Последний просветитель Дестют де Траси

С Дестютом де Траси получилась довольно странная история. Самое известное из того, что он оставил после себя, — слово «идеология». При этом почти всё, что сегодня вкладывают в это слово, заслоняет первоначальный замысел его создателя. Вместо исследования того, как чувствующий человек приобретает идеи, пользуется своим языком, рассуждает и действует, мы привыкли видеть здесь систему политических убеждений, партийную доктрину или удобную форму для общественного самообмана. Биография самого Дестюта обычно занимает несколько страниц, а его философия сводится к замечанию, что он продолжал Кондильяка. Для человека, который пытался связать в одной системе физиологию, теорию познания, грамматику, нравственность и политическую экономию, это довольно скромный итог посмертной известности. Антуан-Луи-Клод Дестют де Траси (1754-1836) принадлежит к тому поколению, посредничество которого перенесло идеи французского Просвещения в XIX век. Вместе с Кабанисом, Вольнеем, Гара, Дону, Рёдерером и другими авторами он сохраняет представление о философии как об исследовании природы и человеческой жизни. Его интересует, каким образом люди становятся способными понимать друг друга, какие обстоятельства делают их счастливыми, и что необходимо изменить в общественных учреждениях, чтобы знание приносило пользу. В этой программе человек остаётся животным, мышление — свойством организованного тела, а нравственность — делом живых существ, которые умеют страдать, наслаждаться, помнить и предвидеть последствия своих поступков. Для нашей традиции Дестют особенно важен тем, что не пытается спасать сенсуализм ценой возвращения к самостоятельной духовной субстанции. Он знает возражения против Кондильяка, подробно разбирает деятельность суждения и воли, но придаёт огромное значение движениям организма и общественному употреблению знаков. Всё это остаётся внутри естественной истории человека. Активность человека не требует допущений про какого-то бесплотного деятеля; сложность мысли не превращает её в чудо; существование науки и нравственности не обязывает нас вводить ещё один мир, населённый сущностями, о которых ничего нельзя узнать.

Его связь с эпикурейской традицией стоит искать в самом устройстве философской системы. Ощущение составляет основание знания, удовольствие и страдание задают направление желаниям, разум помогает различать их последствия, а общежитие возникает из потребности людей в безопасности и взаимной помощи. Дестют переносит эти вопросы в контекст работы революционных законодателей, врачей, педагогов и экономистов. Перед нами уже философия сложного общества, обладающего печатными книгами, школами, промышленностью и представительными учреждениями — но всё равно чувствующий отдельный человек продолжает оставаться её исходной точкой. При этом перед нами совершенно определённый политический и экономический либерал. Дестют защищает собственность, свободу труда и торговли, выступает против наследственных привилегий и церковного вмешательства в государственные дела. Он объясняет нравы общественными обстоятельствами и подробно говорит о труде. Правда, его никаким образом нельзя представить социалистом. Материалистическая антропология, утилитарная этика и либеральная политика могли развиваться вместе, предлагая вполне новаторские решения, не дожидаясь разрешения со стороны немецкой философии или социалистических систем.

От королевского офицера к философу революции

Дестют де Траси родился 20 июля 1754 года в Париже, в семье, принадлежавшей к старому военному дворянству. Род Дестютов происходил ещё от рыцаря Уолтера Стюта, младшего сына шотландского графа, прибывшего во Францию в 1420 году для службы в шотландской гвардии Карла VII, и за военные заслуги ему пожаловали графство Ассей в Берри, самом центре Франции. К середине XVIII века дом Дестютов (варианты написания: Де Стюты, д’Эстюты) имел три ветви: графов д’Ассей, маркизов де Солминьяк, маркизов де Траси. К интересующей нас ветви де Траси принадлежали два замка с прилегающими землями: (1) Траси в долине Луары (северо-запад, между Парижем и Бретанью) и (2) Парей-ле-Фрезиль в Бурбонне (всё тот же центр Франции). Все его предки по отцовской линии на протяжении многих поколений были профессиональными военными. Отец будущего философа, участник многих сражений Семилетней войны, командир Фламандской конной гвардии, бригадный генерал Клод-Луи-Шарль Дестют, маркиз де Траси, умер в 1762 году в возрасте 39 лет от последствий тяжёлых ранений, полученных в битве при Миндене в западной Германии. Его мать Антуана Мари-Эмили, урождённая де Верзюр, происходила из семьи, имевшей итальянские корни, и принадлежавшей к дворянству мантии. Она была хорошо образована, и в парижском особняке своего мужа создала светский салон, где собирались старшие офицеры и генералы, дипломаты, епископы и кардиналы, но отнюдь не светские литераторы.

Принадлежность к такому семейству, с довольно крупным состоянием, обеспечило Дестютут элитарное воспитание, и открывало ему вполне обычную дорогу: военная служба -> придворные связи -> управление поместьями. Значительную часть молодости Дестют действительно прошёл по этой дороге, и ничто в его первоначальном положении не обязывало его становиться противником сословных преимуществ. В замке Парей-ле-Фрезиль де Траси родился и провёл значительную часть детства, а затем часто туда возвращался. Он получил традиционное для аристократов домашнее образование, для чего были наняты несколько частных учителей, а затем обучался в привилегированном военном учебном заведении — Артиллерийской школе в Страсбурге, где выделялся среди учеников своими атлетическими способностями, прекрасными навыками верховой езды и фехтования. Одновременно с этим он посещал, в качестве вольнослушателя, лекции по философии и естественным наукам в Страсбургском университете. Он читал много античных и современных авторов и восхищался Вольтером, для беседы с которым в 1771 году ездил в Ферней. В старости, вспоминая этот разговор, он сказал своей невестке, внучатой племяннице Ньютона — Саре Ньютон де Траси:

«Вольтер положил руку мне на голову, и я чувствую её там до сих пор».

Биограф Минье, рассказывая об этой встрече, придаёт ей почти символический смысл: старый писатель словно передаёт молодому семнадцатилетнему дворянину философское поручение, создает своеобразное завещание. Мы можем оставить торжественность биографу, но сама долговечность этой привязанности сомнений не вызывает. В старости, уже почти лишившись зрения, Дестют будет просить читать ему Вольтера, и продолжит называть этого философа «героем человеческого разума». Между юношеским посещением Фернея и этим старческим чтением лежат революция, тюрьма, Империя и Реставрация, а верность просветительской культуре сохранится. 

В том же году 1771 году де Траси был принят во вторую роту королевских мушкетёров (так называемые «чёрные мушкетёры», по обязательной вороной масти коней). Две легендарные мушкетёрские роты были «кузницей» отборных офицерских кадров. Успешно служившие в них дворяне через некоторое время производились в лейтенанты или, по рекомендации командования, сразу в капитаны. Всего через год де Траси стал капитаном кирасирского полка дофина, а 16 декабря 1773 года он был официально представлен ко двору. С весны 1774 года несколько месяцев он исполнял обязанности советника королевского посла в Савойском герцогстве — барона Шуазёля, старого друга своего отца. Затем он вернулся во Францию, где делил время между не слишком обременительной в мирное время службой в полку, парижским салоном своей матери, поездками в замок Парей-ле-Фрезиль, и праздничными балами в Версале. В сохранившейся краткой служебной характеристике де Траси назван офицером «добросовестным и усердным, приверженным лучшим принципам военной субординации, пример следования которым он подает». В конце 1775 года, когда ему исполнился 21 год, он стал подполковником королевских кирасир. В 1776 году, после смерти своего деда, унаследовал родовой замок Траси (который, однако, никогда не посещал) и большое состояние. В 1779 году он женился на Эмили-Луизе де Дюрфор де Сиврак (1759-1824) из младшей ветви рода Дюрфор-Сивраков, герцогов де Сиврак, де Дюра и де Лорж, состоявшей в родстве с герцогом Орлеанским и герцогом де Пентьевр, и формально принадлежавшей к королевскому дому. На брачном контракте поставили свои подписи сами Людовик XVI и Мария-Антуанетта. По протекции герцога де Пентьевр он был повышен в чине, и назначен командиром образцового по выучке и дисциплине Пентьеврского пехотного полка, став одним из самых молодых полковников французской армии. Затем он был награждён орденом Святого Людовика, который свидетельствовал о принадлежности кавалера к военной элите, хотя и не предполагал обязательного участия в боевых действиях. Не считая такой стремительной военной карьеры, Дестют вел вполне светскую жизнь и был популярен при дворе, где ввёл в моду изобретённый им самим вариант контрданса, получивший название «траси».

В высшем свете предреволюционной Франции было немало мыслящих и хорошо образованных людей, но де Траси, в отличие от большинства из них, не ограничивался знакомством с научными и литературными новинками, а стремился к личному общению с профессиональными учёными и интеллектуалами. Такое общество он нашёл в знаменитом салоне мадам Гельвеций, вдовы философа Гельвеция, который стал одном из главных центров парижской умственной жизни, и который называли «Академией Отёй», по названию того престижного пригорода, где он располагался. В доме вдовы Гельвеция встречались люди разных занятий и возрастов: литераторы, врачи, государственные деятели, путешественники, учёные. Через эту среду проходила преемственность между энциклопедистами и будущими идеологами. В 1770-е годы его постоянными посетителями были д’Аламбер, Морелле и другие энциклопедисты, Кондильяк, Мабли, Тюрго, Кондорсе, Шамфор, и даже посол США Франклин. В начале и середине 1780-х годов к ним присоединяются, и знакомятся друг с другом, представители нового поколения, в дальнейшем составившие ядро движения «идеологов». Это аристократы де Траси и Вольней, врач Кабанис, юрист Гара, священник Дону, поэт и литературный критик Женгене, а также поэты Руше и Шенье, впоследствии вместе казнённые, и новый американский посол Джефферсон. Такое соседство важно для понимания собственных сочинений Дестюта. Все эти люди образовали кружок, в котором обсуждались естественнонаучные, литературные, философские, экономические и политические вопросы. Вполне очевидно, что в доме госпожи Гельвеций должны были высоко почитаться сочинения её мужа и его друзей, но основными авторами всегда считались Локк и Кондильяк. Учитывая такую компанию, не удивительно, что по своим политическим взглядам все будущие «идеологи» были сторонниками конституционной монархии на манер Англии и сочувствовали либеральным реформам Тюрго и Неккера.

---

Участие де Траси в политической деятельности началось всего за год до начала Революции, в 1788 году, когда его избирают председателем окружной ассамблеи Мулена, заседания которой обычно проходили в его замке, и членом провинциальной ассамблеи Бурбонне. Тогда же он вошел в созданное Дюпором «Общество тридцати», объединявшее либерально настроенных аристократов (д’Эгийон, Лафайет, Мирабо, Талейран, Кондорсе, Ларошфуко-Лианкур, Монтескью-Фезенсак, Лепелетье де Сен-Фаржо, братья Теодор и Александр де Ламет, де Ноай, Вольней и др.) и буржуазных интеллектуалов (Гара, Сийес, Дюпон де Немур и др.). С началом Революции в 1789 году Дестюта избрали депутатом Генеральных штатов от дворянства региона Бурбонне.

Начало революционных событий он воспринял с энтузиазмом, видя в них осуществление своих конституционно-монархических политических идеалов. Однако программа, которую он предлагал в ходе выборов своим избирателям, и их требования, изложенные в «Наказе депутатам от знати Бурбонне», были хотя и либеральными, но весьма умеренными, и де Траси вначале пытался выполнять свои предвыборные обещания, данные провинциальному дворянству. До революции он полагал, что переход от абсолютизма к конституционному строю должен происходить постепенно, путем взаимных уступок и компромиссов, и считал неприемлемым открытое пренебрежение волей короля. Поэтому, будучи по существу единомышленником 47 аристократов, перешедших 25 июня в зал третьего сословия, сам он сделал это лишь 27 июня, после соответствующего распоряжения от Людовика XVI. Но поскольку сословное представительство было тем самым ликвидировано, а депутаты от сословий превратились в представителей нации, де Траси больше не считал себя связанным «Наказом», и с этого момента он принял деятельное участие в борьбе за демократизацию французского общества. В частности, он был одним из инициаторов упразднения дворянских привилегий 4 августа 1789 года. При обсуждении декрета от 19 июня 1790 года об отмене титулов, выступив вместе с Лепелетье он предлагал отказаться также от их использования в качестве второй части фамилии. Правда это предложение не прошло: «Маркиз Лепелетье де Сен-Фаржо и граф Дестют де Траси выступили с требованием, чтобы каждый гражданин носил только фамилию своей семьи и ни в коем случае не именовался по названию поместья. Лепелетье отказался от титулования „де Сен-Фаржо“ и просил называть себя отныне Луи-Мишель Лепелетье. Этому примеру, несмотря на призыв де Траси, однако, никто из депутатов не последовал». В том же году в Национальной типографии было издано в виде брошюры открытое письмо «Г-н де Траси г-ну Бёрку» — ответ на книгу «Размышления о Французской революции» английского парламентария-консерватора и известного публициста Эдмунда Бёрка. Самой продолжительной речью де Траси в Учредительном собрании стало выступление по поводу положения в Сан-Доминго (французская колония, где чернокожие рабы подняли восстание), неоднократно прерывавшееся аплодисментами и также изданное отдельной брошюрой.

Как депутат Учредительного собрания, де Траси не имел права баллотироваться в Законодательное собрание. В ноябре 1791 года он вернулся в департамент Алье, как стало называться бывшее герцогство Бурбонне, где был восторженно принят, и абсолютным большинством голосов избран президентом директории, то есть главой исполнительной власти Алье. Однако дальнейшее развитие революции, которую он считал в основном завершённой, быстро разрушило все его политические иллюзии. Не желая быть проводником политики парижских радикалов, он обратился к новому военному министру де Нарбонну, своему однокашнику и другу, с просьбой о возвращении на военную службу. В феврале 1792 года, получив чин бригадного генерала, де Траси выехал на северную границу вместе с Лафайетом, который предложил ему должность командующего кавалерией своей армии Центра, а затем кавалерией Северной армии, насчитывавшей около 8000 сабель. Но после того, как обвинённый в роялизме и предательстве революции Лафайет решил бежать из Франции, де Траси отказался его сопровождать, и вернулся в Париж, где жил как частное лицо. Тогда же он приобрел большой особняк с садом на улице св. Женевьевы в Отеё, по соседству с домами мадам Гельвеций, своего однокашника герцога де Шуазёль-Прален и мадам де Кондорсе (Софи де Груши). Впоследствии, после смерти мадам Гельвеций в 1800 году, в дом де Траси переместился центр «общества Отёя», или «общества идеологов». Здесь, вместе с Кабанисом он занимался исследованиями нервной деятельности и обсуждением её философских аспектов. Между тем якобинцы департамента Алье потребовали от парижских властей его ареста «по подозрению в аристократизме», что позволило бы им конфисковать поместье Парей-ле-Фрезиль.

2 ноября 1793 года де Траси был арестован прибывшим за ним в Отёй в сопровождении отряда солдат генералом Ронсеном, и помещен в бывший монастырь кармелитов, превращенный в тюрьму и снискавший печальную известность во время сентябрьских расправ 1792 года. В тюрьме он провёл 11 месяцев. Находясь в заключении он много играл в шахматы, изучал труды Локка и Кондильяка, и в ожидании приговора «написал для самого себя краткое изложение тех истин, на которые они раскрыли мне глаза». Это заключение стало решающим эпизодом в его философской биографии. По свидетельству Минье, опиравшегося на семейные материалы, Дестют писал даже тогда, когда в коридорах вызывали заключённых, предназначенных для суда и казни. Его собственная участь могла решиться в ближайшие дни, уже 5 термидора Революционный трибунал внёс имя де Траси в список арестованных, приговор которым будет объявлен на следующем заседании 11 термидора; почти наверняка вердиктом была бы казнь. Но это заседание не состоялось, в результате переворота 9 термидора. Уже через месяц после переворота, в вандемьере III года Республики, де Траси был освобождён. И для нас особенно существенен его собственный рассказ о том, каким путём он пришёл к своей науке. Начало этого пути связано с Лавуазье, а затем с чтением Кондильяка. Минье приводит следующие слова де Траси:

«Лавуазье привёл меня к Кондильяку… Я никогда не видел у него ничего, кроме “Опыта о происхождении человеческих знаний”… и оставил его, не зная, должен ли быть им доволен или недоволен… В тюрьме кармелитов я прочитал все его сочинения, которые заставили меня вернуться к сочинению Локка. Их совокупность открыла мне глаза, их сопоставление показало мне, в чём состоит то, что я искал. Я ясно увидел, что это наука о мышлении. “Трактат о системах” в особенности был для меня вспышкой света; а поскольку “Трактат об ощущениях” я находил и неполным, и не свободным от ошибок, я уже тогда составил для себя краткое изложение главных истин, вытекающих из анализа мышления».
— Франсуа-Огюста Минье, «Жизнь и труды Дестюта де Траси» (1842).

Здесь хорошо видна связь химического анализа с философским. Новая наука должна разбирать состав человеческого знания, различать его элементы, прослеживать их соединения и обнаруживать ошибочные переходы. Дестют особенно ценит «Трактат о системах», где Кондильяк разбирает способы построения философских объяснений. Его привлекает возможность отделить наблюдение от произвольного предположения. Даже в тюрьме, под угрозой скорой смерти, он занимается не доказательством бессмертия души, и не оправданием страдания, а тем, как устроено человеческое мышление и насколько достоверны выводы, которые из него получают.

---

Вскоре его жизнь в очередной раз резко изменилась. В соответствии со статьей 298 новой Конституции III года и «законом Дону» от 25 октября 1795 года, взамен упразднённых двумя годами ранее королевских академий, в Париже был учреждён Национальный институт наук и искусств. Распоряжением Директории от 30 брюмера IV года (20 ноября 1795 года) были назначены первые 48 членов Института, которые должны были кооптировать в Институт еще 96 человек по своему выбору. В классе моральных и политических наук среди первых членов Института были Кабанис, Дону, Вольней, Гара, Женгене и другие друзья Дестюта, хорошо знавшие о его философских интересах. Кабанис предложил принять Дестюта в Институт, и поручился, что в ближайшее время тот оправдает свое избрание выдающимися научными трудами. 18 февраля 1796 года де Траси, не имевший к тому времени ни одной опубликованной научной работы, неожиданно для самого себя оказался сначала ассоциированным, а затем (с 1800 года) действительным членом Института. Сразу после вступления, он начал читать мемуар о способности мышления, позднее опубликованный в сборнике мемуаров Института. Именно в этой серии выступлений появляется предложенное им название «идеология». Так частное исследование, начатое под угрозой смерти, становится частью большой программы науки и образования.

Идеология как продолжение естествознания

На новом поприще Дестют быстро приобрел известность и как оригинальный мыслитель, и как энергичный организатор научной деятельности. Уже через два месяца после нового назначения, 21 апреля 1796 года он выступает в Институте с публичным чтением своего «Мемуара о способности мышления», частично опубликованного затем в «Трудах Национального института наук и искусств за IV год Республики». «Мемуар» содержал критические замечания к теории ощущений Кондильяка, и программу создания науки, объединяющей теорию познания, логику и теорию знаковых систем, которая одновременно являлась бы универсальной научной методологией. Эту науку он предложил назвать идеологией, то есть наукой об идеях, чтобы отличить её как от философии, которую де Траси отождествлял с метафизикой («поиском первых причин»), так и от психологии («науки о душе»). Его выступление произвело настолько благоприятное впечатление на слушателей (в частности, на Талейрана, который его широко пропагандировал), что Дестюта сразу же стали называть первым философом новой Франции, а в английских и голландских журналах были опубликованы подробные сообщения об этом событии. В 1796-1798 годах он прочёл еще шесть публичных лекций, в которых отдельные вопросы теории познания и теории языка освещались с «идеологических» позиций, а также опубликовал свой вариант ответа на вопрос «Какими средствами можно утвердить в народе мораль?», предложенный Институтом для конкурсных работ (в конкурсе он не участвовал, так как был одним из его организаторов). Дестют с самого начала рассматривал «идеологию» как коллективный проект, к участию в котором старался привлечь как членов Института, так и молодых учёных. Созданная в классе моральных и политических наук секция «Анализ ощущений и идей» проводила конкурсы на темы, которые считались наиболее значимыми для развития «идеологии» — «Влияние знаков на формирование идей» (1799), «Влияние привычки на способность мыслить» (1800). Благодаря этим конкурсам были написаны первые философские работы таких мыслителей как Дежерандо, Мен де Биран, П.-Ф. Ланслен, П. Прево и других авторов. Философские взгляды Дестюта разделяли не только его коллеги в классе моральных и политических наук, но и многие члены двух других классов Института — математических и физических наук (например Лаплас или Ламарк) и литературы и изящных искусств. Влияние «идеологии» стало настолько значительным, что слова «идеологи» и «Институт» в этот период часто употреблялись как синонимы.

---

В 1798 году де Траси начал работать над своим главным трудом — «Началами идеологии». В это же время отвечавший за техническую подготовку Египетского похода генерал де Каффарелли дю Фальга (тоже идеолог, тоже член Института) от имени командующего экспедицией генерала Бонапарта предложил ему принять участие в походе; но не в качестве учёного, а в качестве строевого бригадного генерала. Дестют взял два дня на размышление, и в конце концов предпочёл остаться в Париже, чтобы иметь возможность написать книгу, отказавшись тем самым от продолжения военной карьеры. В том же 1798 году Дестют назначается членом Комитета народного просвещения при министерстве внутренних дел, который отвечал за реализацию реформы образования. В этом комитете, возглавляемом Дону, сам Дону, а также Дестют и Гара курировали «идеологические, моральные и политические науки», Палиссо, Домерж и Лебретон — литературу и изящные искусства, а Лагранж и Дарсе — математические и естественнонаучные дисциплины. С 1799 года, когда Дону был привлечён к работе над проектом новой Конституции VIII года, Дестют фактически исполнял обязанности главы комитета. Свои предложения по дальнейшему развитию реформы образования он изложил в «Заметках о существующей системе народного образования». Такова была его стремительная научная карьера до прихода Наполеона к власти.

Но вернемся к идеологии. Как уже говорилось, название новой науки было выбрано с вполне определённой целью. Дестют хотел изучать идеи, способы их возникновения, выражения и соединения. Слово «психология» слишком легко возвращало исследование к предполагаемой душе, о природе которой заранее принимали те или иные решения. Слово «метафизика» было связано с поиском первых причин и последнего назначения мира. Идеология позволяла обозначить предмет, не обещая знания о сущностях, которые невозможно наблюдать. Само это переименование было способом очистить исследование от старых обязательств. Разумеется, речь шла о философии. Но Дестют понимал её как работу гораздо шире обычного. Умственные способности принадлежат живому существу, поэтому наука о них не может быть независима от науки об этом существе. Отсюда знаменитое начало предисловия к первой части «Начал идеологии»:

«Мы располагаем лишь неполным знанием о животном, если не знаем его интеллектуальных способностей. Идеология составляет часть зоологии, и именно в человеке эта часть особенно важна и заслуживает углублённого изучения; поэтому и красноречивый истолкователь природы Бюффон счёл бы свою историю человека незавершённой, если бы по меньшей мере не попытался описать его способность мышления».
— «Начала идеологии», часть I, предисловие к изданию 1804 года, начало предисловия.

Человек здесь сразу помещён в животный мир. Особенности языка и рассуждения требуют подробного объяснения, но они не создают отдельного царства бытия. Такая установка позволяет связать Дестюта с Бюффоном, Кабанисом и всей линией естественного исследования человеческих способностей. Физиолог выясняет устройство органов и условия их работы; а идеолог разбирает различия между ощущением, воспоминанием, суждением и желанием. Предмет у них общий, хотя способы наблюдения и задачи отдельных исследований различаются.

В том же предисловии де Траси довольно точно описывает исторический поворот, который связывает с Локком:

«Локк, как я полагаю, был первым из людей, кто попытался наблюдать и описывать человеческий ум так, как наблюдают и описывают свойство минерала или растения либо примечательное обстоятельство жизни животного; поэтому он и сделал это исследование частью физики. Не то чтобы до него не строили множества гипотез об этом предмете и не высказывали с большой смелостью догматических утверждений о природе нашей души; но всё это делалось ради того, чтобы определить начало и конец всех вещей, угадать происхождение и предназначение мира, а не открыть источник наших знаний, их достоверность и границы. Таков предмет метафизики. Мы отнесём её к числу искусств воображения, предназначенных доставлять нам удовлетворение, а не наставлять нас».
— «Начала идеологии», часть I, предисловие к изданию 1804 года.

Метафизика получает место рядом с деятельностью воображения: она может нравиться, волновать, удовлетворять какие-то человеческие потребности, но само удовольствие от системы не гарантирует её истинности. Чем именно подтверждается утверждение? Его величие, торжественный язык или моральная привлекательность ничего не добавляют к доказательству. Если философ рассказывает о предназначении мира, тогда нам прежде всего следует спросить, откуда он узнал о таком предназначении. Кондильяк, по оценке Дестюта, продвинулся в исследовании ума дальше всех других последователей Локка, и фактически он создал идеологию. Однако его труды оставались отдельными исследованиями, не собранными в достаточно полный учебный курс. Дестют берётся связать все результаты, исправить неточности, и сделать изложение пригодным для преподавания. Первая часть будущих «Начал» вышла в 1801 году, как проект учебника для центральных школ (т.е. уже во время правления Наполеона). За ней последовали «Грамматика» в 1803 году, «Логика» в 1805 году, и «Трактат о воле и её проявлениях» в 1815 году. Новые издания позволяли ему возвращаться к написанному ранее, добавлять пояснения и уточнять отдельные положения.

Последовательность этих частей отвечает самому замыслу. Сначала требуется узнать, что происходит, когда мы приобретаем идеи. Затем — каким образом выражаем их в знаках. После этого — как соединяем их в рассуждениях. Наконец, можно исследовать желания и действия: нравственность, хозяйство, общественные отношения. Дестют постепенно приходит к человеческим правилам из анализа человеческих способностей, вместо простой констатации вечных моральных предписаний, к которым затем прилагается рассказ о душе. И как мы уже видели выше, кружок идеологов помогал сделать эту программу коллективной. На заседаниях Института обсуждали анализ ощущений и идей, объявляли конкурсы о влиянии знаков и привычки, сопоставляли работы новых авторов. В этой среде были особенно отмечены работы Дежерандо и Мен де Бирана (их работы, выпущенные до 1804 года, считались образцовыми). В процессе возникали серьёзные разногласия, и последующая философская история их участников сложилась по-разному. Но сама возможность спора о деятельности внимания, навыках, языке и движении происходила внутри сенсуалистической парадигмы. Вопросы, которые позднее будут предъявляться как её опровержение, сначала стали предметом самой же философии сенсуализма.

Что значит мыслить

Первую главу своей книги де Траси начинает с обращения к обычному опыту. Каждый человек говорит, что мыслит, но далеко не каждый способен объяснить, что именно при этом происходит. Один человек вспоминает вчерашнюю прогулку, другой судит о знакомом, третий желает чего-то, а четвёртый чувствует боль. Все эти состояния принадлежат сознательной жизни. Привычка называть одни из них мышлением, а другие всего лишь ощущением — ещё ничего не говорит об их природе. Дестют последовательно различает четыре основные способности. (1) Чувствительность в узком смысле даёт текущие ощущения. (2) Память позволяет переживать воспоминания. (3) Суждение состоит в восприятии отношений между идеями. (4) Воля означает способность испытывать желания.

При этом чувствительность в широком смысле охватывает все четыре. Каждое из этих состояний должно быть пережито самим существом, иначе для него оно не существует. Отсюда формула, которая особенно раздражала противников сенсуализма:

«Мыслить, как вы видите, всегда значит чувствовать, и это не что иное, как чувствовать. Теперь вы спросите меня, что значит чувствовать? Я отвечу: это то, что вы знаете, то, что вы испытываете. Если бы вы этого не испытывали, я совершенно напрасно пытался бы вам это объяснить: вы меня не поняли бы и не уразумели. Но поскольку у вас есть сознание этого способа существования, вам не требуется никакого объяснения, чтобы его знать; вам достаточно собственного опыта. Чувствовать — это явление нашего существования, это само наше существование; ведь существо, которое ничего не чувствует, может существовать для других существ, если они его чувствуют, но оно не существует для самого себя, поскольку не замечает этого».
— «Начала идеологии», часть I, глава I «Что значит мыслить», с. 21-28.

Смысл этой формулы довольно легко исказить, если под ощущением заранее понимать только действие внешнего раздражителя. Дестют употребляет слово шире. Вспомнить боль не значит снова получить ту же самую рану; вынести суждение не значит пассивно увидеть один объект; пожелать движения не значит уже выполнить движение. Эти различия сохраняются и постоянно исследуются. Общим оказывается то, что перед нами состояния чувствующего существа, а не деятельность особой субстанции, существующей по собственным законам где-то за пределами организма. Характерно, что Дестют не считает идею обязательно изображением внешнего предмета. Греческое происхождение слова и привычная метафора образа могут ввести в заблуждение. Когда я обжигаю палец, то переживаемая боль не представляет собой картинку изменения его формы или цвета. Желание избежать ожога также не является изображением вещи. Следовательно, само определение идеи как копии предмета слишком узко. Оно пропускает значительную часть тех состояний, которые нужно объяснить, и заранее подчиняет психологию одному неудачно выбранному сравнению.

Здесь сенсуализм де Траси становится гораздо интереснее, чем та привычная карикатура, в которой внешний мир просто отпечатывается на пассивной душе. Организм испытывает разнообразные состояния; он сохраняет их следы, замечает связи и действует. Знание возникает из этой деятельности, но не каждое её состояние является знанием о внешнем предмете. Боль непосредственно свидетельствует о том, что боль переживается. Причина боли, место её возникновения и последствия требуют дальнейшего исследования, а различение чистого опыта и сделанного на его основании вывода проходит через всю систему.

---

Память особенно хорошо показывает необходимость такого различения. Воспоминание является нынешним состоянием, возникшим в связи с прежним впечатлением. Но узнать, что это именно воспоминание, — уже отдельное суждение. Де Траси приводит очень простой пример: человеку кажется, что он только что придумал новую мысль, но вскоре он находит её в собственных старых записях. Воспоминание существовало и раньше, но его происхождение не было распознано. Из этого следует, что память сама по себе не обязательно сообщает нам: сейчас ты вспоминаешь. Так же устроено и восприятие. Испытывать ощущение и знать, каким предметом оно вызвано, — разные действия. У младенца они не могут с самого начала быть связаны так же, как у взрослого. Взрослый приобрёл привычку относить впечатления к телу, органам и внешним вещам задолго до того времени, которое способен помнить. Затем результат обучения кажется ему непосредственным свойством самого ощущения. Де Траси постоянно возвращает нас к этой опасности: привычное и очень раннее ещё не означает врождённое.

Суждение он определяет как чувствование отношения. Чтобы судить, нужно иметь различимые идеи, между которыми устанавливается связь. Если чёрное и белое смешались для нас в один серый цвет, то мы воспринимаем новый результат, но не сравниваем два прежних впечатления. Если же они удерживаются отдельно, то возникает возможность заметить сходство или различие. Таким образом, суждение требует определённых условий, оно развивается после первых ощущений и зависит от способности удерживать материал сравнения. Иногда противникам этой философии кажется, что сама возможность рассуждения должна опровергать её исходную установку. Но де Траси исследует рассуждение как реальный человеческий процесс. Телесная организация даёт возможность чувствовать отношения, а опыт предоставляет то, между чем они могут быть установлены. Объявить отношение нематериальным только потому, что оно не похоже на цвет или запах, гораздо проще, чем выяснить, как человек научился его замечать.

Чувствующее тело и внутренние впечатления

Уже во второй главе «Начал» чувствительность определяется как результат организации тела. Далее де Траси обращается к нервам, мозгу и органам чувств. Он не претендует заменить физиолога, и не пытается выдавать все свои предположения о движениях нервной системы за установленное знание. Но общий предмет объяснения для него вполне ясен: разнообразие человеческих состояний связано с разнообразием процессов в живом теле. Важная особенность этой главы — внимание к внутренним ощущениям. Обычно перечисление зрения, слуха, вкуса, обоняния и осязания создаёт впечатление, что всё богатство чувственной жизни уже распределено по пяти рубрикам. Но куда тогда поместить голод, жажду, тошноту, головокружение, усталость, удовольствие от нормальной работы организма? Человек живёт внутри собственного тела, и эта жизнь непрерывно даёт ему материал для чувств и желаний. Если забыть о ней, то философия получит слишком бедное представление о том, что именно требуется объяснять.

Дестют подчёркивает условность всех классификаций. Они удобны, но часто могут соединять слишком разные вещи и разделять близкие. Даже осязание охватывает целую совокупность впечатлений, неодинаковых в разных частях тела. Перечень пяти чувств не является законом природы, который запрещает обнаружить что-то ещё. Такое замечание особенно существенно для философии, постоянно обвиняемой в механическом упрощении человека. Здесь сам сенсуалист предостерегает от превращения классической схемы в подлинное устройство действительности.

Затем он включает в свое рассмотрение те состояния, которые принято считать исключительно душевными. Радость, грусть, возбуждение и подавленность могут возникать в связи с мыслью, но могут зависеть от телесного состояния, которое человек плохо понимает. Де Траси приводит собственный опыт:

«Радостное состояние, вызванное хорошей новостью или несколькими бокалами вина, разве не одно и то же? Есть ли различие между возбуждением лихорадки и возбуждением тревоги? Разве не легко смешать томность, вызванную расстройством желудка, с томностью огорчения? Что касается меня, то я знаю, что мне часто случалось не уметь различить, было ли неприятное чувство, которое я испытывал, следствием печальных обстоятельств, в которых я находился, или нынешнего расстройства моего пищеварения. Впрочем, даже когда эти чувства являются следствием наших мыслей, они всё равно остаются простыми состояниями, которые не являются ни воспоминаниями, ни суждениями, ни желаниями в собственном смысле. Следовательно, они представляют собой действительные продукты чистой чувствительности, и я должен был упомянуть их здесь; одним словом, это настоящие внутренние ощущения, подобные предыдущим».
— «Начала идеологии», часть I, глава II «О чувствительности и ощущениях», с. 28-37.

Это уже вполне узнаваемая логика Кабаниса. Мысли изменяют состояние организма, а состояние организма влияет на мысли и чувства. Разница между хорошей новостью и вином здесь не исчезает, но общий результат необходимо исследовать в существе, которое способно его переживать. Если одинаковое настроение может быть вызвано такими разными путями, то этого достаточно, чтобы перестать считать его непосредственным выражением одной только духовной причины.

Особенно сильная формулировка появляется в главе о способности движения. Дестют предлагает рассмотреть человека целиком, связав чувствительность с остальными обстоятельствами его существования:

«Эти два явления в равной мере являются результатом нашей организации; мы можем разделить их в мысли, чтобы отдельно и последовательно рассматривать действия одного и другого; но в действительности они неразделимы: первое, по меньшей мере, не может существовать без второго. Ведь хотя верно, что в нас совершается множество движений, о которых мы не имеем сознания и которые не вызывают у нас ни одного восприятия, несомненно, что мы не можем представить себе никакого восприятия, возникающего в нас, даже самого чисто интеллектуального, без какого-либо движения, совершившегося в одном из наших органов. Поэтому, принимая вещи такими, каковы они есть, мы должны считать действие мышления или чувствования лишь особым результатом действия движения, а способность мышления — зависимой от способности движения. Последняя, следовательно, вполне заслуживает нашего внимания».
— «Начала идеологии», часть I, глава XII «О способности двигаться и её отношениях со способностью чувствовать», с. 229-239.

Вот то место, которое трудно объяснить одним лишь умеренным эмпиризмом. Мысль прямо рассматривается как особый результат процессов в органах. Дестют не ограничивается замечанием, что телесные ощущения помогают душе собирать сведения. Сама способность мыслить включена в деятельность живого тела. Для истории материализма это довольно важное место. Подобные положения существуют в опубликованном им философском курсе ещё задолго до споров вокруг Фогта, Молешотта и Бюхнера. При этом движение живого существа не означает создания силы из ничего. Когда человек тянет, толкает или поднимает груз, он действует как вес, пружина или рычаг, опирается на другие тела и подчиняется условиям механики.

Да, наши внутренние процессы позволяют приводить органы в действие даже без непосредственного внешнего толчка, но они не выводят тело из мира природы. В этом рассуждении де Траси старается сохранить и особенности организма, и единство законов, по которым он действует. Даже выражение «жизненная сила» он истолковывает вполне определённо:

«Эта жизненная сила — мы не знаем, в чём она состоит; мы можем представлять её себе только как результат притяжений и химических соединений, которые на некоторое время порождают особый порядок явлений, а вскоре, вследствие неизвестных обстоятельств, вновь подпадают под действие более общих законов, являющихся законами неорганизованной материи. Пока она сохраняется, мы живём, то есть движемся и чувствуем».
— «Начала идеологии», часть I, глава XII, абзац о жизненной силе.

Такая «сила» ничего не объясняет сверх химических сочетаний и особого порядка их деятельности. При смерти этот порядок распадается, составлявшие тело элементы вступают в другие соединения. Здесь вполне естественно вспоминается Ламетри: жизнь и мышление требуют определённой организации, а исчезновение этой организации изменяет возможности тела. Но вовсе не обязательно приписывать де Траси все положения «Человека-машины», чтобы увидеть принадлежность этих рассуждений к одному большому материалистическому направлению.

Важна и его осторожность относительно подробного механизма. Различные ощущения, воспоминания и желания должны соответствовать различным процессам, но наблюдать их в полном составе он ещё не может. Следовательно, нельзя подробно описывать незримые движения так, словно они уже изучены. Но только это ограничение касается нашего нынешнего знания, а не права тела производить мысль. Отсутствие готовой физиологии для каждого воспоминания не заставляет де Траси поселить воспоминания в отдельную субстанцию. В начале главы о чувствительности он допускает также, что мы не можем уверенно определить её пределы во всей природе. Возможно ли что-то подобное у растения или в простейших взаимодействиях веществ? Де Траси отказывается решать вопрос одним предположением, и специально говорит, что не призывает приписывать чувствительность везде, где она не обнаруживается. В общем, он оставляет неизвестное неизвестным и продолжает изучать те связи между организмом и чувствованием, которые доступны наблюдению.

Движение и открытие внешнего мира

Если все наши идеи представляют собой переживаемые состояния, то возникает вопрос: как мы приходим к тому, что существуют вещи, которые этими состояниями не исчерпываются? Дестют считает этот вопрос одним из самых важных. Недостаточно сказать, что ощущения приходят извне: это как раз то, что требуется объяснить. Человек должен научиться различать своё переживание и действующую на него причину. В главе «О существовании» он рассматривает возражения скептиков и идеалистов. Во сне мы можем видеть и слышать то, чего рядом нет. Отдельное ощущение не содержит надписи с адресом своего источника. Мальбранш обращается здесь к божественному свидетельству, Беркли отрицает самостоятельную телесную действительность. Сам же Дестют не считает достаточной и знаменитую прогулку Диогена, как ответ на отрицание движения: если спор идёт о том, насколько надёжно явление свидетельствует о внешнем существовании, то нужно разобраться в основании этой надёжности.

Обычный ответ отдаёт преимущество осязанию. Зрение может ошибаться, ведь изображение в зеркале находится не там, где кажется; рукой же будто бы можно непосредственно удостовериться в вещи. Но Дестют замечает, что пассивное прикосновение само по себе не отличается от других впечатлений. Если тело нагрелось, получило укол или давление, то это ещё не объясняет, как оно распознало независимый внешний предмет. Осязание начинает выполнять особую роль только вместе с движением, и желанием продолжить это движение.

Допустим, организм движется и ощущает происходящее. И вот, однажды движение прекращается. Если существо не испытывает желания продолжить его, то перед ним обычная смена внутренних состояний. Но если это желание сохраняется, а движение всё равно невозможно, то возникает опыт противодействия. Мы видим, что нечто не подчиняется нашей воле. С повторением этого опыта мы начинаем отличать собственную деятельность от того, что ограничивает её извне. Дестют выражает этот решающий переход следующим образом:

«Когда я движусь, воспринимаю ощущение, двигаясь, и в то же время испытываю желание продолжать воспринимать это ощущение, то, если моё движение останавливается, если моё ощущение прекращается, а желание по-прежнему сохраняется, я не могу не признать, что это не является действием одной лишь моей чувствующей способности. Это заключало бы противоречие, поскольку моя чувствующая способность всей своей мощью желает продолжения ощущения, которое прекращается. Правда, если я сразу замечаю, что прекращение этого ощущения, которое я желаю продолжить, не является действием моей чувствующей способности, моей воли, моего “я”, то я вполне могу не так скоро заметить, что оно является действием способности другого существа, и не сразу обнаружить существование этого другого существа. Но когда я часто испытаю, что весьма нередко это ощущение продолжается столько, сколько я желаю, а в других случаях внезапно прекращается полностью или частично против моей воли, невозможно, чтобы рано или поздно я не начал подозревать, что это последнее действие имеет причину, и не сделал из этой причины существо, которое не есть я».
— «Начала идеологии», часть I, глава VII «О существовании», с. 107-142.

Эта аргументация особенно интересна рядом с Меном де Бираном. Оба автора придают большое значение усилию и сопротивлению, но делают из их исследования различные выводы. Для де Траси деятельность тела помогает объяснить происхождение знания о внешнем мире; она не создаёт основание для возвращения нематериального деятеля. Чувствующее и желающее существо учится действовать среди других тел, и в этой деятельности получает всё более определённое представление о собственном теле. Разумеется, такой опыт не сразу даёт безошибочную картину действительности. Человек может принять предел растяжения своих мышц за сопротивление внешней вещи, неверно определить расположение предмета, смешать разные причины прекращения движения. Дестют сам перечисляет подобные затруднения. Установить, что переживание не полностью зависит от желания, и точно узнать, что именно ему противодействует, — разные успехи. Для второго требуются повторение, сопоставление и исправление прежних суждений.

Но общее направление вполне ясно. Познание начинается в отношениях организма с окружающим миром. Организм двигается, получает последствия движений, сравнивает их с ожидаемым, постепенно различает устойчивые условия действия. В этой картине сенсуализм располагает собственной теорией активности. Когда позднейшая философия объявляет его учением о пассивном вместилище впечатлений, ей приходится просто игнорировать значительную часть источников. Для эпикурейской традиции здесь важна ещё одна черта: несоответствие ожидания опыту не уничтожает сам опыт. Видимое изображение в зеркале действительно переживается; ошибка возникает в суждении о его месте и природе. Мы можем исправить это суждение другим наблюдением. Де Траси не воспроизводит античную канонику целиком, но его различение ощущаемого состояния и вывода о причине позволяет понять, как чувственное знание исправляет себя собственными средствами.

Язык как приобретённое орудие мышления

После анализа основных способностей де Траси обращается к развитию человека. Одних природных возможностей недостаточно, чтобы объяснить различие между младенцем и образованным взрослым. Необходимо понять влияние повторения, упражнений, памяти и общения. Привычка делает многие действия лёгкими, сокращает потребность в сознательном контроле, но одновременно способна скрывать от нас, каким путём был получен итоговый результат. Мы уже видели это на примере знания собственного тела; то же самое происходит со сложными интеллектуальными навыками. Знаки приобретают здесь особое значение (ср. Дежерандо). Дестют рассматривает язык гораздо шире обычной речи. Жесты, рисунки, письменные обозначения, сигналы и даже математические символы могут представлять идеи и позволять людям согласовывать действия. Он специально включает в это рассмотрение общение глухонемых, действия актёра, морские и военные сигналы, планы архитекторов и изображения натуралистов. Чувствующий организм располагает несколькими путями сообщения, а история общества создаёт из них разнообразные системы.

«Всё, что представляет наши идеи, следовательно, является знаком, и всякая система знаков есть язык или речь и может быть так названа, если брать эти слова в общем, а не в специальном смысле и отвлечься от той особенности, что они происходят от названия органов речи. Именно в таком смысле принято говорить об иероглифическом языке, языке действия или жестов и даже о языке глухих и немых. Поэтому мы должны считать настоящими языками совокупности жестов, посредством которых мимы и немые достигают выражения не только весьма тонких чувств, но даже весьма отвлечённых идей».
— «Начала идеологии», часть I, глава XVI «О знаках наших идей и об их главном действии», с. 302-355.

Отсутствие устной речи, следовательно, не исключает языка, тонких чувств и абстрактных идей. Здесь де Траси оказывается рядом с педагогическими вопросами Сикара и Дежерандо. Изучение человеческих возможностей требует различать повреждение определённого способа общения, и отсутствие самой способности мыслить. Оно также позволяет увидеть, насколько широкий смысл слово «чувственный» имеет в этой философии. Рисунок геометра и жест, выражающий отвлечённое понятие, остаются чувственными средствами, хотя их употребление требует сложной умственной работы.

Однако язык служит не только передаче уже готового содержания другому человеку. Он изменяет возможности самого говорящего. Сложная идея состоит из множества воспоминаний и отношений, которые трудно удержать одновременно. И как раз знак связывает её с устойчивым чувственным впечатлением. Слово, жест или изображение можно воспроизвести, узнать и снова соединить с другим знаком. Благодаря этому человек перестаёт каждый раз заново проходить весь путь образования понятия.

«Вот почему знаки помогают памяти, делают привычки более прочными, служат уму точками опоры; почему они действительно закрепляют совершившиеся интеллектуальные операции; почему идеи классов, родов, видов и все обобщённые идеи, которые мы сохраняем с их помощью, однажды образованные, становятся для нас столь удобными; вот также почему так полезно и приятно, чтобы знаки имели сходство с выражаемой ими вещью и чтобы между ними существовали отношения, соответствующие отношениям представляемых ими идей. С другой стороны, мы видим, что ощущение знака, будучи своего рода ярлыком идеи, приблизительно подобным заглавиям некоторых глав и параграфов, выражающим их смысл сокращённо, и, так сказать, занимая в нас место этой идеи, должно заставлять нас упускать из виду её подробности».
— «Начала идеологии», часть I, глава XVI, абзац о помощи знаков памяти и обобщению.

Вместе с преимуществами возникает и опасность. Мы умеем пользоваться знаком, уже не удерживая всей истории его значения. Это позволяет рассуждать быстрее и дальше, но создаёт возможность подменить ясное содержание просто знакомым словом. Иногда человек уверен, что понимает термин, но объяснить его не может. Иногда мы чувствуем ложность довода, но ещё не можем разобрать, в каком именно месте возникла ошибка. Дестют видит здесь вполне обычные последствия работы со сложными идеями, а не доказательство существования таинственного знания, превосходящего опыт. Полезно сравнить это с Рёдерером и его критикой слов, которые незаметно превращаются в самостоятельные сущности. Там из «совести» или «сознания» делают внутреннего персонажа; здесь знак скрывает состав представления, и позволяет забыть, какие наблюдения за ним стоят. Общая задача заключается в восстановлении содержания. Если возникла двусмысленность, то нужно развернуть сокращение, заменить единичное слово подробным описанием идеи, и посмотреть, где перестали совпадать значения.

Дестют подробно рассматривает алгебру, поскольку в ней преимущество знаков особенно заметно. Человек может выполнять длинные преобразования, не представляя каждый раз в подробностях предмет вычисления. Но он не считает возможным просто распространить эту удобную работу на все области знания. Количественные отношения допускают определённую точность, но обычные слова обозначают гораздо более сложные и изменчивые содержания. Даже математик должен вернуться к смыслу, когда выбирает действие или истолковывает результат. Поэтому мечта о всеобщем искусственном языке, который автоматически устранил бы все ошибки, кажется де Траси слишком поспешной. Улучшать обозначения и упорядочивать их употребление можно и нужно. Но нельзя обычным распоряжением сделать все исследуемые вещи одинаково простыми. Язык помогает анализу, но не освобождает от наблюдения. Эта мысль удерживает его программу от превращения в культ математических формул, хотя сам автор очень любит последовательность и строгую связь положений.

---

Книга под названием «Грамматика» (1803) продолжает именно такое исследование. Дестют интересуется составом высказывания, выражением суждения, происхождением разных способов обозначения. Он связывает устройство речи с устройством мысли, а не выводит её из уже готовой системы врождённых понятий. Каждая историческая речь сохраняет результаты прежней человеческой работы, но может сохранять также путаницу, случайности и привычки. Учиться языку значит приобретать орудие, в котором опыт множества других людей уже частично организован.

Такое понимание позволяет увидеть общественную сторону сенсуализма. Человек получает знания через собственные ощущения, но его способность разбирать и удерживать их развивается в общении. Между отдельным организмом и накопленным знанием общества стоят вполне материальные посредники: произносимые звуки, жесты, рисунки, книги. Никакого самостоятельного общественного духа для объяснения этой связи не требуется. Нужно исследовать, как люди пользуются созданными ими средствами, и чему благодаря этому способны научиться.

Логика и борьба с философским авторитетом

В «Логике» (1805) де Траси обращается к истории собственного предмета. Его интересуют Аристотель, Бэкон, Декарт, Гоббс, авторы Пор-Рояля, Локк и Кондильяк. Однако почтение к любому крупному мыслителю не обязывает сохранять его ошибки. Напротив, продолжение работы требует выяснить, что именно предшественник хотел сделать, что ему удалось и какие вопросы он оставил неразрешёнными. Дестют очень хорошо чувствует различие между чтением философа и служением его репутации. Аристотель стремился исследовать идеи, способы их выражения и вывода. По мнению де Траси, это был правильный замысел, но недостаточное знание происхождения идей повредило всей последующей работе. Классифицировать предметы мысли ещё не означает объяснить, как мысль о них возникла. Различия между субстанцией, количеством, качеством и отношением не сообщают нам, каким образом человек приобрёл соответствующие понятия, и как проверяется их употребление. Составленная таким произвольным образом таблица понятий слишком легко начинает жить своей жизнью, вместо того, чтобы стать надежным результатом исследования.

«Во всех отношениях большое несчастье состоит в том, что древние сочинения, о которых непрерывно говорят, в действительности почти никогда не читаются. В конце концов о них составляют совершенно ложное представление. Это приблизительно похоже на то, как во время Французской революции я часто видел, что из уважения к памяти некоторых людей с ожесточением принимали мнения, которые они ненавидели, и оскорбляли и огорчали их тени, полагая, что оказывают им почтение и доставляют удовольствие».
— «Начала идеологии», часть III «Логика», предварительные рассуждения, раздел об Аристотеле.

Нельзя принимать последующий ярлык за содержание книги. Нужно читать, сравнивать формулировки, выяснять происхождение возражений. Дестют считает возможным назвать идеологов продолжателями Аристотеля (!) именно потому, что они заново ставят его вопрос, и пытаются выполнить то, чего его собственного знания ещё не хватало выполнить. Поклонники старой школы, напротив, охраняют полученный результат так, будто дальнейшее исследование является непочтительностью. Не меньшее значение имеет разбор философии Бэкона. Дестют восхищается масштабом проекта обновления наук, но не принимает каждую предложенную процедуру. Призыв обращаться к фактам был плодотворен, но подробные методические предписания не обязательно соответствовали реальному ходу открытий. История науки показывает, что исследователи достигали успеха и без точного следования бэконовским таблицам. Дестют предпочитает узнать, что они делали на самом деле, вместо того чтобы приписывать их достижения авторитетной методической формуле, будто бы ученые без Бэкона не смогли бы сделать и шагу. 

Интересно и его отношение к Декарту. В предварительных рассуждениях «Логики» де Траси высоко оценивает начало «Рассуждения о методе», ясность его правил и обращение к исследованию собственной познавательной способности. Но исходную достоверность мышления он тут же истолковывает через чувствительность. Мы уверены в существовании собственного переживания, поскольку чувствуем, а не потому что мыслим. Вместе с этой исходной достоверностью все дальнейшие метафизические построения Декарта не получают автоматического оправдания. Де Траси использует удачный шаг предшественника для своей работы, не принимая всей его системы. 

Особенно заметное место занимает Гоббс. Дестют ценит у него строгость языка, связь рассуждения с исчислением, внимание к составу понятий и знакам. Когда Гоббс выводит принципы политики из знания движений души, а знание этих движений — из науки об ощущениях и идеях, де Траси прямо видит в нём основателя идеологии и обновителя нравственных наук. Такое признание расширяет обычную родословную его школы. При этом сам де Траси гораздо меньше доверяет старому искусству силлогизма. Правильная форма вывода не устанавливает истинность содержания, из которого выводят. Нельзя получить надёжное знание простым переставлением терминов, если их значения уже неясны, или общая посылка принята слишком поспешно. Поэтому исследование идей и языка должно предшествовать привычным логическим процедурам. Его резкость против силлогистики связана с желанием обнаружить действительную причину правильности рассуждения вместо почтительного воспроизведения школьного упражнения.

Здесь же находится основание его неприятия кантовского направления. Ещё в 1802 году он представил исследование метафизики Канта, опираясь на изложение Иоганнеса Кинкера. Для де Траси трудность заключалась в возвращении таких оснований знания, которые следовало принимать ещё до исследования их происхождения в человеческом опыте. Сам факт, что человек способен судить, ещё не объясняется перечнем условий, которым приписали независимое от опыта значение. Его собственный путь шёл через наблюдение развития способностей, различение операций и выяснение того, что обозначают употребляемые слова. Это разногласие определяет дальнейшую судьбу идеологии во Франции. Новые школы будут обещать восстановление достоинства личности через духовную активность и безусловное нравственное начало. Де Траси продолжит требовать объяснения того, каким образом способность действует, где наблюдаются её результаты и почему предлагаемая сущность вообще необходима. За такой дотошной требовательностью легко увидеть простого скучного педанта, который не способен понять всё величие новой торжествующей философии. Но именно эта требовательность сохраняет философию в связи с реальным исследованием.

Дестют при власти Наполеона

Но давайте теперь снова вернемся к биографии. Описанное выше сочинение Дестюта выходило частями. В 1801, 1803 и 1805 годах вышли вступительная часть, «Грамматика» и «Логика», не считая первых черновых набросков, прочитанных в Институте между 1796-98 годами, и разных небольших статей. Прошлый раз мы остановились на отказе Дестюта ехать на войну в Египет. Вместо этого он сел писать книгу. С тех пор произошло очень много событий. Уже к моменту возвращения Наполеона из Египта де Траси приобрел репутацию ведущего теоретика и одного из идейных лидеров движения либеральных интеллектуалов, стремившихся осуществить то, что они считали первоначальной целью революции — создать просвещенное, рационально устроенное, свободное общество, основанное на правовых началах и отвечающее природе человека как разумного существа. Но хотя «идеологи» к тому моменту почти не имели реальной политической власти, их влияние было весьма значительным, и поэтому Наполеон, готовя переворот 18 брюмера, приложил большие усилия, чтобы заручиться их поддержкой. Как известно, ему это удалось. В знак признательности, он назначил почти всех идеологов на весьма значительные политические посты. Поэтому первые годы Консульства казались временем политического триумфа «идеологии». Де Траси, а также его единомышленники Кабанис, Вольней и Гара становятся сенаторами, Дону — президентом Трибуната, Констан и Женгене — членами Трибуната, близкий к «идеологам» Лаплас — министром внутренних дел, и это не говоря про многих других членов их общего круга. Даже сам Наполеон в эти годы демонстрирует свою приверженность идеям Просвещения, общественного договора и национального примирения, что полностью отвечало взглядам «идеологов». В частных беседах между Наполеоном и Рёдерером они даже обсуждают различия подходов Локка и Кондильяка по отношению к идеям и знакам (!). Поэтому даже спустя некоторое время, когда стремление к диктатуре и возвращении монархии должно было стать очевидным для каждого, де Траси всё равно связывает с наступившей эпохой надежды на реализацию идей просветителей.

«Настоящий момент, когда люди наконец располагают огромным запасом приобретённых знаний, превосходным научным методом и полной свободой, есть начало совершенно новой эры их истории. Она будет эрой французской; и в ней мы предвидим такое развитие разума и такое приумножение человеческого счастья, о которых тщетно было бы пытаться судить, обращаясь к примерам из предшествующих веков, ибо не бывало ещё ничего подобного тому, что начинается теперь».
— Из введения ко второй части «Начал идеологии» (1803)

Однако чем дальше, тем больше авторитарный стиль правления Наполеона становился несовместим с целями «идеологов». Нетерпимость первого консула к любым проявлениям независимости и выражению собственного мнения — привела к конфронтации, продолжавшейся до конца правления Наполеона. После удаления из Трибуната Дону, Констана и Женгене (1802), после ликвидации большинства газет, и установления правительственного контроля над оставшимися изданиями — Сенат стал единственным местом, где была возможна критика решений Наполеона. Но Сийес, президент Сената, во многом разделявший позицию «идеологов», был крайне осторожен и сдержан, как и большинство других сенаторов. С возражениями и протестами обычно выступала совсем небольшая группа, самым видными представителем которой был де Траси. В Сенате и при дворе Наполеона он получил прозвище «Упрямый де Траси», которое сохранилось за ним и позже, в эпоху Реставрации.

Начиная с 1803 года Наполеон неоднократно выражал публичную неприязнь к «идеологии», да и к философии вообще. В том же году он ликвидировал класс моральных и политических наук Института, отстранил де Траси и других «идеологов» от руководства системой образования, и изменил программу центральных школ, убрав из неё всеобщую грамматику и другие гуманитарные предметы. Наполеоновское употребление слова «идеологи» постепенно закрепляло отрицательный смысл — отвлечённые рассуждатели, не понимающие реальной жизни. Но несмотря на всё это, де Траси одним из первых гражданских сановников стал кавалером (1803), а затем и командором (1804) ордена Почётного легиона. В 1808 году ему, как и другим сенаторам, был присвоен наследственный титул графа империи. По каким-то причинам Наполеон не хотел совсем жестко подавлять философов, и многие из них продолжали занимать разные должности в аппарате, просто уже совершенно незначительные. В том же 1808 году умер Кабанис. В нём де Траси потерял человека, с которым его связывали общие убеждения и глубокая дружба. В том же году его избрали во Французскую академию, как раз на место умершего друга. Вступительная речь состоялась 21 декабря; благодарность за избрание сопровождалась словами о потере самого близкого человека. Минье объясняет последующее ослабление его литературной деятельности личными утратами, к которым со временем добавилось ухудшение зрения. Но даже когда де Траси был избран в восстановленную Французскую академию, Наполеон не отступал, и приказал своему ставленнику академику де Сегюру произнести речь против философии:

«Монарх поручил ему разделаться с философией в Академии, в день приема в число ее членов графа Траси. Было забавно слышать, в каких высокопарных выражениях обер-камергер осуждал бедную философию».

Отношения между Наполеоном и сенатской оппозицией стали еще более напряжёнными в 1812 году, в результате попытки переворота генерала Мале, объявившего, что он действует по поручению Сената. После ареста у Мале был обнаружен список предполагаемых членов нового правительства. Пост министра просвещения он собирался отдать де Траси; в списке фигурировали также Вольней, Гара и другие сенаторы-идеологи. Хотя не имелось никаких свидетельств того, что они были осведомлены о планах Мале и как-то с ним связаны, да и сам Мале был представителем нелегальной республиканской («якобинской»), а не либеральной оппозиции, Наполеон на заседании Государственного совета заявил, что именно деятельность «идеологов» является причиной всех несчастий Франции. 

Воля и удовольствие как основания свободы

Примерно в таких обстоятельствах Дестют продолжал свою работу между 1805 и 1815 годами. Он жил в атмосфере жесткого институционального давления, и открытого подавления всех завоеваний Революции. Многие из его коллег по цеху в этот период сломились, и перешли на более идеалистические позиции в философии, как бы поддерживая новые веяния режима. В этом плане Дестют положительно от них отличается. Он не собирается менять свои позиции синхронно с линией партии. Правда, и публиковать что либо в открытую он тоже не решается, и пишет пока только для себя. Теперь исследование воли переводит идеологию из области познания в область действия. Уже в первой части «Начал» де Траси связывает желание с тем, что некоторые ощущения приятны, а другие неприятны. Чувствующее существо приобретает опыт этих различий и судит о вещах как о полезных или вредных для себя. Желание появляется вследствие такой оценки. Оно не приходит из отдельного мира свободы и не нуждается в способности беспричинно создавать самого себя.

«Она является непосредственным и необходимым следствием особого свойства некоторых ощущений доставлять нам страдание или удовольствие и суждений, которые мы о них выносим; ведь как только мы признали какую-либо вещь тем, что называем хорошим или дурным для нас, нам невозможно не желать пользоваться ею или избегать её. Отсюда вы видите, что единственный способ удержать волю от заблуждения состоит в исправлении суждения, которое её определяет.

Воля, подобно другим нашим способностям, является лишь результатом нашей организации; но её особенность заключается в том, что именно благодаря ей мы всегда бываем счастливы или несчастливы. Я вполне могу иметь ощущение или воспоминание, которое не доставляет мне ни страдания, ни удовольствия.

Когда я выношу суждение, для меня важно, вследствие вытекающих из него последствий, чтобы оно было правильным; в остальном мне безразлично чувствовать то или другое отношение: ни одно из них само по себе не приятно и не неприятно.

Желание, напротив, исключает безразличие; по самой своей природе оно является наслаждением, если удовлетворено, и страданием, если не удовлетворено; так что наше счастье или несчастье необходимо зависит от него. Более того, если по ошибке мы вздумаем желать вещей, которые существенно нам вредят, то есть неизбежно приводят нас к другим вещам, от которых мы хотели бы быть избавлены, мы необходимо будем несчастливы: как бы ни повернулось дело, одно из наших желаний останется неудовлетворённым».
— «Начала идеологии», часть I, глава V «О воле и желаниях», с. 67-74.

Здесь особенно хорошо видна связь с эпикурейской постановкой вопроса. Удовольствие и страдание составляют исходный материал, но из этого не следует обязанность удовлетворять каждое возникшее желание. Желания могут противоречить друг другу. Средство ближайшего удовольствия может оказаться причиной более тяжёлой боли. Человек способен ошибиться в собственном интересе, и затем страдать как при исполнении желания, так и при его неисполнении. Поэтому разум вдвойне необходим тому существу, которое стремится к приятной жизни. В этой системе просвещение имеет совершенно практический смысл. Если воля следует за оценкой, то исправление оценки меняет и само действие. Нельзя просто приказать человеку хотеть разумно, и после этого считать свою задачу выполненной. Нужно выяснить, почему он принимает вредное за полезное, какие сведения ему доступны, какие привычки закреплены и что в его положении делает определённый выбор привлекательным. Анализ ошибки становится частью нравственного и политического преобразования.

---

Развёрнутый трактат о воле, опубликованный как четвёртая и пятая части «Начал идеологии» в 1815 году, Дестют начинает именно с таких общих вопросов, а затем он переходит к хозяйственной жизни. В английском издании 1817 года этот том получил название «Трактат о политической экономии». Благодаря этому позднейшему названию легко забыть, что перед экономическими главами располагается исследование потребностей, деятельности, собственности, свободы, прав и обязанностей. Дестют сознательно показывает, откуда берутся понятия, которыми затем пользуется общественная наука. Свободу он понимает вслед за Локком как возможность исполнять свою волю. Здесь надо различать происхождение желания и возможность действовать в соответствии с ним. Желание обусловлено впечатлениями, состоянием организма и приобретёнными суждениями. Однако из этой обусловленности не следует, что всякий человек уже обладает одинаковой свободой. Один может осуществить намерение, другой связан, заперт, лишён средств или встречает непреодолимое сопротивление. Такое различие вполне реально и непосредственно касается человеческого счастья.

«Несомненно, мы не можем слишком часто повторять: чувствующее существо не может желать без мотива; оно может желать лишь в силу того, каким образом испытывает воздействия. Поэтому его воля следует из предшествующих впечатлений столь же необходимо, как всякое следствие следует из причины, обладающей свойствами, необходимыми для его произведения. Эта необходимость не является ни благом, ни злом для чувствующего существа. Она составляет следствие его природы, условие его существования, данность, которой оно не может изменить и из которой должно всегда исходить во всех своих рассуждениях».
— «Трактат о политической экономии», английское издание 1817 года, с. 71.

Поэтому политическая свобода не исчезает вместе с метафизической свободой воли. Наоборот, она получает свой ясный предмет. Нужно увеличивать способность людей действовать, устранять произвол, обеспечивать безопасность, давать доступ к средствам и знаниям. Бесполезно провозглашать душу независимой от всех причин, если человек не может выйти из тюрьмы или распорядиться собственным трудом. Де Траси переносит этот вопрос в ту область, где различия можно наблюдать и условия можно изменять.

Из этого же возникает его необычное возражение против привычных представлений об общественном договоре. Говорят, будто, вступая в общество, человек отдаёт часть свободы ради сохранения остального. Де Траси считает такую формулу неточной. Человек не начинает существование полностью изолированным, и уже младенцу нужны другие люди. Общественные связи развиваются постепенно. Соглашаясь ограничить некоторые свои действия, люди рассчитывают получить больше возможностей в других отношениях. Цель объединения состоит в увеличении общей силы, которой каждый отдельный индивид располагает для исполнения своей воли. Такое общество всё ещё может быть крайне несовершенным, но оценивать его следует по действительным результатам. Если установленный порядок не увеличивает возможности людей, то он не достигает своего назначения. Не достаточно сослаться на давность учреждения или на величие государства. Нужно показать, что изменилось в жизни тех существ, ради которых совместная жизнь вообще имеет смысл. 

Справедливость возникает тогда, когда люди получают возможность понимать друг друга и устанавливать соглашения. До этого каждый действует ради собственных потребностей, но ещё не имеет общего правила согласования своих притязаний с чужими. Де Траси даже замечает, что греки должны были дать имя законодательницы языку, а не богине земледелия. Первая договорённость предшествует развитому хозяйственному порядку. Такое объяснение особенно близко эпикурейскому пониманию справедливости через взаимную пользу соглашения. При этом он не принимает гоббсовского превращения первоначального состояния в безусловную войну всех против всех. В человеке уже действуют сочувствие, привязанность и любовь; их участие необходимо объяснить, а не исключить исходным определением. Если бы желание взаимного уничтожения исчерпывало природу людей, тогда было бы непонятно, откуда вообще возникла возможность покинуть такое состояние. Де Траси ценит у Гоббса признание соглашений основанием справедливости, но отвергает вывод о необходимости подчинения как единственном пути к миру. Потребность в безопасности может вести и к вполне свободному объединению.

Нравственность без бессмертной души

Мораль, согласно де Траси, охватывает историю человеческих страстей. Свой способ рассмотрения морали он кратко характеризует следующим образом: «…я совсем не намерен давать правила поведения. Я вовсе не стремлюсь провозглашать принципы, устанавливать максимы. Я просто хочу создать историю наших привязанностей, чувств или страстей и показать их последствия». Он настаивал на том, что изучение морали неотделимо от исследования подлинных интересов человека. Мораль связана с физиологией, как, впрочем, и любая часть философии. Остается дискуссионным вопрос, был ли де Траси атеистом, агностиком или верующим католиком (о последнем свидетельствует тот факт, что после смерти жены он построил в своем поместье церковь, разобрав для этого башню замка, и часто её посещал). Во всяком случае, он был политическим и идейным противником клерикализма, сочувственно относился к попыткам научного объяснения происхождения религии и критически оценивал проявления иррационализма и мистицизма не только в философии, но даже в художественной литературе предромантизма. Подобно тому как Лаплас утверждал, что астрономия не нуждается в понятии бога, а Кабанис считал, что неврология не нуждается в понятии души, де Траси полагал, что без религиозных и метафизических концепций должна уметь обходиться любая наука, в этом и заключается её научность.

В эпоху Реставрации это навлекло на него многочисленные обвинения в атеизме и материализме, на которые де Траси не считал нужным отвечать. Его теория воли позволяет нам лучше понять, каким образом де Траси строит этику без сверхъестественного основания. Человек имеет потребности и средства их удовлетворения; он умеет замечать последствия своих действий, зависит от других людей, и может становиться причиной их страданий или удовольствий. Этого уже достаточно для возникновения нравственных вопросов. Угроза посмертной кары не создаёт их. Нравственность начинается в отношениях живых существ, а различение полезного и вредного приобретается в ходе самой жизни. Ещё в сочинении «Каковы средства утвердить нравственность у народа?», написанном в 1797-98 годах, де Траси спорит с представлением, что основные нравственные истины вложены в человека божественным действием. Сходство простейших правил ещё не доказывает их врождённости. Если люди повсюду испытывают боль от ран и нуждаются во взаимной безопасности, то они могут повсюду обнаруживать похожие причины избегать насилия. Мы ведь не считаем физику врождённой только потому, что разные народы признают огонь горячим, а воду жидкой.

«Безусловно, нравственное заблуждение, состоящее в мысли, будто все наши пороки происходят от права собственности или будто, если душа умирает вместе с телом, мы не имеем никакого интереса быть честными людьми, совершенно того же рода, что физическое заблуждение, состоящее в убеждении, будто Земля неподвижна или воздух не имеет веса. И в том и в другом случае это значит не знать причины видимых следствий и не прослеживать цепь явлений. Отбросим же этот старинный предрассудок, являющийся лишь ветвью того, который предполагал все наши идеи врождёнными, то есть наши восприятия существующими прежде, чем мы их восприняли; и признаем, что нравственность является наукой, которую мы составляем, подобно всем остальным, из результатов нашего опыта и размышлений. Её первые, самые простые положения очевидны сами по себе. Все их признают».
— «Каковы средства утвердить нравственность у народа?».

Совместное появление этих двух примеров совершенно характерно для де Траси. Он одинаково отвергает и религиозный аргумент против смертности души, и объяснение всех пороков мира одним лишь существованием собственности. Нужно исследовать цепь причин. Нравственная наука рассматривает влияние наших склонностей и чувств на счастье. Поэтому она зависит от знания того, как эти склонности и чувства возникают. Мы вновь получаем последовательность, проходящую через всю систему: организация тела -> чувствительность -> идеи -> суждения -> желания -> поступки -> общественные последствия. Нельзя надёжно преобразовать последний участок этой цепи, совершенно ничего не понимая в предыдущих. Именно здесь де Траси видит опасность учений, которые начинают сразу с нравственной установки и затем придумывают человека, обязанного ему соответствовать. В этом трактате о воле обязанность рассматривается через последствия неправильного употребления средств. Если существо может действовать, то оно должно учитывать, что один способ действия удовлетворяет его потребность, а другой делает такое удовлетворение невозможным. Иногда законы, которые нарушаются, являются условиями для нормального существования. Последствие поступка наступает независимо от того, придумал ли кто-нибудь отдельный суд над этим поступком. У неосторожности есть естественная цена — человек может лишиться того, чего желал, или получить то, чего хотел избежать.

---

Из всего этого не следует, что де Траси сводит всякую нравственность к мгновенной личной выгоде. В том же сочинении о народной морали он различает физические потребности, потребность в благожелательности других, и потребность в собственном одобрении. Человек хочет быть довольным собой. Наказание, порицание и раскаяние действуют по-разному, но все входят в реальную жизнь чувствующего существа. Отношения с окружающими становятся внутренними мотивами, а не внешним полицейским надзором. Дружба и привязанность поэтому не обязаны быть замаскированной денежной сделкой. Деньги могут разрушить те удовольствия, ради которых человек вообще стремился к благополучию. Де Траси говорит, что человек, сделавший низкий денежный интерес основой семейного поведения — лишает себя домашнего счастья, способного принести гораздо больше радости, чем само богатство. Его учение требует сравнивать блага, а не произвольно объявлять самым большим благом тот предмет, который удобнее всего посчитать.

Но самое сильное место этого сочинения связано с общественными обстоятельствами нравственности. Де Траси не верит, что взрослое население можно сделать добродетельным главным образом при помощи лекций. Преподавание помогает совершенствовать теорию и даёт некоторым людям более ясные представления. Однако повседневная жизнь постоянно учит нас гораздо убедительнее. Если за обман следует награда, а полезный труд оставляет человека в нужде и унижении, то любой нравственный урок получает очень сильного, почти непобедимого противника.

«Законодатели и правители — вот истинные наставники основной массы человеческого рода, единственные, чьи уроки действенны. Особенно нравственное воспитание — этого нельзя повторять слишком часто — целиком заключено в законодательных и административных действиях.

Мы уже видели, насколько велика их власть увеличивать или уменьшать число случаев, в которых люди могут вредить друг другу, и наказывать и пресекать предосудительные поступки; покажем на нескольких примерах, что она не меньше и в подавлении самих зародышей порочных склонностей».
— «Каковы средства утвердить нравственность у народа?»

Здесь де Траси продолжает линию Гельвеция особенно последовательно. Учреждения воспитывают людей посредством того, что дают разрешения, создают затруднения и выдают вознаграждения. Так, закон о равном разделе наследства способен уменьшить соперничество родственников; возможность развода — изменить отношения супругов и условия воспитания детей; устранение наследственных преимуществ — придать реальный вес заслугам. Можно спорить с его надеждой почти полностью устранить некоторые страсти одним удачным законом, но сам вопрос поставлен правильно: надо исследовать, что делает существование данной страсти практически выгодным.

Это касается и государственного богатства. Если ловкий мошенник за год получает больше влияния, чем учёный за свой многолетний труд, то простого призыва уважать науку окажется недостаточно. Если открыты пути к обогащению за счёт общественных средств, тогда и люди устремляются по ним. По сути, де Траси связывает нравственность с бережливой администрацией, понятными законами, свободой полезных занятий и прекращением привилегированного доступа к государственной кормушке. Его экономический либерализм здесь имеет вполне определённую нравственную цель — направить усилия к деятельности, приносящей пользу, и лишить паразитическое положение особой привлекательности. Особенно выразительны примеры, взятые из опыта революции:

«Вы можете сколько угодно проповедовать верность дружбе и уважение к невиновности: достаточно закону поощрять доносы и допускать конфискации, и вы увидите, как умножаются предательства и несправедливые осуждения.

Одно лишь множество секвестров заставит больше администраторов стать мошенниками и больше мошенников стать администраторами, чем все уроки мира смогут удержать.

Достаточно слишком большого количества продаж и покупок, которые государственные должностные лица должны внезапно произвести, чтобы превратить три четверти из них в спекулянтов на взятках и нарушении собственных обязанностей — вопреки всем философским или религиозным проповедям и, что ещё гораздо сильнее, вопреки самому надзору закона. Что касается надзора общественного мнения, многочисленность виновных вскоре сведёт его к нулю».
— «Каковы средства утвердить нравственность у народа?»

Такой анализ трудно совместить с образом идеолога, который якобы отворачивается от действительности ради отвлечённых принципов. Дестют видел, как устроена действительность, и именно поэтому не хотел объяснять её исключительно личной испорченностью. Плохое учреждение набирает подходящих для себя людей, портит новых участников и ослабляет общественное осуждение тем, что благодаря ему нарушения становятся массовыми. Одной нравственной проповедью такой процесс не остановить.

Столь же последовательно он рассматривает церковную власть. Предложение исключить священников из государственных должностей, гражданских актов и преподавания — связано с устройством национального воспитания. Пока разум торжественно называют руководителем жизни, но важнейшие общественные действия подчиняют религиозной корпорации, сама организация общества преподаёт противоречащий урок. Дестют предполагает, что прекращение государственного содержания духовенства и его вмешательства в эти дела постепенно изменит повседневные убеждения людей гораздо сильнее отдельного философского курса. Однако у этой уверенности в преобразующей силе администрации есть и предел. Де Траси придаёт огромное значение быстрому и неизбежному исполнению уголовных законов; в рассуждении о суде он резко возражает против безусловного предпочтения оправдать множество виновных ради спасения одного невиновного. Его забота о безопасности общества временами ведёт к решениям, которые оставляют слишком мало защиты для отдельного обвиняемого. Просветительская вера в разумное управление ещё не гарантирует, что управляющий орган правильно определит виновность и безошибочно распорядится полученной властью.

Труд и полезность в происхождении богатства

Политическая экономия продолжает тот же анализ. Экономические взгляды де Траси впоследствии резко критиковались Прудоном и Марксом, являются органической составной частью его философии. Чувствующий человек испытывает потребности; желающий человек стремится их удовлетворить; действующий человек изменяет окружающие вещи. Его первоначальное богатство состоит в собственных способностях. Всё остальное возникает посредством их применения, или становится доступным благодаря сотрудничеству с другими. Поэтому знание природы, освоенные приёмы, язык и общественное соглашение — также входят в состав человеческих средств, хотя их нельзя сложить в сундук рядом с монетами. Такое понимание богатства связывает экономику с просвещением уже буквально. Знать закон природы — значит получить возможность действовать, которой прежде не было. Владеть языком — значит приобретать помощь других и передавать результаты собственной работы. Пользоваться надёжным общественным учреждением — значит тратить меньше сил на защиту от произвола. Де Траси не ограничивает человеческое достояние набором внешних предметов, оно также включает способы, которыми эти предметы приобретаются и становятся полезными.

Производство он объясняет через общий закон изменения материи. Люди не создают вещество из ничего. Они меняют форму и положение существующих вещей, соединяют и разделяют их, дают природным процессам совершаться в нужных условиях. Философия природы здесь непосредственно входит в хозяйственную теорию. Дестют даже напоминает старый принцип «ничто не возникает из ничего и не возвращается в ничто».

«Что же мы делаем посредством нашего труда, нашего действия на все окружающие нас тела? Никогда ничего иного, кроме изменений формы или места этих вещей, которые делают их пригодными для нашего употребления, полезными для удовлетворения наших потребностей. Именно это следует понимать под производством: давать вещам полезность, которой они не имели. Каков бы ни был наш труд, если из него не возникает никакой полезности, он бесплоден. Если она возникает, он производителен».
— «Трактат о политической экономии», глава II «О производстве, или образовании наших богатств», с. 20.

Отсюда следует его возражение физиократам, считавшим земледелие единственным источником чистого продукта. Посев, изготовление ткани и перевозка груза различаются по операциям, но во всех случаях нужно сделать вещь пригодной для удовлетворения потребности. Из зерна получают хлеб, из волокна — одежду, а предмет, бесполезный в месте нахождения, доставляют туда, где им смогут воспользоваться. Природа участвует во всех этих процессах. В земледелии не происходит особого чуда, которое разрешало бы отказать остальным полезным занятиям в производительности. Дестют называет ферму настоящей мануфактурой, а поле — орудием или запасом исходных материалов. Его нельзя перенести к работнику, поэтому работник приходит к нему; это практическое отличие, а не основание совершенно иной хозяйственной сущности. Он внимательно читает работы Тюрго, Смита и особенно Жана-Батиста Сэя, чьё сочинение считает лучшим известным ему трудом в этой области. Но экономические авторитеты также подчиняются анализу понятий. Прежде чем выяснять, что производительно, надо установить, что мы вообще называем производством.

Полезность при этом имеет широкий смысл. Она не совпадает с телесной необходимостью и не исключает удовольствия, которые стороннему наблюдателю кажутся пустыми. Человек может ценить предмет ради приятного переживания. В то же время предполагаемая полезность может быть иллюзорной: люди ошибаются в последствиях приобретения так же, как ошибаются в других суждениях. Хозяйственная теория сохраняет связь с учением о желании и с необходимостью его разумной оценки.

«Вообще мы можем сказать, что всё, способное доставить какое-либо преимущество, даже легкомысленное удовольствие, полезно. Я думаю, именно таково действительное значение этого слова: ведь в конечном счёте всё, чего мы желаем, состоит в умножении наших наслаждений и уменьшении наших страданий; и чувство удовольствия и удовлетворения, несомненно, является благом. Все блага и представляют собой лишь это чувство, различным образом изменённое. Следовательно, всё, что его доставляет, полезно».
— «Трактат о политической экономии», глава III «О мере полезности, или стоимостей», с. 27.

Чтобы судить о силе желания, де Траси предлагает наблюдать жертвы, которые человек готов принести ради предмета. Если за одну вещь он отдаёт три меры зерна, а за другую — двенадцать, то сравнение получает доступное наблюдению выражение. Но в его теории одновременно действует и трудовой подход: благо стоит усилий, необходимых для его получения, а сами усилия требуют поддержания жизни работника. У приобретения есть цена в виде затрат и значение в виде ожидаемой пользы. Эти две стороны нельзя просто слить в одну.

Обмен и собственность в либеральной программе

Общество де Траси описывает как последовательность обменов. Это касается не только покупки товаров, но и взаимных услуг, совместной защиты, разделения труда и общения. Вступая в добровольное соглашение, люди рассчитывают получить нечто более полезное для себя, чем то, от чего они отказываются. Иначе у них не было бы причины соглашаться. Де Траси переносит внимание с одинаковости обмениваемых предметов на различие человеческих положений и потребностей.

«Столь же верно, что обмен является сделкой, в которой обе договаривающиеся стороны выигрывают. Всякий раз, когда я совершаю обмен свободно и без принуждения, это происходит потому, что я сильнее желаю получить отдаваемую мне вещь, чем сохранить ту, которую отдаю; и, напротив, тот, с кем я договариваюсь, сильнее желает того, что я предлагаю, чем того, что предоставляет мне. Когда я отдаю свой труд за заработную плату, это происходит потому, что я ценю плату выше того, что мог бы произвести, работая на себя; а тот, кто мне платит, ценит оказываемые мною услуги выше того, что даёт взамен. Когда я отдаю меру зерна за меру вина, это происходит потому, что у меня избыток пищи и нечего пить, а тот, с кем я заключаю сделку, находится в противоположном положении. Когда несколько человек договариваются вместе выполнить какую-либо работу — защититься от врага, уничтожить вредных животных, уберечься от опустошений моря, наводнения, заразной болезни или даже построить мост либо дорогу, — это происходит потому, что каждый предпочитает особую пользу, которую получит от этого, тому, что мог бы сделать для себя за то же время. Во всех этих видах обмена мы удовлетворены; каждый находит выгоду в предложенном соглашении».
— «Трактат о политической экономии», глава I «Об обществе», с. 8-9.

Важна и та оговорка, которую де Траси делает сразу после этого рассуждения. Участники могут ошибиться и вскоре пожалеть о сделке. Один может получить меньше, чем сумел бы выговорить при других условиях. Выигрыш относительно собственного прежнего положения не означает равенства выгод всех участников. Так что он не предполагает, будто любой совершившийся обмен непременно сделает человека счастливым. Он объясняет намерение, с которым люди вступают в добровольную сделку, а правильность намерения ещё требует оценки.

Собственность он начинает рассматривать с принадлежности каждому человеку его собственных ощущений и способностей. Другой человек не может буквально стать носителем моего переживания вместо меня. Я распоряжаюсь силами своего организма, и обращаю их на внешние вещи. Здесь де Траси видит исходное различие между своим и чужим. Устранить любую индивидуальную принадлежность значило бы устранить ту самую отдельность чувствующих существ, с которой началось исследование. Но из этого исходного рассуждения ещё нельзя автоматически вывести справедливость каждого существующего земельного владения, наследственного преимущества или договора. Сам де Траси выступал против сословных привилегий и защищал равный раздел наследства. Его естественное обоснование собственности сочетается с преобразованием правовых форм. Вопрос о том, что действительно принадлежит человеку, не решается простым перечислением всего, чем случайно успели завладеть могущественные семьи.

Вместе с тем его экономическая программа остаётся защитой частного хозяйства и свободного обмена. Он не предполагает устранить имущественное неравенство отказом от самостоятельности. Люди обладают разными возможностями, средствами и накоплениями. Это создаёт положение, при котором одни нанимают труд, а другие его продают. Де Траси даже замечает противоположность интересов: работник хочет продать труд дороже, наниматель — купить дешевле. Идиллии полного совпадения интересов в самом исходном описании нет. В распределении хозяйственных ролей он различает деятельных предпринимателей, наёмных работников и собственников, которые получают доход, не руководя производством. Особое значение придаёт первым: они применяют средства, организуют труд, возмещают издержки и поддерживают движение хозяйственной жизни. Не всякое потребление одинаково по своим последствиям. Часть расходов обеспечивает продолжение производства, другая окончательно использует произведённые блага. Де Траси исследует, как эти потоки связаны и за счёт какой деятельности могут существовать получатели разных доходов.

Такой анализ объясняет и его недоверие к роскоши, как к самостоятельному источнику общественного процветания. Приятная трата денег ещё не означает увеличения производительных возможностей. Тем более нельзя считать государственные расходы полезными лишь потому, что они дают кому-то доход. Нужно выяснить, что получено взамен, какие средства отвлечены и как будут покрыты обязательства. В сочинении о нравственности беспорядок финансов уже выступал причиной беспорядка общественных отношений, а в экономическом трактате эта связь получает подробное развитие.

Так что в определенном смысле можно сказать, что Дестют — это критик капитализма, но только критик далеко не социалистического толка. Предпринимательское хозяйство остаётся для него основным способом поддерживать и увеличивать богатство, а свободная конкуренция — важным средством против чрезмерных выгод и привилегий. Его защита работника связана прежде всего с безопасностью, возможностью трудиться, отсутствием сословных ограничений и устранением препятствий обмену. Вопрос о власти, возникающей из самой зависимости неимущего от владельца средств, его программа решает гораздо менее радикально, чем вопрос о наследственном праве дворянина или вмешательстве духовенства.

Политическая критика Монтескьё

Одним из главных политических сочинений де Траси стал «Комментарий к “Духу законов” Монтескьё». Сам он, конечно, уважает масштабность фигуры своего предшественника, но считает его классификацию правлений недостаточно точной. Название «республика» охватывает слишком разные устройства государств; само наличие одного главы ещё не определяет источника его полномочий; деспотизм обозначает здесь злоупотребление, которое на самом деле возможно при разных формах. Поэтому де Траси предлагает начать с другого различия — между общими правами граждан и особыми правами отдельных лиц или корпораций.

«Ограничиваясь, таким образом, исключительно основными принципами политического общества, оставляя в стороне различия форм и не порицая и не одобряя ни одной из них, я разделю все правительства на два класса: один назову национальным, где общественные права общи для всех; другой — особым, устанавливающим или признающим частные либо неравные права.

Каким бы образом ни были организованы правительства, к первому классу я отнесу все те, которые признают принцип, что все права и вся власть происходят от целого народа или нации, находятся в них и принадлежат им; и что не существует никакой власти, кроме полученной от нации и осуществляемой для неё; словом, те, которые открыто и без оговорок поддерживают правило, высказанное одним из членов Парижского парламента в октябре 1788 года, а именно:

Должностные лица как должностные лица имеют только обязанности; права имеют лишь граждане — причём под должностным лицом понимается всякий человек, облечённый какой-либо общественной функцией».
— «Комментарий к “Духу законов” Монтескьё», книга II, английское издание 1811 года.

Здесь слово «национальный» обозначает происхождение прав и власти от политического сообщества. Оно не означает национализма в позднейшем смысле. Внутри этого обобщенного класса возможны разные формы, включая монархическую, если нация сохраняет право изменить устройство. И наоборот, республиканское название не спасает порядок, основанный на привилегированном праве отдельных групп. Для де Траси существен вопрос, на каком основании кто-либо требует повиновения и может ли общество пересмотреть предоставленное полномочие.

В собственной конституционной программе он стремится отделить законодательство от исполнения, установить наблюдение за соблюдением основных правил и предусмотреть их пересмотр. Конституция не должна становиться неподвижной святыней, которую новые потребности способны изменить только через насильственный переворот. Развитие общества требует законного способа изменить форму его организации. Это очень характерное продолжение идеи, что учреждения служат человеческой жизни, а не жизнь существует ради учреждений.

Вместе с тем его доверие к удачному разделению функций порой становится чрезмерным. Разумно распределённые полномочия ещё не избавляют людей от стремления расширить собственную власть. Де Траси хорошо видел нравственное действие учреждений, но в конституционных проектах рассчитывал, что точная конструкция удержит участников в отведённых ролях. Минье позднее упрекнёт его именно за недостаточный учёт страстей. Этот упрёк не отменяет необходимости конституционных гарантий; он напоминает, что их действие также должно изучаться в опыте.

Несмотря на форму комментария, его работа, как прямо заявлял сам автор, ставила своей целью изложение «социальной науки» (ср. Огюст Конт). Подобно многим мыслителям XVIII в. де Траси разделял теорию прогресса. Он выделял три уровня цивилизации (ср. Огюст Конт).

• Первый — эпоха невежества, когда люди полагаются на силу, а ведущим мотивом наказаний выступает месть. Еще не обладая знаниями, помогающими выстроить разумные социальные отношения, люди неумело пытаются организовать свою жизнь либо на равных условиях, совместно принимая решения, либо слепо подчиняя свои поступки одному лицу, добившемуся их расположения.
• Вторая ступень цивилизации — эпоха господства «мнений», когда преобладает религия, а мотивом наказаний объявляются принципы божественной справедливости.
• Наконец, третья ступень цивилизации — представительное правление, ему соответствуют разум и философия. 

---

Судьба этого «Комментария» оказалась тесно связана с Джефферсоном. Де Траси отправил рукопись работы в Соединённые Штаты, где в 1811 году вышел английский перевод, без раскрытия имени автора. Идти на такие меры пришлось по всё той же причине — репрессивный режим Наполеона мешал спокойному издательству книг на политические темы. Официальное французское издание появилось только в 1819 году. Джефферсон активно поддерживал и распространение его политической экономии, английский перевод которой был издан в 1817 году. Так идеология получила вторую жизнь за пределами Франции. В ней увидели основание для образования граждан и исследования свободного общественного устройства. Экономические и политические взгляды Дестюта оказали влияние не только на президента США, но даже на движение карбонариев и декабристов. 

Минье рассказывает прекрасный эпизод этой издательской истории. Дюпон де Немур вернулся из Америки с восхищением перед «Комментарием», и порекомендовал его самому де Траси, а затем сообщил, что начал переводить книгу на французский. Философу пришлось открыть ящик и достать оригинальную рукопись, чтобы избавить друга от обратного перевода его собственного сочинения. Даже если оставить анекдоту свойственную биографии литературную обработку, сама возможность этой ситуации многое говорит о положении автора. За океаном его политическая мысль распространялась свободнее, чем дома.

При Реставрации и Июльской монархии

Так выглядит, в общих чертах, всё наследие Дестюта де Траси. Но что же происходило в его жизни после смерти Кабаниса (1808), попытки государственного переворота (1812), свержения Наполеона (1814-15), и при дальнейших монархических правлениях? Частично мы это уже затронули — он написал несколько трактатов, связанных с экономической и политической тематикой, и держал их при себе в ожидании более благоприятных условий. Тем самым, огромное количество времени было упущено, а его здоровье и зрение уже существенно ослабло. Во многом поэтому его система так и осталась незавершённой. Де Траси намеревался продолжить исследование нравственности, и связать общую науку о мышлении с изложением знаний о телах, пространстве и количестве (т.е. с физикой), но так и не смог этого сделать. За последние 22 года своей жизни де Траси не написал ни одной книги или статьи. 

Напомним, что де Траси был одним из 64 сенаторов, объявивших 2 апреля 1814 года о низложении Наполеона. После этого он участвовал в обсуждении и принятии Сенатом конституционного проекта 6 апреля, отвергнутого Людовиком XVIII. И всё же в июне 1814 года королевским ордонансом был восстановлен наследственный маркизат де Траси, а ему самому присвоен пожизненный титул графа-пэра Франции. Во время Ста дней де Траси не эмигрировал, но всё равно отказался приносить присягу Наполеону, и поэтому не занимал никаких постов. После вторичного падения Наполеона это сыграет ему на руку, и будет проще легализироваться в обществе. И всё же, в Палате пэров он занимал ту же позицию, что и в наполеоновском Сенате: был одним из лидеров либеральной оппозиции, резко протестовал против крайних проявлений роялистской реакции. Вместе с герцогом де Брольи он основал «Общество друзей свободы печатного слова», выступавшее против цензуры. Дестют по-прежнему собирал у себя «общество Отёй», к которому присоединились несколько молодых литераторов и учёных (в частности, Стендаль, Гизо, Форьель; в течение своего пятилетнего пребывания в Париже в этот круг входил также Мандзони). 

Июльскую революцию он воспринял с удовлетворением, как долгожданное осуществление своих неизменных либеральных конституционно-монархических политических идеалов. Минье рисует его на парижских улицах среди баррикад — с тростью, зелёным козырьком и привычной одеждой человека XVIII века. Этот образ выразителен именно своей несвоевременностью. Вокруг всё менялось, а де Траси сохранял верность убеждениям, приобретённым задолго до эпохи Империи. После воссоздания в 1832 году Академии моральных и политических наук Дестют снова играл в ней видную роль. Однако в старости ему пришлось столкнуться с ожесточённой критикой «идеологии» со стороны представителей новых философских направлений, возникших и окрепших в период Реставрации: спиритуализма (де Местр, де Бональд, поздний Мен де Биран) и эклектизма (Кузен, Ройе-Коллар, Жуффруа), а также французских приверженцев немецкой классической философии, с растущим влиянием которой де Траси пытался бороться ещё в начале века (лекция «О метафизике Канта», 1802).

---

Де Траси умер от инсульта в возрасте 81 года, и был похоронен на парижском кладбище Пер-Лашез (участок № 10). Надгробные речи, полный текст которых опубликовал Journal des savants за 1836 год, произнесли 76-летний Дону и Флуранс. Во Французской академии кресло де Траси занял Франсуа Гизо, который во своей речи назвал Дестюта правопреемником философии XVIII века, унаследовавшим её славу, величие и высокий гуманизм, но также и её скептицизм. В Академии моральных и политических наук речь в память де Траси произнес историк Минье, впоследствии переработавший её в большую и насыщенную интересными подробностями биографическую статью. Эта работа, опубликованная в 1843 году, до сих пор используется всеми исследователями «идеологии», и неоднократно цитировалась нами. 

Ещё до его смерти, новые школы уже настолько исказили историю философии, что её было не узнать. Историю сенсуализма стали рассказывать как историю необходимого преодоления. Ощущение будто бы не могло объяснить деятельность, польза не могла объяснить нравственность, а физиология — личность и сознание. Такая схема быстро превращала де Траси в достойного, но устаревшего представителя закрытой главы истории. Внимание к его собственным различиям уступало место удобному контрасту между пассивной материей и деятельным духом. Минье даёт особенно показательный образец этой истории. Сам он уважает де Траси, и подробно знает его жизнь, признаёт общественную щедрость его поколения, но считает его философскую программу исчерпанной:

«Предложенное без успеха Гассенди и Гоббсом в XVII веке, который нуждался в вере; возобновлённое в Англии в ходе XVIII века, который нуждался в анализе; перенесённое на континент Вольтером, ревностным распространителем философии Локка и физики Ньютона; сведённое в систему Кондильяком; сделанное популярным, не без преувеличения, Гельвецием; холодно изложенное в нравственных катехизисах Сен-Ламбером и Вольнеем; опёртое на физиологию Кабанисом; преподававшееся с блеском и остроумием Гара и Ларомигьером; завершённое во всех своих частях и доведённое до всех своих следствий посредством строгих теорий и всеобъемлющих приложений де Траси, — это учение, бывшее философской верой целого столетия, давшее ему узкие, но энергичные идеи, рассудочные, но великодушные и смелые чувства, заставившее его предпринять и осуществить столь великие дела, казалось в свою очередь исчерпанным, и уже не могло удовлетворять бессмертные потребности или останавливать ненасытную любознательность человеческого духа».
— Ф.-О. Минье, «Жизнь и труды Дестюта де Траси» (1842).

Это ценнейшая родословная, даже при несогласии с её заключением. От Гассенди и Гоббса через Локка, Вольтера, Кондильяка и Гельвеция к Кабанису и идеологам — перед нами именно то движение, которое привычная история философии часто разрывает на отдельные национальные и дисциплинарные фрагменты. Минье соединяет его достаточно ясно, чтобы затем объявить время этого движения завершённым. Заявление о «бессмертных потребностях» не является опровержением учения о чувствительности. Оно выражает желание получить от философии определённый ответ. Точно так же торжество духовной школы в преподавании ещё не доказывает, что ей удалось объяснить деятельность организма лучше, чем её противникам. Дестюта можно критиковать за слишком широкое употребление слова «чувствовать», за недостаточность конкретной физиологии, или за доверие к силе удачного институционального учреждения. Но для этого необходимо обсуждать его доводы и различения, а не принимать смену господствующей школы за готовое решение вопроса. Но влияние идеологии не ограничивалось философскими кафедрами. Одним из её увлечённых читателей был Стендаль. В конце 1804 года он купил первую часть «Начал» и сразу принялся за чтение. Интерес писателя к анализу мотивов, привычек, страстей и самообмана делает это соседство вполне понятным. И этот интерес сохранялся у Стендаля ещё многие десятилетия после первого прочтения книги.

Де Траси доводит просветительскую науку о человеке до систематического исследования языка, человеческого действия и организации общества. Он сохраняет чувствующее тело там, где новым школам хотелось восстановить отдельного духовного деятеля, и сохраняет человеческое счастье там, где нравственное достоинство стали противопоставлять пользе. Во многих отношениях он напоминает историю Александра Гумбольдта. Оставшись философом другой эпохи, он продолжал задавать вопросы, от которых современному исследованию человека никуда не уйти.