Автор текста: Friedrich Hohenstaufen
Это полный пересказ всех мемуаров названного тома. Остальные тома из класса моральных и политических наук можно будет прочесть по ссылкам: первый, третий, четвертый, пятый.
Также есть центральная статья, объединяющая ссылки на все тома всех трех классов Института за период 1795-1804 гг., т.е. периода, который непосредственно связан с Идеологами.
Как и в первом томе, во втором центральное место занимают мемуары Кабаниса, которые позже лягут в основу его ключевого сочинения о связи морального и физического. Этот блок будет максимально сокращен, чтобы больше внимания выделить малоизвестным работам. Вместе с мемуарами в первом томе всего Кабанис опубликовал 6 мемуаров, что составляет ровно половину его книги. Оставшуюся половину он опубликует уже в самой книге. Таким образом, основное ядро его работы было известно всем членам Института ещё в 1798-99 годах, а для некоторых и раньше, когда он зачитывал их на собраниях.
Книга начинается с результатов конкурса о влиянии знаков на образование идей. Поскольку этот конкурс объявлен повторно, нам напоминают, какими были его условия. По сути, здесь формулировалась программа в духе идеологии конца XVIII века, и задача конкурса распадалась на пять вопросов. Институт предлагал выяснить, могут ли ощущения превращаться в идеи без помощи знаков; сделалось бы искусство мышления совершенным при совершенной системе знаков; обязаны ли точные науки своей достоверностью точности используемых обозначений; происходят ли разногласия в других науках из-за неопределённости языка; возможно ли исправить несовершенные знаки и тем самым приблизить все науки к демонстративной строгости. Премию получил Жозеф-Мари Дежерандо (впоследствии такой же видный идеолог 1810-30х годов, как и Ларомигьер). Эпиграфом он выбрал изречение Квинтилиана о речи, как важнейшем отличии человека от животных. Второе место получил анонимный мемуар с эпиграфом взятым из Бэкона: «Люди верят, что их разум повелевает словами, но случается и так, что слова обращают свою силу против самого разума». Раз сочинение с таким эпиграфом было отмечено, можно сказать, что идеологи все же склонялись к решению вопроса в духе Кондильяка, а не Локка (язык > мышление и идеи). Почётного упоминания удостоили ещё один труд с сенсуалистической формулой «нет ничего в разуме, чего прежде не было бы в чувствах». Даже этот небольшой отчёт показывает, насколько центральным для класса оставался вопрос о переходе от ощущения к мысли, и о роли языка в этом процессе.
Второй конкурс касался учреждений, способных основать нравственность народа (видимо тему сменили, потому что в первом томе речь шла о правомерности открытия государственных займов). Три сочинения были признаны достойными внимания, но ни одно не решило задачу. Их эпиграфы были взяты из Горация и Цицерона; третий мемуар формулировал собственный принцип: «Добродетель не почитают, её уважают». Премию не присудили и тема была предложена повторно, теперь с более подробным расчленением общего вопроса.
Третья конкурсная задача, предложенная на следующий год, требовала исследовать развитие общественного духа во Франции от Франциска I до созыва Генеральных штатов в 1789 году. Далее следует список книг, представленных классу. Среди них особенно примечательны: (1) «Элементарный курс морали» Мориса Левека; (2) работа Арну о морской и политической системе европейцев XVIII века; (3) «Новый Эмиль» Кавайе; (4) немецкий перевод сочинений Сийеса; (5) перевод «Политики» Аристотеля, выполненный Шампанем; (6) «О философии счастья» де Саля; (7) политические сочинения Брюн-Лакомба; (8) исследования Пьетро Маркеса о виллах Плиния Младшего и городских домах древних римлян; (9) сокращённая история европейских мирных договоров Коха; (10) труд Ларевельера-Лепо о культе, гражданских церемониях и национальных праздниках; (11) «Философия Вселенной» Дюпона де Немура; (12) новое издание «О преступлениях и наказаниях» Беккариа в переводе Морелле с приложением теории уголовных законов Бентама; (13) работа Феликса Фолькона о разводе; (14) книга Женгене против Неккера; (15) «О силе нынешнего правительства» и «О политических реакциях» Бенжамена Констана; (16) сочинение Крёзе-Латуша о философской и религиозной нетерпимости; (17) «Топографическое описание испанской части Сан-Доминго» Моро де Сен-Мери; (18) руководство Бертольда для путешественников, желающих приносить пользу своей родине. Есть там и сочинения о том, можно ли изымать дома у приходских священников, и разные сочинения про сельское хозяйство, промышленность и торговлю, и разные патриотические сочинения.
Этот перечень важен как моментальный снимок интеллектуальной жизни Института. Рядом друг с другом стоят сенсуалистическая теория познания, политическая экономия, уголовное право Беккариа и Бентама, светская мораль, религиозная терпимость, общественное воспитание, описание колоний и прикладная методика путешествий.
Жоашен Лебретон — «Заметка о жизни и трудах гражданина Делейра»
Как и в прошлом томе, первый мемуар принадлежит Жоашену Лебретону (1760-1819). В прошлый раз он описывал жизнь и труды Рейналя, а теперь описывает жизнь и труды менее известного гражданина Делейра. Биографию Лебретона мы уже описывали в первом томе, поэтому повторяться не будем. Александр Делейр родился в Порте близ Бордо в январе 1726 года. Лебретон сразу объясняет его характер взаимодействием природной меланхолии и тяжёлого воспитания. В пансионе мальчик подвергался жестоким наказаниям, затем попал в иезуитский коллеж и уже в пятнадцать лет принял одежды ордена. Его религиозность была искренней, пылкой и болезненной: воображение постоянно занимали небо и ад, причём страх перед наказанием перевешивал надежду на спасение. Религия здесь изображена не как утешение, а скорее как очень неприятная среда, превращающая чувствительность в хроническую тревогу. Вместе с тем необходимость поддерживать образовательную репутацию заставляла иезуитов предоставлять способным воспитанникам некоторую свободу чтения. Делейр воспользовался этим, расширил круг знаний и самостоятельно пересмотрел первоначальные верования. До двадцати двух лет его религиозные представления полностью изменились. Убедившись в ложности прежних убеждений, он сообщил иезуитам о решении выйти из ордена и осуществил его, несмотря на давление и препятствия. Оказавшись без определённой профессии, Делейр отправился в Париж. Юридическая карьера была одной из немногих, доступных человеку незнатного происхождения, однако ни адвокатская практика, ни само устройство сословного общества не соответствовали его независимому характеру. Его поддержал Монтескьё, а затем Дидро, д’Аламбер, Жан-Жак Руссо и Дюкло. Они убедили его заняться философией и литературой.
Первым большим трудом Делейра стал двухтомный «Анализ философии Бэкона». Он работал по четырнадцать часов в день. Лебретон подчёркивает значение этого предприятия: до «Энциклопедии» Бэкон был для большинства литераторов лишь великим именем, тогда как Дидро и д’Аламбер вновь представили его как исследователя, составившего карту человеческого знания и указавшего пути развития наук. Делейр попытался извлечь из рассеянных сочинений Бэкона основные идеи и расположить их по общим темам. Лебретон одновременно хвалит и критикует эту книгу. Её достоинством были философская смелость, сила обобщения и хороший стиль. Недостаток заключался в том, что Делейр смешивал мысли Бэкона со своими, не обозначая границ, и соединял фрагменты, находившиеся в оригинале далеко друг от друга. Это не строгий историко-философский анализ и не удобное пособие для проверки по первоисточнику. Однако собственные мысли Делейра настолько органично сливались с бэконовскими, что даже опытные философы долго не замечали подмены.
При содействии герцога де Ниверне Делейр получил место секретаря при французском посольстве в Вене, но придворная зависимость оказалась для него унизительной. Затем его назначили библиотекарем при воспитании пармского инфанта, которым руководил Кондильяк. Перед отъездом Делейр попытался вступить в брак. Местные священники, узнав, что он написал для «Энциклопедии» статью «Фанатизм», отказались его венчать. Только вмешательство Ниверне позволило преодолеть сопротивление духовенства. Лебретон считает «Фанатизм» одним из лучших произведений Делейра. Автор рассматривает религиозный фанатизм как великое бедствие нравственного мира, избегая грубых декламаций и прямых нападок. С его точки зрения статья должна просвещать, а не возбуждать новую ненависть. Вольтер позднее сократил её для своих «Вопросов об Энциклопедии», не изменив выражений. Однако Лебретон замечает, что Делейр ограничился религиозным фанатизмом, тогда как стоило бы рассмотреть фанатическое состояние вообще, включая его светские и политические разновидности.
В Парме Кондильяк поручил Делейру составить часть исторического курса для инфанта. Делейр вложил в работу суровые уроки для монархов, выведенные из исторических фактов. Но Кондильяк отказался использовать этот текст: возможно, он считал его чрезмерно строгим, выходящим за пределы учебной задачи или не соответствующим характеру ученика. Несмотря на это, Делейр не обиделся и продолжал уважать философа. Позднее Кондильяк говорил об этом как о редком примере литературного бескорыстия. Аббат Милло тоже не удовлетворил его требований, после чего Кондильяк написал исторический курс самостоятельно. В этот период Делейр едва не пострадал от доноса итальянского монаха, обвинившего его в том, что он не крестил сына. Из Версаля уже пришло распоряжение об изгнании, но друг Делейра доказал ложность обвинения.
После восьми лет в Парме он вернулся в Париж и опубликовал девятнадцатый том «Всеобщей истории путешествий». Том охватывал Гренландию, Камчатку, побережье Ледовитого океана, Восточный океан, Сибирь и Лапландию. Обсуждая эту работу, Лебретон противопоставляет ясный, быстрый и точный стиль Делейра многословию аббата Прево. Лагарп, сокративший всю эту серию, высоко оценивал девятнадцатый том и называл Делейра философом и красноречивым писателем. Менее удачным оказался «Опыт о Тома». Дружба Делейра с академиком Антуаном-Леонаром Тома носила почти любовный характер. Он чрезмерно восхвалял покойного, подробно разбирал его жизнь и сочинения, смешивал собственные размышления с биографическим рассказом. Книга лишена пропорций, но её недостатки происходят из достойного чувства. Почти на каждой странице можно обнаружить нравственную мысль, наблюдение, красноречивое движение или остроумный оборот. Лебретон заключает, что это плохо построенная книга, но она действует на сердце.
Ещё задолго до 1789 года Делейр желал политической революции, хотя временами уже не верил в её возможность. Он стал депутатом Конвента от Жиронды, но держался в стороне от трибуны и партий. Возможно, отсутствие политического честолюбия спасло его. Во время террора он оставался противником всякого угнетения и не переходил под знамя какого-либо лагеря. Главным полем его деятельности был Комитет общественного образования. Лебретон приписывает этой небольшой группе заслугу в сдерживании революционного вандализма. Делейр защищал литераторов, враждебных Республике, если видел в них талант и не считал их заблуждения преступлениями. Он помогал даже тем, кто ранее писал против него и осыпал насмешками его «Опыт о Тома». Делейр участвовал также в организации Нормальной школы, задуманной как учреждение для подготовки преподавателей и распространения правильных методов обучения. Лебретон признаёт ошибки практического осуществления, но защищает основную идею: прежде чем просвещать весь народ, следует подготовить учителей, способных передавать знания точно и последовательно.
После Конвента Делейр был избран в Национальный институт. Последняя часть некролога посвящена его темпераменту. Лебретон считает его почти чистым образцом античного меланхолического типа. Его характеризуют любовь к одиночеству, строгость нравов, глубокое человеколюбие, непримиримая ненависть к угнетению, которые соединялись с болезненностью и мрачными состояниями. Особенно показателен написанный в 1772 году пролог к завещанию. Делейр объявлял Францию страной, павшей под ярмо деспотизма вследствие порчи нравов; правительство должно было перейти от деспотизма к тирании. Сам он признавался, что утратил желание жить, хотя любил добродетель, никому сознательно не причинил зла и никогда не преследовал даже врагов. Книги он завещал Байи, а исполнителем назначил Дюсолькса, заявив, что не знает человека добродетельнее.
Со временем эта меланхолия ослабла. Делейр писал романсы, некоторые из которых Руссо даже положил на музыку. Среди неопубликованных сочинений остался стихотворный перевод Лукреция. Эта деталь особенно существенна: Делейр оказывается не только энциклопедистом и последователем Бэкона, но и непосредственным французским посредником в передаче эпикурейской традиции накануне Революции. Он умер в возрасте семидесяти одного года, исправляя свои стихи. И помимо всех тех авторов, которых мы назвали выше, и с которыми Делейр поддерживал близкие дружеские отношения, отдельно назван, как близкий человек, ещё и Гольбах. Завершается этот мемуар на очень возвышенной ноте:
«Две великие вехи прославят восемнадцатое столетие: триумф философии над предрассудками и учреждение Французской республики. Делейр был причастен и к тому, и к другому, и его имя будет с честью вписано в их летописи».
Пьер-Шарль Левек — «Мемуар о Гесиоде»
Как и в прошлом томе, здесь тоже очень высоко стоит Пьер-Шарль Левек (1736-1812), чья биография уже была рассмотрена раньше. Снова это один из самых первых мемуаров. В прошлый раз он описывал свои взгляды на стадиальность истории человечества (весьма материалистичные), и приложил небольшую работу с альтернативной историей философии, где виновниками деградации человечества были объявлены Пифагор и Платон. Но теперь он рассматривает ядро древнегреческой культуры, и пытается реконструировать нравственный облик гомеровской эпохи. Первый мемуар посвящен Гесиоду. Здесь Левек начинает с проблемы датировки. Паросская хроника считала Гесиода старше Гомера; Цицерон и другие писатели считали его младше; существовала также легенда об их поэтическом состязании, якобы завершившемся победой Гесиода. Левек считает, что дошедшие стихи этого состязания настолько плохи, что они обязаны быть поддельными. Учёный Брунк также отвергал соответствующий фрагмент в «Трудах и днях».
Гесиод жил в Аскре у подножия Геликона. Его простота превосходит даже гомеровскую, но это может объясняться сельской жизнью, характером и тематикой его произведений, а не только большей древностью. Основой его стиля Левек называет ровную элегантность и мягкость стиха; Дионисий Галикарнасский отдавал ему первенство в гекзаметре. Под именем Гесиода сохранились «Теогония», «Щит Геракла» и «Труды и дни». Последняя поэма содержит нравственные, земледельческие и хозяйственные наставления; древние греки даже заставляли детей учить её наизусть. Возможно, это она дала Вергилию идею «Георгик», хотя латинский поэт превзошёл Гесиода. Правда, с Гомером и Феокритом, по оценке Левека, Вергилий уже соперничал менее успешно. Подлинность «Теогонии» Гесиода вызывает у него сомнение. Левек допускает, что это переработка более древней орфической поэмы, и что архаический текст был обновлён позднейшим автором. Павсаний сообщал, что беотийцы признавали подлинными только «Труды и дни» и хранили их текст, выгравированный на свинцовой табличке. В нём отсутствовали первые десять стихов, вероятно добавленные позднее. Поэтому Левек тоже сосредотачивается на «Трудах и днях».
Главная тема мемуара — мифы об утраченной первоначальной счастливой жизни, т.е. о золотом веке. Левек объясняет их психологически. Человек осознаёт свою слабость и неизбежные страдания, но гордость заставляет его воображать, что первоначально он был создан для счастья. Миф о золотом веке утешает человечество воспоминанием о фантастическом величии, как разорившийся богач утешается рассказами о своем прежнем богатстве. Первый рассматриваемый сюжет касается Прометея и Пандоры, и здесь обильно цитируется сам Гесиод. Люди первоначально не знали труда, болезней и старости. Прометей похитил у Зевса огонь, после чего Зевс приказал Гефесту слепить из земли и воды женщину. Афина научила её рукоделию, Афродита дала привлекательность, Гермес — обманчивый нрав. Эпиметей принял этот дар, несмотря на предупреждение Прометея, а Пандора открыла сосуд, выпустив все бедствия. Но внутри ещё осталась надежда. Левек подробно сопоставляет этот рассказ с книгой Бытия. Пандора, как и Адам, создаётся из земли; похищенный огонь соответствует плоду древа познания; до проступка люди не знали труда и смерти; их наказанием становится жизнь, наполненная нуждой, старостью и болезнями. Здесь он видит одну древнюю азиатскую традицию, по-разному преобразованную греками и евреями.
Затем излагается миф о пяти поколениях. Золотое поколение живёт при Кроносе без труда и старости, а после смерти превращается в благодетельных духов-хранителей. Серебряное поколение долго остаётся в детском состоянии, но во взрослом возрасте живёт недолго из-за неразумия и непочтительности к богам. Медное поколение состоит из могучих и жестоких воинов, которые истребляют друг друга. Четвёртое поколение — герои Фиванской и Троянской войн; после смерти лучшие из них переселяются на острова блаженных. Пятое, железное поколение, к которому относит себя Гесиод, характеризуется распадом семьи, враждой городов, обманом, клятвопреступлением и торжеством бесстыдства. Учение о духах-хранителях, наших предках из золотого века, Левек сопоставляет с представлениями Индии, Египта, пифагорейцев, Книги Еноха и александрийских платоников. Он предполагает историческое движение этой идеи с Востока через Египет и философские школы к позднему иудаизму и христианству.
Следующий большой фрагмент посвящён калмыцкому мифу, который перевел некий ставропольский священник, после чего он был опубликован путешественниками Лепёхиным и Палласом (Левек в основном известен как историк России, оттуда и такие ссылки). Первоначально люди имели крылья, излучали свет, не знали болезней и потребностей, питались собственным блаженством и размножались посредством сообщения душ. Падение началось с вкушения сладкого растения химэ, напоминающего Левеку райское древо. Люди утратили внутренний свет, стали нуждаться в пище и зависеть от солнца. После исчезновения чудесного растения люди питались маслом, которое производила земля, затем тростником. Один человек сделал запас пищи, и остальные последовали его примеру, но когда запасы были исчерпаны, началась нужда. Тогда возникли зависть, воровство и насилие. И тогда мудрый человек разделил землю, научил изготовлять земледельческие орудия и был провозглашён первым ханом. Но и теперь возникли проблемы. Труд истощил людей, их срок жизни сократился, рост уменьшился, распространились новые болезни. Затем мир был очищен губительным дождём, смешанным с режущим железом, и после этой катастрофы наступил новый счастливый период. Небесный дух Мазушир принёс закон и объяснил, что красота и здоровье происходят от преодоления алчности, похоти и других страстей. Люди стали добродетельными и долгоживущими, но затем вновь испортились. И каждый мировой век, согласно мифу, проходит фазу расцвета и упадка и завершается водой, огнём или иным бедствием. Индийская книга «Шастах», известная Левеку по изложению Холвелла, также говорит о четырёх веках и общем физическом и нравственном вырождении. Сходство мифов служит для автора аргументом в пользу их общего азиатского происхождения.
После мифологии Левек переходит к морали Гесиода. Идея справедливости, по его мнению, возникла у первого человека, у которого отняли принадлежавшую ему вещь. Ранние общества затем сделали богов защитниками земной справедливости. Однако ни Моисей, ни Гесиод не основывают нравственность на посмертном воздаянии: оба обещают справедливому земное благополучие, плодородие, мир, здоровых детей и богатство, а неправедному — войну, голод, болезни и разорение. Отсюда Левек делает примечательный вывод, что представление о бестелесной душе, которую после смерти подвергают чувственным мучениям — жгут, терзают и истязают, — логически противоречиво. В древнейших книгах Моисея его ещё нет.
«Прошло еще немало времени, прежде чем они стали воспринимать себя как двойственные существа, состоящие из тела, чье существование подтверждается всеми органами чувств, и духа, который, будучи неспособен осязать или быть осязаемым, тем не менее воздействует на телесную машину, приводит в движение её механизмы, мыслит в ней и за неё, вдохновляет и направляет все её действия. Это бессмертный дух, который, не имея органов чувств, после отделения от тела будет наказан всевозможными мучениями, способными воздействовать именно на органы чувств; это чистый дух, лишенный всего, что составляет суть материи, — даже протяженности, — и который, тем не менее, будет сжигаем, терзаем, разрываем клещами и подвергаем всевозможным пыткам другими духами».
У Гомера загробные наказания присутствуют, но могли восприниматься как поэтическая мифология, а не как основание морали. Даже пифагореец Тимей Локрский называл подобные рассказы баснями, полезными лишь для воздействия на людей. Возможно, учение о загробном воздаянии сообщалось посвящённым в мистериях именно потому, что оно не принадлежало к обыкновенной религии.
Нравственность Гесиода в целом признаётся здоровой, хотя и не достигшей позднейшего принципа непричинения вреда даже врагу. Гесиод допускает двойное возмездие другу, который тебя оскорбил, но советует простить его, если он раскаялся и возместил вред. Левек напоминает, что даже Плутарх ещё хвалил человека за непримиримость к врагам. Последние страницы посвящены суевериям «Трудов и дней». Среди таких суеверий отмечен запрет вступать в половую связь после похорон или жертвенного пиршества, запрет стричь ногти за столом, ставить сосуд на кратер, сажать ребёнка на могилу, оставлять дом недостроенным, пользоваться женской ванной или есть из неосвящённого горшка. Астрологические наставления о благоприятных днях для сева, сбора урожая, кораблестроения, разлива вина и зачатия Левек сравнивает с простонародным альманахом. Однако именно суеверия делают поэму исторически ценной, ведь они позволяют наблюдать слабости человеческого разума в раннюю эпоху.
Пьер-Шарль Левек — «Мемуар о Гомере»
Второй мемуар Левек начинает не сразу с Гомера, а пересказом истории предшествующей поэзии. Древнейшим греческим поэтом назван Олен Ликийский, сочинявший гимны. Затем следует Орфей и его теогоническая поэзия. Аристотель сомневался в существовании Орфея, но Левек противопоставляет ему многочисленные античные свидетельства, и в частности Павсания. При этом он признаёт, что Ономакрит и другие авторы пользовались именами Орфея и его сына Мусея, чем создали огромную путаницу. Среди ранних поэтов названы Памф, два Лина, прорицатели Евкл Кипрский, Мусей Младший, Лик, Барис и Амфиарай. Дафна, дочь Тиресия, тоже считалась поэтессой и пророчицей; Диодор Сицилийский даже утверждал, что Гомер заимствовал у неё стихи. К ранним эпическим поэтам Левек относит Оребантия из Трезена и Мелисандра Милетского, воспевшего войну лапифов с кентаврами. Пронапид назван учителем Гомера. Просто удивительно то, насколько хорошо в XVIII веке знали древние источники.
Троянская война становится главным материалом эпоса, но ещё до Гомера её будто бы воспел Сиагр. О троянце Дарете, советнике Гектора, который описывал войну, сообщал Элиан, однако та латинская книга, которую Корнелий Непот выдавал за перевод Дарета, является поздней подделкой. Такой же подделкой признаётся «Дневник Троянской войны» Диктиса Критского. Если он действительно был современником осады, то должен был писать стихами, поскольку греческая историческая проза появилась значительно позднее (если честно, слабый аргумент, учитывая низкую сохранность древних текстов в принципе, это мог быть как раз пример, что не все древние писали только стихами). Птолемей, сын Гефестиона, упоминал Елену, дочь Мусея, у которой Гомер будто бы заимствовал сюжет. Само собой, все такие истории отметаются с порога. Ещё более фантастична история египтянки Фантазии, дочери Никарха. Она якобы написала «Илиаду» и «Одиссею» ещё до Гомера, а поэт получил списки её сочинений в Мемфисе. Этот рассказ Левек отвергает на том основании, что египтяне считали чужеземцев варварами, и египетская поэтесса едва ли предпочла бы Троянскую войну изображениям историй Осириса, Исиды или Сесостриса. Да и имена, такие как Фантазия, Никарх и Фанит являются греческими и явно составляют аллегорию. Климент Александрийский приводил стихи Орфея и Мусея, которые якобы копировал Гомер, и поэтому Левек допускает использование более древней поэзии, но подозревает скорее обратное, что подражатели Гомера приписали свои сочинения Орфею, чтобы придать им древность.
Далее следует биографическая часть, тот самый Гомеровский вопрос. Различные источники помещали Гомера в разные столетия. Паросская хроника относила его приблизительно к 907 году до н. э.; Псевдо-Геродот и сам Геродот давали другие интервалы после Троянской войны. Здесь Левек не предлагает окончательного решения. Множество городов оспаривало честь быть родиной Гомера: Хиос, Кимы, Колофон, Кипр, Итака, Аргос, Афины, Микены, Саламин и Смирна. Наиболее распространённая версия связывала его со Смирной и рекой Мелет. Так, первоначальное имя Мелесиген будто бы означало «рождённый у Мелета». Само имя «Гомер» объясняли либо пребыванием в заложниках, либо слепотой. Левек допускает, что сама этимология имени могла породить легенду о слепом поэте; древние, кроме того, связывали слепоту с мудростью и сосредоточенностью.
Основой его славы остаются «Илиада» и «Одиссея». Левек характеризует гомеровское творчество как свободный поток, в котором нет искусственно разыскиваемых мыслей, честолюбивых выражений и желания поразить читателя. Слово кажется естественным и одновременно наиболее точным, сам рассказ движется легко, а стих остаётся гармоничным. Полностью оценить Гомера можно только на греческом, но он единственный поэт, сохраняющий силу даже в посредственном переводе. Затем Левек отвергает представление, будто Гомер произвольно смешивал диалекты ради сохранения поэтического метра. Вслед за Самуэлем Кларком он считает язык поэм поэтической формой ионийского диалекта соответствующей эпохи. Греческий язык ещё не застыл, поэтому одни и те же звуки имели варианты, и старые слова позднее сохранились лишь в отдельных областях. В ионийских колониях смешивалась речь переселенцев из разных частей Греции. Гомер говорил на живом языке своей среды, а не составлял искусственную смесь местных говоров.
Последняя часть посвящена передаче текста. Рапсоды зарабатывали на жизнь исполнением гомеровских песен, путешествуя между городами. Они соединяли отдельные фрагменты собственными стихами и выступали как странствующие толкователи. Ошибки памяти, приспособление к местному диалекту, вставки в честь конкретного города, желание сделать непонятное понятным и обыкновенное невежество должны были сильно изменить первоначальный текст. Первые исполнители считались потомками Гомера и назывались Гомеридами, но затем это имя распространилось на профессиональных рапсодов вообще. Самым известным был Кинеф Хиосский, которому приписывали гимн Аполлону и интерполяции в поэмы. Плутарх и Элиан считали, что Ликург первым привёз Гомера из ионийских колоний в материковую Грецию. Но Левек сомневается в этой версии, ведь она плохо согласуется с датировками, и с рассказом о позднейшем собирании поэм. Надёжнее всё таки традиционная версия о Писистрате. К VI веку до н. э. тексты существовали фрагментарно и могли исчезнуть. Писистрат предложил награды всем, кто принесёт сохранившиеся стихи. Но это поощряло и фальсификаторов (всё тот же Ономакрит). Поэтому затем учёные должны были определить порядок отрывков, неизбежно вмешиваясь в композицию.
Позднейшие критики только продолжали эти искажения. Считается, что Аристарх удалил четыре стиха из девятой песни «Илиады», потому что считал их нравственно опасными. В этих рядках Феникс говорил о намерении убить отца. На это Левек возражает, что безнравственность стихов ещё не доказывает неподлинность. Уже в древности существовали афинская, аристотелевская, аристарховская и александрийская редакции. Арат, сам занимавшийся исправлением Гомера, предпочитал старую рукопись «исправленному» экземпляру. В итоге Левек признает, что современные текста Гомера не тождествены авторским, но основные красоты и сам гений Гомера уцелели. Мелкие замены слов, диалектные изменения и вставки рапсодов не уничтожили фундамент произведений. Поэтому не следует превращать обоснованную критику в бесплодное отрицание.
Пьер-Шарль Левек — «О нравах и обычаях греков времён Гомера»
Это самое содержательное из исследований Левека об архаической Греции. Первые два мемуара были скорее прологом к нему. Но Левек здесь заявляет, что если бы поэмы Гомера были посредственными и сухими произведениями (жаль только, что он не добавил, что они такими и есть на самом деле… ), то всё равно были бы драгоценным историческим памятником, ведь они позволяют изучать человека на определённой ступени цивилизации. История событий получает смысл только как часть истории человеческого духа. Нужно наблюдать человека не только в зрелом обществе, но также в периодах до цивилизации, при её зарождении и на промежуточных стадиях. Гомеровская Греция представляет одну из таких стадий.
Политеизм Левек выводит из неспособности раннего человека обобщать. Наблюдая отдельные явления, он приписывает каждому особую причину и превращает каждую такую причину в более могущественное существо — бога. Поэтому многобожие естественно предшествует единобожию. Первоначально божества могли даже не иметь собственных имён. Геродот сообщал о соответствующей ранней стадии у греков. Здесь Левек сравнивает её с верованиями северных народов Камчатки. Затем каждая сила природы получила отдельное имя. Идею заключать богов в храмах Левек также считает поздней. Ранние священные места представляли собой ограждённые участки, и часто это были рощи. Он сопоставляет греческие темены с северными кереметями (священные рощи народов поволжья), и считает это доказательством северного происхождения греков. Освящённые земли нередко запрещалось обрабатывать, и тут автор осуждает такой обычай, как продукт суеверия, превращающий полезную землю или воду в неприкосновенное владение богов. Принцип полезности прежде всего.
Храмы сначала строились на высотах, а затем ради удобства переносились в города, и особенно к рыночным площадям. Храм Посейдона у феаков находился в городе, тогда как важнейшее святилище Зевса у троянцев располагалось на Иде. Вход обычно ориентировали к восходящему солнцу. Первоначальными изображениями богов служили камни и куски дерева. Дедал значительно развил скульптуру ещё в эпоху до Троянской войны. Кстати, инженер Эндей, по толкованию Левека, создал «троянского коня» как осадную машину с наконечником в форме головы лошади, так что это никакой не подарок, а просто способ проломить ворота. Троянцы уже знали культовые статуи — Палладий, пенаты, статуи Зевса и Афины. Живопись существовала главным образом в виде изображений на тканях, тогда как храмовое искусство развивалось через скульптуру. Левек не отрицает большого египетского влияния, но подчёркивает их отличие. Так, например, египтяне исключали женщин из жречества, а греки допускали их. Жрецы могли быть наследственными, избираться или назначаться по жребию. Богатые храмы обеспечивали им достаток за счёт жертвенных долей и приношений.
Люди не способны долго удерживаться в области нечувственного, и поэтому они создают богов по собственному образу. У Гомера боги влюбляются, рождают детей, ссорятся, сражаются, получают ранения и теряют особую божественную жидкость вместо крови. Так же возникла идея ритуального очищения. Вода и огонь удаляют физическую грязь, но затем эту операцию метафорически переносят на нравственное осквернение. Отсюда и обряды омовения, и прыжки через огонь и христианское окропление святой водой. Солёная вода считалась особенно очищающей из-за её физической моющей способности, а сера применялась потому, что удаляет стойкие пятна. Ахилл очищает сосуд сначала серой, затем водой. Жертвоприношения объясняются по той же модели. Подарки располагают людей, и поэтому люди решили, что подарками можно расположить и богов. Запах сожжённой пищи воспринимался ими как питание более тонких божественных тел. Молитва предполагает изменяемость божественного решения. Богов просят, уговаривают, напоминают им о прежних жертвах и обещают новые. Религия оказывается проекцией человеческого обмена услугами. Первоначально эти жертвы были растительными. И после распространения кровавых обрядов, память о прежнем состоянии сохранялась в посыпании жертвы ячменём и солью. Греческие возлияния вином Левек сравнивает с северными возлияниями молоком.
Следующий блок повествует о погребении умерших. Родственники закрывали глаза умершему, тело омывали, умащали, заворачивали в белую новую ткань и укладывали на ложе. Певцы исполняли плачи, женщины отвечали криками и причитаниями. Так, Андромаха, Гекуба и Елена оплакивают Гектора. Волосы приносились умершему в дар; Ахилл вкладывает свои волосы в руки Патрокла. На погребальном костре вместе с воином сжигали оружие, животных, ценности, а иногда даже пленников. Ахилл приносит Патроклу в жертву двенадцать троянцев. Огонь гасили вином, кости и пепел собирали в урну, над которой насыпали курган. На могиле Элпенора установили столб с веслом. Похороны завершались пиром и состязаниями в беге, борьбе, стрельбе, метании диска и кулачном бою.
Желание знать будущее Левек считает всеобщей слабостью человечества. Любое жречество начинается с колдовства, и греки тут не исключение. Они гадали по полёту птиц, грому, снам, внутренностям животных, чиханию и случайным встречам. Придерживаясь дальше аналогии между греками и народами современной России, Левек сравнивает прорицателей с северными шаманами и странствующими по Европе «египтянами», т.е. цыганами.
Каждый греческий город первоначально был отдельным царством. Царская власть считалась полученной от богов, и монарх воспринимался как их земной представитель и потомок. Скипетр символизировал власть, но сам образ посоха указывал, по мысли Левека, на древнего старейшину, который первоначально советовал народу, а не повелевал ему. Царь имел земельный участок, предоставленный народом, руководил сельскими работами и получал дань. Царские сыновья пасли стада. При дворе не было развитой бюрократии, а важнейшим служителем являлся глашатай. Но монархия не равнялась деспотизму. Царь советовался с сенатом, и членов совета тоже называли царями, позволяя им носить скипетр. Иногда созывалось даже народное собрание. Поэтому гомеровский строй соединял монархический, аристократический и демократический элементы.
Писаного закона ещё не существовало. Царь и заседавшие рядом судьи были «живым законом», что неизбежно открывало путь к произволу. Арета, царица феаков, судила тяжбы, но Левек предполагает, что речь могла идти о примирении сторон. Убийца, даже невольный, должен был бежать от мести родственников, если не мог выплатить возмещение. Затем он проходил очищение у царя, поскольку монарх обладал также и жреческими функциями. Левек видит здесь древнейший прообраз исповеди и отпущения греха человеком.
Монеты ещё не существовали, и торговля велась бартерным обменом. В «Илиаде» вино покупают за медь, железо, шкуры, быков и рабов. Брачные запреты были узкими. Допускались даже браки между братом и сестрой, как в Египте. Жених передавал семье невесты условленные дары, но жена, в свою очередь, приносила приданое и могла значительно обогатить мужа. Агамемнон обещает Ахиллу дочь вместе с семью городами. Вдова возвращала себе приданое. Свадебная процессия шла вечером с факелами, музыкой, песнями и танцами, а завершал её пир. Повторный брак женщины считался менее почётным, и это Левек связывает с мужской ревностью, стремившейся сохранить власть даже после смерти. Гомеровскую любовь Левек считает преимущественно физическим влечением. Тонкая любовная чувствительность возникает только в развитом обществе. Зевс, Парис и Кирка формулируют свое желание прямо, без продолжительного ухаживания. Более сложные любовные картины Левек находит у Аполлония Родосского и поэтов александрийского времени. Но даже у Менандра и Феокрита поведение влюблённых остаётся грубым по позднейшим нормам. В подтверждение приводятся «Евнух» Теренция и вторая идиллия Феокрита.
Положение женщины было подчинённым. Телемах приказывает Пенелопе вернуться к ткацкому станку и оставляет разговор мужчинам. Он также без стыда говорит, что не может быть уверен в своём происхождении, поскольку отцовство никому не известно достоверно. Левек сравнивает такое отношение с бытом русских купцов, у которых жена обслуживает мужчин стоя. Военнопленные и захваченные пиратами становились рабами. Хозяин имел право наказывать, калечить и убивать их. Рабыня была обязана делить постель владельца. Из примеров показывается, как Андромаха досталась Неоптолему, Кассандра — Агамемнону, а Гекуба — Одиссею. Вместе с тем раб мог иметь собственные накопления и покупать другого раба, так свинопас Евмей приобрёл Месавлия.
Основу пищи древних составляло мясо быков, свиней, овец и коз. Молодых животных, вероятно, щадили ради сохранения стад. Хлеб выпекался под золой. Мясо жарили или варили; вилок не знали, поэтому хозяин подавал еду руками. Перед пиром слуги приносили воду для омовения. Гостю предлагали баню, где его мыли и натирали маслом женщины-служанки. Птицу и рыбу ахейские воины почти не употребляли; к рыбе обращались только в нужде. Молоко считалось пищей варваров. Фрукты были связаны скорее с сельской жизнью. Вино разбавляли водой в кратере; оно было густым, тёмным и хранилось в кожаных мехах или больших глиняных сосудах. Диоген, следовательно, жил не в деревянной бочке, а в пифосе. Левек использует античный рельеф, чтобы исправить устойчивую ошибку европейских художников. На пирах пели серьёзные песни о богах и героях. Певец считался мудрецом и наставником; Агамемнон, уходя в поход, оставил певца присматривать за нравственностью Клитемнестры.
Царский дворец напоминал большую усадьбу. Вокруг шла стена, у ворот лежала собака, рядом находились каменные скамьи. Во дворе стоял алтарь Зевса Охранителя двора. В главной зале вдоль стен располагались покрытые тканью каменные скамьи; оружие развешивали на столбах. Мужские и женские комнаты находились отдельно. Цари иногда сами строили кровати, а царицы стелили мужьям постель. Крыши были плоскими, и летом на них даже спали. Знаменитый сад Алкиноя оказывается простым плодовым участком с грушами, яблоками, гранатами, смоквами, оливами и виноградом. Левек даже пытается сравнивать древние дворцы с дворцами русских царей до реформы Петра. Гостеприимство имело священный характер. Странник и нищий находились под защитой Зевса Гостеприимного; их принимали, кормили и отпускали с дарами. Узы гостеприимства могли заставить воинов отказаться от поединка.
Женщины оставались во внутренних помещениях, пряли, ткали, шили и вышивали. Они выходили перед мужчинами с покрытым лицом. Царские дочери могли сами ездить стирать одежду, как Навсикая. Позднее Александр Македонский ещё носил одежду, изготовленную его сёстрами. Левек завершает свою работу защитой «античной простоты». Смешны не древние обычаи, а современные люди, которые высмеивают их только за несходство со своими.
Пьер-Шарль Левек — «О древних отношениях Франции с Россией»
Завершает цикл мемуаров Левека работа о России. Первое известное соприкосновение французов с Россией относится к 839 году. Византийский император Феофил отправил к Людовику Благочестивому послов и вместе с ними людей, называвших себя русами. Их правитель ранее направил их для заключения договора с Константинополем, и теперь Феофил просил разрешить возвращение через франкские земли, поскольку прежний путь через земли печенегов был опасен. При дворе Людовика их приняли за шведов, но Левек считает это ошибкой и связывает их с Киевом. В русской летописи Нестора князь Кий, вместе с братьями Щеком, Хоривом и сестрой Лыбедь основывает город Киев, и даже поддерживает отношения с византийским императором. Позднейшие источники относили основание города к 430 году, но Левек считает эту дату недоказанной. Византийцы Кедрин и Зонара сообщают о нападении русов на Константинополь в 851 году. Вероятно, это тот же киевский народ, который в 839 году вёл переговоры при Феофиле.
Главная тема мемуара — брак французского короля Генриха I с Анной Ярославной. Левек борется с представлением, будто Русь XI века была страной дикарей. Франция начала правления Капетингов была бедна, политически раздроблена и малообразованна. Русь, напротив, была объединена, обширна, сильна, связана с Византией и получила от неё начатки образования. Владимир организовал училища для знати и приглашал греческих наставников. Ярослав распорядился переводить греческие книги, собрал библиотеку в киевской Софии и наделял духовенство доходами при условии обучения молодёжи. Генрих I искал жену за пределами западноевропейского круга родства. Его отец Роберт пострадал из-за брака с родственницей и был отлучён. Кардинал Пётр Дамиани рассказывал, что подданные сторонились отлучённого короля, а слуги сжигали посуду, которой он касался. Левек признаёт возможную пристрастность Дамиани, поскольку тот был фанатичным мракобесом, но считает рассказ соответствующим суеверному характеру эпохи. Генрих не хотел повторения конфликта и выбрал Анну, дочь Ярослава.
«В те времена имя Ярослава едва ли могло оставаться неизвестным почти всей Европе: он вел победоносные войны в Польше и отвоевал у Мешко Червонную Русь, которой поляки завладели в период своего расцвета. Один из его сыновей, желая отомстить за обиду, нанесенную русским купцам в Константинополе, и за смерть посла, убитого во время уличных беспорядков, привел военный флот к самому Босфору Фракийскому».
Дети Ярослава были связаны браками с английской, норвежской, венгерской, польской, германской и византийской династиями. Сестра Ярослава Мария была женой польского короля Казимира, ранее находившегося во французском монастыре Клюни. Этим объясняется осведомлённость французского двора о Киеве. После смерти Генриха Анна поселилась в Санлисе, но затем вышла замуж за Рауля де Крепи, графа Валуа, который ради неё отверг прежнюю супругу. Этот брак вызвал политические и церковные беспорядки.
Теперь Левек подробно исследует вопрос, вернулась ли Анна на Русь. Президент Эно, следуя одной хронике, допускал возвращение. Русские историки, включая князя Щербатова, его отрицали. Левек поддерживает вторую позицию. Отец Анны умер, братья боролись за власть, и дорога через Германию была опасна. Зато во Франции Анна сохраняла королевский титул, подписывала акты и пользовалась поддержкой латинской церкви. Сообщение иезуита Менетрие об обнаружении могилы Анны в Ла-Ферте-Але отвергается как фальсификация. Менетрие добавил к надписи слово «короля», а имя погребённой было Агнесса, тогда как жена Генриха подписывалась Анной. Авторы Gallia Christiana окончательно опровергли эту идентификацию.
После смерти Ярослава раздел государства между сыновьями разрушил русское единство. Это дробление подготовило монгольское завоевание, после которого Русь надолго исчезла из западноевропейской политики. Отношения возобновились только после усиления Московского государства и открытия англичанами Архангельского порта. В 1595 году Генрих IV написал царю Фёдору Ивановичу, прося разрешить французскому купцу Мишелю Мушерону торговать в России, а врачу Полю Ситадену — вернуться во Францию. Король обещал прислать другого врача. Это свидетельствует о начале торговли, и о доверии московского двора к французской медицине.
«Смута в России, раздираемой самозванцами и измученной военным вмешательством и интригами Польши и Швеции, прервала её связи с иностранцами; но они возобновились, когда корона перешла к новой династии Романовых. Благодаря немцу из Гольштейна, Адаму Олеарию, нам известно о связях, по крайней мере, начатых Францией с первым царем этой династии».
Затем Левек разбирает рассказ Олеария о посольстве Людовика XIII. В 1631 году посол Жак Руссель прибыл в Москву; его сопровождал Шарль де Талейран, называвший себя маркизом д’Эксидей, принцем Шале и другими титулами. Руссель оклеветал спутника перед патриархом, и Талейран провёл три года в сибирской ссылке. Вольтер отвергал этот рассказ, утверждая, что Генрих IV не направлял подобного посольства и такого маркиза не существовало. Но Левек показывает, что Вольтер перепутал короля и дату: речь шла о Людовике XIII и временах уже через двадцать лет после смерти Генриха IV. Подробности Олеария, лично встретившего Талейрана, делают этот рассказ правдоподобным.
Последний эпизод — посольство Петра Потёмкина во Францию в 1668 году. Он ехал сначала в Испанию, затем ко двору Людовика XIV. В Байонне с него взяли пошлины даже за икону Христа и Богородицы, украшенную бриллиантами, но в Париже деньги вернули. Людовик XIV принял посольство торжественно. Потёмкин едва не впал в отчаяние, обнаружив, что во французском ответе пропущена часть царских титулов, ведь по возвращении его могли наказать кнутом.
«Лишь после прощальной аудиенции он был глубоко огорчен, узнав от своих переводчиков, что титулы царя не были воспроизведены в точности так, как их именовал сам государь. Он выказал полное отчаяние из-за этого оскорбления и даже отказывался от любой пищи. Можно поверить, что его горе было искренним, ведь по возвращении его неминуемо ждало бы наказание кнутом за то, что он не сумел заставить уважать достоинство своего монарха».
Чтобы этого не допустить, документ переписали. Теперь посольство должно было открыть торговлю между странами. Кольбер отнёсся к этому проекту благожелательно, французские купцы расспрашивали о товарах и путях к Архангельску. Но договор не был подписан лишь потому, что Потёмкин не имел соответствующих полномочий. Обе стороны обещали свободу богослужения для приезжих купцов, хотя Левек замечает, что русская терпимость распространялась только на иностранцев. Переход подданного из православия в другую конфессию оставался наказуемым.
Талейран — «О торговых отношениях Соединённых Штатов с Англией»
Первым по настоящему новым автором в этом томе становится Шарль Морис де Талейран Перигор (1754-1838). Конечно, это знаменитость уровня Робеспьера, и в особых представлениях он не нуждается. Биографические статьи про Талейрана очень легко найти и они достаточно обширны. Если совсем кратко, то это величайший французский дипломат. Он умудрялся занимать пост министра иностранных дел при трёх абсолютно разных режимах: Директории, Наполеоне I и Людовике XVIII. На момент публикации мемуаров в Институте он также занимал должность министра. Из-за детской травмы ноги Талейран не мог служить в армии. Родители направили его по церковной линии. В 1788 году он стал епископом Отёнским, и уже через год поддержал начало ВФР. Он даже предложил национализацию церковных земель, за что Папа Римский отлучил его от церкви. Во время якобинского террора Талейран вовремя уехал в Англию, а затем в США. Он заработал там состояние на финансовых спекуляциях. Вернувшись во Францию, где он стал министром иностранных дел, Талейран помог Наполеону прийти к власти (переворот 18 брюмера). Позже он разошёлся с Наполеоном во взглядах, считая его амбиции губительными для Франции. Поэтому он поспособствовал возвращению Бурбонов на престол и Реставрации. В конце жизни Талейран успешно послужил «королю-гражданину» Луи-Филиппу в качестве посла в Лондоне. Талейран оставил после себя не столько теоретические труды, сколько дипломатические кейсы и мемуары. Главный шедевр Талейрана это Венский конгресс (1814-1815). Франция была проигравшей стороной, но он разделил союзников-победителей, применил принцип «легитимизма» (границы до революции) и сохранил Францию великой державой в её прежних границах. Он всегда выступал за баланс сил в Европе, считая, что чрезмерное усиление одной страны (будь то Франция Наполеона или Российская империя) ведёт к катастрофе. Будучи послом в Лондоне (1830-1834), он сыграл ключевую роль в признании независимости Бельгии, сблизив Францию и Англию. «Мемуары», его автобиографический труд, изданный после смерти, представляет из себя анализ европейской политики, портреты правителей и оправдание собственных политических измен. Как он сам выражался: «Я никогда не предавал Францию, я лишь вовремя уходил от мертвецов».
Теперь мы видим, что Талейран был довольно близок к Идеологам. Свой мемуар о торговле с США он начинает с методологии политической экономии. Она нуждается в фактах сильнее других наук, поскольку собирание, упорядочение и оценка наблюдений составляют едва ли не всё её содержание. Он выступает одновременно против бесконечного эмпиризма, и против теоретической самоуверенности, предпочитающей угадывать вместо наблюдения. Необходимо соединять наблюдение и рассуждение, не превращая первое впечатление в простую аксиому и не позволяя общим принципам подменять реальность. Его недоверие к системам выдает типичного последователя школы Кондильяка, по крайней мере в вопросе самих «систем»:
«К несчастью, приверженность системам в науке — то же самое, что партийность в обществе: она находит способ злоупотреблять даже фактами, ибо искажает их природу или извращает вытекающие из них следствия».
Главный факт этого мемуара, вокруг которого все выстроено — быстрый рост торговли между Соединёнными Штатами и Великобританией после войны за независимость. Казалось бы, война, память об английском угнетении и французская помощь должны были навсегда оторвать американцев от бывшей метрополии. Однако произошло обратное. Независимая Америка покупает даже больше британских товаров, чем прежде. Ежегодный британский экспорт превышает три миллиона фунтов стерлингов и более чем вдвое превосходит довоенный уровень. При этом Англия одновременно избавилась от расходов на управление колониями. Правда, этот пример нельзя механически распространять на все колонии. Талейран предостерегает против вывода, будто отделение колоний всегда выгодно метрополии, особенно применительно к сахарным колониям. Не следует также считать англо-американскую торговлю временной случайностью. Нужно исследовать её особые причины.
Первая причина — ошибки французской монархии. Во время войны Франция установила отношения с американцами, но после их победы и заключения мира французские власти испугалась принципа независимости, наглядного примера успешной республиканской революции, и поэтому перестала поддерживать контакты. Тем самым Франция сама уступила этот рынок своим врагам и утратила свой исторический шанс. Англия, напротив, забыла политическое поражение и немедленно восстановила торговые связи.
Вторая причина — культурная и правовая близость. Американцы говорят на английском языке. Общий язык позволяет свободно обмениваться мыслями, тогда как языковое различие постоянно напоминает собеседникам об их чужеродности. Талейран вспоминает, что в Америке любой англичанин быстро чувствовал себя своим, а француз — чужим. Американские политические учреждения также сохраняют английскую основу. Свобода личности опирается на Habeas corpus и суд присяжных; Конгресс, законодательные собрания и суды постоянно обращаются к английским законам, парламентским обычаям и судебным решениям. Республика и монархия различаются названиями, но американская исполнительная власть имеет монархические черты, а английская представительная система носит республиканские черты. Талейран даже сравнивает авторитет Вашингтона с «магической» силой монархического престижа.
Все образованные американцы воспитывались на английских образцах. Конечно, они признают французскую помощь, но не считают её бескорыстной, ведь Франция содействовала независимости ради ослабления Англии и, вероятно, предпочла бы видеть штаты отделёнными от метрополии, но политически разобщёнными между собой.
Третья причина — преобладание экономического интереса. Американское общество сосредоточено на быстром приобретении благосостояния. Даже религиозная жизнь подчинена этой установке. В одной семье отец, мать и дети могут принадлежать к различным конфессиям, посещать разные богослужения и затем спокойно возвращаться к общим домашним делам. Равенство культов лишает религиозное различие политической опасности, а коммерческая занятость не оставляет места фанатизму. Проповедник, приехавший из Европы с желанием основать воинствующую секту, обнаруживает здесь равнодушие.
Из всего этого Талейран делает вывод, что свобода и равенство культов являются сильнейшими гарантиями общественного спокойствия. Там, где совесть уважается, легче сохранить и остальные права. Вместе с тем, коммерческий дух имеет двойственный характер. Он делает человека терпимым вследствие равнодушия, но эгоистичным вследствие алчности. Торговля умножает контакты и потребности, тогда как земледелие ограничивает человека семьёй и умеряет желания. Поэтому общество, нравы которого расшатаны революцией, следует посредством разумных учреждений направлять к земледелию. В этом плане рассуждения Талейрана мало чем отличаются коммунистов (бабувизм), или радикальных демократов (Джефферсон и т.д.) того времени.
Описывая американскую промышленность, Талейран указывает на то, что их мануфактуры ещё очень слабы. Есть очень небольшие и слабо развитые кузницы, стекольные предприятия, кожевни и производства грубого трикотажа и хлопчатых тканей, но они никак не могут удовлетворить спрос населения. Англия обладает преимуществом крупного производства, разделения труда и механизации, поэтому продаёт те же товары дешевле. Решающее значение здесь имеет кредит. Английские торговцы предоставляют американцам отсрочку на год и больше. Поэтому американский коммерсант торгует не собственным капиталом, а скорее английским. Отсюда возникает взаимная зависимость. Англичанин не может прекратить поставки, не разорив при этом должника и не потеряв прежние авансы; американец не может сменить поставщика, пока не сведены старые счета. Третья страна почти не способна вклиниться в такую систему. Французский экспорт революционных лет ничего не меняет. Это не регулярная торговля, а бегство товаров от реквизиций, политики ценового максимума и политического разорения. Талейран сравнивает таких владельцев с людьми, выносящими имущество из горящего дома. Французские товары продавались плохо и не вытеснили английские. Английское торговое господство в США закрепляется вкусом американского потребителя и всей системой расчётов. Подлинный валютный курс США существует почти исключительно по отношению к Лондону. Американские векселя, обращающиеся в Европе, обычно оплачиваются там.
Затем Талейран переходит от торговли к формированию американского национального характера. Города США состоят из англичан, ирландцев, немцев, голландцев и местных жителей; их поселения отделены пустынными пространствами. Путешественник, удаляясь от большого города, будто движется назад по истории цивилизации. Постепенно исчезают сложные ремёсла и удобства, пока он не достигает грубой хижины из свежесрубленных деревьев. Особенно резок тут портрет лесоруба. Его труд направлен только на уничтожение. Он не сажает дерево, не наблюдает за его ростом, не связывает с местом воспоминаний и не оставляет после себя созданных предметов. Он просто тупой уничтожитель. Поэтому у него не возникает привязанности к земле. Похожим образом изображён прибрежный рыбак. Талейран исключает из этой картины только китобоев Нантакета, но остальных считает ленивыми и малопригодными для морской службы. Рыбак легко меняет место, следуя за косяками. Только земледелие создаёт патриота, поскольку связывает труд, семью, землю и собственное будущее; а рыболовство создаёт космополита. В одном кратком выражении Талейран формулирует это так:
«Во многих краях море и леса превратили жителей в рыбаков или дровосеков; однако у таких людей, строго говоря, нет родины, а их социальная мораль сводится к самому минимуму. Давно сказано, что человек — это ученик своего окружения, и это истина: тот, кто окружен лишь пустынными пространствами, может получать уроки только из того, что он делает ради выживания. Понятие о взаимной нужде людей друг в друге у него отсутствует; и только анализируя специфику его ремесла, можно обнаружить основу его привязанностей и всей его нравственности».
И лесоруб, и рыбак лишены устойчивого характера, поэтому легко сохраняют чужое культурное влияние. Со временем рост населения и распространение земледелия должны будут изменить эту ситуацию, но в любом случае наличие общего языка, права, привычек, кредита и производственного превосходства Англии имеют глубокие корни, и так просто не исчезнут. Талейран подчёркивает, что культурная и торговая зависимость вовсе не означает желания восстановить политическое подчинение. Американцы могут нуждаться в английских товарах, но одновременно с этим не желать английской власти. Они приобрели достаточно рассудительности, чтобы сохранить независимость без революционного фанатизма. В заключении перечисляются результаты, это буквально разбитые на пункты краткие обобщения всего сказанного, сформулированные как некие аксиомы, или законы, выведенные из наблюдений:
- Первые годы, следующие за заключением мира, определяют торговую систему государств; и если они не сумеют вовремя воспользоваться моментом, чтобы обратить его в свою пользу, она почти неизбежно оборачивается для них тяжелейшими потерями;
- Торговые привычки разорвать гораздо труднее, чем принято считать, и взаимный интерес способен в один день — и часто навсегда — сблизить тех, кого на протяжении многих лет подряд заставляли сражаться друг с другом самые яростные страсти;
- При оценке любых отношений, которые могут возникнуть между людьми, единство языка является одним из самых решающих факторов;
- Свобода и, в особенности, равенство вероисповеданий — это одна из самых надежных гарантий общественного спокойствия; ведь там, где уважают свободу совести, неизбежно будут уважать и все остальные права;
- Торговый дух, делающий человека терпимым из-за его безразличия, также склоняет его к эгоизму из-за жажды наживы; и народ, чьи моральные устои были расшатаны долгими потрясениями, должен с помощью мудрых законов направляться к сельскому хозяйству; ведь торговля всегда держит страсти в состоянии возбуждения, тогда как земледелие неизменно их успокаивает;
- Наконец, после революции, которая изменила всё, необходимо уметь отречься от своей ненависти, если не хочешь навсегда отречься от своего счастья.
Талейран — «Очерк о выгодах, которые можно извлечь из новых колоний при нынешних обстоятельствах»
После первого мемуара Талейрана следуют три крупных мемуара Кабаниса. Но как и в прошлый раз, мы пропускаем этого автора, поскольку эти мемуары почти дословно повторяются в его крупнейшей работе, уже и без того детально разобранной нами. Кабанис закладывает физиологическую основу всей программы этого тома. Его мемуары показывают, что мысли и нравственные состояния меняются вместе с нервной системой, кровообращением, возрастом, половой организацией и темпераментом. Правда, его частные медицинские объяснения сильно устарели, а теория полов несёт тяжёлый груз предрассудков эпохи и преисполнена сексизмом. Однако основной принцип выражен совершенно ясно: физическое и нравственное не являются двумя независимыми субстанциями; это два аспекта деятельности одного живого тела.
Затем появляется второй мемуар Талейрана — «Очерк о выгодах, которые можно извлечь из новых колоний при нынешних обстоятельствах». Этот мемуар непосредственно продолжает предшествующее рассуждение Талейрана о торговых отношениях Англии и Соединённых Штатов. Но теперь вопрос поставлен шире: что должна делать Франция, если старая колониальная система разрушается и прежние владения либо уже отделились от метрополий, либо неизбежно к этому придут? Талейран исходит из общего исторического закона, что колонии, достигшие определённой силы, перестают нуждаться в опеке метрополии. Они либо становятся самостоятельными государствами, либо соединяются с соседней континентальной державой. Американская революция для него это наиболее заметный пример закономерного процесса. Французские колонии, кроме того, опустошены войнами и революционными потрясениями. Их следует, насколько возможно, восстановить, но одной реставрации прежней системы недостаточно. Франции нужны новые поселения, отношения с которыми изначально будут построены не на принуждении и монополии, а на взаимной выгоде.
Наиболее характерная мысль мемуара состоит в том, что колонизация рассматривается не только как торговая, но и как внутренняя социальная политика. Революция, по Талейрану, оставляет после себя людей, которые не умеют или не хотят вернуться к спокойной жизни. Одни потеряли имущество и положение; другие разочаровались в политике; третьи не могут примириться с новым порядком; четвёртые сохранили страсть к предприятиям, переменам и риску; пятые обременены воспоминаниями, враждой или честолюбием. Такое беспокойство опасно, если оно остаётся внутри страны, но может стать производительным, если направить его на освоение новых земель. В подтверждение Талейран ссылается на сами Соединённые Штаты. После революции американцев успокоило не одно только утверждение конституции, но и наличие огромных незанятых пространств. Человек, недовольный положением в одном штате, мог переселиться дальше на запад, начать новое хозяйство и заменить политическое раздражение практическим трудом. Колония в этой концепции — своего рода предохранительный клапан для революционного общества. Она даёт надежду тому, кто не находит себе места дома, и превращает беспокойную энергию в земледелие, ремесло и торговлю.
Затем Талейран составляет краткую типологию колонизации. В разные эпохи колонии возникали вследствие завоеваний и честолюбия; насилия и изгнания; войн и бегства; перенаселения; торговых интересов; религиозных преследований; политической предусмотрительности. В качестве иллюстрации он напоминает легенды о Кекропе, Кадме и Данае, пришедших в Грецию из Египта или Финикии; основание Карфагена Дидоной; странствия Энея; греческие колонии Афин, Милета, Эфеса и Спарты; колониальную политику Рима. У многих из них были разные причины для колонизации. Затем Талейран переходит к Новому времени, т.е. к испанским и португальским завоеваниям, английским пуританам, католикам Мэриленда и квакерам Пенсильвании. Особенно важен для него вывод Адама Смита, что Новый Свет был заселён не столько благодаря мудрости европейских правительств, сколько вследствие их пороков. Преследования вытесняли из Европы наиболее деятельных людей. Изгнание мавров из Испании, протестантов из Франции и евреев из разных стран не уничтожало недовольных, а превращало их в полезных подданных или союзников соперничающих держав. Отсюда выводится политический урок — государству выгоднее открыть добровольный путь переселения, чем насильственно делать своих граждан врагами.
Талейран строго различает торгово-земледельческие колонии и места ссылки. Если в одно поселение отправить преступников, нищих, людей без средств, ремесла и дисциплины, то оно быстро станет очагом беспорядка. Здесь он напоминает про две французские катастрофы: спекулятивное заселение Миссисипи в 1719 году и неудачную экспедицию в Кайенну в 1763 году. Причина их провалов заключалась не в природной непригодности территорий, а в невежестве организаторов. Людей отправляли массами, без запасов, без знания местности, без отбора по профессиям и без постепенной подготовки. Успешная колонизация требует другого состава переселенцев. Она должна привлекать трудолюбивых людей, располагающих капиталом, ремеслом, хозяйственными навыками и устойчивыми нравами. Первые партии должны быть немногочисленными и хорошо снабжёнными; только после их закрепления можно расширять поселение.
Но какими должны быть новые колонии? Талейран перечисляет здесь несколько требований. Климат должен позволять производить такие товары, которых не хватает Франции. При этом колония должна нуждаться в продукции французской промышленности. Территория должна быть достаточно обширной и разнообразной. При этом между колонией и Францией должны существовать естественные, а не насильственные торговые связи. Франция должна предлагать защиту, но не превращать колонию в бесправное владение. Торговля должна быть взаимной (сырье на изделия, само собой) и по возможности свободной. Здесь Талейран противопоставляет греческие и римские колонии. Греческие города обычно получали самостоятельность и благодаря этому богатели; римские оставались орудиями государственной власти и редко приобретали собственное историческое значение. Следовательно, новая колония должна быть скорее добровольным партнёром, чем подчинённой провинцией. Он приводит пример Луизианы и Канады. Даже под испанской или английской властью их жители сохранили французский язык, нравы и привязанность к стране происхождения. По его мнению, культурная связь оказывается долговечнее прямого политического господства.
В качестве возможных направлений для колонизации Талейран упоминает африканское побережье и острова, проекты гражданина Монтлино и английские поселения в Сьерра-Леоне. Вспоминает и Египет. Ещё герцог Шуазёль рассматривал его как возможную замену американским владениям и, по словам Талейрана, заранее предвидел как отделение английских колоний, так и раздел Польши. Для поиска удачных колоний он советует обратиться за практическими сведениями к путешественникам и морякам, и прежде всего к Бугенвилю и Флёрьё. Конечно, самая двусмысленная часть мемуара касается тропического производства и труда африканцев. Талейран рассуждает, что товары колониального земледелия можно было бы выращивать ближе к месту происхождения работников, не перевозя их через океан. С одной стороны, это направлено против атлантической системы рабства; но с другой — сам язык его рассуждения остаётся колониальным. Африканские земли и жители оцениваются прежде всего как ресурс французской торговли.
В целом, по мысли Талейрана, новые колонии должны успокоить послереволюционное общество, дать выход предприимчивым и недовольным людям, заменить утраченные владения, создать взаимную торговлю и не допустить, чтобы все перспективные территории заняла Англия. Но при этом новые колонии должны строиться на добровольной эмиграции, а не на ссылке и принуждении.
Легран д’Осси — «Очерк состояния французского флота в начале XIV века»
Следующий мемуар принадлежит ещё одному новому автору, который гораздо менее известен, чем Талейран. Это антиквар и историк Пьер Жан-Батист Легран д’Осси (1737-1800), который ввёл в антикварную терминологию термины «менгир» и «дольмен», заимствованные из бретонского языка. Он интерпретировал мегалиты как галльские гробницы и внес заметный вклад в историю археологической науки. Родившись в Амьене в семье работника генеральной налоговой фермы, он получил образование у иезуитов, был принят в их орден и служил профессором риторики в Кане. После роспуска ордена иезуитов в 1762-63 годах он вернулся в Париж, где Жан-Батист де Ла Кюрн де Сент-Пале взял его в качестве научного сотрудника для своего «Французского глоссария», а маркиз де Польми поручил ему редактирование «Сборника рукописей», составленного из материалов его личной библиотеки. Так Легран получил доступ к ресурсам богатой библиотеки маркиза де Польми, являвшейся ядром Библиотеки Арсенала, и, в частности, к многочисленным средневековым рукописям. Он также работал и в сборе фрагментов, которые граф де Трессан использовал для «Всеобщей библиотеки романов», которая вышла в 112 томах с 1777 по 1789 год под руководством Шарля-Жозефа Майера. Именно здесь он знакомится с обширными примерами старофранцузской литературы, и составляет дальнейшие планы по написанию работ на эту тему. В 1770 году Легран был назначен секретарем директоров Военной школы, а несколько позже он служил частным учителем сыну генерал-фермера (на которого работал и отец Леграна).
В период с 1779 по 1781 год Легран д’Осси опубликовал несколько томов, в которых он редактировал литературные произведения на старофранцузском языке Средневековья: фаблио, лэ, рассказы, отрывки из пьес и избранные фрагменты романов. Он перевел и адаптировал их на современный французский язык. Правда, судя по всему он устранял самые непристойные аспекты фаблио, т.е. скорее портил оригинал. Несколько средневековых романов публикуются у него впервые. Работа Леграна, положившая начало распространению средневековой литературы среди широкой публики, возымела успех как во Франции, так и во всей остальной Европе. Несколько переводов были опубликованы в Англии с 1786 по 1800 год, и в Германии в 1795-1798 годах. Его сборник способствует переоткрытию жанра лэ, и заметно повлиял на некоторых писателей конца XVIII века. Не обошлось и без ноток национализма. В диссертации о трубадурах, опубликованной в качестве предисловия, Легран утверждает, что труверы превосходят трубадуров в остроумии, воображении и таланте, L’Année littéraire одобряет это: «Г-н Легран наконец-то ставит провансальцев на место», что приводит к полемике с Лораном Пьером Беренже, аббатом Жан-Пьером Папоном и другими авторами, происходящими из Прованса.
Тем временем маркиз де Польми стоявший у истоков проекта, посвященного частной жизни французов, где должны были быть описаны все стороны повседневной жизни (жилье, еда, одежда, развлечения), и недовольный результатом предыдущего автора — поручил это дело Леграну. Но после разногласий по поводу авторства работы, Легран опубликовал книгу «История частной жизни французов» (1782) под своим собственным именем. В предисловии Легран д’Осси указывает, что он представит не «королей, министров, военачальников и всех тех знаменитых людей, чьи таланты или недостатки, положение или интриги привели к несчастью или процветанию государства», а «буржуа в его городе, крестьянина в его хижине, джентльмена в его замке, француза, наконец, среди его работы и удовольствий, в его семье и среди детей». Была опубликована только первая часть, посвященная еде, но эта история французской диеты, представляющая как материальные условия производства, так и трансформацию пищевых вкусов, была по своему новой и оригинальной темой. Работа предлагает историю производства продуктов питания, историю кулинарии и историю столового этикета.
Тем временем, один из его братьев был назначен аббатом Сен-Андре-де-Клермон, и Легран отправился к нему с визитом, путешествуя по Оверни в качестве натуралиста в 1787 и 1788 годах. Результатом стало «Путешествие по Верхней и Нижней Оверни» (1788), в форме писем, в которых он в основном описывал пейзажи, с размышлениями о геологии и минералогии горного хребта Пюи; работа была переведена на немецкий язык и опубликована в Байройте в 1791 году под названием «Путешествие по Оверни». Уже после революции, в 1794 году Легран д’Осси опубликовал второе, расширенное издание, в котором он развил наблюдения за обычаями жителей, сельским хозяйством и промышленностью, а также за семейной общиной в Тьере, заявив, что он использовал печатные работы и анонимные рукописные мемуары, и опросил «врачей, торговцев, инженеров, всех тех, кто в то время носил имя священника, джентльмена, юриста, каноника и монаха»; в этой работе он показал себя хорошим наблюдателем за людьми и делами Оверни накануне революции. Его работа была типичной для зарождающегося интереса к путешествиям в научно-философских целях в конце XVIII века. Французская публика все больше интересовалась знанием местности, населения, обычаев и экономики своей страны; и во введении Легран призывает к развитию путешествий по Франции.
Пережив самый сложный этап революции, в 1795 году он был назначен куратором отдела рукописей Королевской библиотеки французского и современных языков. Там он начал работу над «Историей французского языка и античной литературы, наук, искусств и обычаев», которая сохранилась в рукописной форме, и опубликовал большое количество анализов французских поэтов Средневековья с выдержками из их произведений в «Заметках и выдержках из рукописей Королевской библиотеки». В 1798 году он был избран членом Института Франции в класс моральных и политических наук. Он расширил круг своих исследований, но завершил лишь некоторые части своего великого труда, когда внезапно скончался в Париже 6 декабря 1800 года.
Тяжело понять, почему автор с таким набором интересов, вдруг решил написать «Очерк состояния французского флота в начале XIV века», но с этого мемуара и начинается его участие в сборнике Института. Это одновременно военно-исторический, источниковедческий и технический мемуар, намного менее интересный, чем собственная биография автора. В его основе лежит описание морского сражения при Зирикзее в 1304 году, обнаруженное Леграном д’Осси в рифмованной хронике Гийома Гиара «Ветвь королевских родословий». Гийом не был выдающимся поэтом, но зато стал ценным историческим свидетелем. Он участвовал в войнах Филиппа Красивого против Фландрии, был ранен при Монс-ан-Певеле, находился близко к местам событий, и поэтому мог расспрашивать их участников. Полторы тысячи стихов о Зирикзее дают, по мнению Леграна, самое раннее подробное описание французской морской войны. Автор специально отличает его от Гиара де Мулена, переводчика Библии, с которым хрониста иногда смешивали.
Сначала описывается обстановка перед сражением. Ги Намюрский, сын графа Фландрии, захватил часть Зеландии и осадил город Зирикзее. Его армия, если верить хронике, насчитывала более восьмидесяти тысяч человек, и около половины находилось на судах. Против него выступил король Филипп Красивый в союзе с графами Эно и Голландии. Французская эскадра собралась в Кале и включала 38 больших нефов, из которых восемь были испанскими, а остальные — калезскими и нормандскими; 11 генуэзских галер под командованием Ренье Гримальди; разнообразные вспомогательные суда: барки, галиоты, кокеты, лодки; пять подходящих голландских кораблей, присоединившихся к графу Вильгельму. Общее число воинов Легран оценивает примерно в двадцать одну тысячу (перевес в 4 раза в пользу врага, как обычно, силы врага преувеличены, чтобы подчеркнуть доблесть своих). Большими нефами командовал калезский капитан Педрог, тогда как Гримальди, носивший титул адмирала, руководил генуэзскими галерами и считался общим начальником экспедиции. Большие корабли были приспособлены к бою по образцу крепостей. На них имелись зубчатые ограждения, деревянные «замки» на носу и корме, боевые площадки на мачтах, спрингалды — метательные машины, бросавшие тяжёлые стрелы и камни, арбалетчики и пехота, щиты и защитные навесы. Гримальди построил флот в четыре «эшелона»: три линии нефов и отдельную линию из одиннадцати галер. Для опознания в рукопашной французы носили поверх одежды белую перевязь.
Бой начался 10 августа 1304 года. Педрог, не дождавшись общего сигнала, вышел вперёд с четырьмя нефами. Однако он неправильно рассчитал отлив, и корабли сели на мель. Остальная французская эскадра, вместо сохранения четырёх линий, сбилась в одну тесную массу. Нефы связали между собой и закрепили якорями с носа и кормы, фактически превратив их в единую плавучую крепость. Лодки отвели, чтобы у солдат не было возможности бежать. Фламандцы начали нападение на севшие на мель корабли. С обеих сторон действовали арбалеты и спрингалды. Фламандцы пустили два брандера (корабли-камикадзе), наполненных смолой, маслом, жиром и дровами, но не учли ветер и течение, поэтому огонь вернулся на их собственные суда. Неудача французов сменилась неудачей фламандцев. Когда прилив снял французские корабли с мели, Педрог атаковал фламандский неф «Горделивая». Выпущенная из его спрингалда тяжёлая стрела пробила деревянный замок, оторвала руку серебряному трубачу, прошла сквозь другого человека, сбила ещё нескольких и застряла в корпусе. Педрог и нормандская «Жаннетта» взяли корабль на абордаж. На нём сражались сыновья богатых брюггских горожан.
Бой продолжался ночью. Французы бросали на неприятельские суда горящие брёвна, которые одновременно служили как оружием, так и освещением. Тем временем семь фламандских нефов окружили три испанских. Тогда голландцы, переодевшись, бежали на фламандские суда; испанцы оставили свои корабли и перебрались на французские. Фламандцам достались опустевшие нефы. Около полуночи фламандский флот отступил, а их лидер, Ги Намюрский высадил часть раненых и попытался заменить их свежими силами. Но береговая армия, увидев тяжёлые потери, просто разбежалась.
Перед рассветом Гримальди лично отправился на разведку на галиоте с сорока арбалетчиками. Обнаружив рассеянный фламандский флот, он стал последовательно атаковать отдельные корабли. Три корабля были взяты, а затем галеры окружили четвёртый. Ги Намюрский вернулся ему на помощь, протаранил галерный строй, переломал вёсла и пошёл на абордаж корабля Гримальди. Но к адмиралу подошли французские подкрепления на лодках, и сопротивление фламандцев окончательно рухнуло. Ги был взят в плен. Почти вся его команда погибла. Французы отказывались брать рядовых в плен и убивали их, мстя за разгром и резню французов при Куртре двумя годами ранее. Ги сохранили жизнь лишь потому, что за знатного пленника можно было получить выкуп. После победы французы высадились, обнаружили оставленный лагерь и освободили Зирикзее. Отдельные отряды продолжали преследование, которое сопровождалось новыми убийствами, пленениями и кораблекрушениями.
Такова общая история войны. Затем Легран д’Осси полемизирует с позднейшими историками, которые опирались почти исключительно на флорентийца Джованни Виллани. Этот итальянский автор приписывал победу прежде всего Гримальди. Будто бы генуэзец сознательно отступил, зная местные приливы, а затем воспользовался ошибкой фламандцев. Легран считает эту версию пристрастной. Гримальди был средиземноморским моряком, и едва ли мог знать зеландские течения лучше местных жителей. Кроме того, Виллани почти умалчивает о Педроге, тогда как в стихах Гиара именно тот проявляет наибольшую инициативу. Предпочтение Гиару объясняется близостью хрониста к событиям, возможностью разговаривать со свидетелями, и отсутствием явного стремления возвеличить генуэзского адмирала. Основная часть этого мемуара состоит из сорока двух технических наблюдений. Во-первых, он подмечает отсутствие постоянного флота. Средневековые французские короли не имели ни постоянной армии, ни регулярного военного флота, ни настоящих государственных арсеналов. В случае войны они призывали вассалов и городские ополчения, нанимали купеческие или пиратские суда, фрахтовали готовые корабли вместе с экипажами, и приглашали иностранных специалистов. Регулярный королевский флот, по мнению Леграна, возник лишь при Франциске I, затем он снова почти исчез во время Лиги, и был восстановлен только при Ришельё. Педрог, вероятно, был частным капитаном или корсаром, заинтересованным в добыче. Это объясняет и его самостоятельность, и характер частных атак. Детально рассматриваются разновидности кораблей того времени. Главные боевые суда это:
- нефы — большие парусные корабли, способные, по расчётам автора, нести пятьсот–шестьсот человек;
- галеры — гребно-парусные суда, менее сильные, но манёвренные и удобные на мелководье;
- кокеты — небольшие лёгкие корабли с малой осадкой.
К вспомогательным типам относились галиоты, барки и лодки. Легран уделяет особое внимание кокетам, которые упоминает также Жак де Витри. Их использовали крестоносцы, тамплиеры и байоннские корсары; позднее этот тип судна был усвоен каталонцами, венецианцами и генуэзцами. Отдельно подмечается использование тактики плавучей крепости. Средневековый корабль был устроен как осаждённый город. Это уже отчасти описывалось выше, но теперь повторяется с большей детализацией аналогий. Легран сравнивает связанную французскую линию с тактикой Сципиона при Утике, описанной Титом Ливием. Грузовые суда связывались в платформу и соединялись мостами, чтобы превратить морской бой в сухопутный. Он приводит и более поздние примеры такой тактики, например византийско-венецианский бой против Роберта Гвискара и сражение Венеции с Генуей в 1353 году.
Дальше описывается управление и связь. Формально у флота существовал адмирал, но его возможности были очень ограничены. Капитаны нанятых судов действовали самостоятельно, системы флажных или иных сигналов ещё не было, разведывательная служба отсутствовала, промеры глубины перед боем почти не проводились, приливы и фарватеры знали плохо. Поэтому Гримальди вынужден лично выходить на разведку, а Педрог может начать сражение без приказа. Само слово «адмирал» Легран выводит из арабского эмир, т.е. «повелитель». Через греков, сицилийцев и генуэзцев этот титул попал на Запад. Он был известен во Франции по меньшей мере с Флорена де Варенна в 1270 году.
На верхушках мачт находились «замки», «кокеты» и отдельные закрытые ячейки для стрелков. Легран связывает их с римской железной корзиной corbis. Он вспоминает и рассказ Прокопия о Велизарии, который при осаде Палермо поднял на мачты лодки с лучниками и таким образом очистил городские стены. Средневековые мачтовые площадки становятся предками позднейших марсов. В XVI веке с них уже бросали гранаты и зажигательные составы. Автор вспоминает гибель бретонской «Кордельеры» в 1513 году, когда капитан Примоге, увидев свой корабль в огне, сцепился с английским адмиральским судном и взорвал оба. Теперь пришло время описания оружия и тактики абордажа. На кораблях применялись копья, мечи, кинжалы, гизармы, фальшионы, арбалеты и спрингалды. Защитное вооружение включало шлемы, кольчуги, стёганые доспехи, щиты, латные или китовые наручи и перчатки. Вооружение было связано со статусом и родом службы. Рыцарю полагались копьё, шлем и кольчуга; генуэзская пехота имела собственный установленный набор оружия. Перед абордажем неприятельские корабли сцепляли канатами и крючьями. Затем топорами разбивали зубцы, парапеты и узкие входы, проделывая пролом, через который устремлялась пехота. Поскольку корабли одного класса были примерно равны, несколько судов обычно соединялись против одного.
Использование зажигательных судов, т.е. брандеров — ещё древнее, чем открытие пороха. Легран даже вспоминает карфагенян, римлян и Агриппу в битве при Акциуме. Но фламандцы в Зирикзее применили брандеры крайне неумело, пустив их по ветру без надёжного управления. В Новое время появились брандеры с крюками и добровольцами, которые должны были сцепиться с вражеским судном, зажечь фитиль и уйти на шлюпке. Но эта тактика часто терпела неудачу. Автор сравнивает английскую попытку прорвать блокаду Ла-Рошели в 1628 году с более успешной французской атакой на испанский флот у Гетарии в 1638 году. Ну а в самом конце мемуара описывается быт моряков на корабле. У них не было гамаков, и люди спали на собственной одежде. Ещё более поразительно отсутствие хирургов. Раненые сами отходили в сторону, останавливали кровь и перевязывали раны. Искусство уничтожать развивалось быстрее искусства сохранять жизнь. Подводя общий итог, французский океанский флот начала XIV века это видоизменённая римская морская система, приспособленная к иным морям и феодальной организации общества. Многие старые формы дожили даже до современного флота XVIII века:
«В остальном же наш западный флот в ту эпоху был почти полным подобием римского флота, лишь слегка изменившимся под влиянием прошедших веков и сообразно требованиям различных морей. Я говорю «различных морей», так как древнее искусство навигации римлян претерпело гораздо меньше изменений в Средиземном море, чем в Атлантическом океане».
Боден дез Арденн — «О происхождении закона, его определении, разновидностях и подобающем ему стиле»
Во втором томе снова возвращается либерально-консервативный политик Пьер-Шарль-Луи Боден, известный как Боден дез Арденн (1748-1799). Его биографию мы уже описывали в первом томе, и там же было приложено два мемуара, которые очень хорошо характеризуют его, как политика-жирондиста, поддерживающего все начинания Термидора. Новый мемуар о правовых вопросах он начинает с того, что человек по природе любит независимость. Даже льстивый придворный, или запуганный раб — терпят подчинение лишь ради выгоды или из страха. Но человек одновременно слаб, чувствителен и при этом общественен. В одиночку он бессилен перед объединённой силой других людей. Поэтому каждый заинтересован в том, чтобы общая сила общества не стала произволом, а превратилась в защиту. Человек вступает в общество ради физической безопасности, уверенности в будущем, защиты собственности, возможности трудиться и пользоваться плодами труда и ради ограничения насилия и страстей. Закон нужен как средство превращения коллективной силы из угрозы в покровительство.
«Пытаясь найти защиту от произвола силы (который совершенно ошибочно называют «правом сильного»), обретем ли мы искомое убежище, подчинившись капризам одного человека или группы лиц? Стоит ли общественное устройство того, чтобы предпочесть его первобытной жизни такой ценой? И если итогом цивилизации станет наше унижение, не придется ли нам пожалеть о покинутых лесах?».
Боден проводит важное различие между естественным происхождением общества и его реальным историческим состоянием. В физике факты являются основой знания, но в морали и политике одних фактов недостаточно. История полна удачных преступлений и завоеваний, но простая повторяемость несправедливости не превращает её в право. Историю человечества он даже уподобляет огромному уголовному делу, рассматриваемому перед неподкупным судом философии. Естественные права не утрачивают силы оттого, что часто нарушались. Сам закон, как уже говорилось, возникает из общей воли людей, заинтересованных во взаимной защите. И в логическом порядке он предшествует учреждению органов власти. Боден подтверждает это стихом Вергилия об основании Карфагена: жители сначала выбирают законы, а затем уже магистратов и сенат. Общество определяет правила совместной жизни, и лишь после этого поручает конкретным людям их исполнение. Само существование законов у всех народов, при любых климатах и формах правления, доказывает, что закон принадлежит к первейшим социальным потребностям.
Чтобы показать естественное происхождение закона, Боден приводит наблюдения из повседневности. Дети не любят надзора воспитателя, но, оставшись между собой, они устанавливают собственные правила. В частности, они запрещают доносить учителю о ссорах, создают суд сверстников, и строго следят за равенством. Подённые жнецы или рабочие одной мастерской устанавливают правила распределения труда. Заключённые, хотя уже находятся под действием государственного закона, создают собственный внутренний порядок. Наконец, со ссылкой на Паскаля Боден замечает, что даже воры, отвергнув законы Бога и природы, устанавливают свои правила и точно им подчиняются. Это показывает, что никакое устойчивое объединение не может существовать без нормы.
Конечно, законы могли быть навязаны завоевателем, но один человек не способен подчинить целый народ без войска, союзников или, что самое главное, согласия значительной части общества. Следовательно, даже власть завоевателя основана на некоторой коллективной силе. Затем разбираются знаменитые законодатели древности: (1) Афины добровольно поручили Солону составление законов. (2) Ликург получил полномочия через дельфийский оракул, которому доверяла вся Спарта (т.е. тоже добровольно). (3) Народы, считавшие свои законы божественным откровением, подчинялись не столько человеку-законодателю, сколько предполагаемой воле Божества (добровольно). (4) Ромул добился власти благодаря личному превосходству и общности интересов с основанным им обществом, люди шли за ним, как за лидером группировки; но хотя подчинение ему было добровольным, его законы всё же представлялись людям сомнительными; (5) поэтому Нума переписал законы и придал им авторитет, ссылаясь на нимфу Эгерию, а не на личные качества (см. п.3). Затем логика чуть изменилась, но стала ещё более добровольной. (6) Децемвиры действовали как уполномоченные римского народа при составлении Двенадцати таблиц.
Римляне обычно оставляли покорённым народам их религию, обычаи и гражданские законы, поскольку стремились иметь подданных и данников, а не обязательно превращать всех в римских граждан. Карл Великий, напротив, пытался унифицировать законодательство своих владений, но его капитулярии составлялись и обсуждались в церковно-политических собраниях. Поэтому они не были простой личной волей императора.
«Впрочем, сама по себе идея установления единых законов для всех, кто находится под управлением одного и того же правительства, величественна и прекрасна. Единообразие гражданского законодательства не менее желательно для граждан, чем единство мер и весов; однако оно неизбежно сталкивается с теми же трудностями, когда ради его внедрения приходится искоренять старые привычки и задевать чьи-то интересы. Национальный институт обратился к самой природе, чтобы найти в ней неизменный прообраз новой метрической системы; успех этой работы делает честь человеческому разуму, а история использованных при этом приемов и методов сама по себе является одним из прекраснейших памятников нашего века. Законодатель же, стремясь в свою очередь решить задачу, представленную его размышлениям, и обрести искомое единство, не имеет возможности опираться на принципы, всегда поддающиеся строгому доказательству».
После того, как было установлено происхождение закона, в основном опираясь на желание людей обрести защиту и безопасность, следовало бы определить, что такое сам закон. Юстиниан определял закон через распоряжение римского народа (т.е. всех граждан), принятое по предложению магистрата, но рядом признавал законом и императорский эдикт. Но согласно Бодену, это скорее описание исторических форм, чем философское определение. Руссо утверждает, что закон есть выражение общей воли. Боден принимает этот принцип, но замечает, что буквально он осуществим лишь в небольшой демократии. В большом государстве невозможно постоянно собирать всех граждан. Хотя волю в отвлечённом смысле нельзя передать, все же общество может поручить представителям исследовать и представлять общий интерес. Законодатель не получает права заменить общественную волю своей собственной: он должен изучить подлинные потребности народа.
Здесь появляется принципиальное различие между целью и средствами. Общая воля народа никогда не ошибается относительно цели — все хотят безопасности, достатка и счастья, — но она может ошибаться в выборе средств. Например, народ может требовать всеобщего регулирования цен, запрета вывоза продовольствия, местных торговых ограничений. Однако такие меры способны вызвать именно голод и остановку производства, от которых люди хотели защититься. Следовательно, мудрый законодатель иногда должен поступить вопреки буквальному требованию толпы, чтобы осуществить её более глубокую волю. Представитель народа, как оказалось, может полностью наплевать на требования народа, потому что сам народ не понимает, что говорит, и представитель, который вышел защищать интересы необразованного крестьянина, сможет гораздо лучше подумать за него самого.
В деле определения закона Боден сравнивает несколько традиций. У Руссо закон связан с общей волей, а у Монтескьё — с человеческим разумом, управляющим народами. Буквально: «Закон вообще, — говорит Монтескье, — есть человеческий разум, поскольку он управляет всеми народами земли; а политические и гражданские законы каждой нации должны быть лишь частными случаями приложения этого разума». Это практически Гегель с его абсолютным Духом. И тут Боден скорее даже иронизирует, когда говорит:
«Цицерон заходит в своих рассуждениях еще дальше Монтескье. Облекая платоническое учение в красноречивые образы, он скорее рисует, чем определяет закон, представляя его как некую эманацию божественной мудрости. Кажется, будто читаешь отца Мальбранша, или, вернее сказать, осознаешь, что они были учениками одной и той же школы. Будучи страстным поклонником этих прославленных писателей, я не имею дерзости притязать на то, чтобы взмыть выше увиденного ими. Но именно потому, что их полет столь же смел, сколь и возвышен, мне кажется возможным поискать еще что-то полезное в сферах менее высоких».
Все эти определения одно возвышенней другого, но они недостаточно удобны для практики. Поэтому Боден предлагает более прикладную формулу. Для него закон это просто акт, посредством которого публичная власть что-либо приказывает, запрещает, учреждает или дозволяет. Добавление «учреждает» и «дозволяет» нужно потому, что не всякий закон состоит в приказе или запрете. Конституция может разрешать создание научных обществ или учреждать органы власти.
Дальше выводится шесть видов законов:
- Политический, или основной. Он учреждает общество, закрепляет права граждан, создаёт публичные власти, устанавливает их границы и функции. Писаные конституции крайне редки. Боден называет конституции Соединённых Штатов и Французской республики. Но ведь и у Англии существует фактическая конституция. Политическое устройство древних государств можно восстановить по Аристотелю и историкам. В старой Франции также имелись неписаные основные законы, решения Генеральных штатов и Прагматическая санкция.
- Уголовный, или карательный. Он определяет преступления и наказания. Но организация уголовных судов, их компетенция и основные процессуальные гарантии относятся уже к политическому праву, потому что составляют часть общественного договора.
- Гражданский, который регулирует приобретение, передачу и использование собственности, наследование и частные отношения. Именно здесь особенно проявляется талант законодателя: гражданское право способно поддержать свободу и спокойствие или, напротив, разрушить их.
- Военный закон. Армия нуждается в особой дисциплине и власти, отличающейся от мирного гражданского управления. Боден шутливо замечает, что крайности сходятся и военная дисциплина напоминает монастырскую.
- Финансовый закон. Он устанавливает характер, способ и меру налогообложения. Это одна из наиболее трудных отраслей. Налог должен быть пропорциональным. Расходы государства следует ограничивать не заявленными «потребностями» власти, а способностью граждан платить без разорения. Боден критикует «незаметные» налоги, ведь если гражданин не ощущает платежа, он хуже контролирует рост государственных расходов. Особенно опасно создавать отдельное фискальное сословие, интерес которого противоположен интересу общества, а доход увеличивается вместе с числом конфискаций и правонарушений.
- Полицейский закон. Он регулирует общественную безопасность, здоровье, нравы и спокойствие. В отличие от уголовного права, он касается менее тяжких нарушений и не должен налагать бесчестящих наказаний.
Боден различает основные, вторичные и временные законы. Основные законы и гражданский кодекс должны обладать устойчивостью. Они не могут быть абсолютно неизменными, но частые поправки приучают общество к постоянным нововведениям и разрушают уважение к институтам. Вторичные законы развивают основные и могут изменяться легче. Например, тайна голосования — основной принцип, а конкретная форма бюллетеня или подсчёта — вторичная норма. Выражение «закон обстоятельств» вызывает страх из-за революционного опыта. Но временный закон не обязательно тираничен. Если вспыхнула эпидемия, карантинные меры будут справедливым законом, вызванным обстоятельствами. Боден предлагает либо очистить термин от отрицательного смысла, либо заменить его понятием вторичного закона.
Затем обсуждается стиль закона. Неясность — это коренной порок законодательства. Она может происходить либо из спутанности мысли, либо из плохой редакции. В тексте закона недопустимы напыщенность, неологизмы без необходимости, двусмысленные местоимения, небрежный синтаксис, чрезмерные периоды, неясные ссылки и смешение нескольких предписаний в одной статье. Боден вспоминает, что мадам де Ментенон приглашала Расина и Буало редактировать устав Сен-Сира. Если даже правила женского учебного заведения нуждались в первоклассных писателях, тем более тщательно должны составляться законы народа. Однако популярность языка не означает просторечие. Закону необходимы технические термины, но они должны определяться. Боден предлагает геометрический метод. Сначала определить предмет, затем разделить его на виды, установить общие правила, вывести частные следствия и перечислить исключения. В качестве образца приводятся римские законы, богатые определениями. Краткость не должна уничтожать ясность. Лучше повторить существительное, чем заменить его двусмысленным местоимением. Здесь цитируются Паскаль и Квинтилиан: недостаточно быть понятным — нужно сделать невозможным неправильное понимание. Каждая законченная мысль должна составлять отдельную статью; связанные положения можно делить на абзацы. Отсылки к предшествующим статьям допустимы, но их следует делать редко. Особенно нежелательны точные ссылки вперёд, заставляющие читателя перескакивать через текст.
Для конституции и гражданского кодекса лучше настоящее время: «наследства делятся», а не «будут делиться». Настоящее время передаёт постоянство установленного порядка. Будущее уместнее во временных и регламентных законах. Идеальной формой Боден считает латинский законодательный императив, каким пользовались Двенадцать таблиц и Цицерон. Французский язык не располагает точным эквивалентом, но вполне способен выражать и строгие понятия разума, и произведения воображения.
Легран д’Осси — «Мемуар о древних национальных погребениях…»
Затем начинается особый блок этого тома, касающийся темы захоронений. Снова возвращается Легран д’Осси. Его «Мемуар о древних национальных погребениях…» — это крупнейшая работа тома. Она занимает почти триста страниц и состоит из трёх частей. Сначала историческая реконструкция погребальных обрядов; затем расследование о могилах франкских королей в Сен-Жермен-де-Пре; и завершается программой археологических раскопок по департаментам. Легран пытается сделать для археологии то, что минералоги уже делают для своей науки: не ждать случайных находок, а систематически вскрывать и исследовать землю. Следует учитывать, что его конкретные наблюдения часто ценны, но общая хронология, отнесение почти всех мегалитов к погребениям, «скифская» теория происхождения европейских обычаев и многие этимологии отражают знания конца XVIII века, но сегодня посчитаются ошибочными и устаревшими. Эта статья ещё менее ценна, чем его работа про французский флот средневековья, поэтому несмотря на её объем, я сокращу её настолько, насколько это вообще возможно при пересказе всех её разделов.
Первая часть. История погребений
Легран начинает с противопоставления двух видов накопления богатств. Цивилизованные народы складывали сокровища в храмах, а воинственные «варвары» — в могилах. В основе обоих обычаев он видит суеверие. Одни отдавали ценности богам, другие верили, что умерший возьмёт их в загробную жизнь. Загробная жизнь воспринимается людьми как продолжение земной. Воин должен был войти в иной мир так же, как являлся ко двору земного правителя, т.е. с оружием, в дорогой одежде, на хорошем коне, с украшениями, со слугами и рабами, а иногда с женой и приближёнными. Поэтому вместе с вождём убивали или хоронили людей и животных. Даже бедняк брал с собой монету, инструмент или домашнюю утварь. В деле реконструкции скифских царских могил главный источник это Геродот. Скифского царя клали в большую квадратную яму. Рядом помещали одну из его жён, советника, конюшего, слугу, виночерпия, повара, коней и золотые сосуды. Жену предварительно душили, но остальных могли класть живыми. Через год на кургане выставляли пятьдесят убитых коней с пятьюдесятью мёртвыми слугами, превращёнными в подобие вечной конной свиты. Легран сопоставляет это с описанными Палласом обычаями бельтиров, там коня убивают, его шкуру вывешивают на дереве, а покойнику дают лучшие одежды, оружие и музыкальные инструменты.
Затем идут примеры персов, еврейских царей и скандинавских вождей. Из сочинения Квинта Курция приводится рассказ об открытии Александром могилы Кира. Он ожидал найти золото, но обнаружил лишь меч, два скифских лука и полуистлевший щит. Само ожидание сокровищ, якобы доказывает, что богатые персы обычно хоронились с ценностями. Ссылаясь на Иосифа Флавия, Легран рассказывает о богатствах в могиле Давида, из которой первосвященник Гиркан якобы взял средства для выплат Антиоху, а Ирод позднее извлёк золотые произведения искусства. Этот обычай связывается с египетским влиянием на Соломона, и Легран вспоминает скептические слова Екклесиаста о сходстве смерти человека и животного. У скандинавов на погребальный костёр клали оружие, золото, коня, слуг и любимую жену (почти как и у скифов). Сам бог Один обещал, что всё сожжённое или погребённое вместе с человеком окажется с ним в Вальгалле. Следы этого обычая Легран находит и у лапландцев, чувашей, остяков, самоедов и других народов, описанных Палласом. Так что у воинственных народов могила содержала оружие и все виды богатства, включая живых существ, а у мирных — главным образом деньги и предметы роскоши. В Азии тело чаще хоронили целым, в Европе его сжигали. Из этих общих сравнений Легран переходит к Галлии.
Тацит пишет, что германские похороны были просты. Знаменитых людей сжигали на особых породах дерева, вместе с ними — оружие и иногда коня, а над останками насыпали холм. Легран полагает, что у галлов существовал сходный обычай. Он приводит раскопки в Кошереле и Нойеле. В Кошереле нашли каменный погребальный комплекс, кремированные останки, урны, каменные топоры, костяные наконечники и несколько целых скелетов. Целые тела он истолковывает как останки принесённых в жертву рабов (ср. скифы, скандиниавы). В Нойеле были найдены урны с пеплом и каменное оружие. Эти погребения автор относит к времени, когда галлы ещё не знали металлов. По Цезарю, галльские похороны были пышными и дорогостоящими. На костре сжигали всё, что покойный любил, включая животных, рабов и клиентов. Причиной такого подхода Легран считает учение друидов о бессмертии и переходе души в другой мир. Цезарь писал, что это учение должно было уничтожить страх смерти и возбуждать доблесть. Правда, он не делает почему-то вывода о том, что такие учения могли быть и у скифов. Он даже противопоставляет друидов Одину. Жрецы, сами освобождённые от военной службы, не могли внушить такой героический фанатизм, как вождь, лично шедший первым в бой. У Помпония Мелы, Диодора Сицилийского и Валерия Максима он находит ещё более поразительные сведения. Галлы якобы посылали умершим через огонь деловые счета и письма, а деньги могли даваться взаймы с условием возврата в загробном мире.
В отличие от германцев, франки не сжигали покойников, а хоронили целыми. Главный пример — это обнаруженная в Турне в 1653 году могила Хильдерика, отца Хлодвига. В ней находились сам его скелет, а также копьё, топор и меч, части перевязи и ножен, две печатки, и одна с именем и изображением Хильдерика. Также там были черепа других людей, останки и сбруя коня, более трёхсот золотых и серебряных монет и сотни золотых фигурок, истолкованных Шиффле как пчёлы. Также там были найдены аграфы, пряжки, украшения и остатки одежды с драгоценными камнями, сосуд из агата и даже хрустальный шар. Эта могила показывает, насколько богаты могли быть королевские и аристократические захоронения франков. Бургунды и вестготы, по мнению Леграна, хоронили приблизительно так же.
Особое внимание уделено монете, которую клали покойнику в рот как плату Харону. Легран приводит похожие находки у кармелиток в Париже, у Нотр-Дам-де-Шан и в Суэне. В Ниверне рядом с умирающим будто бы ещё совсем недавно ставили ведро воды и монету. Этот языческий обычай вполне мог христианизироваться: вместо монеты покойнику клали в рот освящённую облатку, а позднее даже мощи святого. Исследователь Лебёф сообщал даже о деревне близ Осера, где крестьяне в XVIII веке продолжали класть покойнику монету именно «за перевоз Харона». Из этого Легран делает важный методологический вывод, что древний обычай редко исчезает совершенно; чаще он просто меняет форму. Поэтому историк должен изучать не только столицу, но и деревни, где такие обряды живут дольше.
Здесь появляется и неожиданная экономическая гипотеза. Кочевые завоеватели грабили Европу, но не становились богаче и цивилизованнее, потому что использовали награбленное не как капитал, а как украшение, а после смерти закапывали его в могилах. На основании работ Страленберга и Палласа он рассказывает о сибирских курганах, содержавших золото, серебро, оружие, идолов, украшения и произведения китайского, индийского и римского происхождения. Смешение предметов он объясняет дальними грабительскими походами. То же относится к норманнам. Викинги восемьдесят лет опустошали Францию и получали огромные выкупы. Для освобождения аббата Людовика Сен-Дени монастырь якобы выплатил сотни фунтов золота и серебра, и даже передал норманнам крепостных с семьями. Но скандинавские земли всё равно оставались бедными. Почему? Потому что сокровища уходили в погребения. Легран предполагает, что такой же обычай постепенно сокращал денежное обращение в Галлии. Поскольку торговля и добыча металлов были слабы, монеты, однажды положенные в могилу, исчезали из оборота.
Христианство отменило убийство людей и коней при похоронах, это учение цивилизовало народы. Но обычай класть в могилу богатую одежду, оружие, деньги, украшения, сосуды и знаки достоинства ещё долго сохранялся. Само духовенство переняло этот принцип, поэтому епископов хоронили с посохами и облачениями, а священников в их литургической одежде. Здесь неоднократно цитируется Григорий Турский. В случае разграбления могил, законы вестготов требовали возвратить похищенное и уплатить штраф. Салическая правда карала грабителя могил гражданским отлучением и изгнанием: ему запрещалось давать пищу и убежище, пока семья не примирится с родственниками покойного. Легран упоминает и особых освобождённых рабов, которым поручалась охрана гробницы. Отлучённых от церкви лишали погребения и подвергали «ослиному захоронению», т.е. его тело бросали вне кладбища, иногда закрывая кучей камней. Существовало поверье, будто тело отлучённого не разлагается, но чернеет и распространяет зловоние, тогда как тело святого остаётся светлым и благоухающим.
Описано здесь и погребение Карла Великого. Его омыли, облачили в императорскую одежду и посадили на золотой трон (Император Человечества из Вархаммера). На нём были корона и меч с золотой рукоятью; в руках — Евангелие, написанное золотыми буквами. Рядом находились скипетр и золотой щит, а склеп наполнили благовониями и сокровищами. Обычай класть сокровища постепенно исчез, но оружие ещё долго оставалось частью погребения. Тут Легран ссылается на Гильома Апулийского, описавшего норманнское погребение XI века.
Следующая глава описывает шесть эпох погребений. Это попытка построить археологическую периодизацию задолго до появления современной научной типологии. Первая эпоха это первоначальный век огня. Тела сжигались, а рядом находились каменные топоры и костяные наконечники. Деревянные рукояти и древки исчезли в огне. Погребальные сооружения делались из грубых каменных плит. Уже тогда, считает Легран, существовало учение о переходе в другой мир и, возможно, друиды. Вторая эпоха это курганы с кремацией. Погребальный обряд остаётся огненным, но вместо грубого каменного сооружения над захоронением насыпается высокий холм. Образец здесь представляет Нойель, где найдены кремированные кости, уголь и каменное оружие. Легран считает курган более поздним, потому что его строительство требовало большей организации, численности населения и инженерных навыков. Третья эпоха представляет собой ещё один шаг в сторону от первоначального века огня, здесь поваляются курганы без кремации. В кургане Креси обнаружены два глиняных саркофага с целыми скелетами, шерстяной одеждой, медным кольцом и аграфой. Это уже общество, владеющее ткачеством, окраской тканей и обработкой металла. Курган из Доньона, где нашли золотые цепочки, автор относит к ещё более поздней стадии той же эпохи.
Четвёртая эпоха возобновляет костры. Во времена Цезаря галлы снова широко сжигали умерших. Почему обычай вернулся, Легран не знает. Возможно, кремация и курганное захоронение некоторое время сосуществовали. Эта эпоха продолжалась до II-III веков нашей эры и постепенно исчезла с распространением христианства. Чем она отличается от второй эпохи, в общем-то не ясно. Затем идет пятая эпоха, с саркофагами без костров. Тело кладут целым в каменный саркофаг, который опускают в обычную яму. Тут нет ни предварительного сожжения, ни последующей насыпи. Так хоронили франкских королей начиная с Хлодвига. Шестая эпоха характерна появлением мавзолеев. С XII века над могилами правителей и знати устанавливаются металлические надгробия, затем каменные и мраморные сооружения со статуями. Это начало эпохи художественного мавзолея.
Каменные саркофаги обычно состояли из двух частей: выдолбленного ложа и крышки. Ранние саркофаги сужались к ногам; равная ширина обоих концов, по мнению Леграна, распространяется лишь с XIII века. Встречались самые разные виды саркофагов, и Легран детально их описывает. Крипта отличается от древней могильной камеры: последняя предназначалась для одного вождя с его слугами и конями, первая — для привилегированных христианских погребений под церковью. С XIII века свинцовые гробы постепенно вытесняют каменные.
Следующий раздел посвящен бальзамированию. Легран утверждает, что древние галлы владели искусством бальзамирования, превосходившим египетское. Да даже больше того, они превосходили всех людей за все эпохи существования Земли. Его главный аргумент, это тело мальчика десяти-двенадцати лет, найденное в 1756 году у деревни Мартр-д’Артьер в Оверни. Тело лежало в свинцовом гробу, помещённом в большой каменный саркофаг. Оно было обёрнуто тонкой тканью и бинтами, но внутренности и мозг не были извлечены. По свидетельствам врачей и чиновников лицо будто бы сохраняло вид спящего, губы были красноватыми, руки — белыми и полными, его язык, зубы и уши не изменились, глаза якобы сохраняли блеск, суставы оставались гибкими, а пальцы после сгибания возвращались в прежнее положение. Местные крестьяне приняли тело за мощи святого. Они сорвали бинты, унесли бальзамирующее вещество, вырвали передние зубы и срезали кожу со лба. Епископ приказал похоронить тело, но власти Риома вовремя вмешались, велели его извлечь и позднее отправили в парижский кабинет естественной истории. К этому времени тело уже почернело, высохло и утратило прежний вид. Крестьяне, первыми открывшие саркофаг, целые сутки держали его у себя и, вероятно, похитили находившиеся там ценности. Получить от них признание не удалось. Руэль и Бернар де Жюссьё исследовали бальзамирующее вещество, и сочли его смесью смолы с корицей, ладаном, меумом и валерианой. Но Легран сомневается в этом заключении. Вещество описывали как прозрачное, тогда как смола должна была бы быть тёмной. Кроме того, непонятно, откуда у древних галлов взялись корица и ладан. Он предлагает исследовать всю поляну зондами, и если одно подобное захоронение существовало, то рядом могут находиться другие. Само собой, эта теория в будущем не подтвердится.
После утраты предполагаемой древней технологии в Галлии распространились грубые способы, заимствованные у римлян. Когда в 1135 году умер английский король и герцог Нормандии Генрих I, его тело в Руане поручили известному мяснику, который обработал его душистым бальзамом. Для Леграна это показатель крайнего упадка, древние знания галлов были утеряны. Людовика Святого, умершего в Тунисе, сварили в солёной воде, чтобы отделить кости от мягких тканей. Кости отправили в Сен-Дени, а плоть и внутренности похоронили в Монреале на Сицилии. Аналогично поступили с Филиппом Смелым, умершим в Перпиньяне. Его тело варили в воде и вине, кости и сердце отправили в Сен-Дени, остальное в Нарбонну. Обычай разделять сердце, внутренности и тело между несколькими местами погребения распространился с XII века. Папа Бонифаций VIII запретил варить и расчленять тела под угрозой отлучения от церкви, но Бенедикт XI сделал исключение для французской королевской семьи, если тело невозможно было перевезти целиком.
В XVI-XVII веках порошок мумии считался средством от ушибов, падений, кровоизлияний и множества других болезней. Спрос был так велик, что настоящих египетских мумий заведомо не хватало. Легран подробно пересказывает Амбруаза Паре и Лорана Гюйона. В Александрии еврейские торговцы покупали тела рабов, казнённых, умерших от чумы, проказы или сифилиса, вынимали внутренности, делали надрезы, набивали их асфальтом, обматывали пропитанной тканью и сушили. Затем эти тела продавались европейцам как древние египетские мумии. Подделки изготовляли и во Франции из тел, снятых с виселиц. Паре возмущается, что христиане буквально едят гниющую плоть казнённых и больных, надеясь лечить ушиб одного человека введением в него тела другого. Многие анатомы, исследовавшие такие подделки, принимали их за подлинные мумии и обвиняли Геродота и Диодора в неточности, когда находили несоответствия античным описаниям. Франциск I постоянно носил с собой порошок мумии, смешанный с ревенем, считая его защитой от несчастных случаев. Мумиями лечили даже коней, охотничьих собак и соколов. Торговля мумиями прекратилась не столько благодаря врачебной критике, сколько после того, как османские власти начали штрафовать изготовителей и продавцов подделок.
Современные автору способы бальзамирования обычно требовали вскрытия черепа, удаления мозга и внутренностей, глубоких разрезов в мышцах, удаления крови, промывания спиртом и уксусом, наполнения тела солью, миррой, алоэ, пряностями и ароматическими травами, покрытия воском или скипидаром и помещения в запаянный свинцовый гроб. Амбруаз Паре приводит именно такую процедуру. Легран считает, что это не сохранение тела, а его предварительное расчленение и разрушение. Де Билс и Клодер заявляли, что нашли способы бальзамирования без удаления внутренностей. Клодер вымачивал тело в щёлочи с нашатырём и известью, но гарантировал сохранность лишь на месяцы. Фредерик Рюйш достиг значительно большего. Его анатомические препараты производили впечатление живых тел. Эту коллекцию купил русский царь Пётр I. Но полностью свои способы он не раскрыл, и неизвестно, насколько долговечны были результаты.
Упадок этого искусства Легран связывает с тем, что медицина долго находилась в руках духовенства, считавшего прикосновение к трупу — его осквернением. Тело отдавали мясникам или невеждам, которые солили его и перебивали запах ароматическими травами. После того как легат д’Эстутвиль разрешил парижским врачам жениться, медициной смогли заниматься миряне. Но методы улучшались медленно. Итальянские войны Карла VIII, Людовика XII и Франциска I усилили спрос на бальзамирование. Тела погибших дворян нужно было возвращать в семейные усыпальницы. Белон и Паре описывают сложные смеси соли, уксуса, спирта, мирры, алоэ, корицы, гвоздики и других веществ. Королей после смерти выставляли на парадном ложе. Из-за тепла, свечей и скопления людей тело быстро разлагалось. Поэтому настоящий труп заменили восковой фигурой, изготовленной по гипсовой маске лица. Перед этой фигурой в течение сорока дней продолжали нести стражу и даже сервировали еду, словно государь был жив. Итог главы пессимистичен. Несмотря на развитие химии, европейцы до сих пор не умеют сохранять взрослое тело целиком. Искусство, по убеждению Леграна, было совершенным у далёких предков и теперь должно быть заново открыто.
Следующая глава посвящена внешнему украшению могил. Для начала Легран отделяет «национальные» памятники от римских. К римским относятся погребения с латинскими надписями, классическими пропорциями, колоннами и пирамидами. Они стоят на французской земле, но отражают искусство завоевателей либо романизированных галлов. Он перечисляет находки в самых разных регионах страны. Колонну Кюсси разные авторы считали храмовым памятником, трофеем победы Цезаря над гельветами или гробницей. Найденные у её основания кости, скелеты, медали Антонина и небольшие фигуры убеждают Леграна, что это семейная гробница знатной романизированной эдуйской семьи.
Затем идут уже национальные, галльские памятники. Грубые вертикальные камни над погребениями Легран называет бретонским словом менгир — «длинный камень». Он сознательно создаёт национальную археологическую терминологию. Такие камни встречаются по всей Франции, особенно в Морбиане и Финистере. Некоторые достигают огромной высоты и массы. Их могли обрабатывать ударами другого твёрдого камня, поскольку следов металлического инструмента нет. Особенно поражают менгиры, поставленные широкой частью вверх, словно балансирующие на острие. Легран склонен видеть здесь сознательный инженерный «тур де форс». Он рассматривает и качающиеся камни, но не решается признать все их человеческими сооружениями или погребальными знаками.
Камни Карнака, согласно Ла Соважеру, образовывали одиннадцать параллельных рядов; их насчитывалось около четырёх тысяч. Легран отвергает несколько объяснений: это не укрепление лагеря Цезаря, как думал Ла Соважер; это не памятники неизвестного пришлого морского народа, как предполагал Келюс; и не место общего собрания друидов, как считал Ла Тур д’Овернь-Коре. Сам Легран видит в Карнаке большое кладбище знатных венетов. Различие в величине камней должно было соответствовать положению умерших. Пустота раскопанных участков объясняется древним разорением могил. Современная археология не подтверждает столь прямого отождествления всех карнакских рядов с индивидуальными погребениями, но спор показывает важный переход от мифологических объяснений к сравнительному исследованию памятников. У Фонтена находилась высокая грубая каменная стела с латинской надписью и именем Viromarus. Для Леграна это пример переходной формы: галльский менгир получил римскую надпись и был поставлен у дороги по римскому обычаю.
Три камня, два вертикальных и один горизонтальный, Легран называет лекавенами. Современный читатель узнает в них разновидность трилита. Он критикует д’Анкарвиля, который видел в трёх камнях символ Бога как создателя, хранителя и разрушителя, и одновременно символ солнечного огня. Легран справедливо замечает, что эти толкования противоречат друг другу и приписывают слишком сложную метафизику людям, о верованиях которых почти ничего не известно. Низкое сооружение из боковых плит и огромной верхней плиты он называет дольменом. Ла Тур д’Овернь-Коре считал дольмены алтарями, на которых друиды приносили человеческие жертвы. Легран сверяет это с Цезарем, Страбоном и Диодором и замечает, что ни один из них не говорит о жертвоприношениях на больших каменных столах. Приводятся дольмены из разных регионов. Рабле в «Пантагрюэле» пародирует связанные с ними легенды, приписывая камень герою, который поставил его, чтобы студенты могли на нём пировать.
Затем идут т.н. галерейные дольмены. Если продолжить боковые стены и накрыть их несколькими плитами, получается длинная погребальная галерея. Легран описывает: сооружение близ Сомюра длиной около пятидесяти футов и «Скалу фей» в Бретани. Название «Скала фей» он связывает со средневековыми романами о короле Артуре и рыцарях Круглого стола. Когда первоначальное назначение памятника забылось, его строительство приписали сверхъестественным существам.
Круглые, овальные или прямоугольные ограды из трилитов Легран называет колоннадами. Главный пример это Стоунхендж, который старые авторы называли «хороводом гигантов». Одни считали подобные сооружения храмами, другие — гробницами. Находки урн, костей и оружия в Стоунхендже склоняют Леграна ко второму мнению. Но он честно признаёт, что систематических раскопок французских памятников недостаточно. Большое отступление посвящено перемещению огромных камней. Он сравнивает мегалиты с монолитным куполом гробницы Теодориха в Равенне и даже с фронтоном Лувра, которым гордился Клод Перро. Готские строители, замечает Легран, переправили через Адриатику каменную массу весом почти в миллион фунтов — достижение не меньшее, чем у архитекторов Нового времени.
Курганы распространены от Центральной Азии до Атлантики. Вольней сообщал об их существовании в Северной Америке, а Бартрам описывал могильные холмы ямаси во Флориде. Легран видит в этом аргумент в пользу заселения Америки из Восточной Азии. Он приводит знаменитые примеры: могила лидийского царя Алиатта у Геродота; курган Тития у Гомера и Павсания; погребения Нина, Полидора и Дерценна; тысячи курганов близ Упсалы, описанные Рудбеком. Курган узнаётся по круглому основанию, конусообразной или усечённо-конической форме, иногда по рву и каменной обкладке. Внутри могли находиться один центральный гроб; ряд погребений по кругу; несколько ярусов саркофагов; каменная камера; кремированные останки и целые тела. Здесь Легран вводит термины: монотаф — курган с одним погребением; политаф — курган со множеством погребений. Одиночные курганы он связывает с царями, вождями, полководцами или верховными друидами. Групповые могли быть кладбищами, воинскими захоронениями или могилами павших после битвы. Перечислив десятки курганов Франции, Легран называет французские курганы аналогами египетских пирамид. Они менее совершенны художественно, но, вероятно, создавались свободными общинами, а не принудительным трудом подданных.
Салическая правда упоминает постройки над могилами — часовни или портики — и устанавливает наказание за их разрушение. Этот обычай Легран относит уже к христианским франкам. Римляне ввели надписи, а христианство распространило их в церквях и монастырях. С XII-XIII веков появляются металлические надгробные плиты. Некоторые делались из меди, позолоченного серебра или эмали. Такие материалы привлекали грабителей, поэтому большая часть памятников не сохранилась. К этому типу относилась знаменитая плита Фредегонды в Сен-Жермен-де-Пре, украшенная мозаикой и медной филигранью. Легран не верит, что она современна самой королеве.
Статуи на гробницах достоверно известны с XII века. Филипп I был изображён лежащим в королевском облачении с сокольничьей перчаткой. Сугер поставил в Сен-Дени кенотаф Дагоберта, позднее Людовик Святой возвёл памятники другим королям. С конца XIII века распространяются мраморные гробницы. Покойников изображали лежащими на спине, со сложенными руками, с головой на подушке и в одежде, соответствующей сословию. Короли носили корону и мантию; рыцари — доспехи, меч, шпоры и гербовый щит; дворяне — охотничьих собак или сокола; духовенство — церковные облачения. Позднейшие художники не всегда точно воспроизводили старый костюм. Легран предупреждает, что даже гравюрам Монфокона нельзя полностью доверять. Рисовальщики «исправляли» неловкие средневековые фигуры, превращая лежащих мертвецов в красивых живых людей и придавая даже Дюгеклену миловидное лицо.
На некоторых гробницах ангелы поднимают обнажённую фигурку души на ткани. На других они кадят покойнику, держат его шлем, герб, молитвенник или шлейф. Легран возмущён сословным высокомерием. Небесные силы, которым поклоняются верующие, превращены в слуг знатного мертвеца. Витражи давно изображали донаторов живыми и молящимися. В XV веке эта поза переходит на надгробия. Так представлены Жан Жювеналь дез Юрсен, его жена и Карл VIII. Этим начинается вторая эпоха мавзолеев.
Затем рассматриваются уже мавзолеи XVI века. Возрождение и приглашение итальянских мастеров при Франциске I преобразовали погребальное искусство. Особенное внимание получает мавзолей Людовика XII и Анны Бретонской. Памятник долго приписывали флорентийцу Полю Понсу, но патриот Легран оспаривает эту атрибуцию. Понс появился в Париже позднее завершения работы. Ссылаясь на Жана Бреша, он называет автором скульптора Жана Жюста из Тура. В сооружении объединены двенадцать арок и апостолы; четыре добродетели; рельефы итальянских побед Людовика XII; коленопреклонённые статуи короля и королевы, а уже внутри — их обнажённые тела после смерти. Статуи умерших передают последствия бальзамирования. Можно обнаружить вскрытый и зашитый живот, опавшую грудь, открытый рот. Скульптор стремился к анатомической истине, даже когда она становилась отталкивающей.
В мавзолее Франциска I также совмещены величественные молящиеся фигуры и обнажённые тела. Но лицо короля показано не искажённым агонией, а сохранившим достоинство. В гробнице Генриха II и Екатерины Медичи король изображён только что умершим, а королева словно спящей. Легран считает это дальнейшим смягчением натурализма. Авторство памятников не вполне установлено. Проект гробницы Франциска I приписывали Приматиччо, скульптуры — Понсу, рельефы — Жану Гужону. Памятник Валуа связывали с Филибером Делормом и Жерменом Пилоном. Далее приводится мавзолей Монморанси. Здесь лежащие тела снова одеты. Легран предполагает, что сама добродетельная вдова не желала быть представленной обнажённой.
Скульптура постепенно отказывается от двух шаблонов — лежания и молитвенного коленопреклонения. Альберто Пио изображён сидящим среди книг. Аадмирал Шабо — полулежащим, опершись на шлем, а Менье становится вооружённым воином, заснувшим, подперев голову рукой. Появляются бронзовые статуи, мемориальные колонны и сложные аллегорические группы, в том числе «Три грации» Жермена Пилона, предназначенные для урны с сердцем Генриха II. Революция, по мысли Леграна, освобождает мемориальное искусство от необходимости работать исключительно для церквей. Теперь оно сможет создавать гражданские памятники героям Республики.
Вторая часть. Королевские могилы в Сен-Жермен-де-Пре
Аббатство Сен-Жермен-де-Пре основал Хильдеберт I в 558 году для хранения туники святого Викентия, привезённой из похода на Сарагосу. Первоначально монастырь назывался Сен-Венсан. В нём были похоронены Хильдеберт, его жена и ряд королей, королев, принцев и придворных. После Дагоберта королевской усыпальницей стало Сен-Дени. Эта глава служит примером того, как можно сознательно организовывать археологические раскопки. Примером был выбран именно этот объект, а не Сен-Дени, потому что последний многократно грабили норманны, арманьяки, гугеноты и участники Фронды. Уже в XII веке древние могилы там в основном исчезли. В Сен-Жермен-де-Пре надежда оставалась, потому что некоторые погребения могли уцелеть.
И все же беда не обошла и Сен-Жермен-де-Пре. Теперь описывается ограбление 1645 года. При перестройке хора рабочие обнаружили могилы Хильдерика II, его жены Билихильды и их сына Дагоберта. Захоронения были тайно ограблены и снова засыпаны. Одним из участников оказался старый монах. Перед смертью он признался в содеянном и вернул тринадцать тысяч ливров, ещё оставшихся от его доли. Деньги пошли на строительство знаменитого монастырского органа. Мабильон и Буайяр умолчали об участии монаха, возложив вину только на рабочих. Только Монфокон, принадлежавший к реформированной конгрегации Сен-Мор и не симпатизировавший старым монахам, рассказал историю открыто. В 1656 году, спустя 11 лет, когда землю вскрыли повторно, то обнаружили ряд каменных гробов. Большинство уже было ограблено. В саркофаге Хильдерика II остались ржавый меч, большой стеклянный сосуд с остатками ароматического вещества, длинный ореховый или лещиновый жезл, древняя трость либо скипетр, золотая пряжка перевязи и серебряные пластинки с двуглавым змеем. Рабочие признались, что первоначально на лице короля лежала золотая ткань, голову окружал широкий золотой убор вроде диадемы, на ногах были шпоры, а пояс был украшен серебром. Билихильда была погребена в королевском облачении, с ароматическими травами под головой. Огромная сумма, полученная одним монахом лишь за его долю, позволяет представить первоначальную ценность трёх могил.
Дальше описывается открытие 1704 года. При перестройке алтаря нашли несколько саркофагов. Один был особенно велик и украшен крышкой в форме двускатной кровли с узором в виде чешуи. Монфокон предположил, что это гробница короля Хариберта, и хотел немедленно её открыть. Но монастырский начальник запретил вскрытие, ссылаясь на прежние грабежи. Саркофаг снова засыпали и прикрыли каменной аркой. Легран считал, что это даёт точное место для новых раскопок. В примечании он сообщает, что раскопки действительно были произведены после его предложения. Нашли саркофаг с описанной крышкой, но без упомянутой Буайяром каменной арки. Он оказался ограбленным; грабители сломали крышку и издевательски положили осколок под голову покойника вместо подушки. Сохранились одежда и деревянный жезл с ажурной Т-образной верхушкой. Таким образом, первая практическая проверка программы Леграна дала двойственный результат. Место он указал правильно, но ожидаемых сокровищ там уже не оказалось.
Третья часть. Раскопки в департаментах
Теперь Легран переходит от истории к проекту государственной археологической службы. Начинает он с того, какие могилы вообще следует искать. Он различает: (1) римские погребения; (2) галльские; (3) франкские; (4) вестготские и (5) бургундские. Погребения франков и других завоевателей особенно ценны, потому что тела в них не сожжены. Можно надеяться найти целые доспехи, оружие, пояса, конскую сбрую, украшения, сосуды, духи и монеты. Галльские могилы первых эпох легче обнаружить по внешним признакам — менгирам, дольменам, каменным кругам и курганам, — но находки в них часто повреждены огнём. Римские и поздние каменные саркофаги труднее искать. У них нередко нет никаких видимых признаков на поверхности.
Существуют также скрытые погребения в городах. Обычай хоронить внутри города Легран связывает с христианством. Римский закон запрещал захоронения в городской черте. Сначала христиане хоронили выдающихся людей в загородных церквях, затем духовенство стало добиваться права на погребение внутри городских храмов. Знать присвоила эту привилегию, а для простого народа были устроены освящённые кладбища возле церквей. Исключение с кладбища превратилось в важнейшее наказание для отлучённых.
Постепенно городские кладбища стали источниками зловония и эпидемий. Только совместные усилия врачей, философов, в том числе сочинений Вольтера, королевской власти и парламента позволили начать вынос захоронений за город.
Теперь возникает другой вопрос. Как организовать археологическую работу? Министр внутренних дел должен разослать департаментам циркуляр. Местные администрации обязаны составить списки известных и предполагаемых погребений и собрать сведения из местных хроник и преданий. Они должны отметить, подвергался ли город норманнским и иным разграблениям, заказать планы и рисунки памятников преподавателям центральных школ и запретить любые самовольные раскопки до решения министерства. Особое внимание следует уделить древним центрам — Шартру, Дрё, Буржу, Марселю, Отёну, Лиону, Вьенне и Тулузе. Если раскопки разрешены, рабочие должны постоянно находиться под наблюдением. Посторонних необходимо удалить, а место охранять ночью. При обнаружении саркофага следует зафиксировать: (1) ориентацию по сторонам света; (2) форму и размеры; (3) материал; (4) положение крышки; (5) следы прежнего ограбления; (6) позу тела; (7) положение рук; (8) надписи внутри и снаружи.
Если могила не тронута, ничего нельзя сразу извлекать. Саркофаг закрывается, опечатывается и перевозится в безопасное помещение. Там в назначенный день печати снимаются и производится официальный осмотр. Одежду, оружие и положение предметов необходимо зарисовать. Находки извлекаются по одной, описываются, помещаются под стекло и опечатываются. Ароматические вещества должен анализировать химик; останки — исследовать анатом.
«Думаю, мне излишне говорить о тех распоряжениях, которые администраторы, несомненно, не преминут отдать по окончании всех процедур: вновь вернуть земле и предать достойному погребению те останки, что послужили объектом исследований наших анатомов. Республиканец, как и сама природа, больше не видит в гробницах ни королей, ни вельмож, ни вождей народов; он видит в них лишь людей, а всё, в чем он узнает человека, для него священно».
После научного описания предметы предлагается помещать в кабинеты центральных школ соответствующих департаментов. Если сохранились доспехи или одежда, их следует разместить на манекене в первоначальном порядке. Находка не просто отправляется в столицу, а служит образованию там, где была обнаружена, это должно способствовать развитию провинциальной музейной культуры.
Сосуды с углём не всегда доказывают кремацию. Христиане также клали в могилы святую воду, горящие угли и ладан. Поэтому необходимо смотреть, обожжён ли сам скелет и содержат ли сосуды кальцинированные кости. Другие сосуды могли содержать пищу и питьё для загробного путешествия. У Аньера нашли скелеты с бутылками и чашами; у Страсбурга — сосуды с водой и маслом; близ Бордо — свинцовый гроб, где рядом с отцом лежали маленькие гробы детей и бутылка вина. В Артуа была обнаружена могила с вином, мясной пищей и солью. Легран отличает это от греческих и римских поминальных жертв. Греки и римляне приносили еду остающейся у могилы тени; галлы давали умершему разовый дорожный запас, потому что тот сразу отправлялся в другой мир.
Раскопка кургана обычно означает его разрушение. Поэтому в департаменте, где сохранилось лишь несколько курганов, их лучше оставить неприкосновенными. Там, где их много, следует сохранять самые крупные и красивые. Перед решением курган можно исследовать боковыми шурфами. В этом пункте у Леграна появляется принцип охраны памятников. Научный интерес не даёт права уничтожать все археологические объекты. Затем появляется проект Музея французских памятников. Легран высоко оценивает работу Александра Ленуара, спасавшего памятники от революционного разрушения и собиравшего их в бывшем монастыре Малых Августинцев. Но музей содержит главным образом памятники последней, мавзолейной эпохи. А Легран хочет представить все шесть эпох и все памятники, которые он описывал выше, от менгиров и дольменов, до надгробных плит и романизированных галльских памятников. Некоторые сооружения он предлагает перевезти, а другие — точно воспроизвести. Курганы можно выполнить в уменьшенном масштабе и сделать разрез, показывающий внутреннее устройство, положение тел, оружия и сосудов. Это фактически проект археологического музея под открытым небом с реконструкциями.
Боден дез Арденн — Доклад о похоронах членов Института
Последние два мемуара возвращают нас к Бодену дез Арденн. Первый из докладов составлен от имени комиссии, в которую входили Лаплас, Фуркруа, Сельс, Нежон (ученик Дидро), Флёрьё, Камю, Монж, Венсан и сам Боден. Отправной точкой служит стихотворение Легуве, прочитанное в Институте в 1796 году. Поэт выступил против исчезновения обычая сопровождать до могилы родственников, друзей и сограждан. Институт сначала не развивал эту инициативу, опасаясь, что восстановление церемоний будет истолковано как возвращение дореволюционных религиозных порядков. Одако, смерть архитектора Шарля де Вайи (1730-1798) предоставила возможность действовать. 13 брюмера VII года члены Института вместе прошли за его гробом. По дороге прохожие останавливались, снимали шляпы и спрашивали, кого хоронят. Люди говорили, что давно не видели такого многочисленного сопровождения и что умерший «по крайней мере нашёл родственников и друзей».
Боден называет эту реакцию «жаждой нравственности». Простая публичная церемония оказалась действеннее отвлечённых проповедей. Так Институт показал мораль «в действии». По началу предлагалось назначать несколько представителей, но комиссия отвергла это. Делегация была бы малочисленна и не произвела бы общественного впечатления. Кроме того, назначение превращало бы похороны в очередную обязанность, распределяемую по очереди, а не в свободное проявление братской привязанности. Разумеется, врачи могут быть заняты больными, преподаватели своими занятиями, чиновники — службой, а пожилые люди могут ссылаться на общее нездоровье. Но участие остаётся нравственным долгом, от которого каждый освобождает себя по совести. Боден даже уточняет, что членов Института следует называть не «коллегами», а «собратьями». Коллеги обладают одинаковыми публичными полномочиями; собратья объединены общим трудом, избранием и принадлежностью к научной семье.
В итоге Институт постановил: (1) всем членам присутствовать на похоронах собратьев; (2) носить чёрный креп на левой руке; (3) немедленно уведомлять секретариат о времени похорон; (4) рассылать каждому члену извещение; (5) переносить обычное заседание, если оно совпадает с похоронами; (6) приглашать семью умершего на публичное заседание, где читается сообщение о его жизни и трудах. Комиссия отказалась от трёхцветной ленты вместе с крепом. Особый официальный костюм может учреждаться только законом. Республиканское чувство выражает национальная кокарда, а траур — чёрный креп. Боден предвидит, что присутствие семьи может склонить секретаря к чрезмерной похвале умершего. Но он рассчитывает на вкус и правдивость авторов. В пример приводится Древний Египет, где глубокое почитание умерших сочеталось с публичным и строгим судом над их жизнью.
Боден дез Арденн — Доклад о состоянии парижских кладбищ
Второй доклад вырос из того же погребения Шарля де Вайи. Члены Института увидели, что кладбище за заставой Клиши слишком мало, расположено в низине, окружено редким деревянным забором, доступно лишь по грязной тропе, имеет слишком мелкие могилы, переполнено гробами, положенными почти вплотную и распространяет удушливое зловоние даже в холодный ясный день. Проблема здесь одновременно нравственная и санитарная. Человеческие останки лишены достойного обращения, а население подвергается вредным испарениям.
Поэтому возникает новый проект. Боден ссылается на доклад депутата Обера Совету пятисот от 2 фрюктидора VI года. В нём предлагалось устроить вокруг Парижа восемь просторных кладбищ, доступных из разных районов. На это было предусмотрено пятьсот тысяч франков из местных сборов. Поскольку деньги уже собираются, правительство больше не может ссылаться на отсутствие средств. Доклад опирается также на Конституцию:
- статья 356 требует особого надзора за занятиями и учреждениями, затрагивающими нравы, безопасность и здоровье;
- статья 298 поручает Институту собирать открытия и совершенствовать науки и искусства.
Следовательно, Институт обязан не только повиноваться власти, но и передавать ей свои знания. Отныне кладбища должны оставаться за пределами жилой застройки, даже если путь туда долог. Но его можно облегчить устройством нескольких пунктов, куда семьи будут сопровождать покойников из своего района. В конце дня гробы можно перевозить от этих пунктов к загородному кладбищу на общем траурном экипаже. Подобная система уже применялась до революции в приходе Сен-Сюльпис. Тела временно оставляли в церкви, затем с соблюдением порядка отвозили на кладбище в равнине Вожирар. Институт одобрил доклад и постановил направить его Исполнительной директории. На этом и заканчивается второй том.