В первом, вступительном мемуаре Кабанис посвящает много места  банальному вступлению с историческим экскурсом на тему того, как философия и медицина шли рука об руку ещё с античности (выделил Пифагора, Гиппократа, Демокрита, Аристотеля и Эпикура), и вплоть до наших дней. В двух словах он пересказал идеи Кондильяка/Траси о том, как работает сенсуализм, и как доказать что внешний мир реально существует. Описал древнюю теорию темпераментов, чтобы предложить вместо нее другую (такую же бредовую, впрочем, не без ноток расизма, сексизма и т.д.). Немало написал о том, как в его представлении ощущения сводятся к работе мозга, сделал некоторые выводы из наследственности физиологических признаков и попытался привести, в самых общих чертах, несколько примеров того, как физическое состояние может влиять на ментальное. В каком-то смысле можно сказать, что это краткое описание фабулы всей книги, всех её 12-ти разделов. Но он уже с самого начала позиционирует себя как часть определенной философской школы, традиции, ведующей начало ещё от Джона Локка. 

Нам вовсе нет необходимости доказывать ещё раз, что физическая чувствительность есть источник всех понятий и побуждений, обусловливающих нравственное существование человека: Локк, Бонне, Кондильяк, Гельвеций довели эту истину до последней степени очевидности. Между образованными и хоть сколько-нибудь мыслящими людьми не найдется ни одного человека, который выразил бы сомнение по этому поводу. С другой стороны физиологи доказали, что все жизненные движения составляют результат впечатлений, полученных органами чувствительности; строгое сопоставление этих двух основных положений сливает их в одну и ту же истину.

Во втором мемуаре Кабанис в основном уточняет и расширяет сенсуализм, споря с его слишком узкой версией. Он доказывает, что идеи и аффекты рождаются не только из внешних ощущений, но и из внутренних телесных впечатлений, часто смутных и неосознаваемых. Здесь он много пишет о различии между явными ощущениями и скрытой органической чувствительностью, пытаясь подвести под инстинкты, волю и моральную жизнь единую физиологическую базу. При этом значительная часть аргументации остаётся очень умозрительной. За фасадом «физиологии» тут немало догадок, особенно когда он лезет в тему плода, инстинкта и первичных форм сознания. В целом второй мемуар стал попыткой сделать из сенсуализма более биологическую теорию, где психика объясняется скрытой работой тела. Поскольку мышление рождается из ощущения, то мыслим мы в каком-то смысле всем телом, раз уж ощущения теперь расширены. 

Вообще здесь Кабанис идет войной на Кондильяка, хотя и очень аккуратно. Самое интересное, что возможно именно здесь мы лучше всего можем увидеть откуда растут ноги у привычной ныне теории инстинкта. Кабанис, именно как сенсуалист и эпикуро-локковской традиции, чувствует неудобство перед примерами животных, которые без опыта, сразу после рождения, обладают уже немалым числом сложных навыков. Как раз, чтобы спасти сенсуализм, он выделяет все эти примеры в особый кластер, который отделен от воли и разума. Чтобы можно было говорить, что это не врожденные идеи, а автоматизированный «инстинкт». Но при этом он принимает и много другой херни. Например «материнский инстинкт», или допущение, что животные не имеют сознания и разума. Здесь как никогда четко видно, как этот откат назад связан с проблемами чисто философского характера, когда физиология животных поставила перед сенсуализмом и теорией «tabula rasa» очень серьезные вопросы. Это очень интересно наблюдать именно с такой, генеалогической точки зрения. Как порождаются некоторые идеи. 

Таким образом, граждане, ясно, что побуждения, совокупность которых обозначается словом инстинкт, точно так же как вызываемые ими представления, должны быть приписаны внутренним впечатлениям, составляющим необходимое последствие различных жизненных отправлений. И так как, с другой стороны, Локк и ученики его доказали, что сознательное представление образуется раздельными впечатлениями, получаемыми нами от внешних предметов через посредство органов чувств; так как они, по методу химиков, разложили самые понятия на первоначальные их элементы, и потом снова сложили их таким образом, что не оставили ни малейшего сомнения в справедливости своих выводов, то разделение этих причин на два порядка, по-видимому, вытекает само собой. К одному должно отнести инстинкт, к другому — разум. И это вполне объясняет нам, почему инстинкт развит шире, могущественнее, светлее, если я могу употребить такое выражение, в животных, чем в человеке; почему в последнем он тем слабее, чем сильнее развиты его умственные способности.

Есть тут и неплохие вещи. Они до сих пор дебатируются, считаются спорными и иногда даже уже опровергнутыми. Но Кабанис считает, что часть действий, которые показывают новорожденные — это уже результат опыта, полученного еще до рождения, в утробе. Так что это не врожденные идеи, а приобретенные. Но приобретенные до «рождения». Ну и то, как он пытается сделать инстинкт результатом опыта, ощущений, но только с внутренним источником. Очень хитрый ход, чтобы сохранить традицию Локка. Здесь же можно найти знаменитую, самую тиражируемую цитату Кабаниса. Если привести её целиком, то выглядит это так:

Чтобы составить себе точное понятие об отправлениях, результатом которых является мысль, следует рассматривать головной мозг, как отдельный орган, предназначенный исключительно для ее производства, подобно тому, как желудок и кишки совершают пищеварение, печень вырабатывает желчь, околоушные, подчелюстные и подъязычные железы отделяют слюну. Впечатления, дойдя до мозга, возбуждают в нем деятельность, подобно тому, как пища, попадая в желудок, вызывает в нем более обильное отделение пищеварительного сока и движения, способствующие ее растворению. Отправление первого состоит в сознании каждого отдельного впечатления, в выражении его знаком, в сочетании различных впечатлений, в сравнении их между собою, в составлении суждений, подобно тому как отправление второго состоит в действии на питательные вещества, вызвавшие его к деятельности, в растворении их, в уподоблении соков нашей природы.

Нам возразят, что органические движения, по которым совершаются отправления мозга, нам неизвестны. Но и деятельность нервов желудка, вызывающих различные отправления пищеварения; но и способ развития в пищеварительном соке живой, растворяющей силы не менее скрыты от нашего исследования. Мы видим, что пища поступает в эту полость с известными качествами, мы заключаем, что именно полость эта произвела в ней испытанные ею изменения. Таким же точно образом, мы замечаем, что впечатления достигают до головного мозга через посредство нервов: они поступают в него отрывочными и бессвязными. Орган приходит в деятельность, он действует на них, и скоро возвращает их превращенными в представления, и наконец, выводит их наружу при содействии игры физиономии и жестов, или звуков языка и знаков письма. С неменьшею достоверностью мы заключаем, что головной мозг в некотором смысле переваривает впечатления, что он органически выделяет мысль.

Это вполне разрешает затруднение, представляемое теми, которые, принимая чувствительность за страдательную способность, никак не могут понять, что сознавать, мыслить и воображать — одно и то же, что чувствовать. Всякое сомнение в этом отстраняется, если признать во всех этих различных отправлениях действие головного мозга на переданные ему впечатления.

В Третьем мемуаре, который непосредственно продолжает логику второго и называется его «продолжением», Кабанис добавляет к внутренним и внешним впечатлениям ещё одну разновидность, так сказать дважды внутреннюю, когда нервная система сбоит сама по себе, без никаких сигналов от других органов. И здесь он, по сути, рассуждает на тему психиатрии. 

Можно было бы привести еще несколько таких странных ощущений, которые наблюдал Бургаве над самим собою во время болезни, при которой нервная система его была самым странным образом расстроена. Почти такой же случай пришлось наблюдать и мне в одном человеке, одаренном, впрочем, большим и светлым умом. Ему казалось, что он поочередно, то увеличивается в объеме, то уменьшается до бесконечности. Но зрение, слух, вкус и проч. находились у него почти в их естественном состоянии и суждения вообще сохраняли постоянно всю свою правильность.

Здесь снова основной фокус Кабаниса сосредоточен на физиологии мозга. Он доказывает на примерах, что с мозгом связана не только мыслительная деятельность, но и движения конечностей. В отдельном порядке он ещё намекает, что описываемые им случаи безумия могут помочь объяснить природу сновидений. Более того, здесь он говорит фактически про понятие бессознательного, что даже поэтически называет существованием ещё одного человека внутри человека. Наш сознательный опыт связан с классическим сенсуализмом (внешние+внутренние органы чувств и их восприятия), а вот бессознательный опыт это нечто более глубинное и автономное, неподвластное нашей воле и т.д. и т.п. Из такой скрытой внутренней активности Кабанис делает вывод, что теория сенсуализма, дополненная таким образом, тем более является теорией действенной, а не страдательной (снова обассывая Маркса с его «Тезисами»). Он даже приводит в пример нечто подобное медитации, когда чем меньше внешних ощущений получаешь в моменте — тем сильнее концентрация и способность как бы «изнутри» доставать информацию. Человек не является всецело рабом внешних впечатлений. Снова и снова, будто специально для марксистов, Кабанис подчеркивает «для мышления необходим неповрежденный головной мозг; ибо без головного мозга невозможно мыслить». Но дальше он пытается подстроить под физиологию мозга объяснения различных темпераментов людей, что не представляет особой ценности. Ещё из минусов, он довольно часто упоминает Месмера и его опыты по животному магнетизму, в целом скорее принимая их. 

Но одним из самых интересных моментов этой главы стали попытки Кабаниса доказывать, что скорее мускульная и двигательная система зависят от чувствительности, чем чувствительность от них, чем снова же намекает на то, что человек не полностью детерминируется своим физическим устройством, а больше зависит ощущений. Поэтому иногда физически слабый человек может спокойно одолеть сильного, если первый будет чем-то резко возбужден, а в торой наоборот подавлен. Физически разница сил между ними не меняется, но в зависимости от разных впечатлений они могут выдавать разные результаты в конкретный момент. Этот пример Кабанис переводит в плоскость мышления и мозга. Не важно у кого мозг больше и сильнее, важно только разнообразие полученных за жизнь впечатлений, полученных идей.

Количество наших умственных способностей зависит от количества и свойства приобретенных нами понятий о внешних предметах, и глупость будет тем значительнее, чем менее живы, менее глубоки и менее разнообразны будут впечатления, получаемые органами чувств.

Под конец он, правда, перешел к стандартному тезису сенсуализма Кондильяка и начал доказывать, что все виды ощущения сводятся к осязанию. Но тут особенно интересной была догадка, что каждый орган ощущений имеет «свою память», т.е. локализируется на карте мозга. А в целом это все просто неплохой раздел о сенсуализме, который заканчивается эпикурейский тезисом, что не все наслаждения предпочтительны, и не всех страданий нужно избегать.

И снова про ошибки марксистов

Четвертый мемуар открвыается очень интересными высказываниями: «Все в природе находится в вечном движении; все тела подвержены постоянному круговращению: в них происходят непрерывные сочетания и разложения; они проходят через тысячи последовательных форм: превращения эти, составляющие необходимое следствие никогда непрекращающегося действия сил, возобновляют в свою очередь эти силы и сохраняют неизменную юность природы. Достаточно небольшого соображения, чтобы понять, что всякое движение влечет или предполагает разрушение и созидание; что условия для разрушающихся и для возобновляющихся тел должны ежеминутно изменяться; что они не могут изменяться, не запечатлевая новым характером сопровождающие их явления, что если бы можно было, наконец, отчетливо уловить все обстоятельства тех последовательных перемен, через которые проходят различные тела, то великая загадка их сущности и их существования, может быть, была бы наконец разгадана довольно точным образом, если бы даже существование и сущность их элементов должны были бы остаться навсегда для нас закрытыми непроницаемым покровом». Это очередное доказательство того, что т.н. «вульгарные материалисты» тоже могли в банальную цитату диалектиков-инстаблогеров-оксимиронов «всё переплетено», и что «метафизическое» мышление до Гегеля это один сплошной мем и заблуждение. Но там же почти сразу следуют его рассуждения, которые ещё интереснее с исторической точки зрения. Речь об этом фрагменте: 

При внимательном взгляде на бесконечное разнообразие соединений, вызываемых созидающим движением, легко заметить, что известные, более или менее общие явления приводят их всех к нескольким главным различиям, разбивающимся на порядки по существенным признакам. Сложения и разложения тел, которые можно назвать химическими, происходят по несравненно менее простым законам, чем сложения и разложения больших масс. Существование и сохранение организованных тел происходит по более сложным законам, чем химическое сродство; между животным и растением, хотя как-то, так и другое повинуются силам, которые собственно не суть, ни механические, ни химические, существуют еще такие общие и резкие отличия, что кажется, будто бы они проведены, в научном даже отношении, рукою самой природы; наконец, между растением и растением, между животным и животным замечаются оттенки и переходы, которые не позволяют смешивать существа, по главным чертам своим находящиеся друг с другом в самом близком соседстве.

Интересны два момента. Здесь Кабанис как бы предвосхищает иерархию наук, озвученную позже Огюстом Контом. Биологические законы поставлены выше химических, как более сложные. Как редукционист, я лично не особо рад таким рассуждениям Кабаниса, которые снова уводят его в сторону от желаемого мною «вульгарного» материализма. Но исторически это звучит интересно. Но куда забавнее то, что он считает биологические законы не сводимыми не только к химии, но и к механике. Вот такие они, «механистические» материалисты. 

---

Сам Мемуар не особо интересен, и концептуально множество последующих мемуаров будут содержать много крайне сомнительных утверждений. Потому что они по очереди будут повествовать о том, как на человека влияет различие возраста, пола, темпераментов (4, 5 и 6 мемуары). Начинает Кабанис издалека, описывая в общих чертах из какой материи состоят растения и животные, как бы размывая границы между этими категориями (классика для материалистов XVIII века). Прослеживая различия в веществах, Кабанис как бы задается вопросом, каким образом из капли жидкости порождаются полноценные животные, и принимает идеалистическую и анти-«вульгарную» концепцию особенной жизненной силы, которую позже станут опровергать Бюхнер, Фогт и т.д.

Какую бы мы ни приняли теорию о природе причины, определяющей организацию растений и животных, или об условиях, необходимых для возникновения и развития их, нельзя обойти предположения о животворном начале или способности, вложенной природой в зародыш, или распространенной в семенной жидкости.

Здесь Кабанис ещё аккуратен, и даже делает специальную оговорку о том, что это слово он использует как метафору. Но позже он примет эту концепцию намного шире. Переходя к собственно главной теме — влияния возраста, он не говорит ничего особо интересного. Сама тема очень банальна. Дети растут, они подвижны и восприимчивы к новому, подростки разрываются от бума гормонов и т.д., с возрастом жидкости организма затвердевают и т.д., за счет чего мы постепенно костенеем, становится спокойнее, консервативнее и всё такое прочее. А под конец, когда разные вещества начинают разлагаться, они отравляют нас изнутри, и потому старики чаще начинают болеть. Он также приводит мнение, что старики лучше всего помнят детские воспоминания, т.к. они были записаны в самый активный период и поэтому гораздо устойчивее записаны. Из этого Кабанис делает вывод о модном мифе, что глубокие старики и дети очень похожи по характеру. Короче говоря, типичная теория смены поколений, причем слишком затянутая, через которую красной нитью проходит мысль, что изменения характера зависят от изменений материального строения тела.

Сексизм Кабаниса

В пятом мемуаре кринжа наверное больше, чем в любом другом. Потому что человек рубежа XVIII-XIX веков, с точки зрения физиологии рассуждает о различии полов. Начинает он издалека, мол размножение это очень важная часть в биологии всех животных, и его механизм — чудо, не раскрытое наукой. Причем он сразу заверяет, что здесь не будет порнухи, и что он постарается написать максимально холодным и научным языком, чтобы никто ненароком не возбудился. Но уже довольно быстро он переходит к тому, что женщины и мужчины сильно отличаются. С этим, конечно не поспоришь. Некоторые органы отличаются, и скелеты тоже. Но Кабанис находит здесь некую телеологию. И не только в том, что различия обусловлены разной природной функцией, но и будто бы все социальные условности «естественным» образом порождены из самой физиологии, и условностями не являются. Если совсем упростить (до уровня которого у самого Кабаниса конечно нет, но там очень похоже) — он пытается сказать, что женщины от природы предназначены к платьям, куклам и веерам. Женщины творческие, мужчины рациональные и т.д., эдакий аналог мемов про правое и левое полушарие. Там даже будет сравнение мягкости мозга мужчины и женщины, чтобы доказать, что женщина предназначена к изяществу. Проговаривается даже, что мужчине природа повелевает заниматься политикой, а женщине — сидеть на кухне. Само собой, всё это начинается с детства:

Маленькие девочки уже заметно заняты впечатлением, которое они производят на окружающих их людей; чувство это почти незнакомо в это первое время маленьким мальчикам, по крайней мере, если искусственными возбуждениями не будет развито в них преждевременное тщеславие. Девочки, как основательно замечает Ж. Ж. Руссо, отдают всегда предпочтение тем играм, которые имеют ближайшее отношение к той роли, которую им предназначила природа; они, как будто, желают приготовиться к ней, повторяя ее на всевозможные лады. Наконец, они начинают знакомиться с искусством разговора, которому в будущем они обязаны будут своим влиянием; они постоянно упражняются в нем; исключительно отличающее их пол, изысканное чувство благопристойности, по-видимому, развивается в них, как инстинктивная способность, несравненно прежде, чем явится у мальчиков..

И таких примеров много и для других периодов жизни. Кабанис утверждает, что мужчина без яиц более женственный чем другие, а женщина без матки более мужественна, и этим доказывает влияние половых органов на поведение человека. Но я все таки приведу ещё пару примеров объяснения женского положения в обществе: 

Слабость мускулов должна внушать инстинктивное отвращение к усиленным движениям; она направляет сначала к забавам, а когда возраст разовьет способность к труду, то к занятиям, требующим сидячей жизни
… Чувствуя себя не в силах действовать на предметы прямо, женщина ищет другого, более окольного пути, и чем менее она в состоянии положиться на свои собственные силы, тем большую чувствует она потребность привлекать к себе внимание других и опираться на тех из окружающих ее существ, которые, по ее мнению, лучше могут защитить ее.
… На этом основании женщины должны предпочитать работу, требующую не мускульной силы, а особенной ловкости, они не обратятся к серьезным занятиям, ум их приобретет, следовательно, более гибкости и проницательности, чем ширины и глубины.

И т.д. и т.п. Все приводить будет долго, проще прочитать главу. Мальчик, само собой, от природы зажигательный авантюрист, математический аналитик, стоик и джентльмен, настоящий сверхчеловек. Короче говоря, чтобы вообще было возможно размножение, природа задумала такой вот закон:

Необходимо, чтобы мужчина был сильным, смелым, предприимчивым; чтобы женщина была слабою, робкою, скрытною.

И так 3/4 главы. Там ещё много примеров, почему женщина должна быть слугой мужчины. А в остальном в ней обычные скучные сводки физиологических знаний того времени, про строение органов и т.д. Это очень тупая, дискриминационная и скучная глава. Она сексистская хотя бы даже потому, что подобным описаниям женщин здесь уделено в 6-7 раз больше места, чем мужчинам. Приведу ещё несколько очень характерых мест. Хотя до того уровня ненависти к женщинам, который выдавал Прудон, Кабанис всё таки не дотягивает. Но с Контом он вполне может соперничать и кажется даже превосходит его:

Ученая женщина, в сущности, вообще ничего не знает основательно: она смешивает и путает все предметы, все понятия; быстрое соображение ее схватывает некоторые отдельные части, а она воображает, что охватила все. Трудности отталкивают ее, ее нетерпение перескакивает через них. Так как она не может долго сосредоточивать своего внимания на одном предмете, то не может испытывать и живого и глубокого наслаждения, доставляемого сильной умственной деятельностью; она просто неспособна даже к нему. Быстро перебегает она от одного предмета к другому и от них остается в ней только несколько частных, неполных признаков, к тому же входящих в ее голове почти всегда в самые странные сочетания.
… Одним словом, неизменный закон природы и опыт доказывают одинаково, что если слабость мускулов закрывает ей двери гипподрома и гимнастической залы, то качества ее ума и роль, которая ей предназначена в жизни, еще сильнее запрещают ей вход на кафедру или на трибуну.
… Матка, зависимые от нее и некоторые смежные с нею части находятся тогда в особенной деятельности: доведенная до крайней степени возбуждения чувствительность их оказывает такое же отраженное действие на весь организм, особенно на головной мозг.

или

Существуют впрочем мыслители, которые, не обращая внимания на первоначальную организацию женщины, принимают самую слабость ее за результат того рода жизни, который предписан ей обществом, и полагают, что относительная неспособность ее к науке и к отвлеченному мышлению зависит исключительно от ее дурного воспитания. Мыслители эти опираются на некоторые, редкие явления, которые доказывают только, что и тут, как во многих других случаях, природа может иногда случайно переступить за ею же установленные границы.

Ну а то, как он любит Руссо (!!!11!!1аааа!!!!!!!!!) за сексизм (!) это вообще отдельная вишенка на торте:

Из всех писателей, говоривших о женщинах, Жан-Жак Руссо, кажется мне, лучше всего умел различить их природные склонности и указать на их истинное назначение. Вся книга о Софье в «Эмиле» есть образцовое произведение как по необыкновенному, философскому анализу, так и по таланту и языку. Непосредственно после Жан-Жака я назову автора «Физической и нравственной системы женщины», Русселя, члена Национального института. Я полагаю, что нельзя прибавить ничего существенного к собранным тем и другим наблюдениям для указания настоящего места женщины в природе и для обозначения способностей, наиболее пригодных, как для ее собственного благополучия, так и для счастья мужчины.

Роль болезней и темпераментов

Шестой мемуар по самой задумке такой же глупый, как и пятый. Он выясняет влияние темпераментов. Это само по себе очень сомнительный концепт, если даже не как описание типажей людей, то как физиологическая тема. Но здесь Кабанис заходит издалека, снова подготавливая контекст и частично повторяет сказанное им ранее, а частично дополняя старые рассуждения о мозге. Тут интересно то, что уже в 1802 году, когда он это издал в печати, он пишет про мозг, состоящий из фосфора, и работающий при помощи электрических импульсов. Открытия, которые позволяли делать такие выводы, были совсем новинками того времени (Франклин, Лавуазье, Гальвани и т.д.), и это интересно, что такие высказывания спокойно звучат за 50 лет до Бюхнеров и Молешоттов, и даже в более подробном виде:

Части, особенно богатые фосфором, суть головной мозг и его принадлежности, или вернее, вся нервная система, ибо начинающимся разложением мозгового вещества следует объяснять тот фосфорический свет, который так часто является ночью в анатомических залах, и он замечается предпочтительно вокруг обнаженного головного мозга, или вокруг остатков его на анатомических столах. Поэтому, значительное число наблюдений дает мне повод предположить, что количество развивающегося после смерти фосфора пропорционально деятельности нервной системы во время жизни.
… Нервный орган представляет, по-видимому, род сгустителя, или вернее, резервуар, как электричества, так и фосфора.

Не могу не отметить, что уже здесь Кабанис несколько раз ссылается на опыты Гумбольдта (!) в области «животного электричества». Но ещё нужно все таки сказать, что Кабанис очень аккуратен и занимает позицию скорее скептика. Он не спешит делать строгие выводы о связи фосфора и электричества с явлениями жизни и мышления, считая что ещё нужно провести очень много опытов, для которых аппаратура того времени совершенно непригодна.

Теорию темпераментов он разворачивает в формате, крайне похожем на античный. Он привязывает их к физиологии, к преобладанию какого-то одного органа, что нарушает баланс в организме. Но в целом это почти та же теория жидкостей-гуморов Гиппократа, но в обновленной форме (теперь там не только жидкости). К четырем античным темпераментам Кабанис добавляет ещё два, итого их шесть штук. Старые четыре все прекрасно знают, но эти новые два — это условно говоря темпераменты интеллектуала и качка. В случае с интеллектуалом он делает два подкласса, когда мозг доминирует над мышцами твердыми (мужскими) и мягкими (женскими), чтобы вернуться к мемуару про сексизм. Если бы он этого не делал, то ему бы пришлось признать, что женщине подходит интеллектуал, а мужчине качок. И понятно почему он усложняет подкласс интеллектуала. Чтобы выделить женщине место на кухне.

Идеальный темперамент это когда всего поровну (по 16,6% выходит?). Но такого не бывает. Болезни и устойчивые привычки могут вносить изменения в баланс. А значит темпераменты можно корректировать, хотя в основном они врождены и передаются от родителей. Отсюда же он обосновывает «менталитет» народов. На коррекцию темпераментов Кабанис возлагает много надежд, что это поможет медицине будущего, чтобы приближать нас к идеальному темпераменту (создание сверхчеловека!).

Если мы так рачительно занимались средствами улучшить и сделать более красивыми животные породы и полезные и приятные растения; если мы исправляли сотни раз породы лошадей и собак; если мы переносили, прививали, ухаживали на тысячу ладов за плодами и цветами, то не заслуживает ли стыда наше полное нерадение о породе человеческой! Как будто бы дело это вовсе не касается нас, как будто нам гораздо дороже большие и сильные быки, чем крепкие и здоровые люди, пахучие персики и испещренные крапинками тюльпаны, чем умные и хорошие граждане!

Из минусов, в данном мемуаре Кабанис внезапно отказывается от того, чтобы низводить ЧЕЛОВЕКА (ух! звучит гордо) к животным. Других вульгарных материалистов у нас нет.

---

В седьмом мемуаре Кабанис практически с первых двух страниц формулирует в отчетливом виде кредо Огюста Конта «порядок и прогресс», настаивая на порядке и строгости в законах физической и нравственной природы, и на прогресс, который постепенно преобразует не только человека, но и окружающий мир, и не без вмешательства самого же человека. Это прям хвалебная речь деятельному человечеству. Но учитывая что Кабанис и иерархию наук уже начал формулировать, то вопрос о вторичности Конта (который и так уже поднимался и имеет сильные основания), только усиливается. 

Ничего нет невероятного в предположении, что замечаемый нами в больших телах природы порядок установился постепенно; что небесные тела весьма долго существовали в другой форме и при других отношениях между собою; что весь этот великий мир может, наконец, совершенствоваться в будущем под влиянием условий, о которых мы не имеем ни малейшего понятия и которые тем не менее могут изменить состояние земного шара, а стало быть, и существование возникающих из его неистощаемого плодородия существ.

Сам же этот мемуар посвящен влиянию болезней, и как замысел звучит гораздо разумнее, чем главы про влияние пола и темперамента. Чтобы убрать все вопросы о влиянии болезней на поведение человека, он мельком упоминает про различные расстройства, делающих нас злыми и т.д., но специально останавливается только на одном примере. И да, это бешенство матки: «Я ограничусь указанием на бешенство матки, болезнь, удивительную по простоте вызывающей ее причины, состоящей обыкновенно в медленном воспалении яичников и матки; болезнь омерзительную по своим проявлениям, ибо она превращает самую робкую девушку в развратную женщину и самую застенчивую стыдливость — в бешеное неистовство, с которым не может сравниться самое бесстыдное распутство».

Кабанис исходит из аксиомы, что раз внутренние чувства не менее важны, чем внешние, и их производят внутренние органы, то сбой в работе внутренних органов приводит к сбою познавательного органа, мозга. Все болезни оказывают влияние на мозг, и всегда соблюдается принцип влияние физического на нравственное. Но дальше весь этот мемуар — совершенно скучное и малополезное чтиво с описанием того, как по мнению врачей XVIII века возникают те или иные болезни. Ничего интересного.

О влиянии среды в самом широком смысле этого слова

Как и другие мемуары, восьмой открывается общим рассуждением, чтобы удерживать каркас всего сочинения в едином целом. Здесь Кабанис дает неплохое высказывание о том, что нравственные явления, точно как и физиологические, происходят из структуры организма. Из этого он делает вывод вполне в духе эпикурейцев или Гельвеция, что всякая добродетель и самоотверженность это продукт самолюбия, эгоизма:

По мере того, как мы подвигались вперед в предмете нашего исследования, мы убеждались все более и более, что два великие подразделения человеческого существования соприкасаются и переплетаются бесчисленным множеством соответствующих друг другу сторон; дальнейшее исследование докажет окончательно и самым несомненным образом, что то и другое имеют одну, общую основу; что отправления, называемые нравственными, вытекают непосредственно, как и те, которые называются физическими, или из деятельности некоторых, отдельных органов, или из деятельности всей совокупности живого организма и что все явления разума и воли получают свое начало в первоначальном или случайном состоянии организации, также как и прочие жизненные отправления и различные движения, из которых состоят они, или которые составляют ближайшее их следствие.

Упрощая человеческий организм, эти воззрения и выводы проливают свет на многое: они отстраняют великое множество ложных понятий; они определительно указывают философу-наблюдателю настоящий предмет для его исследований; они предлагают идеологу более прочную точку опоры, на которой с полной уверенностью он может строить выводы рационального анализа; они указывают, наконец, моралисту незыблемые основы для всех его практических уроков: ибо, выходя из организации человека, определив вызываемые ею потребности и способности, он может сделать, так сказать, ощутительными побудительные причины всех предлагаемых им правил; кроме того, он мог бы доказать и заставить почувствовать самым очевидным образом, что строжайшее выполнение обязанностей, что самые великодушные и самоотверженные поступки человека, когда они вменяются разумом, связаны самым тесным образом с непосредственной его пользой и собственным его счастьем, и что строгие добродетельные привычки составляют для него столь же необходимую потребность, как и самые приятные склонности и самые сладостные человеческие чувствования обыкновенной жизни.

Сам этот мемуар посвящен влиянию среды на человека. Но начинается всё издалека. Кабанис снова напоминает про иерархию наук в духе Конта, подчеркивая, что организм (биологическое) не сводится к химическим и механическим явлениям. А после этого дает длинную серию примеров селекции, чтобы показать, как человек может видоизменять и улучшать природу. На примере животных это показывает, насколько серьезным может быть влияние среды. Как бы в дополнение к словам Кабаниса про иерархию наук и несводимость человека к химии и физике, следует ещё одно аналогичное высказывание:

Все тела вселенной оказывают взаимное действие друг на друга; но свойства и степень этого действия бывают различны, смотря по природе тел и по условиям, в которых они находятся. Неорганизованные вещества могут испытывать от соседних с ними действие механическое или химическое. Первое ограничивается изменениями относительно положения, то между различными телами, то между частями, из которых состоят они; второе может образовать вполне новые тела, вызывая или простые разложения, или несуществовавшие до того сочетания.

Но видоизменения, претерпеваемые организованными телами, несравненно многочисленнее; некоторые из этих видоизменений исключительно им свойственны и все видоизменения их имеют гораздо большее значение. В самом деле, кроме испытываемых ими механических или химических перемен, кроме особенного рода отраженного действия, производимого ими на предметы, которые оказывают на них свое влияние, организованные тела могут быть еще глубоко видоизменены в своем внутреннем строении, хотя бы ни один внешний признак не обнаружил этой перемены; они могут приобрести вполне новую способность получать известные впечатления, производить известные движения, потерять даже до некоторой степени свои природные свойства или те, которые приобретены ими непосредственно в силу их организации; одним словом, изменения эти могут не только уступать особенным, исключительно свойственным им образом действию присутствующих внешних тел, но они могут усваивать особенные состояния, которые затем продолжаются или возобновляются даже при отсутствии вызвавших их причин, то есть, они могут установить привычки. Это и составляет еще более исключительное свойство организованных тел.

Таким образом, искусным уходом за растениями можно вызвать в них безусловно новые свойства, а в плодах их развить такие качества, которых первоначально они вовсе не имели. Искусство сумело даже найти средства закрепить в них эти случайные и искусственных видоизменений, то направляя к своим целям законы естественного наследства, то вызывая чисто искусственное воспроизведение, драгоценнейшее приобретение для нашего господства над природой! Таким же точно образом, животное, под влиянием климата и всех других физических условий, получает особенные свойства, которые могут служить указанием на эти условия и на различия между ними, или же под влиянием пищи, ухода, систематического воспитания со стороны человека оно получает небывалые расположения и приобретает новый ряд привычек. Но привычки эти касаются не только одного строения и физических отправлений органов, они доказывают еще, что и рассудочная, и нравственная природа, свойственные всякому существу, одаренному чувствительностью, тоже развиваются вследствие этого воспитания; что известный порядок впечатлений пробуждает в животном известные склонности и известные чувствования; и эти приобретенные им свойства, являющиеся гораздо более выразительными в животном, чем в растении, передаются устойчивее из поколения в поколение и доказывают даже непривыкшему к размышлению уму, до какой степени, при содействии наблюдения и опыта, можно улучшить окружающие нас предметы.

… Но из всех животных человек, без всякого сомнения, подчинен наибольшему влиянию внешних условий; случайное и преднамеренное действие на него различных предметов внешнего мира может оказать на него более сильное и разнообразное влияние.

Человек в этом плане особенный, из-за более тонкой нервной системы и чувственности, на него влияние среды сказывается сильнее, чем на любое другое животное. Это почти возврат к позициям школы Локка, что воспитание является важнейшим фактором для формирования личности: «Этой стороной своей он способен к бесконечному совершенствованию и его могуществу, так сказать, нет пределов». Вопреки распространенному мнению о том, что механистические материалисты и эмпирики даже в мыслях не мыслят рассматривать вещи в их контексте, в полноте взаимосвязей и взятыми в целом — Кабанис в разных местах этой главы тратит совокупно целую страницу текста, доказывая обратное, и настаивая на рассмотрении организма в целостности, с учетом всех оказываемых на него влияний. Среди прочего затрагивается и влияние пищи (см. Молешотт), хотя и не слишком детально, ибо это только одно из многих влияний, но все таки этот отдел самый крупный в книге и содержит много советов по питанию. Ну и конечно же — мясоеды во всем лучше веганов, умнее, сильнее и т.д. А русским нужно в два раза больше водки, чтобы опьянеть. Классификацию еды и питья я приводить здесь не буду, но она обширная, и включает в себя наркотики, как стимуляторы или как снотворные.

Хотя теме влияния климата он посвятит отдельную главу, уже здесь это влияние затронуто, и Кабанис демонстрирует такой же тип расизма, который мы находим хотя бы даже у Фридриха Листа спустя 40 лет: в жарком климате живут горячие «вах» парни с эмоциональностью и бурным воображением; а в холодном климате крайне умные, рациональные и суровые альфа-самцы. В принципе это совпадает с его мемом про мужской и женский типаж, и он мог бы сказать, что в колониях живут «женские» народы, а колонисты это покоряющие их мужики, НО почему-то он этого не сделал, хотя описания реально похожи. И он даже не сделал выводов про колониализм. Оно читается по контуру, но не выводится самим Кабанисом, и это даже удивительно. 

Много места посвящено влиянию газов, и вообще их разновидностям, потому что это было сравнительно новое открытие в науке, что воздух состоит из смеси газов в разных пропорциях. Под конец Кабанис даже доходит до рассуждений об эволюции, что под влиянием среды целые народы адаптируются к условиям, которые для европейца могли бы стать ядовитыми. Среди влияний среды Кабанис рассматривает также физкультуру, отдых и сон, а также отдельный раздел посвящает теме труда. Труд он восхваляет до ужаса, как будто он нечто между протестантом и социалистом. Он показывает примеры того, как труд вредит организму, и как наоборот помогает. Но нравственно он почти всегда хорош. Большая часть примеров — это про профессиональный кретинизм, когда профессия определяет наши взгляды и ощущения. Но самое интересное, это оценки Кабанисом влияния промышленности и торговли на развитие наук и свобод в Европе.

Кому неизвестно огромное влияние на судьбу Европы, произведенное открытием пути в Индию мимо мыса Доброй надежды, открытием островов и материка Америки и установлением новых политических и коммерческих отношений, следовавших за этими обоими великими событиями? Известно, что первые здравые понятия и первые проблески истинной свободы у новейших народов ведут свое начало с этого времени. С этих пор охватившая весь мир торговля вызвала на различных точках древнего материка деятельные промышленные центры и, уменьшив зависимость бедного и слабого от богатого и сильного, подготовляла царство действительного общественного равенства. В это же почти время ум человеческий освободился отчасти от самых тяжелых и самых унизительных из цепей своих, и начал ту смелую борьбу, которая рано или поздно должна вручить в его руки все силы нравственного мира; человек свободно и открытыми глазами осмелился взглянуть бесстрашно на пугавшие его до того призраки. История и развитие этих великих перемен составляют историю мысли человеческой, и в особенности с этого времени можно заметить постоянную деятельность двух всемогущих пружин, науки и промышленности, стремящихся к окончательному разрушению в общественной жизни господства личного произвола и мрачного суеверия.

… Земледельческие народы, средства существования которых более обеспечены, отличаются более прочным общественным устройством; в них больше можно встретить здравого смысла и добродетелей. С самого начала своего существования народы эти должны были, стало быть, пользоваться большим благоденствием. Вскоре среди них явилась торговля, которая стала рассевать мало-помалу предрассудки и распространять здравые понятия: ее деятельное влияние пробуждает все таланты, открывая трудолюбивому человеку новые источники богатства, а богатому — новые средства к наслаждению и, ставя первого с каждым днем в бóльшую независимость от второго, она зарождает и развивает понятия о свободе, любовь к ней и необходимость ее. Только тогда раскрывается пред человеческою природою прекрасный и всесторонний путь к улучшениям и к истинному счастью; другу человечества остается тогда одно только желание: чтобы правительство, подчиненное влиянию общественного здравого смысла, своим утверждением немедленно переводило бы в закон действительные успехи в понятиях; чтобы законодатели и верховые правители народа со такою же заботливостью старались собирать плоды знания и распространять их все более и более, с какою деспоты и шарлатаны стараются душить их и клеветать на них. И, говоря мимоходом, достаточно одного этого соображения, чтобы показать благодетельное значение правительственной системы, основанной на равенстве и свободе; таким образом, легко понять, до какой степени тщетны усилия тиранов и продажных декламаторов подорвать или исказить такие вечные истины.

Девятый мемуар возвращается к теме влияния климата. Начинается всё как обычно неплохо. Кабанис в общих чертах пытается обрисовать, почему сам принцип влияния климата он считает очень важным. Как минимум, климат влияет вообще на всю флору и фауну. Начинает он с животных, когда один и тот же вид сильно отличается на разных континентах, но ведь и люди тоже не случайно отличаются. Не только физически, но и духовно (мем про изнеженных азиатов и альфа-европейцев, ну или хотя бы отличия в архитектуре, приспособленные под климат). Между делом он даже высказал эволюционные идеи в духе Ламарка, что приобретенные изменения закрепляются и передаются по наследству (за 7 лет до Ламарка).

В основном Кабанис опирается на Гиппократа, и очень, ну очень много его цитирует. Он принимает тезисы о том, что греки лучше всех народов, из-за идеального расположения страны, но распространяет эти аргументы на все средиземноморские страны Европы, куда конечно же, входит и Франция. Здесь же Кабанис подтверждает, что отличие его теории темпераментов от Гиппократа состоит только в том, что древние смотрели на «соки», а он уже смотрит на органы, которые создают эти «соки». А в целом модель похожа. Выглядит это конечно очень забавно в XXI веке. Кабанис даже всерьез описывает влияние смены пор года, в духе «осенью хочется окутаться в плед и думать о нем, с кофе и сигаретой». А страны, в которых часто туман и дождь, неизбежно породят народы самые меланхоличные в мире.

Сама эта глава снова огромна (как и та, что про влияние среды). Затрагивая тему расизма в общем виде, Кабанис выступает против расистов. Он считает что все отличия обусловлены климатом, и это таки делает разницу не только физическую, но и духовную. Но он считает, что все расы — это один вид, человек. И это общее — важнее чем приобретенные различия. Кабанис всё же критикует тех, кто считали, что негр и белый — разные виды. Так что его расизм носит умеренный, промежуточный характер. Кабаниса больше интересуют не физиологические различия рас, а различия в темпераментах народов (по сути менталитет), зависящих от климата. Причем он находит это влияние универсальным, и если европейцы живут в болотистой и заполненной реками местности, то они будут похожи на египтян, живущих в дельте Нила и т.д. и т.п. Но, конечно же, эти темпераменты/менталитеты сами по себе расистские:

Привычки к лени, к праздности принадлежат жарким странам; они неизменно вызываются климатом. Привычки к деятельности, к настойчивой работе принадлежат холодным или умеренным странам.

Основная масса текста здесь скучна. Это о том, где чаще болеют цингой и разными другими болезнями, что опять же влияет на ментальное состояние. Различия в животных и растениях — это различия в доступной пище, а питание снова же влияет на тело человека, и как результат, на его психику. Так что много того, что Кабанис уже описывал в других областях, можно выводить из различий между природой в разных регионах. Также большое влияние имеют институции, введенные в разных странах. Они часто бывают связанными напрямую с климатом (мем «восточные деспотии»), но не всегда. Не менее важны и типичные роды занятий, скажем, бывают народы, которые зависят от какого-то одного промысла, и тогда это будет важным фактором для «менталитета». Заканчивает Кабанис рассуждениями о влиянии языка на формирование народов. Естественно, это влияние огромно, и примитивный язык будет сдерживать развитие нации: «Не подлежит сомнению, что более или менее обработанные языки, вследствие условий, заправляющих их образованием, и природы создающих язык людей, сами оказывают, наконец, действие на людей, а через них и на образование, и на подчинение самих условий. По остроумной сказке язык некогда связал диких людей, смягчил их жестокость, построил города и стены, поселил среди их людей и соединил их общественностью, то есть, дал им законы». Но из этого Кабанис делает вывод, что китайцы обречены. ведь их язык слишком сложный. А особенно хороши здесь выпады против древнего Рима и Спарты:

Спартанцы и римляне заклеймили своими варварскими учреждениями и нелепыми предрассудками всякое занятие промышленностью и торговлею. Грубые искусства их, отданные в руки рабов, не могли делать никаких успехов и составляли род беспорядка в государстве. Многие работы египтян, по свойству своему, требовали рабских рук, а все работы греков, напротив того, требовали людей свободных; занятия финикиян и карфагенян более всего были приличны ловким торговцам, ценившим выше всего богатство, смелые предприятия и усилия искусства, посредством которых можно получить их, таким расчетливым умам, которые имели уверенность привести в зависимость от своей промышленности всякий, сколько-нибудь цивилизованный народ, вызвав в нем новые потребности и познакомив его с новыми наслаждениями, и которые прибегали к оружию, как прибегает к нему путешественник в караване для обеспечения своего пути. Занятия римлян, если можно назвать занятиями предприятия воинственного и разбойнического народа, в сущности были одинаковы, как в период их наибольшего благосостояния, так и в то время, когда для поддержания своего существования они принуждены были грабить стада и запасы у своих соседей; своими привычками они всегда походили на шатающихся грабителей, всегда готовых обобрать первого встречного; даже удивление к необыкновенной энергии, выказанной римлянами во многих случаях, и к великим характерам, образовавшимся среди них, нисколько не подрывает убеждения, что Рим в сущности был всегда только вертепом общественных грабителей, до той самой минуты, когда гнет, которым он давил весь мир, обрушился на его голову и обратил его самого в жертву всех возможных беспорядков, неистовства и зверства.

---

Десятый мемуар начинается с неплохого рассуждения о том, что между живой и мертвой материей нет никакого различия, что все отличия количественные. Из этого Кабанис даже выводит надежду на будущие века, когда будет доказано, что зарождение новых организмов происходят на чисто химическом уровне. Здесь он звучит почти как редукционист, вопреки всему тому, что он говорил раньше о несводимости биологического к химическому. Чтобы доказать это, он пользуется как адекватными примерами, так и псевдонаучными, которые были популярны среди материалистов до XIX века, например, самозарождением червей и микроорганизмов. Из этого он даже делает выводы, похожие на гилозоизм. В общем, дальше он выдвинул теорию атомизма, где основным свойством частиц является притяжение друг к другу, и так сначала формируются химические, а потом и биологические соединения. На каждом более высоком уровне растет степень свободы выбора, к чему именно притягиваться (ср. с теорией притяжений утописта Фурье). Важнейшим свойством материи является движение. Вообще этот мемуар посвящен всем остаточным темам, которые не попали в основные главы книги, и он больше любого другого настолько, что сам Кабанис разделил его на несколько частей.

Дальше Кабанис очень долго и методично описывает этапы развития животных. Во многом он повторяет части предыдущих глав книги, но впервые излагает все последовательно и детализировано, начиная с зародыша, как организм развивается, рождается, растет и умирает. В том числе он пересказывает в крайне сжатом виде теорию сенсуализма в стиле Дестюта де Траси, и тут же ограничивает эту концепцию, отрицая теорию tabula rasa, и идет даже дальше. Он вполне осознанно нападает на Кондильяка, и делает это даже отчасти резонно, считая что его пример со статуей изначально плох, даже как метафора.

Для окончательного рассеяния всякой туманности, мне остается сделать несколько замечаний на прекрасные исследования Бюффона, Бонне и Кондильяка или, вернее, на некоторое ложное направление, которое они могут дать идеологии и (скажу смело) на препятствия, которые они, быть может, способны противопоставить ее успехам.
.. Без всякого сомнения, ничто так мало не похоже на настоящего человека, как статуя, которая предполагает, ни с того ни с сего, одаренною способностью испытывать раздельные впечатления, приписываемые каждому отдельному органу чувств, приносящие ей суждения и образующие побуждения.

Затем идут длинные разделы, конкретизирующие взгляды Кабаниса на инстинкт, симпатию (развивая тягу материи друг к другу до уровня дружбы людей, включая темы сочувствия, подражания и т.д.), сон и бредовые состояния. Само по себе это все уже не слишком интересно, так что эти разделы я пропущу, и ознакомиться с ними можно в самой книге.

Итоги книги

Одиннадцатый, как и двенадцатый мемуары совсем маленькие. Первый пытается раскрыть тему обратного влияния нравственной природы на физическую. Но прежде чем начать, Кабанис делает ряд оговорок, которыми пытается снять с себя клеймо редукциониста, но тем не менее, остаться в дискурсе строгого материализма. Это вообще очень интересное начало. Возможно один из лучших фрагментов во всей книге:

Все части вселенной находятся в известных отношениях друг к другу, все движения находятся в соответствии, все явления связаны между собою, уравновешивают или необходимо вызывают одно другое. Этот правильный механизм, этот порядок, эта связь, эта зависимость с давних времен должны были поразить умы, настолько светлые, чтобы заметить и признать их. Ничто не могло до такой степени привлечь внимание наблюдателей, поразить удивлением живое и сильное воображение, возбудить энтузиазм в чувствительных душах, и действительно, ничто так не заслуживает нашего удивления. Кто не заплатил тысячу раз этой дани природе! Кто оставался бесстрастным и холодным зрителем той красоты, которую постоянно расточает она пред нашими глазами и разливает вокруг нас с такою мудрою щедростью.

Но какое бы восхищение ни охватывало нас среди этого созерцательного поклонения природе и среди сопровождающей его смутной мечтательности, не следует отдаваться им безусловно. Когда они выходят из-под власти рассудка, то все эти впечатления, вызываемые в нас чудесами природы, становятся не только бесплодными, но могут еще породить в разуме порочные привычки и дать нам совершенно ложные понятия о нас самих и об окружающем нас мире.

Таким образом, если будут побеждены эти восхищения и если мы проникнем в самую глубину вещей, то нам нетрудно будет увидеть, что настоящий порядок, в сущности, не есть единственно возможный, и что необходим только какой бы то ни было порядок при предположении материи, находящейся в движении. В самом деле, если бы мы предположили даже, что частицы материи не связаны между собою и не находятся во взаимной зависимости, что движения их беспорядочны и даже противоположны друг другу, то преобладающее движение, или становящееся преобладающим, совокупным действием нескольких, скоро должно бы было подчинить остальные и привести их в порядок; частицы же материи, которые окажут сопротивление внушаемому им направлению, были бы, или вполне преобразованы для всестороннего перерождения, или по крайней мере видоизменены со стороны, оказывающей сопротивление, пока они не придут в согласие со всеми остальными и не получат возможность исполнять предназначенное им действие. Если бы даже вся материя была постоянно и совершенно однородна, то есть, если бы все частицы ее были одарены одним только свойством и не были бы в состоянии приобрести никакого нового качества при содействии движения, то можно заключить, что между этими различными частицами возникли бы исключительно только чисто механические отношения, касающиеся только их местопребывания. Но если, напротив того, материя одарена многими различными свойствами, если, кроме того, она способна приобретать бесчисленное множество других, совершенно новых, свойств в силу последующих сочетаний, необходимо вызываемых движением, то это неизбежно повлечет за собою бесчисленное множество правильных явлений; и если раз будет определена природа движения или движений, так же как и свойства самой материи, то становится очевидным, что все явления должны вызываться и связываться в определенном порядке не менее могущественной необходимостью, чем та необходимость, по которой тяжелое тело должно повиноваться законам тяжести.

Итак, порядок есть существенное свойство материи, находящейся в движении, а порядок всегда предполагает единство в общем движении или соответствие между всеми существующими явлениями.

Сверх того, очевидно, что если сохранение всего настоящего порядка зависит от точного согласия между силами, приводящими его в движение, то это согласие еще более необходимо для сохранения отдельных частей, особенно организованных существ, или мимолетных форм, которые, по-видимому, извлечены на время особенными силами из механических законов общего движения.

Таким образом, если бы в человеке действовали первоначально различные и даже противоположные начала, то они скоро были бы приведены к единству, то есть, еще раз, к такому состоянию движений, в котором они смешиваются в одно, или которое подчиняет слабое — сильному, связывает его с ним, и этим обращает последнее в одно, общее движение. Ничего, стало быть, нет удивительного в том, что отправления, совокупность которых носит название нравственной природы, находятся в связи с другими отправлениями, называемыми обыкновенно физическими, и что они находятся во взаимодействии, примем ли мы два начала или несколько отдельных начал, заправляющих всеми, многоразличными, органическими отправлениями.

Но из этого вовсе еще не следует, чтобы различные отправления доказывали различие в вызывающих эти отправления причинах. Две машины приведены в действие одной и той же силой, а работы их, может быть, не будут иметь ни одной сходной черты: для этого достаточно, чтобы машины различались по своему устройству. Обратно, две совершенно различные силы могут быть поочередно приложены к одной и той же машине и нисколько не изменить ее работы. Отправления, предназначенные легкому, желудку, органам воспроизведения, органам произвольного движения, разумеется, весьма несходны. Но разве это дает нам право приписывать живому телу столько деятельных сил, сколько мы находим в нем действий и отправлений, и увеличивать число деятелей соответственно с числом явлений? И если мысль существенно отличается от животной теплоты, как последняя отличается от питательного сока или семенной жидкости, то из этого вовсе не следует, чтобы мы имели право прибегать к неизвестным, особенным для каждого отправления силам, которые приводили бы в деятельность органы рассудочной деятельности и объясняли бы влияние их на прочие части животного организма. Наконец, на каком основании имеем мы право отвергнуть это влияние в других явлениях, аналогических и совершенно подобных, если мы не имеем в виду преднамеренного желания задернуть густым покровом исследование впечатлений, побуждений, жизненных отправлений и движений, вообще исследование жизни, какою она является под непосредственным наблюдением ее явлений?

Органы способны вступить в деятельность и производить известные отправления настолько, насколько они одарены жизнью или насколько они чувствительны; только чувствительностью они одушевляются, только в силу ее законов они получают впечатления и побуждаются к движению. Впечатления, получаемые их чувствующими оконечностями, переносятся в средоточие отраженной деятельности; средоточие это, частное или общее, посылает в соответствующий ему орган стремления, совокупность которых составляет отправление, свойственное этому органу. Если, как это иногда случается, впечатления получены другим органом, не тем, которому следует произвести соответствующие этим впечатлениям отправления, то нервная система служит посредником между ними или средством сообщения. Причина впечатлений может, наконец, находиться в самой глубине мозговой системы; в таком случае впечатление вытекает из той части средоточия, которая особенным образом связана с органом, отправление которого следует ей вызвать.

Точно то же самое происходит и в отдельных органах, непосредственное отправление которых состоит в произведении мысли и воли. Впечатления, из которых вытекает суждение, передаются чувствующими оконечностями и получаются в средоточии системы; суждение слагается из их сравнения; воля рождается из суждения. Хотя на зарождение мысли и воли могут оказывать большее или меньшее влияние различные органы, хотя в известных случаях, кажется даже, что мыслишь и желаешь некоторыми отдельными, отменно чувствительными внутренностями, но и в этих случаях средоточие отраженной деятельности есть всегда само мозговое средоточие; из него вытекают все последующие стремления, на которые следует смотреть совершенно таким же образом, как на всякое отправление, производимое целым органом, приведенным в действие.

Здесь Кабанис хотя и с оговорками, но утверждает редукционизм и сведение человека к сложноорганизованной машине. Его аргументы в пользу того, что мышление является выделением мозга и почему нет поводов выделять для этого процесса отдельную духовную сущность, полностью совпадает с той аргументацией, которую позже используют Бюхнер и Молешотт. При этом здесь Кабанис явно выступает против телеологии и считает наш мир результатом случайного столкновения частиц.

Но поскольку мышление становится чисто-физическим процессом, оно обретает возможность влиять и на другие элементы системы. Иногда самовнушение приводит к паническим состояниям, которые запускают вполне физиологические процессы, и все подобные примеры доказывают влияние психического на физическое. Кабанис даже упоминает, что подобные примеры, используются «врагами философии Локка», и потому их вдвойне важно рассмотреть.

Мозговая система, с одной стороны одушевляет все части, а с другой собирает все впечатления, которые получены ими вследствие ее же содействия; она судит, желает и вызывает все необходимые движения.

Но этот источник жизни не представляет собою начала независимого и безусловного. Ему самому необходимо в свою очередь возбуждение, чтобы действовать и оказывать влияние на прочие системы. Все отправления связаны между собою и составляют цепь, которая не может быть прервана. Отправления мозгового органа не составляют исключения из общего закона; и хотя они отличаются особенными, весьма замечательными чертами, образ деятельности их тем не менее совершенно тот же, которым запечатлены прочие органы и которым обусловлены прочие отправления.

В итоге влияние нравственного на физическое он делает синонимом влияния мозга на все остальные органы. Так как мозг — центр нервной деятельности, а все органы связаны с нервами, то очевидно, что влияние должно быть и действительно бывает. Но Кабанис старается как можно дальше отходить от всяких разговоров о «сущностях», «духовном», от абстрактных понятий и т.д.

---

Последний мемуар посвящен приобретенным темпераментам. Но тут все просто. Все влияния извне, условия жизни и особенно болезни, могут менять привычки, и постоянно делают вклад в характер. На врожденные черты человека накладываются эти приобретенные, и видоизменяют изначальный темперамент. Тут ничего особо интересного, но Кабанис явно считает, что приобретенные изменения никогда не могут совсем уж кардинально изменить врожденные параметры.