Автор текста: Дестют де Траси
Прочитано 27 флореаля VIII-го года (17 мая 1800 года).
Опубликовано в третьем томе Мемуаров Института, в классе моральных и политических наук.
Содержание всех томов Мемуаров можно найти здесь.
Граждане,
Хотя доклад гражданина Дежерандо о пазиграфии показался мне столь же исчерпывающим, сколь и глубоким, я прошу вашего позволения добавить к нему несколько слов. Дело в том, что наш коллега сосредоточился преимущественно на одной конкретной системе пазиграфии, я же хотел бы представить вам некоторые общие соображения относительно всех подобных проектов в целом. Я буду краток, но попрошу вас о некотором внимании, поскольку предельно общие суждения требуют особой сосредоточенности, чтобы их восприняли именно в том значении, которое вкладывает в них автор. Существует стремление создать универсальный язык и универсальную письменность, однако мне кажется, что мы часто ошибочно употребляем сами слова «язык» и «письменность». Давайте попробуем точно определить их значение.
У слова «язык» есть два значения. В самом широком смысле языком называют любую систему знаков, которая выражает наши идеи, независимо от того, на какое из наших чувств эти знаки воздействуют. Таковыми являются членораздельные языки, обращающиеся к слуху, и языки жестов, обращающиеся к зрению. Я говорю «языки» во множественном числе, так как могли бы существовать и действительно существуют различные системы условных жестов, подобно тому как существуют различные разговорные языки.
До определенной степени можно было бы создать языки действия для слепых, обращаясь к осязанию. Дети в своих играх, масоны в своих таинствах используют определенные условности, благодаря которым они понимают друг друга в темноте без слов, через различные способы того, как они берут друг друга за руки, или за иные части тела. Можно представить, что если бы вкусовые и обонятельные ощущения были более разнообразными, и если бы мы могли передавать их друг другу по желанию, удобным и четким способом, то они также могли бы стать материалом для своего рода языка. Таким образом, язык в самом широком смысле означает, как я уже сказал, любую систему знаков, выражающую наши идеи.
В более узком смысле язык — это система знаков, исходящих от голосового аппарата и воздействующих на орган слуха. Это язык в высшем смысле слова, поскольку он является самым отчетливым, разнообразным, быстрым и удобным; он лучше всего адаптируется к любым обстоятельствам, им можно пользоваться и днем, и ночью, и он не требует ни специальных приспособлений, ни инструментов, ни пространства, чтобы произвести нужный эффект. Именно поэтому, по единодушному согласию — все люди всегда предпочитали пользоваться именно им, когда имели такую возможность и умели это делать. Это обстоятельство заслуживает внимания.
Теперь перейдем к вопросу: что же такое письмо? Письмо — это совокупность графических знаков, а не самостоятельных символов; оно превращает вокальные сигналы разговорного языка в визуальные, не меняя их сути. То есть оно лишь воспроизводит и вызывает в памяти звуки. В качестве письма оно не делает ничего большего, и само по себе ничего не означает. Доказательством тому служат написанные слова языка, которого мы не понимаем. Когда письмо выражает идеи напрямую, оно перестает быть письмом; оно само становится языком — визуальным языком, подобным языку жестов. Поэтому называть иероглифику «письменностью» некорректно: следует говорить «иероглифический или символический язык». Не стоило бы говорить и «китайское письмо»; правильнее было бы сказать «визуальный язык китайцев», ведь это совершенно иной язык, нежели их устная речь. Настоящим же китайским письмом является маньчжурский алфавит, который они используют для записи своей разговорной речи точно так же, как могли бы использовать наш; ведь форма самих знаков не имеет значения.
В дальнейшем мы увидим, что это различие отнюдь не праздное. Именно по этой причине алгебраические, арифметические и химические знаки являются не письмом, а полноценными языками или элементами визуальных языков; ведь они отображают идеи напрямую, а не звуки. Заметим также, что из этого следует, что в строгом смысле слова писать и читать можно только на разговорных языках. Ведь писать — значит изображать звуки, а читать — значит произносить звуки, которые были изображены. Любые другие мыслимые языки вполне можно перевести на членораздельную речь, или на иные визуальные или тактильные языки. Я могу выразить словами идеи, которые мне только что передали жестами; могу сообщить их с помощью условленных прикосновений; могу представить те же самые идеи иероглифическими знаками — и наоборот. Но всякий раз при этом происходит смена системы знаков; это перенос из одного языка в другой. Одним словом, это полноценный перевод, а не простое чтение или обычное письмо.
Таковы предварительные замечания, которые были мне необходимы. Прошу не упускать их из виду. Имея на руках эти немногие данные — по сути, лишь развитие идей, заключенных в паре слов, — мы увидим, как сами собой разрешатся все вопросы, которые могут возникнуть в связи с любой пазиграфией. Человек никогда не окажется в затруднении, если четко понимает смысл слов, которыми пользуется.
Теперь ответим: чего мы хотим, создавая пазиграфию? Получить универсальную письменность? Но она у нас уже есть. Наш алфавит одинаково пригоден для записи любых европейских языков. И если его недостаточно для передачи определенных интонаций в восточных языках или наречиях первобытных народов, то лишь потому, что в нем не хватает нескольких знаков, из-за отсутствия в них нужды, и из-за нашего природного безразличия ко всему, что продиктовано лишь здравым смыслом. Это привело нас к пренебрежению, и отказу от их добавления. Но давайте сделаем его полным; добавим те немногие буквы, которых нам не хватает. Как только алфавит сможет отображать все интонации и артикуляции речевого аппарата, он станет пригоден для записи любых языков — прошлых, настоящих и будущих; словом, всех возможных разговорных языков.
К этому пожеланию я бы с охотой добавил и то, что, восполняя алфавит, следовало бы его и усовершенствовать: не только добавить недостающее, но и избавить его от мнимого изобилия. Нужно сделать так, чтобы каждой интонации и каждой артикуляции соответствовал свой собственный знак, и чтобы один и тот же звук никогда не обозначался более чем одним символом — ведь сейчас это случается слишком часто, что сильно и совершенно напрасно усложняет искусство чтения и письма. Однако здесь не место вдаваться в подробности орфографии: они касаются совершенствования универсальной письменности, в то время как моей целью было лишь доказать, что такая письменность уже существует. Полагаю, эта задача выполнена.
Следовательно, предлагая пазиграфию, авторы имеют в виду вовсе не создание универсальной письменности: они стремятся ни к чему иному, как к созданию универсального языка. Безусловно, это прекрасный и похвальный замысел, реализация которого была бы бесконечно полезна. Однако, чтобы успешно его рассмотреть, давайте для начала отбросим все идеи, связанные с письмом: ведь речь здесь идет не о том, чтобы записывать уже существующий язык, а о том, чтобы создать совершенно новый, который, даже если он будет состоять из зрительных знаков, не является и не сможет стать письмом в собственном смысле слова, ни для какого другого языка. Новый язык не будет изображать знаки; ведь, повторюсь, письмо и язык — это две вещи, принципиально разные. Письмо фиксирует знаки языка, а другой язык их переводит. Итак, сейчас речь идет именно о новом языке, о новой системе знаков.
Многие хотят, чтобы этот новый язык стал всеобщим; я и сам этого желаю, но признаюсь, что почти на это не надеюсь. В самом деле, нельзя не признать, что любая система знаков — будь то звуковых или зрительных, — предназначенная для выражения наших идей, стоит ей лишь немного расшириться, становится почти целиком условной. У таких систем, конечно, есть определенные корни, уходящие в саму природу, но всё остальное в них носит почти абсолютно произвольный характер. Так, например, первоначальным прообразом всех изобразительных языков действительно служит реальная форма предметов; однако, безусловно, существует огромная пропасть между подлинным изображением вещей и причудливыми чертами египетских иероглифов или китайских символов. И только формальные соглашения позволяют связывать определенные идеи с подобными фигурами.
Точно так же и в языке жестов: несомненно, основные знаки в нем — это те самые движения, которые совершает человеческое тело под влиянием того или иного действия или чувства. Однако, несмотря на свою изначальную ограниченность, как только этот язык становится чуть более сложным и начинает глубже вдаваться в детали наших мыслей, он уже не выражает абсолютно ничего, кроме того, о чем заранее условились люди. Это еще более справедливо в отношении наших разговорных языков, поскольку они гораздо богаче. Я разделяю мнение некоторых ученых о том, что их первоначальными корнями являются звуки и артикуляция, продиктованные нам природой в определенных обстоятельствах; но всё остальное, несомненно, — результат соглашений. Доказательством тому служит то, что у каждой маленькой страны эти соглашения свои. Следовательно, любой язык может стать универсальным лишь таким же путем, каким он становится национальным: через постепенное принятие добровольных соглашений. Однако предполагать подобную добрую волю по отношению к новому языку, созданному единым махом и по заранее намеченному плану, — очевидная нелепость, если говорить обо всех людях всех народов, и вещь почти невозможная даже для нескольких ученых от каждой нации. Они настолько далеки от подобного настроя, что, имея в лице латыни уже готовый и почти универсальный язык, они позволили ему практически исчезнуть.
Эта удручающая истина ощущается настолько остро, что никто не осмелился бы предложить людям внезапно создать полноценный устный язык, совершенно не похожий ни на какой другой, и призвать их использовать его хотя бы в научных трудах; тем не менее, им предлагают язык визуальный. Откуда эта ложная робость? Не потому ли, что авторы сами оказались в плену той двусмысленности между терминами «язык» и «письменность», которую я разъяснил, и смутно полагали, что изобрели лишь систему письма, а не язык? Склониться к этому подозрению меня заставляет тот вид удовлетворения и почти удивления, с которым было объявлено, что пазиграфия обладает необычайным свойством выражать любые языки и звучать на каждом из них. Это действительно было бы крайне странно — вернее сказать, невозможно — для системы письма, которая фиксирует знаки лишь одного-единственного языка. Однако это совершенно естественно для любого конкретного языка, который всегда может служить инструментом перевода для всех остальных и сам быть переведенным на любой из них. К тому же, используя пазиграфию, человек на самом деле не пишет и не читает: он постоянно занимается переводом, и это отчетливо чувствуется по тем усилиям, которые приходится прилагать.
Как бы то ни было, если мое предположение обоснованно, я уже ответил на этот вопрос заранее. Ведь я считаю доказанным и то, что у нас уже есть универсальная письменность, и то, что любая новая система знаков, напрямую выражающая идеи, представляет собой новый язык. Но неужели кто-то полагает, что устный язык менее полезен, чем визуальный, или что его труднее создать и выучить? Я крайне далек от таких мыслей. Тем не менее, этот вопрос заслуживает детального рассмотрения. Начнем с полезности.
Во-первых, устный язык в любой момент может стать визуальным, стоит только этого захотеть: его достаточно просто записать, а мы уже убедились, что владеем универсальной письменностью. Таким образом, новый язык, будь он устным, сочетал бы в себе все преимущества визуального языка. Основные из них заключаются в наличии постоянных знаков, к которым можно возвращаться в любое мгновение, которые можно распространять повсеместно и сохранять на протяжении веков. Но этот устный язык обладал бы, сверх того, всеми преимуществами, которые свойственны этому виду знаков. Мы уже изложили основные из них выше, когда объясняли, почему люди во все времена и во всех странах неизменно предпочитали этот тип языка любому другому. Здесь мы могли бы добавить, что если бы универсальный язык был устным, он мог бы однажды стать общеупотребительным, а не ограничиваться лишь кругом ученых, и это значительно повысило бы его полезность. Даже если бы он оставался достоянием лишь немногих знатоков, он мог бы, по крайней мере, служить им для общения между собой, что также было бы весьма удобно и удивительным образом помогло бы в его изучении и запоминании.
Наконец, даже если бы всё ограничилось лишь преимуществом возможности произносить слова вслух или даже шепотом в минуты самых уединенных размышлений, не испытывая при этом необходимости мучительно переводить их на свой родной язык, — каждому известно, насколько это способствовало бы памяти и размышлению. Ведь любой человек замечал на своем опыте: когда мы глубоко задумываемся, нашему вниманию и способности суждения очень эффективно помогает то, что слух воспринимает звуки, выражающие идеи, которыми мы поглощены. Таким образом, доказано, что язык, созданный специально для того, чтобы быть универсальным, был бы гораздо полезнее, если бы он был устным.
Теперь — будет ли его легче выучить? Мы уже только что видели, что это так, и здесь опыт подтверждает теорию: ведь все китайцы владеют своим разговорным языком. Многие иностранцы, даже те, чьи родные языки отличаются от него сильнее всего, успешно его осваивают, в то время как лишь очень немногие из местных жителей, которых уж точно нельзя обвинить в отсутствии терпения, едва справляются с тем, чтобы сносно овладеть визуальным языком. Обратите внимание, однако, что разговорный язык почти неизбежно богаче письменного, так как каждому начертанному знаку соответствует слово — и доказательством тому служит тот факт, что все они произносятся. И напротив, весьма вероятно, что существует множество слов, их вариаций или тропов, для которых нет отдельного и четкого графического символа. Тем не менее, несмотря на сравнительную бедность этого визуального языка, те, кто описывал его наиболее здраво — например, сэр Стонтон в своем отчете о путешествии лорда Макартни, — сообщают нам, что он уже настолько сложен и запутан, что при переводе на устную речь даже в довольно простых вопросах часто приходится довольствоваться лишь приблизительным толкованием. Именно в этом кроется одна из причин произвола в приказах и отсутствия четкости в соглашениях. Представьте же, во что это превратилось бы в философских дискуссиях, подобных той, что мы ведем сейчас.
Меня не удивляет, что в те времена, когда человеческие знания выражались исключительно иероглифами, ими владело лишь ничтожно малое число людей. Не требовалось особой скрытности, чтобы эти знания оставались окутаны тайной; и я так же не поражен тем, что на протяжении веков они почти не развиваются в Китае и крайне слабо там распространены. Удивительным было бы как раз обратное. Таким образом, устный язык не только полезнее, но и бесконечно легче для изучения и запоминания, чем язык визуальный.
Но неужели её было бы сложнее создать? И снова — разумеется, нет. Ведь сочетать интонации и артикуляцию ничуть не труднее, чем комбинировать фигуры и росчерки пера. Весь исторический опыт и малейшее размышление доказывают даже, что этот первый вид знаков удобнее в обращении и дает гораздо более многочисленные и четкие вариации и модификации. С помощью нашего алфавита мы с предельной легкостью переводим её в визуальную форму. Учитывая небольшое число наших знаков, её даже легче записывать, чем чисто визуальный язык — изображать. Из этого следует довольно странный, но тем не менее верный вывод: визуальный язык уступает устному даже для глухонемых. Ведь их учителям всё равно потребовалось бы то же самое искусство, чтобы научить их соотносить идею со знаком — будь он нарисованным или написанным, — а затем им было бы гораздо труднее обучить их начертанию этого огромного множества фигур, чем наших двадцати четырех букв.
Но вернемся к сути: сложность создания нового языка «одним махом» и, так сказать, исключительно силой ума заключается вовсе не в изобретении комбинаций слогов или росчерков пера. Она целиком и полностью состоит в том, чтобы разработать методичную и полную классификацию всего массива бесчисленных идей, составляющих человеческий разум, и расположить — согласно правилам естественной и неизменной аналогии — колоссальное множество производных понятий, от модификаций и сочетаний всех этих идей. Если бы эту трудность удалось преодолеть, знаки вскоре сами собой распределились бы в соответствии с идеями. Причем эта задача не становится сложнее независимо от того, хотим ли мы создать устный язык или же визуальный. Однако признаюсь, что в обоих случаях она кажется мне совершенно непосильной для любого человеческого разума; и я убежден, что если бы эта проблема предстала во всей своей ясности и полноте перед взором тех, кто пытался предпринять подобное дело, никто из них не стал бы упорствовать. По крайней мере, я совершенно уверен, что они не стали бы истощать себя тщетными усилиями, пытаясь сочетать друг с другом некие росчерки пера, так как они ясно бы увидели, что суть вопроса заключается вовсе не в этом. Но пока я ограничусь лишь выводом, что изобрести устный язык ничуть не труднее и не легче, чем визуальный. Это был последний вопрос, который мне надлежало рассмотреть, и вот мое резюме.
Любая система знаков, напрямую выражающих наши идеи, является настоящим языком, независимо от того, обращены ли эти знаки к слуху, зрению или осязанию. Письменность — это вовсе не система знаков, представляющих наши идеи, а совокупность символов, с помощью которых знаки языка, предназначенные для слуха, делаются видимыми. Из этого следует, что писать и читать можно только на разговорных языках. Те из визуальных языков, что наносятся на какую-либо поверхность, являются нарисованными, а не написанными. Их можно переводить, но невозможно прочитать. Именно в этом кроется причина тех трудностей, которые возникают при подобных операциях. Таким образом, единственным истинным письмом является слоговое или алфавитное.
Наш алфавит — это поистине универсальная письменность, поскольку он способен передать любые звуки любых языков. Нужно лишь дополнить его и, прежде всего, упростить и унифицировать его использование, реформировав правила орфографии. Следовательно, универсальную письменность не нужно изобретать. То, что на самом деле стремятся создать, — это универсальный язык. Поэтому любая пазиграфия представляет собой новый язык. Следовательно, всякий раз, когда ею пользуются, возникают трудности и процессы, характерные для перевода, а не удобство и эффективность, присущие чтению или письму. Желая создать новый язык, предназначенный стать всеобщим, ошибочно делать его визуальным. Следовало бы создать язык устный.
- Во-первых, устный язык был бы гораздо полезнее; ведь с помощью письменности он обретает все свойства визуального языка. Его даже значительно легче воспроизводить. Кроме того, он обладает множеством собственных преимуществ для исчерпывающего и четкого выражения мыслей, для их передачи и даже для процесса размышления; ведь, как показывает опыт, орган слуха гораздо более приспособлен для языка, чем орган зрения.
- Во-вторых, и по тем же самым причинам, устный язык было бы гораздо легче выучить и запомнить, чем визуальный: это вновь подтверждается опытом.
- В-третьих, его было бы не сложнее создать, поскольку звуковые знаки допускают более удобные и четкие комбинации, чем знаки визуальные. Впрочем, трудность сочинения языка заключается вовсе не в подборе и расположении знаков.
Сложность создания нового языка — сразу и целиком — состоит в том, чтобы ясно и полно представить методическую и философскую классификацию всей совокупности бесчисленных идей, составляющих наш интеллект, и отчетливо проследить все ряды их производных, модификаций и сочетаний. Я считаю эту трудность абсолютно непреодолимой. И даже если бы она была преодолена, новый язык лишь увеличил бы языковую путаницу, а не уменьшил её, так как он никогда не стал бы всеобщим. Тысячи причин и сама практика доказывают, что люди не способны на подобные соглашения. Им не удается навязать даже простую смену орфографии.
Я прихожу к выводу, что проект пазиграфии — это концепция, ошибочная в самом своем принципе. Она никогда не даст полезного результата, и за неё не стали бы держаться, если бы имели о ней вполне ясное представление. Если бы и существовал способ создать какой-либо язык — я не говорю универсальный и философский, но более распространенный и менее абсурдный, чем наши повседневные языки, — то он, на мой взгляд, заключался бы в том, чтобы взять язык уже известный, широко признанный и детально проработанный, на котором много говорили и много писали, но в сохранении чьих несовершенств и текущего состояния в то же время никто больше не был бы заинтересован. Следовательно, это должен быть мертвый язык — например, латынь или греческий. Нужно было бы начать активно им пользоваться и в процессе этого использования без малейших колебаний вносить в него исправления. Вскоре он превратился бы в язык совершенно новый — возможно, даже слишком стремительно. Однако у него было бы огромное преимущество на старте: ведь когда хочешь воздвигнуть здание, заметное издалека, лучше закладывать фундамент на вершине горы, а не в низине. Впрочем, этот язык стал бы лучше наших нынешних, но не стал бы безупречно философским. Для этого потребовалось бы, чтобы таковыми стали наши идеи, чтобы все наши науки и прежде всего идеология стали совершенными. Ведь знаки зачастую могут не поспевать за прогрессом идей, но они никогда не могут его опередить. Это размышление подводит к последнему замечанию против идеи создания универсального языка: его пришлось бы постоянно менять, и что в таком случае стало бы с его универсальностью?
Так давайте же ограничимся совершенствованием наших собственных языков, отбросив при этом всякую робость. Тот язык, при использовании которого люди будут охотнее всего прислушиваться к доводам рассудка, и где наиболее решительно сбросят диктат традиции, вскоре станет самым совершенным из всех. То, что он будет лучше всего устроен, даст ему огромное преимущество: он быстро превратится в язык, на котором лучше всего говорят и пишут, в язык, на котором наука и искусство достигнут наибольшего прогресса. И именно тот язык, который добьется таких успехов, всегда будет ближе всего к статусу всеобщего. Я понимаю, что здесь было бы уместно подробно разобрать способы, трудности, преимущества и недостатки совершенствования языков, а также объяснить, почему это улучшение должно быть постепенным и требовать времени. Однако это стало бы темой для целого монументального труда, а я и так слишком долго злоупотреблял вашим вниманием. Я обещал быть кратким, но сама тема увлекла меня.
Позвольте мне в завершение заметить, что я рассматривал вопрос пазиграфии в самом общем виде и вовсе не ставил целью доказать, что та или иная конкретная система плоха. Более того, я должен пойти дальше: именно тот проект пазиграфии, который был представлен вам на рассмотрение, и послужил поводом для этой записки. Без него она бы просто не появилась. Если эта работа окажется достаточно содержательной, чтобы пролить новый свет на само устройство языка, то этой новой ясностью мы будем обязаны именно упомяному проекту — пусть даже я и причисляю его к тем начинаниям, которые считаю бесплодными. Любая попытка, даже безуспешная, сама по себе является благом и должна вызывать благодарность к её автору. В конце концов, предупредить человека о том, что он посвящает себя трудам, которые не могут увенчаться успехом, — значит не навредить ему, а оказать услугу.
Я полагаю, что вопрос создания универсального языка находится в том же положении, что и вопрос о вечном двигателе. См. на странице 414 первого тома трудов нашего отделения то, что я говорил об идеальном языке и о совершенствовании наших собственных языков.