи, как будто сговорившись, разбили все впечатления, по общему действию их в чувствительной системе, на два, действительно охватывающие все их порядка: удовольствие и страдание. Я не стану доказывать, что как то, так и другое одинаково имеют предметом сохранение животного; что оба они зависят от одной причины и содействуют одно другому при известных неизбежных отклонениях. Достаточно заметить, что без удовольствия и страдания нельзя себе представить животную природу: явления их находятся в таком же отношении к чувствительности, как явления тяготения и равновесия — к движению великих тел вселенной. Но они сопровождаются обстоятельствами, заслуживающими некоторого внимания.

Чувствующие оконечности нервов, или, вернее, заключающие их покровы могут быть в двух совершенно различных состояниях. Иногда внешние оконечности трубочек сильно и быстро сжимаются и отбивают, так сказать, нерв внутрь его самого; иногда же они уступают и позволяют ему свободно распускаться. Оба эти состояния, либо по степени своей, либо по важности и распространенности органов, в которых они первоначально зародились, передаются более или менее во всю нервную систему и повторяются по тем же самым законам во всех частях живого организма. Так как они приносят в отправления, или значительное стеснение, или, наоборот, особенное довольство, то легко понять, почему следуют за ними такие различные ощущения. Когда они слабы и невыразительны, то вызывают только чувство неудобства или благосостояния; когда они достигают до большой напряженности, то рождают страдание или удовольствие.[12] В первом случае животное сворачивается, так сказать, в самого себя, как бы выставляя наружу наименьшее количество поверхности; во втором — все его органы идут как бы навстречу впечатлениям: они развертываются, чтобы принять их наибольшим числом точек. Незачем говорить, что оба условия зависят, или от свойства причин, действующих на нервы, или от образа их действия. Но не должно упускать из виду, что и приятные впечатления, в случае чрезмерной своей продолжительности, или чрезмерного напряжения, могут вызвать стеснение или даже страдание, и что болезненные впечатления, обусловливая более сильный прилив жидкостей к частям, наполненным ими, нередко вызывают в них ощущения удовольствия, так сказать, механического и местного: впрочем, это нисколько не нарушает установленного разделения ощущений.

Хотя чувствительность всегда и всюду блюдет за сохранением животного, то предупреждая его об угрожающей ему опасности, или о пользе, которую он может получить со стороны внешних предметов, то поддерживая в нем непрерывно внутренние жизненные отправления, тем не менее впечатления, по-видимому, не производятся в нем мгновенно; они не чувствуются во всех случаях с одинаковою силою, и для полного развития их всегда необходима известная степень внимательности со стороны чувствующего органа, количество которой во многих случаях может объяснить различие между самими впечатлениями.

Внимательного наблюдения над самим собою достаточно, чтобы увидеть, что чувствующие оконечности нервов получают прежде всего, так сказать, первое предупреждение, но что последствия его будут неполны, если внимательность чувствующего органа не приведет эти оконечности в такое состояние, чтобы они приняли и передали ему полное впечатление. Мы знаем несомненно, что внимательность непосредственно видоизменяет местное состояние органов, ибо без нее самые значительные поражения не производят ни страдания, ни сопровождающего его воспаления, и наоборот, кропотливое наблюдение за самыми мимолетными впечатлениями может придать им важное значение, или даже вызвать нередко действительное впечатление без видимой внешней причины, или без порождающего его предмета.

Итак, отправления чувствительности можно разделить на два периода: прежде всего оконечности нервов получают и передают первое предостережение всей чувствительной системе; или, как это будет показано ниже, одному только отдельному ее органу; потом, чувствующая система действует на них обратно, чтобы приготовить их к принятию всего впечатления; таким образом, в первый момент чувствительность направляется как бы от оконечностей к центру, а во второй — от центра к оконечностям, или, выражаясь более кратко, относительно ощущений нервы действуют друг на друга отраженным образом, подобно тому, как они действуют на мускулы относительно движений. Ежедневный опыт убеждает нас, что внешние впечатления действуют несомненно таким путем; он может также доказать, что то же самое происходит и относительно впечатления внутренних органов; ибо, как те, так и другие вырастают по мере своей продолжительности, которая вызывает сначала только внимательность к ним; более слабые поглощаются безразлично и поочередно более сильными; впечатления, берущие верх, нередко уничтожают действие тех, которые не получают столь же сильного развития. Наконец, в людях, с развитой в высшей степени чувствительностью, внутренние впечатления, а иногда и отправления вызывающих их внутренностей, становятся доступны сознанию вследствие необыкновенной, обращенной на них внимательности, и не подлежит сомнению, что то же явление случалось бы чаще, если бы внешние предметы не отвлекали бы от него постоянно нашего внимания.

Итак, заметим, что чувствительность действует подобно жидкости, общее количество которой строго определено, и как только масса ее направится по одному из каналов, то она на столько же уменьшится в других. Это весьма явственно обнаруживается при всех сильных душевных движениях, особенно же при исступлении, в котором головной мозг и некоторые симпатические органы проникнуты высшею степенью энергии и деятельности, между тем, как способность получать ощущения и двигаться, словом, между тем как вся жизнь оставляет, по-видимому, прочие части. В таком восторженном состоянии фанатики нередко переносили безвредно для себя сильные повреждения, которые, при естественном состоянии, были бы смертельны, или весьма гибельны; ибо опасные последствия от действия внешних предметов на наши органы зависят главным образом от чувствительности последних, и мы ежедневно видим, что то, что было бы сильным ядом для здорового организма, не производит почти никакого действия на больной. Пользуясь таким физическим предрасположением, шарлатаны всех времен и всех стран производили большую часть своих чудес: таким образом, исступленные Сен-Медора нередко поражали удивлением слабые умы безвредно наносимыми себе ударами, которые на аскетическом языке своем они называли утешениями; в этом же состояла настоящая магическая палочка, помощью которой Месмер останавливал иногда страдания и, давая новое направление внимательности, вызывал внезапно у людей, с особенно подвижною организацией, ряд необычайных отправлений, почти всегда пагубных, или по крайней мере опасных; таким же точно образом, французские и немецкие иллюминаты освобождают своих последователей от действия на них внешних ощущений и заставляют их существовать в мире, не имеющем с ними ничего общего.[13]

Возвратимся же, однако, к нашему исследованию.

Отраженное действие чувствующего органа на самого себя при зарождении ощущений, и на прочие части при зарождении движений, имеет место при всех отправлениях жизни; оно следует за простыми впечатлениями, чтобы, с одной стороны, дополнить их, а с другой — вызвать все связанные с ними побуждения.

Мы говорили, что отраженное действие охватывает не всегда в равной степени весь чувствующий орган. Часто оно вызывает в нем полную деятельность; иногда же оно ограничивается одною определенною его частью; бывают же случаи, когда оно уединено от всей чувствующей системы и не переходит за границы отдельного органа. Точка его отправления есть всегда нервное средоточие, лежащее, или в толстых стволах, как хребтовый и головной мозг, или во второстепенных стволах, как толстые стволы и узлы симпатической системы, или же наконец, в стволах самых последних нервных разветвлений; и значение этого средоточия всегда пропорционально значению жизненных отправлений, вызванных отраженным действием, и значению производящих эти отправления органов.

Все это вытекает непосредственно из фактов.

Я прохожу молчанием множество наблюдений, относящихся к симпатии, для объяснения которых я должен бы был выйти из предположенных себе границ. Для нас достаточно исследования оживленной материи в некоторых состояниях, определяемых, то нормальными законами природы, то ее странными отклонениями. Мы ограничимся даже фактами, наблюдаемыми только в человеческой породе.

§ VII

Для полноты всех отправлений необходима целость всех органов; именно, необходимо, чтобы мозговая система и все принадлежности ее не были бы повреждены, ни в первоначальной организации, ни в последующем развитии болезнями. Например, для мышления необходим здоровый головной мозг. Страдающие головною водяною болезнью, уничтожающею и постепенно стирающею мозг, становятся тупыми. Однако же деятельности хребтового мозга бывает у них еще достаточно для поддержания жизни в грудных и в брюшных внутренностях, и когда даже и этот мозг испытает участь головного, толстые нервные стволы поддерживают еще довольно долгое время остаток жизни. Иногда рождаются безголовые дети:[14] они умирают немедленно после рождения, потому что в них прекращается питание, которое совершалось при помощи пуповины, а другого в них быть не может. Но это не мешает им быть толстыми и жирными, иметь правильно развитые члены со всеми признаками силы.

В других детях состояние головного мозга не допускает возможности мысли; тем не менее, они здоровы и крепки, имеют хорошее пищеварение, все органы их развиваются правильно, и инстинктивные побуждения, общие всей человеческой природе, проявляются в них почти в те же эпохи и по тем же нормальным законам. Еще недавно я имел случай делать наблюдения над подобным автоматом. Тупость его зависела от необычайной малости и от уродливого устройства головы, которая вовсе не имела швов. Он был глух от рождения. Хотя глаза его были в хорошем состоянии, и на них действовали, по-видимому, некоторые впечатления света, он не имел никакого понятия о расстоянии. Во всем остальном он был здоров и крепок. Ел он с необыкновенной жадностью: если ему не скоро подавали кусок за куском, то он приходил в неописанное волнение. Он любил схватить то, что попадалось ему под руку, особенно оживленные предметы, теплота которых и, я полагаю, также запах, казалось, доставляли ему удовольствие. Органы воспроизведения одарены были у него преждевременной деятельностью, и нередко можно было заметить, что они сильно возбуждали его внимание.

Наконец, в матке и в яичниках развиваются иногда мясистые массы или костливые части, как например челюсти, снабженные зубами, развивающиеся и одаренные настоящей жизнью, ибо они оживляются нервами, влияние которых вызывает в них те же отправления, как в частях целого и правильного организма. Об этих уродливых произведениях следует сказать то же самое, что сказано нами выше о безголовых уродах: в них сохраняется жизнь только до тех пор, пока они связаны с органами, в которых началось их существование; природа создает и питает их особенным образом. Те, которые извергаются особенного рода родами погибают и умирают тотчас после того, как будут предоставлены самим себе, потому что тогда они не могут более пользоваться питательными соками, подходящими к их природе. Но несомненно, что они одарены были своей собственной жизнью, более или менее широкой, смотря по жизни их нервов, явным образом соединенных в систему, как это бывает в каждом чувствующем органе правильно развивающегося ребенка.[15]

Итак, повторяю, прямое и отраженное действие нервной системы, составляющие сущность различных жизненных отправлений, могут происходить в уединенных частях этой системы. По мере того, как расширяется область и влияние этих частей, умножаются и усложняются сами отправления. Развитие грудных и брюшных внутренностей может происходить единственно под влиянием хребтового мозга. Но мысль, как продукт мозга, не может существовать при отсутствии этого органа; она более или менее уродлива, если орган этот имеет неправильное или болезненное развитие. И в этом ничего нет удивительного, потому что нервы зрения, слуха, вкуса и обоняния непосредственно выходят из него, а нервы руки, от которых зависят самые тонкие отправления осязания, находятся в ближайшей от него зависимости, образуясь большею частью из шейных пар.

Чтобы составить себе точное понятие об отправлениях, результатом которых является мысль, следует рассматривать головной мозг, как отдельный орган, предназначенный исключительно для ее производства, подобно тому, как желудок и кишки совершают пищеварение, печень вырабатывает желчь, околоушные, подчелюстные и подъязычные железы отделяют слюну. Впечатления, дойдя до мозга, возбуждают в нем деятельность, подобно тому, как пища, попадая в желудок, вызывает в нем более обильное отделение пищеварительного сока и движения, способствующие ее растворению. Отправление первого состоит в сознании каждого отдельного впечатления, в выражении его знаком, в сочетании различных впечатлений, в сравнении их между собою, в составлении суждений, подобно тому как отправление второго состоит в действии на питательные вещества, вызвавшие его к деятельности, в растворении их, в уподоблении соков нашей природы.

Нам возразят, что органические движения, по которым совершаются отправления мозга, нам неизвестны. Но и деятельность нервов желудка, вызывающих различные отправления пищеварения; но и способ развития в пищеварительном соке живой, растворяющей силы не менее скрыты от нашего исследования. Мы видим, что пища поступает в эту полость с известными качествами, мы заключаем, что именно полость эта произвела в ней испытанные ею изменения. Таким же точно образом, мы замечаем, что впечатления достигают до головного мозга через посредство нервов: они поступают в него отрывочными и бессвязными. Орган приходит в деятельность, он действует на них, и скоро возвращает их превращенными в представления, и наконец, выводит их наружу при содействии игры физиономии и жестов, или звуков языка и знаков письма. С неменьшею достоверностью мы заключаем, что головной мозг в некотором смысле переваривает впечатления, что он органически выделяет мысль.

Это вполне разрешает затруднение, представляемое теми, которые, принимая чувствительность за страдательную способность, никак не могут понять, что сознавать, мыслить и воображать — одно и то же, что чувствовать. Всякое сомнение в этом отстраняется, если признать во всех этих различных отправлениях действие головного мозга на переданные ему впечатления.

Но если, кроме того, принять во внимание, что в теле животного движение, существование которого во всяком отправлении органов не подлежит сомнению, есть только видоизмененное, преобразованное ощущение, то нам вовсе не нужно будет делать никакой поправки в учении новейших аналитиков, что все физиологические и нравственные явления в конце концов приводятся неизменно к единственной причине — чувствительности.

§ VIII — Заключение

Припомнив весь ряд изложенных нами мыслей, мы можем свести полученные выводы к небольшому числу следующих положений:

Способность чувствовать и двигаться составляет существенное свойство животной природы.

Чувствительность состоит в способности нервной системы отзываться на впечатления, производимые в различных частях ее, особенно в ее оконечностях.

Впечатления суть, или внутренние, или внешние.

Внешние впечатления, вызывающие раздельное сознание о себе, носят название собственно ощущений.

Внутренние впечатления большею частью смутны и неопределенны; животное узнает о них только по явлениям, распознать которые оно не в состоянии; оно не может связать их с вызвавшею их причиною.

Первые составляют результат действия внешних предметов на органы чувств.

Вторые вытекают, или из правильного развития отправлений, или из болезненного состояния различных органов.

От первых зависят большею частью представления.

От вторых — побуждения, известные под именем инстинкта.

Ощущение и движение связаны друг с другом.

Всякое движение вызывается впечатлением, и нервы, органы чувствительности, оживотворяют и направляют органы движения.

При получении ощущения нервный орган действует отраженно на самого себя.

При движении он действует отраженно же на прочие части, которым сообщает способность сокращаться, простой и плодотворный источник всякого животного движения.

Жизненные отправления могут быть вызваны, наконец, влиянием некоторых нервных разветвлений, уединенных от целой системы: инстинктивные способности могут развиваться, хотя бы почти весь головной мозг был разрушен и казался бы в совершенном бездействии.

Для образования же мысли необходимо его существование и здоровое состояние; головной мозг есть исключительный орган мысли.

Делая все эти выводы, мы всегда опирались на факты, как это делается в физике; мы шли от положения к положению, как это требуется в геометрии; повторяю, везде мы находили один и тот же источник для всех явлений животного существования — способность чувствовать.

Но что за причина этой способности? в чем состоит природа и сущность ее?

Истинные мыслители не могут задавать такие вопросы.

Мы можем составлять себе понятие о предметах только по представляемым ими явлениям, доступным для нашего наблюдения: природа, или сущность их не может быть для нас ничем иным, как совокупностью самих явлений.

Мы можем объяснять явления только по отношениям сходства или последовательности их с другими явлениями. Когда одно явление похоже на другое, мы связываем их более или менее тесно, смотря по большему или меньшему сходству. Когда одно постоянно следует за другим, мы полагаем, что оно рождается из него, и мы ставим их в зависимость друг от друга, которую выражаем словами: действие и его причина. Это мы называем объяснить явление.

Всеобщие явления,[16] следовательно, объяснены быть не могут, и отыскать их причину невозможно.

Вследствие всеобщности своей, они не могут быть сходны ни с каким другим явлением, потому что, допустив это, они перестанут быть всеобщими, и либо подчинятся ему, либо вполне сольются с ним. Тем менее возможно отыскать между ними такое отношение, какое существует между действием и его причиною, потому что подобные отношения могут быть установлены нами только между одинаково знакомыми нам явлениями, представляющимися в природе в постоянном чередующемся порядке, и потому что последнее, или общее явление явно потеряло бы свой всеобщий характер с той минуты, как явилась бы возможность подчинить его другому, которое на самом деле и заняло бы его место.

Одним словом, всеобщие явления существуют, потому что существуют; и в настоящее время желать объяснить причину чувствительности в животной физике и в рациональной философии то же, что желать отыскать причину тяготения в физике неорганической.

Впрочем, все эти различные вопросы зависят непосредственно от вопроса о первых причинах, которые недоступны уж потому, что они первые, и по многим другим соображениям, развивать которые здесь не место.

На одном из древних храмов, в котором свято хранилось предание о мудрости, до того времени, как на месте ее воцарилось шарлатанство, существовала надпись, в которой выражалась истинно великим и философским образом первая причина: я есмь то, что есть, что было, что будет, и никто не знал никогда моей природы.

Другая надпись говорила: познай самого себя.

Первая есть признание неизбежного бессилия.

Вторая есть формальное и точное указание цели, которую должны иметь, и рациональная, и нравственная философия: она представляет в некотором роде краткий вывод из всех уроков мудрости о двух великих предметах нашего исследования.

Ибо, если мы станем изучать отправления нашего разума, мы увидим, что они зависят от способностей, связанных с нашими органами.

Если же мы обратимся к исследованию нравственных законов, то увидим, что они должны быть основаны на взаимных отношениях людей друг ко другу; что отношения эти вытекают из потребностей их и способностей и что их потребности и способности зависят от их организации.

Таким образом, эта знаменитая в древности надпись γνῶθι σεαυτόν столько же заслуживает быть вырезанною на стенах этой залы,[17] как и на Дельфийском храме.

Таков, граждане, в частности предмет занятий нашего класса. Предмет этот постоянно будет связан с ними и охватит все их собою; но исследования его будут производиться по частям тем с большею осторожностью в методе, чем больше смелости и независимости будет в наших воззрениях; самые лучшие, самые светлые умы необходимо впадут в заблуждения, как только оставят путь, начерченный для него здравой философией, или пустятся в исследование бесплодных вопросов, в которых не могут служить им руководителями, ни наблюдение, ни опыт.

Такова, говорю я, цель наша и таков путь, по которому мы можем ее достигнуть. Всякому из вас известно, что если личное и общественное благополучие может быть основано только на добродетели, то сама добродетель основывается в свою очередь только на назначении природы, на разуме, на истине.

---

[1] Я не стану входить ни в какие анатомические подробности. Что касается до описания органов, я рекомендую вполне аналитическую анатомию Бойе; относительно же общих и систематических взглядов — Анатомию Биша, имеющую ближайшее приложение к физиологии.

[2] Товарищ наш Сийес в своем Объявлении прав, лучшем образце анализа, существующем на каком бы то ни было языке, совершенно основательно различает оба принципа: потребностей и способностей, на которых строит все общественные отношения. В самом деле моралист всегда должен будет различать их, и только в глазах физиолога оба они сливаются в общем источнике.

[3] (Прим. переводчика) Идея — вполне выражается словом представление, которое сходно и с его этимологическим происхождением, с греческого языка (эйдос) на котором оно означает: сходство, подобие, призрак, мечта. Я часто заменял его словами: понятие, мысль, смотря по значению, придаваемому ему Кабанисом.

[4] Обыкновенно они исключительно и зависят от них, но не всегда, как это будет объяснено ниже; впрочем, это нисколько не подрывает ни справедливости сделанного вывода, ни тем более наблюдений, из которых сделан вывод.

[5] Я принимаю, как это будет видно ниже, этот способ разделения двух главнейших, действительно совершенно отличных одного от другого видоизменений, испытываемых животным телом.

[6] То есть, как это будет видно ниже, никакого раздельного, сравнительного ощущения, которое могло бы вызвать первое суждение.

[7] Мы вернемся, впрочем, к этому предмету в десятом Мемуаре; тогда мы будем в состоянии составить точное понятие о том, что производят в таком случае в головной и нервной системе. Не будет предупреждать того, что тогда будет совершенно просто и ясно.

[8] Лацети жил за тем более восьмидесяти лет.

[9] Я сам был свидетелем такого факта.

[10] Факт, приводимый Галеном, может быть, украшен его воображением: точен он или нет, это, впрочем, не касается до решения настоящего вопроса. Количество тех, которые дают тот же результат и которые не подлежат сомнению, почти так же велико, как количество видов низших животных. Животные огромного числа этих видов, особенно в классе насекомых, производят множество сложных движений, которым никто не учил их и примера которых они никогда не видели; весьма часто они порываются к некоторым движениям, прежде чем последние вызваны их потребностями.

[11] В моем департаменте, и во многих соседних, при недостатке наседок прибегают к странному средству, заслуживающему внимания. Берут каплуна, выщипывают ему на брюхе перья и вытирают крапивой и уксусом, и в таком раздраженном состоянии, вызванном этой операцией, сажают его на яйца. Сначала он сидит на них машинально, желая облегчить себя от испытываемого страданья; затем, во внутренностях его возникает ряд незнакомых ему, но приятных впечатлений, которые держат его на яйцах во все время, необходимое для вывода цыплят, результатом чего является род искусственной материнской любви, продолжающейся, как и в курице, до той поры, пока цыплята нуждаются в заботах и в посторонних попечениях. Но петухи не поддаются на такую уловку; инстинкт влечет их в иную сторону, и вызывается несомненными условиями, действие которых объясняется достаточно всем тем, что уже сказано нами.

[12] Эти два состояния чувствующих оконечностей не всегда составляют причину удовольствия или страдания; но каждое из них сопровождает свойственное ему ощущение, немедленно вызывает некоторые из его явлений и усиливает все остальные.

[13] Видения иллюминатов зависят еще от другой жизненной способности, о которой говорить здесь не место и которую я разовью в дополнительном Мемуаре; я говорю о способности чувствующего органа входить в деятельность самим собою, или получать впечатления, причины которых находятся непосредственно в нем самом.

[14] То есть, без головного мозга; весьма часто рта тогда или вовсе не существует, или он сросся.

[15] Исследователи растительной физики часто замечали в отрубленных частях растений известные наросты, не распространяющиеся на все растение. Почка может расти и цвесть, между тем как ветвь и все дерево, с которыми соединена она, не пользуются уже жизнью. Она может сделаться источником правильного, хотя ограниченного известною местностью прозябания. Явление это еще более поразительно, когда встречается в царстве животных.

[16] Чувствительность есть общее явление в живой природе: ясно, что причина ее может зависеть только от первых причин. Предположив, что когда-нибудь найдена будет связь (что в самом деле и представляет невозможности), между чувствительностью и некоторыми другими, хорошо известными нам свойствами материи, всегда останется отыскивать источник последних свойств, и так — до бесконечности. Но весьма справедливо, что, следуя по такой дороге для достижения предположенной цели, можно будет разрешить множество весьма важных вопросов.

[17] Залы Национального Института.