• Глава 1. – Основные черты нового строя: любовь как принцип, порядок как основание и прогресс как цель.
• Глава 2. – Гармония между сердцем, разумом и характером.
• Глава 3. – Духовная и светская власть.
• Глава 4. – Роль женщины.
• Глава 5. – Роль пролетария.
• Глава 6. – Разрешение великой человеческой проблемы.
• Глава 7. – Человечество есть истинное Великое Существо.
• Глава 8. – Жрецы Человечества.
• Глава 9. – Статический взгляд на Человечество.
• Глава 10. – Динамический взгляд на Человечество.
• Глава 11. – Наука и ученые.
• Глава 12. – Религия Человечества более благоприятствует искусству, чем науке.
• Глава 13. – Поэтическое изображение нового Верховного Существа.
• Глава 14. – Человечество и божества.
• Глава 15. – Культ Человечества.
• Глава 16. – Культ великих людей. Позитивистский календарь.
• Глава 17. – Культ усопших.
• Глава 18. – Содействие различных изящных искусств.
• Глава 19. – Позитивизм выше католицизма.
• Глава 20. – Высшим счастьем будет жить для других.
• Глава 21. – Новая форма молитвы.
• Глава 22. – Позитивистская мораль.
• Глава 23. – Новая духовная власть.
• Глава 24. – Дуализм между моральной иерархией и практической иерархией.
• Глава 25. – Права и обязанности. Никто не обладает другим правом, кроме права выполнять свои обязанности.
• Глава 26. – Социальное чувство требует солидарности между всеми людьми и, в особенности, непрерывной связи между всеми поколениями.
• Глава 27. – Функции новой духовной власти. Полное отделение духовного элемента от светского, теории от практики, совета от приказания.
• Глава 28. – Функции капиталистов или светских вождей.
• Глава 29. – Необходимое воздействие моральных сил на силы материальные.
• Глава 30. – Как ограничить и обуздать злоупотребления капиталистов.
• Глава 31. – В новом строе богатство может передаваться по наследству.
• Глава 32. – Материальная ответственность капиталистов.
• Глава 33. – Нормальные отношения между философами, пролетариями и капиталистами.
• Глава 34. – Эволюция революционных девизов.
• Глава 35. – Первый девиз: Свобода, Равенство.
• Глава 36. – Второй девиз: Свобода, Общественный Порядок.
• Глава 37. – Третий и последний девиз: Порядок и Прогресс.
• Глава 38. – Необходимость во временной политике в течение переходного периода. Новое правительство должно быть вверено трем пролетариям.
• Глава 39. – Западный позитивный комитет, орган новой духовной власти.
• Глава 40. – Западная Республика. Ее главные учреждения: флот, монета, коллеж, религиозная хоругвь, политическое знамя.
• Глава 41. – Новая доктрина пригодна для людей всех рас и всех климатов, но их добровольное присоединение к ней, конечно, совершится с неравной скоростью.
• Глава 42. – Религия Человечества. Благодаря своей моральной возвышенности, интеллектуальному превосходству и социально-политической целесообразности, она может разрешить великую современную проблему.
• Глава 43. – Каждый человек должен теперь выбрать между ретроградно-анархическим лагерем служителей устаревшего Бога и органическо-прогрессивным лагерем служителей Человечества.

Глава I.
Основные черты нового строя: любовь как принцип, порядок как основание и прогресс как цель.

Любовь как принцип, порядок как основание и прогресс как цель; таков, согласно этому длинному вступительному рассуждению, основной характер окончательного строя, который позитивизм начинает устанавливать, приводя в систему все наше личное и социальное существование посредством неизменного сочетания чувства с рассудком и деятельностью. Эта окончательная систематизация удовлетворяет лучше, чем это было когда-либо возможно, всем главным условиям, необходимым как для специального развития различных сторон нашей природы, так и для их общей связи. Первенствующее значение аффективной жизни здесь лучше установлена, чем раньше, так как позитивизм приводит в всеобщее преобладание социального чувства, которое может непосредственно скрасить всякую мысль и всякое действие.

Не будучи никогда стеснительным по отношению к разуму, это господство сердца освящает ум, посвящая его отныне беспрерывному служению общественности, с тем, чтобы он осветил эту деятельность и укрепил ее преобладающее значение. Таким образом, рассудок, надлежаще подчиненный чувству, приобретает авторитет, которого он до сих пор еще не мог получить, как единственно способный открывать основной порядок, необходимо управляющий всем нашим существованием, согласно естественным законам различных явлений. Это объективное основание истинной человеческой мудрости глубоко действует даже на наши страсти, которые находят в необходимости сообразоваться с ним источник устойчивости, способный удерживать прирожденное им непостоянство, и непосредственно пробуждать симпатические инстинкты. Призываемый к выполнению благородной роли, предохраняющей его от всякого праздного блуждания, научный гений находит самую обильную пищу в оценке всех реальных законов, влияющих на нашу судьбу, и, в особенности, в изучении нашей собственной индивидуальной или коллективной природы. Преобладание социологической точки зрения, далеко не препятствуя даже наиболее отвлеченным умозрениям, увеличивает их постоянство и их достоинство, указывая единственно соответствующее им направление.

Обеспечивая рассудку его справедливое влияние на человеческую жизнь, этот окончательный строй укрепляет и развивает обычный полет воображения, призываемого отныне к выполнению своего главного назначения, именно, к постоянному идеальному воспроизведению действительности. Научные функции необходимы лишь для построения внешнего основания всех наших понятий. Но коль скоро эта операция совершена, эстетические функции оказываются более подходящими для нашего ума, причем, однако, это необходимое основание, способное, сверх того, предупредить заблуждения последних, должно остаться неприкосновенным. Под этим единственным общим условием, эстетические функции прямо поощряются позитивной систематизацией, как наиболее отвечающие ее аффективному принципу и как наиболее приближающие к ее активной цели. Глубоко связанные с новым образом жизни, они в ней обыкновенно составляют наиболее приятное и наиболее спасительное упражнение нашего ума, который не мог бы более прямым путем стремиться к культивированию чувств и к достижению совершенства.

Вытекая первоначально из активной жизни, окончательная систематизация возвращается к ней с приростом энергии, когда, после долгой умозрительной подготовки, она достигнет аффективного принципа, который станет тогда ее прямым источником. Отнюдь не вызывая изнеженности, любовь, служащая ей основанием, побудит нас всегда к наиболее полной деятельности и к посвящению всей нашей жизни всеобщему совершенствованию. Аффективный принцип обязывает нас изучать естественный порядок только для того, чтобы лучше применять наши индивидуальные или коллективные силы к его искусственному улучшению. Едва намеченное до сих пор даже относительно материального мира, это нормальное назначение могло пока занять только ничтожную часть человеческих усилий. Развитие этого принципа могло бы причинить вред лишь в том случае, если бы оно ограничилось достижением низших ступеней совершенства. Но как только наша умозрительная мудрость непосредственно обнимет свою главную область, наша действенная мудрость начинает применяться преимущественно к важнейшим явлениям, где естественный порядок и более несовершенен, и более доступен изменению. После того, как практическая сторона жизни будет, таким образом, увеличена и систематизирована, начнется стремление к интеллектуальному улучшению и еще более к моральному усовершенствованию, в смысле приобретения как нежности, так и мужества. Частная и общественная жизнь оказываются отныне связанными одной и той же главной целью, облагораживающей все действия. Отныне необходимое преобладание практики, отнюдь не являясь враждебным теории, будет предписывать ей, главным образом, наиболее трудные исследования, для раскрытия истинных законов нашей личной и социальной природы, познание которых всегда будет недостаточно для удовлетворения наших реальных потребностей. Вместо того, чтобы вызвать моральную суровость, подобная постоянная деятельность будет нас беспрестанно толкать к лучшему пониманию того, что всеобщая любовь составляет не только наше главное счастье, но также самое могущественное средство, необходимое для действительности всех других.

Глава II.
Гармония между сердцем, разумом и характером.

Когда человеческое существование будет покоиться на позитивных началах, сердце, разум и характер будут взаимно друг друга укреплять и развивать, благодаря постоянной систематизации своих естественных функций. Никогда общественная и частная жизнь не могли быть так тесно связаны, как при этом одинаковом посвящении к одной и той же существенной цели, причем они различаются только по обширности своих средств. Отдавая, по возможности, всегда перевес общественности над личностью, как частная, так и общественная жизнь беспрестанно и во всех отношениях отдают ей все аффективные, умозрительные и активные силы.

Глава III.
Духовная и светская власть.

Соответственно этой окончательной постановки великой человеческой проблемы, социальное искусство, непосредственно посвященное ее общему разрешению, берет отныне основным принципом нормальное разделение двух элементарных властей, из которых одна моральная, советующая, другая политическая, управляющая. Необходимое преобладание последней, всегда покоящееся на материальной силе, соответствует врожденному перевесу личности в нашей несовершенной природе, в которой самые грубые потребности оказываются наиболее настоятельными и наиболее постоянными. Без этой непреодолимой фатальности наша индивидуальная жизнь была бы лишена стойкости и направления; но, в особенности, наше коллективное существование не имело бы ни характера, ни активности. Вот почему моральная власть, покоящаяся на убеждении и уверенности, должна оставаться всегда умеряющей, не становясь никогда управляющей.

Опираясь на чувство и на рассудок, она специально представляет общественность, которую только она непосредственно развивает. Но уже в силу того, что она соответствует нашим наиболее возвышенным свойствам, она не может достигнуть практического преобладания, принадлежащего наиболее энергичным. Уступая светской власти в силе, но превосходя ее в достоинстве, она всегда противопоставляет свое предполагаемое распределение людей, сообразно их умственным и нравственным качествам, действительному распределению по богатству, происхождению или общественному положению. Не достигая никогда того, чтобы ее принципы оценки получили перевес, она, тем не менее, приводит к благотворному изменению естественного порядка всякого общества, способствуя распространению цельного миросозерцания и чувства долга, которые практическая деятельность стремится искажать.

Это основное назначение умеряющей власти, потребность в котором чувствуется всюду, систематизируется благодаря характерной способности ее подготовлять нас к реальной жизни посредством правильного общего образования, сосредоточенного, главным образом, на морали, даже в своей интеллектуальной части. Посвященная, таким образом, умозрению и чувству, эта смягчающая власть может стать достойным и систематическим органом общественности, только оставаясь всегда непричастной к действию. Поэтому ее первая обязанность состоит в преодолении в своих собственных недрах бесполезных стремлений к светскому господству, которые, невзирая на недостаточную чистоту их обычного источника, могут стать спасительными лишь у натур, действительно предназначенных к господству. Это торжественное отречение от богатства и почестей является первоначальным основанием настоящей теоретической власти и предварительным условием ее законного сопротивления значительным захватам практической власти. Таким образом она приобретает главную и постоянную поддержку, развивая естественное родство с социальными элементами, которые, как и она, по необходимости чужды политической власти.

Глава IV.
Роль женщины.

Женщины, представляющие первый самородный источник смягчающего влияния, вследствие своей в высшей степени аффективной природы, становятся, в силу своего пассивного общественного положения, домашними сотрудницами истинной духовной власти. Она их тесно приобщает к своей существенной роли, вверяя им все домашнее образование, а в позитивном строе общественное образование составляет только необходимое систематическое дополнение последнего. Как жены, они еще более разделяют функции духовной власти, умеряя путем аффективного влияния стремление к материальному превосходству, которое она умеряет только посредством убеждения.

В той области общественной жизни, которая подходит к их природе, они, по собственному побуждению, помогают этой власти в выработке общественного мнения, — систематическим выразителем которого эта власть становится, — оценивая поступки и в особенности лиц сообразно принципам, которые она им внушила. Это тесное сотрудничество разовьется лучше, когда все женщины, надлежащим образом избавленные мужчинами от всяких материальных забот, не будут обладать ни богатством, ни властью, как мы это столь часто наблюдаем среди пролетариев.

Глава V.
Роль пролетария.

Близость народа к философской власти, хотя и менее непосредственна, чем близость женщин, однако, естественным образом доставляет ей энергическую гражданскую поддержку в ее неизбежном антагонизме с политической властью. Лишенные одновременно и материального досуга и индивидуальной силы, пролетарии не могут постоянно принимать участие в практическом управлении, целесообразность которого обусловливается, главным образом, его сосредоточенностью. Напротив, моральная сила, вытекающая из свободного содействия, допускает и даже требует всеобщего участия. Пролетарии же, избавленные от всякой серьезной практической ответственности, естественным образом приобщаются к теоретической власти, благодаря своей умственной свободе и личной беззаботности, располагающим их, лучше чем образованные классы, к цельному миросозерцанию и к великодушным чувствам.

Поэтому, когда общее образование, которое будет преимущественно для них предназначено, позволит им лучше формулировать свои желания, они создадут главное основание истинного общественного мнения. Их потребности, равно как их наклонности, всегда будут их сближать с философской духовной властью, которая станет систематически отстаивать их интересы против покушений господствующих классов.

Взамен этой естественной услуги, духовная власть получит от них значительную помощь для выполнения своей великой социальной миссии — непрестанно подчинять светскую власть требованиям нравственности. В исключительных случаях, которые потребовали бы политического вмешательства умеряющей власти, активный характер ее народного элемента избавит ее философский элемент от неподходящей для него роли, которая отразилась бы на нем почти также вредно, как и на ее женском элементе.

Глава VI.
Разрешение великой человеческой проблемы.

Вследствие слабого влияния рассудка на нашу несовершенную природу, новая духовная власть не могла бы непосредственно заставить уважать социальное достоинство истинной теории и ее справедливое отношение к практике. Но ее солидарность с женщинами и пролетариями обеспечит ей могущественную поддержку в каждом городе и даже в недрах каждой семьи, для организации законного морального воздействия бедных на богатых. Всеобщее образование доставит ему, сверх того, дополнительную поддержку среди управляющих классов, благодаря добровольному поступлению их наиболее благородных членов в своего рода новое рыцарство.

Тем не менее, несмотря на эту обширную организацию моральной силы, в нас так сильно и самопроизвольно развита личность, что действительное разрешение великой человеческой проблемы всегда останется ниже наших справедливых пожеланий. Это соображение, распространяющееся на все виды нашей истинной судьбы, должно только побудить нас к еще большему сосредоточению всех наших усилий для улучшения естественного порядка в его наиболее важных отношениях, являющихся одновременно и наиболее изменяемыми и наименее совершенными.

Наш главный прогресс, как коллективный, так и индивидуальный, состоит в беспрестанном развитии этой, исключительно нам принадлежащей, власти над нашими собственными несовершенствами, в особенности, моральными. Это характерное стремление не могло в достаточной степени развиться в древности, которая должна была только подготовить его проявление, путем создания необходимой интеллектуальной и социальной почвы. Ее назначение было даже настолько несовместимо с прямой постановкой великого человеческого вопроса, что она требовала всегда, напротив, полного подчинения морали политике.

Но эта благородная цель так соответствует нашему роду, что, начиная со средних веков, он к ней открыто стремится, невзирая на препятствия, создаваемые недостаточным выполнением двух предварительных условий. Господствующая доктрина не была ни достаточно реальна, ни достаточно полна; характер общественности оставался еще слишком военным и слишком аристократичным, чтобы позволить установить окончательное преобладание морали над политикой. Тем не менее, неизбежная неудовлетворительность этой поразительной попытки не помешала западным народам оценить этот основной принцип, который пережил затем безвозвратное падение породивших его первоначально мнений и нравов.

Дабы доставить ему решительный перевес, нужно было, чтобы настоящий философский ум, долгое время ограничивавшийся простейшими исследованиями, постепенно охватил всю область умозрения и стал вполне систематическим, достигнув, наконец, социального образа мышления. В то же время было необходимо, чтобы промышленная деятельность окончательно одержала верх над военной деятельностью у всех народов, подготовленных к этому римской культурой и католико-феодальным режимом.

Это двоякое основное вступление совершалось, наряду с общим разложением старого порядка в течение долгого переходного периода, отделяющего нас от средних веков. Решительное потрясение (прим. Революция 1789) побудило затем передовую часть человечества вновь непосредственно предпринять, на лучших теоретических и социальных основаниях, исследование великой проблемы, поставленной нашими благочестивыми и рыцарскими предками, чтобы прийти, наконец, к ее коренному решению, которое позитивизм теперь систематизировал и формулировал.

Глава VII.
Человечество есть истинное Великое Существо.

Все главные фазисы этого коллективного подготовления требуют, чтобы отдельная личность, сама собой или систематически, получала равносильную подготовку, иначе преуспеяние оказалось бы лишь поверхностным. Далее необходимо, чтобы эти различные формы и степени человеческого перерождения, помимо их тесной связи, все естественным образом стремились бы к одному и тому же центру, способному непосредственно установить основное единство окончательного порядка вещей. Без этого сосредоточения позитивная систематизация не может всецело заменить систематизацию теологической философии, несмотря на более высокую однородность и солидарность ее более реальных и более стойких элементов.

Итак, к своему аффективному принципу, рациональному основанию и активной цели позитивизм должен добавить единый центр, который охватил бы одновременно чувство, рассудок и деятельность. Таково последнее условие его частного и общественного возобладания.

Это условие вполне выполняется, благодаря тому, что все позитивистские взгляды естественно сходятся в великом понятии Человечества, которое навсегда заменило понятие Бога и установило окончательное единство, более полное и более прочное, чем временное единство первоначального порядка. Таким образом, распространение и применение новой общей доктрины становится доступным всем сердцам и, следовательно, всем умам, причем они избавляются теперь от долгого и трудного усвоения ее научного введения, остающегося необходимым только для ее систематических органов.

Ввиду своей еще более моральной, чем интеллектуальной природы, всеобщий центр позитивизма тотчас напоминает аффективный принцип окончательной систематизации. Ибо, так как характерная особенность этого нового Великого Существа состоит в том, что оно необходимо состоит из отдельных элементов, то все его существование покоится поэтому на взаимной любви, связывающей постоянно его различные части, причем никакой расчет никогда не мог бы заменить этого инстинктивного чувства.

Этому прямому преобладанию социального чувства соответствует непрерывное развитие цельного миросозерцания, которое одно только позволяет рассматривать общее самопроизвольное участие, результатом которого является этот необъятный организм, а не останавливаться на частных столкновениях. Так что, рассудок также, как и любовь, участвует в этом окончательном сосредоточении наших воззрений вокруг одного понятия. Кроме того, только он дополняет это понятие настоящего Верховного Существа, открывая все внешние и внутренние условия его реального существования.

Но деятельность не менее, чем чувство и рассудок, присуща природе позитивистского единства. Ибо самый сложный организм должен более всякого другого беспрестанно воздействовать на соответствующую среду, дабы, приспособляясь к ней, видоизменять ее. Отсюда рождается необходимый прогресс, являющийся всегда только развитием порядка, вытекающего из любви.

Таким образом, в Человечестве сжато и непосредственно представлены три главные характерные черты позитивизма: субъективный двигатель, объективный догмат и активная цель. К этому единственному Великому Существу, необходимыми членами которого мы, без сомнения, являемся, будут отныне относиться все стороны нашего индивидуального или коллективного существования: наши размышления, чтобы его познать, наши страсти, чтобы его любить и наши действия, чтобы ему служить.

Вот каким образом позитивисты могут, лучше чем какие бы то ни были богословы, рассматривать жизнь, как истинный культ, столь же интимный, сколь и общедоступный. Это постоянное поклонение Человечеству воспламенит и очистит все наши чувства, возвысит и осветит наши мысли, облагородит и укрепит все наши действия. Великая проблема, поставленная в средние века, оказывается, поскольку это возможно, прямо разрешенной, так как подчинение политики морали здесь необходимо вытекает из святого преобладания общественности над личностью.

Таким-то путем позитивизм становится, наконец, настоящей религией, единственно полной и реальной, назначенной одержать верх над всеми несовершенными и временными систематизациями, вытекающими из первоначального теологизма.

Единство древних теократий было недостаточно, так как его чисто субъективная природа не могла никогда охватить вполне практическое существование, всегда подчиненное объективной действительности. Ограниченная чувством и рассудком, эта первоначальная систематизация потеряла значительную часть своей интеллектуальной области, когда эстетический дух безвозвратно освободился от теократической опеки, дабы лучше приспособиться к реальной жизни, сообразно своему самородному призванию. Оставшиеся единственными судьями в области науки и нравственности, жрецы пережили затем падение своего теоретического авторитета, вскоре после того, как развитие простейших отвлеченных позитивных теорий создало почву для зарождения философии в собственном смысле слова.

Хотя эта философия могла быть тогда только метафизической, она, тем не менее, сделала попытку дать антигреческую систематизацию, которая, хотя и не обладала никакими органическими достоинствами, разрушила политеизм и, в конце концов, превратила его в монотеизм. В этой крайней форме теологической философии умозрительный авторитет духовенства пострадал так же сильно, как и принцип ее доктрины. Духовенство потеряло тогда свое научное господство, как оно раньше потеряло свое первенство в области эстетики. Оно сохранило только моральный авторитет, вскоре подорванный умственной эмансипацией, реальным источником которой был позитивный дух, хотя метафический дух послужил ему еще систематическим органом.

Глава VIII.
Жрецы Человечества.

Когда наука достаточно расширилась, чтобы, в свою очередь, отделиться от философии, она не замедлила обнаружить свое необходимое стремление к новому цельному миропониманию, столь же противоречащему всякой метафизике, как и всякой теологии. Это окончательное построение, естественным образом связанное с непрерывным и длинным рядом предварительных работ, в которых философия и теология не нуждались, привело позитивный дух к систематизации активной жизни, служившей для него опорным пунктом в его завладении областью умозрения.

Но это двоякое развитие могло завершиться только после недавнего создания истинной социальной науки, основанной на моей исторической теории. Отныне настоящие ученые, возвысившись до философского достоинства, необходимо будут стремиться принять жреческий характер, потому что эта окончательная научная разработка приводит к систематическому преобладанию аффективного принципа, в результате чего получается полное и однородное построение.

Возведенные таким образом в жрецы Человечества, новые философы должны получить интеллектуальное и моральное значение, более обширное и лучше укорененное, чем превосходство жреческой корпорации в древности. Их необходимое отречение от всякого светского авторитета становится основным условием этого духовного первенства, обеспечивающим систематическое разделение между теорией и практикой. Никакое теократическое вырождение не может иметь места в строе, где совет и повеление никогда не могут исходить от одних и тех же лиц.

Благодаря этому полному отречению как каждого в отдельности, так даже всей корпорации, от почестей и богатства, жрецы Человечества приобретут небывалое значение, сосредоточив в своих руках интеллектуальное главенство, как эстетическое, так и научное и моральное превосходство, которые оставались раздельными со времени падения теократии. Таким образом, рассудок, воображение и чувство сочетаются вместе, чтобы глубоко изменить необходимое господство практической деятельности сообразно с истинными законами всеобщей морали, от которых она постоянно уклоняется.

Эта новая умеряющая власть приобретет тем более влияния, что ее систематизация будет предшествовать и подготовлять прямое установление окончательного строя; между тем как теологизм достиг единства только в эпоху своего упадка. Позитивное же духовенство должно переродить одновременно все функции, относящиеся к нашему собственному совершенствованию, призывая науку изучать Человечество: поэзию — его воспевать и мораль — внушать к нему любовь, дабы, благодаря этому совместному воздействию, политика непрестанно старалась служить ему.

Подобная миссия доставляет реальной науке неизвестные ей доселе величие и прочность, так как она одна только позволяет нам познать природу и состояние подлинного Великого Существа, поклонение которому должно направлять все наше существование. Хотя кажется, что это основное предназначение вытекает непосредственно только из социологических исследований, оно, однако, необходимо покоится на двояком логическом и научном введении, относящемся сначала к внешнему миру и затем к индивидуальному человеку и дающем возможность оценить среду и действующую силу, проявляющуюся в этих важных явлениях.

Глава IX.
Статический взгляд на Человечество.

Культ позитивистов не обращается, подобно культу теологов, к существу абсолютному, изолированному, непостижимому, бытие которого принимается на веру без всяких доказательств и не допускает никакого реального сравнения. Никакая тайна не должна затемнять самородную очевидность, характеризующую новое Верховное Существо. Оно будет достойно воспето, любимо и служимо, лишь после достаточного познания всех естественных законов, управляющих его существованием, представляющим собой самое сложное из доступных нашему пониманию явлений.

Ввиду своей чрезвычайной сложности, оно обладает еще более, чем всякий другой организм, двумя свойствами: внутренней солидарностью и внешней приспособляемостью, присущими всякому живому телу. Невзирая на его необъятное распространение во времени и пространстве, точная оценка каждого из обусловливаемых им явлений показывает нам его всеобщую согласованность (consensus). Его существование также чрезвычайно зависит от внешней необходимости, вытекающей, относительно каждого реального существа, из совокупности низших законов. Ко всем обыкновенным неизбежным явлениям: математическим, астрономическим, физическим, химическим и биологическим присоединяются еще явления социологические, чуждые натурам, недостаточно возвышенным. Но в силу этой же сложности, этот огромный организм необходимо воздействует, более чем всякий другой, на весь реальный мир, истинным главой которого он является. Таким образом, научное определение представляет его как истинно-верховное существо, наилучшим образом обнаруживающее все свойства жизненности.

Но еще одна существенная черта, принадлежащая только ему, должна дополнить его основное понятие, систематически показывая необходимую независимость его собственных элементов. В то время как различные части всякого другого организма не могут жить самостоятельно, великое тело слагается из реально-отделимых жизней. Хотя эта независимость не мешает согласованности, она также, как и общая работа, необходимо вытекает из природы этого существа, которое потеряло бы все свое превосходство, если бы его элементы стали неотделимыми. Трудность согласовать эти два одинаково основных условия достаточно объясняет медленность этой высшей эволюции.

Однако, познание нового Великого Существа не требует, подобно познанию старого, чисто субъективного отвлечения. Понятие о нем вытекает, напротив, из точной объективной оценки: ибо человек, в собственном смысле слова, существует только в слишком абстрактном мозгу наших метафизиков. В сущности, реальным является только человечество, хотя сложность его природы препятствовала нам до сих пор систематизировать это понятие, составляющее необходимый предел нашего научного познания.

Эта последняя оценка приводит к дополнению систематической концепции Верховного Существа, различая в нем два рода основных функций, из которых одни относятся к деятельности, другие же к связи между отдельными частями. На самом деле, непосредственно действующими в нем являются только отделимые части, но успешность их операций зависит от их непроизвольной или обдуманной согласованности.

Таким образом, для существования этого организма необходимы одновременно внешние функции, главным образом относящиеся к его материальному бытию, и функции внутренние, специально служащие для сочетания его подвижных элементов. Это необходимое разделение функций, в сущности, сводится к распространению на коллективный организм знаменитой теории несравненного Биша о различении во всяком индивидуальном организме двух жизней: питания и связывания. Здесь же открывается истинный и систематический источник нормального разделения двух социальных властей. Светская власть, одна только управляющая, вытекает из личности и развивает деятельность, результатом которой является основной порядок; между тем как духовная власть, чисто умеряющая, непосредственно представляет общественность и устанавливает кооперацию, определяющую прогресс. Таким образом, в концепции Великого Существа первая соответствует аппарату питания, а вторая — нервной системе индивидуального организма.

Глава X.
Динамический взгляд на Человечество.

Предыдущее статическое исследование позволяет науке прямо оценить соответственное динамическое существование, применяя мою основную теорию человеческой эволюции, как это будет изложено в третьем томе этого трактата.

Наше Великое Существо не является ни неподвижным, ни абсолютным; его релятивная природа делает его в высшей степени доступным развитию: одним словом, оно наиболее живое из всех известных существ. Оно все более и более распространяется и усложняется, благодаря беспрерывному накоплению человеческих поколений.

Но его необходимые изменения, также как его основные функции, подчинены неизменным законам. Все эти законы, отныне доступные оценке, составляют более внушительное зрелище, чем возвышенная косность прежнего Верховного Существа, пассивное существование которого прерывалось только необъяснимыми прихотями.

Итак, одна только реальная наука может нам дать понять эту высшую форму жизни, обнимающую все наши жизни и господствующую над ними. И в этом случае, совершенно так же, как и относительно простейших явлений, только посредством систематического изучения прошлого можно определить будущее и характеризовать настоящее. Таким образом, от нормальной концепции Великого Существа мы переходим к истории его беспрерывного образования, которая в целом представляет краткий обзор всех успехов, достигнутых во всех областях.

В древности познание его было несовместимо как с влиянием теологического духа, так и с развитием военной деятельности, покоящейся на рабстве производителей. Идея отечества, первоначально чрезвычайно ограниченная, одна только могла составить тогда необходимое введение к идее Человечества.

Из этого первобытного национализма возникает в средние века чувство всеобщего братства, вследствие оборонительного характера новой военной деятельности и свободного слияния сверхъестественных верований в монотеистическую религию, исповедуемую всем Западом. Развитие рыцарских нравов и первая попытка нормального отделения светской власти от духовной указывали уже на непосредственную деятельность великого организма, выражавшуюся в подчинении политики морали.

Но химерическая и эгоистическая природа господствовавших верований и военно-аристократический характер этого переходного режима позволяли совершить в этом направлении только подготовительный труд, а именно — уничтожить всякое личное рабство, что и было главным результатом этой великой эпохи. Так как промышленные нравы начали таким образом преобладать, то чувство братства могло опереться на действительно всеобщую деятельность. В то же время решительное развитие рациональной позитивности подготовило окончательную разработку социальной науки, единственно способной систематизировать подобные предварительные работы, чтобы прямо приступить к построению понятия о настоящем Великом Существе.

Это понятие систематизировалось сначала в умозрительных функциях, особенно в научных, давших два века тому назад первую формулу [Автор имеет в виду следующую мысль Паскаля: «весь ряд людей, идущий через столько веков, следует рассматривать как единого человека, всегда существующего и беспрестанно познающего»], относящуюся к этому необъятному и вечному организму. В период необходимого разложения теологико-военной системы, новейшая эволюция, пользуясь всей предварительной органической работой, породила реальное понятие беспрерывного прогресса, характеризующего эту коллективную жизнь.

Но идея Человечества могла построить новое основное единство лишь после решительного потрясения [Революция 1789], которое, с одной стороны, показало безотлагательность всеобщего преобразования и, с другой, вызвало создание философии, способной его систематизировать. Таким-то образом, созерцание нового Великого Существа всегда сопровождало его постепенное образование. Его нынешняя концепция вкратце выражает как все наши социальные подготовки, так и все наши позитивные умозрения.

Глава XI.
Наука и ученые.

После такой характеристики прямого назначения преобразованной науки, было бы излишне долго доказывать важность ее необходимого неорганического и биологического введения, отныне тесно связанного с окончательным догматом. Ясно также, что самые низшие ее части получают, благодаря этому, высшее социальное значение, как вследствие их логического превосходства, так и в силу их научной необходимости.

Правда, религия Человечества требует в настоящее время коренного изменения академического метода, так как он одновременно и безнравственен и неразумен, в особенности во Франции. Этот двойной недостаток на самом деле обусловлен: у геометров тем, что они остановились на пороге позитивизма, у биологов — эмпирической тенденцией работать без системы. Здравый смысл и мораль вскоре осудят всякую теоретическую специальность, которая не будет рассматриваться и разрабатываться сообразно энциклопедическим взглядам, способным связать ее с совокупностью нашего существования. И только таким путем можно бороться с идиотизмом и эгоизмом, пустившими уже очень глубокие корни и необходимо вызванными современной анархией.

Но это необходимое очищение обеспечит затем общественное признание всем истинным научным трудам, даже касающимся самых маловажных вопросов. Математические знания, избавленные от их пагубной сухости, обнаружат свою тайную моральную способность, как единственное реальное основание истинно непоколебимых убеждений, которых не в состоянии достигнуть относительно высоких умозрений те, кои не могут их составить себе относительно наиболее простых.

Когда тесная связь всех наших понятий будет достаточно оценена, Великое Существо отвергнет как публициста, чуждого геометрии, так и геометра, пренебрегающего социологией. Точно также биологические исследования, очищенные от их опасного материализма, приобретут важное значение благодаря своим теориям, наиболее близким к окончательной науке и наиболее способным подготовить основной догмат. Ум, который пожелал бы познать Верховное Существо, не оценив сперва низшие формы жизни, не менее достоин порицания, чем тот, который отказался бы искать в биологии ее единственного нормального назначения.

Став необходимыми для моральных доказательств и надлежащим образом подчиненные внушениям сердца, все здравые научные теории окажутся отныне глубоко связанными со священнослужением Человечеству. Царство истинного чувства вызовет подъем справедливого рассудка, который, в свою очередь, укрепит это царство доводами ума. Помимо своей очевидной необходимости для регулирования непосредственной деятельности Великого Существа, естественная философия стремится затем к его совершенствованию, черпая во внешнем мире единственное прочное основание, совместимое со всеми нашими чувствами.

Непреложно посвященная прямому или косвенному изучению Человечества, наука приобретает истинно-священный характер, как систематическое основание всеобщего культа. Лишь она одна может нам помочь правильно познать не только природу и состояние Великого Существа, но также его судьбы и его последовательные стремления. Исполняя это священное служение, необозримая трудность которого требует постоянного сочетания всех наших умозрительных сил, наши малейшие научные процессы облагородятся, вследствие своей постоянной связи с наиболее высокими функциями. Строгая точность и сугубая осторожность позитивного метода, зачастую кажущиеся ребяческими, вследствие их бесполезного применения, будут уважаемы и рекомендуемы как необходимые гарантии целесообразности труда, относящегося к нашим главным потребностям. Будет признано, что далеко не являясь несовместимым с истинным чувством, настоящая рациональность может значительно способствовать его укреплению и развитию, лучше раскрывая все реальные и, в особенности, социальные отношения.

Глава XII.
Религия Человечества более благоприятствует искусству, чем науке.

Но как бы внушительно ни было величие, которое приобретет образованная наука благодаря новому культу, значение, которое он необходимо придаст поэзии, будет еще прямее и полнее, соответственно ее более деятельному и более общему назначению. Посвятив себя отныне воспеванию Человечества, эстетический гений почувствует себя непосредственно призванным к выполнению своей естественной миссии, к которой все его предшествовавшее развитие было только необходимым вступлением, которое почти всегда нетерпеливо совершается искусством, освободившимся раньше науки от теократического ига. Оно вполне мирилось только с политеистическим режимом, который позволял ему свободно идеализировать все наши элементарные чувства и наивно изображать богов соответственно человеческому типу. Тайно возмущаясь против монотеизма, значительно ограничившего его размах, оно, начиная с конца средних веков, стремится завладеть, наконец, своей истинной областью, подчиненной до того времени туманным суевериям. Культ настоящего Великого Существа откроет ему вскоре неисчерпаемое поле деятельности, призывая его идеализировать, главным образом, нашу коллективную жизнь, лишь слабые черты которой могла ему показать древность, мало благоприятная для высокой поэзии.

Глава XIII.
Поэтическое изображение нового Верховного Существа.

Прежде всего, искусство должно принять большое участие в построении основного типа при одном лишь условии — сообразоваться всегда с важными научными данными. Ибо наука не может определить природу и назначение нового Верховного Существа настолько, чтобы удовлетворить потребностям культа, об объекте которого должно быть ясное представление, дабы можно было любить его без усилия и усердно служить ему. Эстетическому гению надлежит заполнить неизбежные пробелы, оставляемые в этом отношении научным гением, которого всегда сдерживают тесные границы действительности, в особенности в подобном вопросе. Его собственный характер располагает его лучше изображать характер Человечества, которое по своим чертам более эстетично, чем научно. Независимость и объединенность, сочетание которых отличает Великое Существо от всех других живых организмов, являются также врожденными свойствами поэзии. Хотя ее природа более симпатическая, чем природа науки, тем не менее, ее произведения более индивидуальны, так как в них особенности дарования каждого автора более выпукло выступают, ибо он ими менее обязан своим предшественникам и современникам.

Таким образом, основной синтез, устанавливающий окончательный культ, может исходить от искусства более, чем от науки, которая создаст ему только необходимый фундамент. Поэзия примет здесь еще большее участие, чем при первоначальной разработке политических типов, где ее столь превозносимое сотрудничество было более кажущееся, чем реальное, и, в сущности, сводилось к украшению созданных теократией мифов. Только поэзия, в конце концов, поставит нас на истинную человеческую точку зрения, объяснив нам надлежащим образом все существенные свойства Великого Существа, в состав которого мы входим. Она будет воспевать и его материальную силу, и его физическое улучшение, и его умственное преуспеяние, и, в особенности, его моральное совершенствование. Чуждое анализа, искусство объяснит нам природу и состояние Человечества, изображая его истинное назначение, его беспрестанную борьбу против прискорбных гонений рока, ставшую источником счастья и славы, его медленную предварительную эволюцию и ожидающее его прекрасное будущее. Уже одна история всеобщей любви — необходимой души нового Великого Существа — доставит обновленной поэзии неистощимый материал для изображения в индивиде и, в особенности, в роде поразительную непрерывную профессию, которая, отправляясь от самой грубой похоти, постепенно приводит нас к самой чистой нежности.

Глава XIV.
Человечество и божества.

Социальное служение искусства часто примет сравнительную форму, благодаря которой, без какой бы то ни было специальной критики старого культа, само собой обнаружится превосходство нового культа. Чтобы лучше подчеркнуть главные свойства истинного Великого Существа, искусству зачастую придется, в особенности вначале, сопоставлять их с необходимым несовершенством всех его предшественников. Абсолютная, бесконечная и неизменяемая природа теологических типов не согласима с существенными условиями благости, мудрости и могущества, сочетание которых становится для нас понятным только относительно реального существа, подчиненного непреодолимым законам. На место богов, деятельных и симпатических, но не отличавшихся ни достоинством, ни нравственностью, монотеизм поставил божество то косное и бесстрастное, то непроницаемое и непреклонное, но всегда величественное.

Реальности, характеризующие новое Верховное Существо, его относительная и изменяемая природа позволяют нам сделать более полную оценку, которая к тому же более способна нас возвысить, не переставая господствовать над нами. Каждый видит в нем высшее существо, от которого зависит во всех отношениях его собственная судьба, всегда подчиненная коллективной эволюции. Но это господство не подавляет нас, подобно древнему всемогуществу, потому что каждый достойный индивид сознает, что он, в свою очередь, необходим для великого организма. Он верховен, только благодаря нашему содействию, и его власть лишь выше власти других известных существ. Никакой унижающий страх не смущает нашу любовь к нему и, однако, он нам внушает всегда искреннее благоговение. Далекие от того, чтобы считать его совершенным, мы тщательно изучаем его естественные несовершенства, дабы их, по возможности, исправлять. Наша любовь к нему благородна и нежна, и побуждает нас не к позорному искательству, а к деятельной заботливости и о совершенствовании.

Но все эти преимущества нового культа, указанные сначала философией, могут быть достаточно развиты только поэзией. Уже Гете и, в особенности, Байрон предугадали моральное величие человека, освобожденного от всякого стеснительного суеверия. Однако, они могли создавать только мятежные типы, сообразно их революционному служению. Нужно выйти из отрицательного состояния, в котором тогдашнее положение вещей удерживало их гений, и возвыситься до позитивного созерцания совокупности реальных законов, в особенности социологических, дабы достойно воспеть нового человека в присутствии нового бога.

Глава XV.
Культ Человечества.

Жреческая миссия обновленного искусства выльется еще в третью общую форму, именно, в руководство общественными или частными празднествами, которые составят большую часть обрядов культа. Для выполнения этой службы, жрецы Человечества должны будут, на самом деле, применять более свою эстетическую способность, чем свой научный талант. Ибо эта важная функция должна, в сущности, состоять в лучшем выявлении статической и динамической природы великого организма путем идеализации его различных характерных черт.

Таким образом, нужно будет установить два рода праздников, относящихся к двум необходимым свойствам основного существа, и чествовать то его бытие, то его деятельность, чтобы развивать два необходимых элемента истинного социального чувства. Статические празднества будут служить для изображения порядка и тем самым будут возбуждать инстинкт солидарности; празднества же динамические будут характеризовать прогресс, чтобы дать лучше понять непрерывность.

В этом двояком периодическом пополнении общего образования, все устанавливаемые последним принципы окажутся развитыми и укрепленными, но без всякого стремления к поучению, всегда противному истинному гению искусства, который должен просвещать только услаждая. Впрочем, указанное постоянное содержание этих торжеств не помешает позитивистскому духовенству применять их, при удобном случае, к главным событиям каждого реального положения.

Празднества, относящиеся к порядку, конечно, будут менее конкретны и более строги, чем празднества, касающиеся прогресса. Они должны будут характеризовать статическую солидарность великого организма, проявляющуюся в различных основных функциях одушевляющей его любви. Наиболее же общим и наиболее величественным будет чествование Человечества, которое будет совершаться на всем Западе в первый день нового года, который в настоящее время является единственным всеобщим праздником, скрашивающим наше прозаическое существование.

Это начинающее год торжество должно непосредственно обнаруживать самую широкую солидарность для того, чтобы впоследствии к нему могли примкнуть все разветвления нашего рода. Оно будет дополняться в том же месяце тремя второстепенными праздниками, относящимися к низшим ступеням ассоциации, к нации, провинции и городу. За этим первым прямым празднованием социальной связи последует, в начале каждого из четырех следующих месяцев, празднование четырех семейных отношений: супружеских, родительских, детских и братских, а в следующий месяц — справедливое чествование прислуги, в собственном смысле слова.

Эта статическая система представит одновременно истинную теорию нашей, как коллективной, так и индивидуальной природы, и соответственные правила здравой морали. Чисто личные побуждения, несмотря на их преобладание, не должны тут отдельно изображаться, так как назначение этого культа, главным образом, состоит в подчинении их симпатическим инстинктам. Хотя позитивное образование придает большое значение соответственным добродетелям, они не заслуживают особого прославления, которое могло бы пробудить эгоизм. Они должны быть восхваляемы только косвенно во всех частях человеческого культа, ввиду их реального влияния на великодушные страсти.

Таким образом, в эстетической картине наших свойств и обязанностей действительно нет ни одного пробела. Эта картина не требует также особого указания на необходимое подчинение Великого Существа совокупности явлений внешнего мира. Действительно, эта необходимость дает себя всюду чувствовать: прославляются ли направляемые ею наши наклонности, или определяемые ею наши умозрения, или обусловливаемая ею наша деятельность. Сама периодичность наших торжеств согласно движениям обитаемой нами планеты, достаточно напоминает о нашей неизбежной подчиненности внешним роковым явлениям.

Глава XVI.
Культ великих людей. Позитивистский календарь.

Что касается динамических празднеств, предназначенных прославлять прогресс, то все они вместе взятые должны представлять историю, подобно тому, как статические представляют мораль. Эстетический культ Человечества становится здесь более конкретным и более оживленным, состоя, главным образом, в восхвалении наилучших индивидуальных типов, относящихся к различным фазам великой эволюции. Между тем, нужно также, чтобы главные этапы поступательного социального движения прославлялись отвлеченно, независимо от всякого личного чествования. Посвятив этому месяцы, оставшиеся незанятыми статическим культом, можно будет установить четыре праздника с равными промежутками для восхваления трех великих состояний прошлого: идолопоклонства, многобожия и единобожия, и, наконец, будущего состояния, являющегося нормальным пределом этого чествования.

Так как общая связь эпох будет тогда установлена, то каждый месяц будет посвящен одному из главных представителей различных эволюций Великого Существа. Но я не буду здесь повторять специальные указания по данному вопросу, данные мною в раннем издании этого «Обзора», выходившем отдельными частями, когда я еще не различал достаточно культ конкретный от культа абстрактного. Несколько месяцев спустя, безотлагательные потребности нашего республиканского состояния побудили меня выработать под названием позитивистского календаря полную систему поминовения великих людей Запада, догматическое изложение которой найдет естественным образом место в последнем томе настоящего трактата. Успех этой отдельной книжки вполне подтвердил своевременность подобного выступления. К этой книжке я и отсылаю читателя, прося его ознакомиться таким путем с временным распределением западного года, принятым теперь среди большинства позитивистов.

Глава XVII.
Культ усопших.

Эта западная система индивидуального прославления распространится затем на различные местные случаи и, наконец, на частную жизнь; семейные чествования войдут в тесную связь с наиболее обширными общественными манифестациями через посредство двоякого учреждения, которое позитивизм почитает для себя честью позаимствовать у католицизма. С одной стороны, трогательное празднество, которое я перенес на последний день нашего года, будет продолжать призывать все западноевропейские народы одновременно оплакивать своих дорогих покойников, облегчая свои страдания путем этого общего излияния. Благородные парижские пролетарии ежегодно доказывают, что наиболее полная эмансипация нисколько не мешает необходимому культу смерти, даже теперь, когда его новая систематизация еще не завершена.

Во-вторых, окончательное преобразование сумеет сохранить и усовершенствовать слишком мало оцененный обычай давать крестные имена, с помощью которого старый режим столь благотворно связывал частную жизнь с общественной, призывая каждого подражать в своих поступках которому-нибудь из святых. В этом индивидуальном дополнении обнаружится высшая способность нового культа ко всякому поминовению, из которого ни одна эпоха и ни одно место не будут исключены; между тем, как абсолютный дух католицизма был несовместим, в особенности в этом отношении, с его стремлениями к всеобщности.

Несмотря на краткость предшествующего указания, оно достаточно характеризует двоякую систему позитивистских празднеств, сообразно которой на обновленном Западе будет назначено на каждую неделю особое общественное прославление порядка или человеческого прогресса, которое будет тесно связано с частным культом через достойное обожание женщины. Вся эта эстетическая часть всеобщего культа будет непосредственно стремиться развивать основу всего — любовь, открывая ей пути для правильного развития, надлежащим образом установленного поэзией, к которой затем присоединяются различные специальные искусства, относящиеся к звукам и формам. Господствующая манера выражения будет всегда носить характер искренней оценки, мотивирующей глубокую признательность, без примеси тайны или аффектации. Стараясь превосходить всех своих предков, обновленные народы сумеют воздать должное их заслугам и относиться с уважением к созданным ими различным формам общественности. Мечтания, некогда утешительные, а ныне унизительные, перестанут отвлекать от соединения с Великим Существом, приобщиться к которому, поскольку это возможно, каждый по необходимости желает.

Система поминовения будет, главным образом, иметь в виду развитие у всех естественного желания увековечивать наше существование единственным реально возможным для нас способом. Когда один и тот же основной закон обнимает совокупность человеческих отношений, то каждый призван жить настоящей жизнью в прошлом и даже в будущем; но она недоступна для тех, кои приписывают явления непроницаемой воле. Благородное соревнование, вызываемое постоянным восхвалением наших достойных предшественников, побудит каждого заслужить также это неотъемлемое присоединение к необъятному и вечному существу, слагающемуся более из усопших, чем из живущих.

Когда система поминовения будет вполне развита, ни один достойный человек не будет из нее исключен, как бы скромны ни были его заслуги перед семьей, городом, нацией или всем Западом. Новое общее образование вскоре позволит всем позитивистам понять, что подобная награда за всякое достойное поведение может вполне заменить все те напрасные надежды, которые воодушевляли их предшественников.

Существование в других представляет весьма реальную форму жизни, так как, в сущности, именно таким образом протекает лучшая часть нашей жизни. Лишенные до сих пор возможности систематически подниматься на социальную точку зрения, мы не могли оценить этой истины. Но полный синтез, который эстетический культ Человечества должен сделать привычным для всех, вскоре откроет путь к высоким моральным наслаждениям, непосредственно развивающим чувства солидарности и, в особенности, непрерывности.

Эта способность свободно удлинять нашу жизнь, связывая ее с прошлым и будущим, дабы ее лучше развивать в настоящем, составляет необходимое возмещение ребяческих иллюзий, которые мы безвозвратно потеряли. Та самая наука, которая, достигнув, наконец, зрелого состояния, лишила нас этих субъективных утешений, строит теперь объективное основание дотоле невозможного вознаграждения и позволяет каждому надеяться на полное присоединение к Великому Существу, статические и динамические законы которого она нам открывает.

На этом непоколебимом фундаменте одна только поэзия может организовать общественный и частный культ, который тесно приобщит нас к этому всеобщему существованию, непонятному для умов, не освободившихся от предрассудков. Воображение, просвещаемое рассудком, получит возможность развернуть свои силы более полно и более целесообразно, чем при своем первом политеистическом выступлении. Жрецы Человечества сумеют свести науку к построению основной области искусства, как эстетического, так и технического.

Но в таком виде поэзия, соответственно нашей природе, станет главным предметом активного или пассивного приложения наших умозрительных способностей. Призванная непосредственно выполнять свое истинное назначение, она украсит и облагородит всю нашу жизнь, раскрывая нам нашу связь с Великим Существом. С ее помощью новое духовенство, еще лучше, чем старое, установит торжественные обряды для всех важных моментов индивидуальной жизни, в особенности для рождения, брака, смерти; в этих обрядах будет, главным образом, указываться на эту необходимую связь, столь же свойственную частной жизни, сколь и общественной. Вынужденные отныне сосредоточивать на реальной жизни все наши желания и все наши усилия, мы с каждым днем все более и более будем понимать, насколько для нас важно прилагать к ней все средства нашего воображения, рассудка, чувства и деятельности.

Глава XVIII.
Содействие различных изящных искусств.

Это высокое назначение основного искусства вскоре распространится на другие изящные искусства, заимствующие у него идеи, которым они посредством звуков и форм придают больше выразительности. Призванные, как и поэзия, прославлять настоящее Высшее Существо, они приобретут, таким образом, неисчерпаемую область, которая позволит им не сожалеть об устаревших химерах, считающихся еще, в силу господствующего эмпиризма, необходимыми.

Современная музыка, преимущественно занятая изображением чувств, касающихся частной жизни, отразила вполне общественную жизнь только в знаменитой и единственной песне, которая всегда явится краткой характеристикой нашего великого революционного импульса. Именно культу Человечества, основанному на позитивном образовании и установленному поэзией, должно быть посвящено наиболее общественное из всех специальных искусств, которое будет достойно воспевать наш род и его судьбу, и прославлять всех наших исторических личностей. В этом общем эстетическом назначении живопись и скульптура благородно используют свойственную им способность и придадут изображению Великого Существа больше ясности и точности, чем это могла сделать поэзия даже с помощью музыки.

Все поразительные попытки, сделанные художниками, начиная со средних веков, для изображения христианского типа женщины, будут рассматриваться как бессознательная подготовка к симвоческому изображению Человечества в образе женщины, единственно ему соответствующем. Этот социальный толчок позволит скульптуре преодолеть технические трудности, представляемые групповыми изображениями, которые вскоре станут ее главным полем деятельности. В настоящее время она создает только барельефные изображения; но в барельефе гений формы смешивает оба свойственные ему способа. Некоторые исключения позволяют предвидеть, насколько скульптура расширится и облагородится, когда она поднимется таким образом до своего окончательного назначения — создавать сложные произведения, состоящие из одной или нескольких групп, что даст ей возможность успешно разрабатывать великие сюжеты, остававшиеся до сих пор чуждыми ее области.

Хотя архитектура должна последней примкнуть к новому культу, ее нормальное участие будет не менее важно, чем участие других изящных искусств. Новое Верховное Существо не может всегда довольствоваться храмами, возведенными древнему богу, подобно тому, как и монотеизм не ограничился политеистическими сооружениями, которые доставались ему по мере того, как падали соответственные верования. В настоящее время трудно сказать, какие здания окажутся пригодными для культа, в котором различные функции преподавания и посвящения будут в корне преобразованы. Менее определенное, чем всякое другое искусство, это монументальное признание великого единства сможет стать характерным, только когда Запад, уже усвоивший новое образование, в достаточной степени освоится с культом, установленным поэзией, воспособляемой музыкой и дополняемой двояким графическим искусством. Тогда передовые народы породят здания, отвечающие их окончательным убеждениям.

Таким образом, настоящие храмы Человечества начнут возникать только с поколением, непосредственно призванным применить умственное и нравственное обновление к полному политическому преобразованию. До тех пор новый культ, по возможности, использует здания, построенные для старого культа, по мере того, как их будут покидать бывшие приверженцы этого культа.

Глава XIX.
Позитивизм выше католицизма.

Основное единство, которое любовь сама собой придает окончательному строю, способно обновить как эстетического гения, так и гения научного, призывая их к выполнению их нормального назначения — изучать и прославлять единственное истинное Великое Существо, с тем, чтобы вызвать к нему любовь и все более и более способствовать его совершенствованию. Принужденный, таким образом, непреложно служить сердцу, разум не только не испытывает стеснения от этого необходимого подчинения, но получает одновременно неисчерпаемую пищу и важное назначение.

В этом прямом развитии всех наших созерцательных функций каждая из них находит вполне соответствующее ее собственной природе призвание. Систематический культ Человечества должен быть построен поэзией, но на непоколебимом основании, которое одна только наука может создать, сообразовываясь с реальным порядком. Отнюдь не вторгаясь в область рассудка, воображение здесь достойно развивает свое самородное преобладание, которое новая философия санкционирует, признавая его столь же благотворным, сколь и естественным. Таким-то путем, благодаря истинному господству чувства, деятельно направляющего все наши функции к их истинному общему назначению, наша жизнь достигает, наконец, полной гармонии, к которой она всегда стремилась. Все прежние усилия воображения и рассудка, даже самые нестройные, оцениваются теперь в том смысле, что они развили наши силы, указали условия их равновесия и обнаружили их способность содействовать нашему счастью, если они мудро систематизированы. Мы, в особенности, преклоняемся перед огромной заслугой средних веков, сделавших благородную попытку построить полный синтез, необходимое подготовление к которому не было еще завершено, несмотря на интеллектуальные и социальные результаты политеистического режима.

Вновь предпринимая на лучших основаниях это поразительное построение, которое теперь не может уже не удаться, основатели культа Человечества, несмотря на различие времен и средств, будут рассматривать себя как истинных преемников великих людей, выдвинутых прогрессивным католицизмом. Умственное и социальное наследство действительно принадлежит тем, кои продолжают или осуществляют прежние предприятия, а отнюдь не эмпирическим приверженцам устарелых доктрин, которые уже противоречат своему первоначальному назначению и потому оставлены своими собственными основателями.

Но постоянное сознание этой необходимой преемственности не может, однако, помешать сравнению, могущему лучше характеризовать окончательный синтез. Достойно прославляя заслуги и благодеяния католицизма, совокупность позитивистского культа даст ясно понять, насколько единство, основанное на любви к Человечеству, превосходит во всех отношениях единство, опиравшееся на любовь к Богу.

Христианский синтез обнимал в действительности только аффективную жизнь; он отвергал воображение и боялся рассудка; в силу этого его превосходство не могло быть достаточно очевидным и прочным. В его собственной области его принцип не принял социального направления, которое с поразительной настойчивостью пыталось ему придать католическое духовенство. Несбыточная и эгоистическая цель не могла соответствовать реальному и симпатическому существованию. Всеобщее господствующее чувство составляло настоящую косвенную связь, только когда оно не противоречило истинному социальному чувству. А сама природа такого культа делала этот конфликт нормальным явлением, и согласие могло быть только случайным, так как любовь к Богу почти всегда требовала, даже от наилучших людей, полного пожертвования всякой другой страстью.

Таким образом, этот синтез способствовал подъему нравственности только в том смысле, что устанавливал хоть какую-нибудь моральную дисциплину, предпочтительную анархии, при которой могли взять верх наши самые грубые инстинкты. Сверх того, несмотря на усилия главных мистиков, привязанность к Богу не пользовалась истинной взаимностью. Наконец, удручающие наказания и чрезмерные воздаяния, связанные в этой искусственной систематизации с каждым предписанием, унижали наш характер и оскверняли наши лучшие побуждения. Основная заслуга этой попытки состояла в том, что она впервые согласовала все наши чувства; между тем, как политеистическая дисциплина обнимала обыкновенно только действия, иногда привычки, но никогда не достигала страстей, являющихся источником тех и других. Хотя этот христианский синтез был построен на единственном принципе, который возможно было применить, его реальный успех мог выразиться только в косвенном содействии развитию наших лучших наклонностей. Он мог быть настолько целесообразным, несмотря на свою неопределенность и абсолютность, лишь благодаря мудрости духовенства, беспрестанно умерявшего опасные последствия этого режима, основанного на произволе. Когда это духовенство, став к концу средних веков ретроградным, потеряло свои нравственные достоинства и свою независимость, христианская доктрина, предоставленная своим собственным недостаткам, вскоре выродилась в возрастающий источник упадка и раздора.

Глава XX.
Высшим счастьем будет жить для других.

Синтез, основанный на любви к Человечеству, в силу характеризующей его реальности, оказывается предохраненным от подобного упадка, и его влияние все будет увеличиваться по мере того, как наш род будет развиваться. Новое Великое Существо нисколько не боится критики и не препятствует развитию воображения. Всякое глубокое исследование по необходимости приведет к большему пониманию его бытия и к лучшей оценке совокупности его благодеяний с тех пор, как его естественные законы стали, наконец, известны. Оно вызывает самый широкий полет воображения, дабы по возможности приобщить каждого из нас к своей общей жизни во времени и пространстве, доступных нашим здравым размышлениям. Его культ единственно может систематизировать все наши умозрительные построения, как эстетические, так и научные, образуя единую вечную связь, которую допускают наши мысли и наши чувства. Никакой другой строй не мог бы установить, не прибегая к хитрости и стеснительным предписаниям преобладание чувств над рассудком и над деятельностью. Он прямо возводит общественность в единый принцип истинной морали, которая, однако, принимает в уважение и врожденное влияние личности.

Таким образом, жить для других становится высшим счастьем. Тесно слиться с Человечеством, сочувствовать всем его бывшим превратностям, предугадывать его будущие судьбы, деятельно способствуя их подготовке, — такова обыкновенно будет цель каждого существования.

Весь соответствующий этому культу строй мыслей рассматривает эгоизм как наш главный недостаток, который надлежащее индивидуальное или коллективное воспитание может значительно уменьшить, но никогда не может совершенно исправить. Эта возрастающая власть над нашей собственной природой становится наилучшим способом частного или общественного совершенствования, ввиду ее непосредственного отношения к жизни Великого Существа и к счастью его элементов.

Глава XXI.
Новая форма молитвы.

Вдохновенный действительной признательностью, которую всякое исследование еще более усиливает, новый культ сумеет избегнуть всякой корыстной просьбы, которая всегда унижает наши чувства. Мы будем обращаться с молитвой к истинному Верховному Существу только для того, чтобы ему свидетельствовать нашу искреннюю благодарность за его настоящие и прошедшие благодеяния, возвещающие нам о его будущем прогрессе. Хотя, согласно законам нашей природы, это постоянное изъявление непременно произведет глубокое моральное улучшение, эта благородная награда не может вызвать никакого личного расчета, так как она зависит от бессознательной силы чувства. Наше счастье будет, главным образом, состоять в том, чтобы любить; и мы поймем, что любовь, более чем всякое другое чувство, развивается путем упражнения, и только одна любовь может оказаться одновременно и в одинаковой степени подходящей для всех индивидуумов и возрастать от такого содействия. Новое Великое Существо, внушая нам неизменное благоговение, станет для нас более близким, чем были когда-либо наши первобытные боги, даже когда они потеряли свое достоинство. Чуждое всякой прихоти, оно так же деятельно, как и мы, участвует в воздаваемых ему почестях, так как оно уважает все то, что содействует его величию. В то время, как старый бог не мог принимать наши изъявления благоговения, не унижая самого себя ребяческим тщеславием, новому будут воссылаться всегда лишь заслуженные похвалы, которые послужат к его улучшению, так же как и к нашему. Эта полная взаимность между чувством и воздействием может быть принадлежностью только окончательного культа, имеющего предметом существо относительное, видоизменяемое и доступное совершенствованию, представляющее собой совокупность своих собственных поклонников, и лучше чем каждый из них подчиненное определенным законам, позволяющим предвидеть его желания и стремления.

Глава XXII.
Позитивистская мораль.

Позитивистская мораль соединяет в себе все свойства спонтанности и все преимущества доказательства. Тесно связанная со всей нашей жизнью, она не допускает никакой уловки, которая могла бы заглушить или избавить от угрызений совести, связанных с каждым реальным преступлением. Во всяком индивидуальном явлении она нам показывает свое истинное, прямое или косвенное, социальное воздействие, обязывающее нас судить себя без снисхождения.

Хотя с первого взгляда кажется, что она более отличается нежностью, чем энергией, однако, вдохновляющая ее любовь никогда не бывает инертной и усиленно побуждает нас к наибольшей деятельности, какую только допускает осуществление преследуемого его всегда блага. Просвещенная настоящей наукой, она неизменно чувствует, что мы должны сами создать единственное Провидение, которое могло бы улучшить нашу жестокую судьбу.

Наш великий организм, хотя он превосходит все известные существа, признает, что его существование, подчиненное непреложным законам, не допускает ни в каком отношении ни абсолютного удовлетворения, ни даже абсолютной безопасности. Все внешние или внутренние реальные условия нашей жизни могут оказаться нарушенными, не исключая нашей нравственности и нашего рассудка, являющихся нашими главными источниками. Именно среди подобных случайностей, всегда возможных, нужно находить силу достаточно жить, т. е. любить, мыслить, действовать в интересах истинного Великого Существа, отгоняя удручающие тревоги и напрасные упреки.

Но тот же самый строй мыслей, который требует от нас этого мужества и этой покорности, постоянно дает нам и средства, облегчающие наш жизненный путь. Ибо он внушает нам постоянное сознание нашего истинного превосходства и охраняет нас от унизительных ошибок, благодаря чему мы чувствуем живое удовлетворение даже при неудачной борьбе с жестокой судьбой, которая не всегда может быть изменена. Чувство этой неизбежности становится новым источником глубокого совершенствования, устраняя, как чрезмерную предусмотрительность, так и глубокое равнодушие, в особенности по отношению к личности, которую теологическая и метафизическая мораль держали всегда в расслабляющей тревоге, требуя от нее постоянных жертв. С благородством покоряться всем непреодолимым бедствиям и мудро и энергично действовать во всех случаях, где изменение возможно, — таков практический характер индивидуального или коллективного позитивистского существования.

Несмотря на коренной недостаток христианской доктрины, католицизм, под влиянием времени, стремился, с конца средних веков, к преобразованию в этом духе, но систематическое освящение такого преобразования было, однако, несовместимо с его собственным принципом. Эти тщетные стремления, где духовенство борется против своей собственной теории, оставляют след только среди народов, не принявших протестантства. Их Бог стал бы все более и более смутным и недостаточным символом Человечества, если бы социальный упадок духовенства не мешал ему участвовать в общем самопроизвольном движении. Хотя это постепенное изменение всегда будет слишком слабым, оно, тем не менее, служит неопровержимым признаком нового направления, невольно принимаемого сердцами и умами тех западных народов, которых считают наиболее чуждыми современному свободомыслию.

Этот бессознательный симптом приобретает в особенности решающее значение по отношению к культу женщины, являющемуся характерным введением в истинный культ Человечества. С двенадцатого века, Св. Дева приобретает, главным образом, в Испании и Италии, все возрастающее влияние, против которого духовенство часто тщетно протестовало и которое оно, чтобы сохранить свою собственную популярность, вынуждено было иногда санкционировать. Такое прямое и преимущественное обожание этого нежного создания эстетического чувства не могло не изменить существенно породившего его культа. Оно способно служить промежуточным звеном между моралью наших предков и нравственным строем наших потомков, превращаясь мало-помалу в олицетворение Человечества. Но этот счастливый переход не может совершиться под руководством официального, даже итальянского или испанского, духовенства. Он найдет более чистых деятельниц в лице женщин, которые должны распространить позитивизм среди наших южных братьев.

Итак, необходимое превосходство доказанной морали над откровенной кратко выражается в окончательной замене любви к Богу любовью к Человечеству. Этот новый принцип одинаково исключает как метафизику, так и теологию, ибо он отвергает всякий личный расчет и полагает частное или общественное счастье в прямом и беспрерывном развитии доброжелательных чувств. Любить Человечество — вот, в сущности, вся здравая мораль, если правильно понимать истинный характер подобной любви и условия, требуемые ее постоянным преобладанием. Это деятельное преобладание общественности над нашей основной личностью может явиться результатом только медленного и трудного воспитания сердца при содействии разума. Главное подготовление состоит в развитии взаимной нежности двух полов, предшествуемой и сопутствуемой другими семейными привязанностями.

Но все какие бы то ни были требования морали, даже личной, могут также быть связаны с любовью к Великому Существу, которая является наилучшим мерилом их действительной важности и наиболее верным средством для установления бесспорных заповедей. Таким образом, принцип сознательной систематизации совпадает с принципом бессознательного развития, что делает всеобщую доктрину одинаково доступной для всех.

Глава XXIII.
Новая духовная власть.

Преобразованные одной и той же религией наука, поэзия и мораль стремятся образовать прочное сочетание, на котором будет покоиться наша новая жизнь. Это постоянное посвящение рассудка и воображения на службу чувству всегда само собой имело место у женщин, у этих первых естественных носительниц умеряющей власти. Но оно могло получить высокое социальное значение, лишь будучи систематизировано согласно общей доктрине. Именно это и было предпринято в средние века, когда установилось теологическое единство. Тогда умеряющая власть начала слагаться из своих двух необходимых элементов, из которых один был симпатический и частный, а другой систематический и общественный.

Несмотря на благотворное влияние, которое долгое время оказывал этот первый опыт, он мог явиться только простым подготовлением для окончательной систематизации, потому что он покоился на недостаточном и временном синтезе. Католические доктрина и культ действительно обнимали только аффективную жизнь и к тому же на основании искусственного и непрочного принципа. Вся область умозрения, как эстетическая, так и научная, почти так же ускользала от их влияния, как и практическая жизнь; личное же влияние духовенства страдало от того, что его социальной независимости постоянно угрожала военная среда, в которой производилась эта ранняя попытка. Прежде чем промышленная жизнь начала развиваться, эстетический и метафизический подъем средних веков уже расшатал эту хрупкую систематизацию, ставшую вскоре несовместимой с прогрессом, которым она вначале руководила. Без содействия интеллектуального превосходства, моральное влияние не может составить настоящей духовной власти, способной реально умерять сильное преобладание материальной силы. Вот почему основное условие истинного преобразования состояло в прекращении полного возмущения разума против сердца, которое началось в конце средних веков и источник которого восходит даже до эпохи наибольшего развития греческой метафизики.

Позитивизм преодолел это огромное затруднение, построив социальную науку на основании всех предварительных наук и установив, таким образом, умозрительное единство. Его принцип согласования, обнимавший деятельность, распространяется затем на чувство и строит цельный синтез, столь же самородный, сколь и систематический, способный все преобразовать через посредство культа истинного Великого Существа. Таким образом, должна возникнуть новая умеряющая власть, однородная и полная, прочная и прогрессивная в одно и то же время, и обеспеченная лучше, чем старая, женской помощью, необходимой для ее социального значения.

Если бы не было материальных необходимостей, господствующих над нашим существованием, эта двоякая сила была бы достаточной для того, чтобы его всецело регулировать. Избавленные от всякого тяжелого труда, мы тогда прямо преследовали бы высшее благо, всеобщую любовь, которая потребовала бы только интеллектуального развития, способного усиливать ее влияние с помощью мудрого применения рассудка и, в особенности, воображения. Несмотря на свою фантастичность, эта гипотеза может иметь большое значение, так как она нам указывает идеальный предел, к которому мы будем стремиться все более и более приближать реальную жизнь. Когда эта утопия будет достаточно разработана эстетическим гением, она доставит новому культу средства, превосходящие те, которые старый культ извлекал из смутного и нелепого изображения будущего счастья. Только при ней возможна социальная классификация, основанная на интеллектуальном и моральном достоинствах, независимо от всякого материального могущества. Действительно, люди будут тогда оцениваться только по их способности любить и услаждать Человечество.

Глава XXIV.
Дуализм между моральной иерархией и практической иерархией.

Хотя вышеуказанное распределение никогда не может получить преобладание, ни даже установиться, тем не менее должно его всегда рассматривать, как возможное, дабы мудро противопоставлять его действительной иерархии, в которой материальное могущество, даже случайное, имеет большее значение, чем собственные заслуги. Жрецы Человечества, надлежащим образом воспособляемые женщинами, применят для изменения существующего порядка это противопоставление, указывающее на неопровержимый контраст, причем они найдут непосредственную поддержку во всеобщем образовании и в соответствующем культе. Основная реальность этой отвлеченной иерархии, не удовлетворяющая только практические требования, должна доставить ей значение, которого не имело теологическое осуждение, основанное на неясном и сомнительном распределении людей по классам.

Когда общество будет признавать только свое собственное Провидение, оно, в большинстве случаев, будет достаточно расположено установить подобную иерархию, чтобы воздействовать на тех, кои особенно считают ее невозможной. Однако, это нормальное воздействие должно будет всегда считаться с естественными законами, относящимися к распределению почестей и богатства, стараясь улучшить их естественное осуществление, но не изменяя их практического назначения.

Это необходимое согласование требует, чтобы отвлеченная классификация ограничивалась индивидами и не вмешивалась в конкретную зависимость, существующую между различными должностями. Истинное личное превосходство настолько редко, что социальная жизнь тратилась бы на бесплодные и нескончаемые споры, если бы захотели всегда вверять каждую функцию ее наилучшему исполнителю, и при этом отрешать от должности старых служащих, хотя бы от этого могло пострадать дело. Подобная тенденция внесла бы чрезвычайный беспорядок даже в духовную иерархию, где способности могут быть лучше оценены. Но весьма важно в нравственном отношении и не сопряжено ни с какой политической опасностью показывать при каждом удобном случае, насколько порядок, опирающийся на силе, отличается от порядка, основанного на достоинстве. Уважение, оказываемое, таким образом, наиболее достойному, не заденет авторитета более сильного.

Хотя св. Бернар пользовался большим почтением, чем любой из современных пап, тем не менее, он всегда, как простой аббат, уважал церковную иерархию. Св. Павел еще лучше указал на этот долг, признав официальное превосходство апостола Петра, который, как это было известно, стоял значительно ниже его как по уму, так и по сердцу. Все правильно организованные гражданские или военные корпорации представляют, в меньшей степени, частые примеры подобного примирения между отвлеченной оценкой лиц и конкретным порядком занимаемых ими должностей. Противоположность двух классификаций перестает быть пагубной и способствует моральному совершенствованию всех, и в то же время оправдывает необходимое несовершенство столь сложного организма.

Итак, религия Человечества порождает интеллектуальную и моральную власть, которая была бы достаточна, чтобы управлять нами, если бы наше существование избавилось от всякой тяжелой материальной нужды. Несмотря на действительное несовершенство нашей природы, общественность возобладала бы уже в силу присущего ей очарования, если бы непреодолимые потребности не пробуждали непрестанно личность. Испытывая их преобладающее давление, наше существование по необходимости находится под господством эгоистической деятельности, которая подчиняет себе непосредственное развитие рассудка, воображения и даже чувства.

Поэтому, двойная власть, которая казалась назначенной управлять, должна стремиться только видоизменять. Ее аффективный элемент легко переносит эту необходимость, потому что сердце всегда старается осуществить благо, когда оно знает его истинные условия. Но разум не может быть столь же мудрым, и он весьма неохотно соглашается служить вместо того, чтобы царствовать. Его напрасное честолюбие вносит больше беспорядка в мир, чем честолюбие, в котором он так упрекает знатность и богатство.

Наше главное затруднение состоит теперь в том, чтобы найти способ его регулировать и обеспечить ему законное удовлетворение, дабы теоретическая власть была действительно умеряющей и никогда не стремилась стать управляющей.

Это основное превращение, невозможное в древности, когда разум либо подавлял, либо был подавляем, должно было не удаться и в средние века, при военно-теологическом строе. Позитивизм, благодаря характеризующей его реальности, может выполнить эту операцию в среде, где преобладает промышленная деятельность. Соображаясь с данной им точной оценкой нашего истинного назначения, позитивизм должен, наконец, преобразовать политику и свести ее к деятельному культу Человечества, подобно тому, как мораль составляет его аффективный культ, а наука и поэзия — культ умозрительный. Такова будет главная миссия нового западного духовенства, надлежащим образом воспособляемого женщинами и пролетариями.

Глава XXV.
Права и обязанности. Никто не обладает другим правом, кроме права выполнять свои обязанности.

Окончательное преобразование заключается, главным образом, в замене прав обязанностями, дабы лучше подчинить личность общественности. Слово право должно быть так же строго изгнано из политического языка, как слово случай из истинного философского языка. Первое из этих двух теологико-метафизических понятий будет считаться безнравственным и анархичным, а второе — нерациональным и софистичным. Будучи одинаково несовместимы с окончательным состоянием, они годились для современных народов только в эпоху революционного перехода, ввиду их разлагающего действия на старую систему. Настоящие права могли существовать лишь, пока духовная власть исходила от сверхъестественной воли. Чтобы бороться против этих теократических авторитетов, метафизика последних пяти веков ввела мнимые человеческие права, которые могли приносить только отрицательную пользу. Когда же попытались им дать истинно-органическое назначение, они тотчас же обнаружили свою противообщественную природу, выразившуюся в стремлении всегда поддерживать индивидуальность.

В позитивном строе, не допускающем небесных уполномочий, идея права безвозвратно исчезает. Каждый имеет обязанности и относительно всех людей, но никто не имеет права, в собственном смысле слова. Справедливые индивидуальные гарантии вытекают только из всеобщей взаимности обязательств, которая является моральным эквивалентом прежних прав, но не представляет серьезных политических опасностей, сопряженных с последними. Другими словами, единственное право, которым каждый человек обладает — это право выполнять свой долг. Только таким путем политика может, наконец, действительно быть подчинена морали, согласно поразительной программе средних веков. Католицизм мог лишь смутно поставить этот огромный социальный вопрос, разрешение которого, несовместимое ни с каким теологическим принципом, по необходимости выпало на долю позитивизма.

Чтобы этого достигнуть, он превращает политику в орудие служения Человечеству, т. е. призывает ее искусственно содействовать различным функциям, относящимся к порядку или прогрессу, которые Великое Существо естественным образом выполняет. Это окончательное назначение нового культа составляет его важнейшую часть, без которой все другие оказались бы недостаточными и стали бы вскоре призрачными.

Настоящая любовь не ограничивается желанием блага; она побуждает по возможности его осуществлять. Она нам предписывает изучать и прославлять Человечество, не только для того, чтобы доставить нам приятное удовлетворение, получаемое от размышления и любовного излияния, она имеет, главным образом, в виду склонить нас лучше служить этому Верховному Существу, сохранение и совершенствование которого требуют от нас непрерывной деятельности. Подобное назначение составляет главную характерную черту нового культа. Ибо старый Бог, в сущности, нисколько не нуждался в каких бы то ни было наших услугах. Поэтому, всякому теологическому культу, в особенности начиная с монотеизма, угрожала опасность выродиться в квиетизм. Это вырождение было предупреждено только тем, что мудрое духовенство, являвшееся счастливым выражением всеобщего инстинкта, использовало неясность этих теорий, в целях побуждения к деятельности. Но это спасительное превращение могло быть в высокой степени целесообразно, лишь, покуда духовенство сохранило полную социальную независимость. Но, с тех пор как католицизм, вследствие захвата светской власти, был лишен независимости, квиетические тенденции, которые он мог сдерживать только искусственно, вновь стали естественно развиваться у большинства его истинных приверженцев.

Напротив, в позитивизме сама доктрина побуждает к самой широкой деятельности, независимо от забот духовенства. Это самородное и непрерывное побуждение прямо вытекает из относительной и зависимой природы нового Великого Существа, слагающегося из своих Собственных поклонников.

Глава XXVI.
Социальное чувство требует солидарности между всеми людьми и, в особенности, непрерывной связи между всеми поколениями.

Главная характерная черта основной деятельности, которая освятит все наше существование, состоит в необъятном сотрудничестве, представление о котором ни один менее сложный организм не может дать. Эта согласованность действий одинаково относящаяся ко времени и пространству, требует двух необходимых ступеней социального чувства: действительную солидарность и историческую беспрерывность. Глубокое изучение каждого статического или динамического социального явления обнаружит всегда прямое или косвенное содействие всех современных существований и всех прежних поколений, в известных географических и хронологических пределах, которые раздвигаются по мере того, как Великое Существо развивается. Бесспорное относительно наших мыслей и чувств, это необходимое сотрудничество должно в еще большей степени иметь место относительно наших действий, которые являются результатом еще более полного содействия. Это обстоятельство наилучшим образом показывает, насколько ложно и безнравственно понятие права в собственном смысле слова, предполагающее всегда абсолютную индивидуальность.

Действительное подчинение политики морали прямо вытекает из того, что все люди должны быть рассматриваемы не как отдельные существа, но как различные органы единого Великого Существа. Поэтому во всяком правильно устроенном обществе каждый гражданин всегда становился общественным деятелем, выполняющим, худо или хорошо, свои самопроизвольные или систематические обязанности.

Этот основной принцип эмпирически отрицался только в течение долгого революционного переходного времени, которое теперь заканчивается и которое, вследствие злоупотреблений старого порядка, сделавшегося ретроградным, превратилось в анархию, бывшую для того времени прогрессивной, но несогласной ныне со своей первоначальной целью. Позитивизм сделает этот принцип совершенно неуязвимым, подкрепив его доводами, соответствующими совокупности реальных знаний.

Это окончательное доказательство станет рациональным основанием морального авторитета нового духовенства, которое одно только может, в каждом отдельном случае, точно оценить истинное сотрудничество и ясно определить соответственные обязанности. Без его научного вмешательства, дополняемого его эстетическим служением, социальное чувство никогда не могло бы настолько развиться, чтобы глубоко изменить привычный образ действия. Ибо оно свелось бы к простой солидарности в настоящее время, что составляет только его первую ступень.

Наши чистейшие социалисты дают теперь много примеров этой прискорбной ограниченности, которая, оставляя настоящее без корней в прошлом, низвергает нас в неопределенное будущее.

В каждом социальном явлении, в особенности современном, предшественники участвуют более, чем современники. Материальные труды, особенно зависящие от участия большого числа людей, еще более способны подтвердить полную реальность этой оценки. Эта необходимая непрерывность показывает лучше, чем простая солидарность, насколько коллективная жизнь единственно реальна, так как индивидуальная жизнь может существовать только как абстракция. Она является главной характерной чертой нашей общественности: ибо у многих других животных существует одновременное сотрудничество, между тем как мы только понимаем и развиваем последовательное сотрудничество, являющееся главным источником нашей постепенной эволюции.

Таким образом, социальное чувство остается чрезвычайно несовершенным, весьма бесплодным или даже производящим смуту, пока оно ограничивается современными отношениями. Все ложные теории, отрицающие наследственность, покоятся на этом ошибочном пренебрежении исторической непрерывностью. Ибо нашим искренним утопистам недостает только реальных знаний, чтобы сознаться в этом коренном заблуждении. Признание коллективной наследственности, которую нельзя серьезно оспаривать, вскоре привело бы их к лучшему пониманию индивидуальной или, скорее, домашней наследственности. Но по мере того, как, благодаря практике, они будут приближаться к пониманию действительности, они начнут соглашаться с тем, что солидарность не может быть даже достаточно понята без непрерывности.

В самом деле, с одной стороны, личность в своем развитии бессознательно воспроизводит главные фазы социальной эволюции, и поэтому каждому необходимо знать ее общий ход, чтобы понимать свою собственную историю. С другой стороны, все последовательные состояния Великого Существа мы наблюдаем у различных народов, не слившихся еще с ним; так что мы не можем надлежащим образом им сочувствовать, если не относимся с достаточным уважением к тому, что было последовательно пережито западными народами.

Наши великодушные социалисты или коммунисты, в особенности пролетарии, вскоре поймут недостатки и опасность этой двоякой непоследовательности, и они постараются заполнить умственный пробел, парализующий их моральные усилия. Жрецы Человечества создадут еще лучшую почву для восприятия совокупности исторических теорий среди наиболее чистого и наиболее самородного элемента умеряющей власти. Ибо женщины естественно склонны оценивать непрерывность, первый источник которой они составляют.

Глава XXVII.
Функции новой духовной власти. Полное отделение духовного элемента от светского, теории от практики, совета от приказания.

Истинное социальное чувство, сперва солидарности, затем, в особенности, — беспрерывности, не может укрепляться и развиваться без научного основания, необходимо зависящего от совокупности позитивных умозрений. Таково первое основание, одновременно рациональное и аффективное, для неизбежного разделения двух элементарных сил в окончательном строе. Когда социальное совершенствование станет главной целью нашей деятельности, мы поймем, что подобные явления нельзя изменять, не зная их естественных законов. Изучением же последних может заниматься только класс людей, в высшей степени созерцательных, посвятивших себя этому трудному исследованию и облеченных совещательным авторитетом, который вытекает из связанной с их деятельностью роли наставников. Если относительно простейших искусств западный ум уже признал, что теория может быть разрабатываема и преподаваема только мыслителями, чуждыми практики, то он не замедлит еще более категорически предписать подобное деление для наиболее трудного и наиболее важного искусства. Это мудрое решение необходимо возьмет верх над всеми противными течениями, когда всюду признают, что явления, относящиеся к этому искусству, подчинены непреложным законам, чрезвычайная сложность и зависимость которых являются новой причиной для того, чтобы поручить изучение их истинным философам.

Это систематическое разделение становится также существенным основанием здравой современной политики с другой важной точки зрения, а именно, как необходимое для достойной личной деятельности не менее, чем для мудрого общественного сотрудничества. Действительно, Великое Существо характеризуется независимостью своих различных индивидуальных или домашних элементов не менее, чем их всеобщим содействием. Если порядок требует преимущественно этого последнего условия, то прогресс более связан к первым. А эти две одинаково повелительные необходимости оказывались непримиримыми в древности, вследствие коренного смешения духовной власти со светской, которые всегда исходили от одних и тех же жреческих или военных органов. Личная независимость здесь обыкновенно приносилась в жертву общему сотрудничеству. Вот почему идея прогресса осталась неизвестной даже утопистам. Никакое примирение между этими двумя условиями не могло иметь места, пока средние века не предприняли поразительной попытки отделить умеряющую силу от управляющей власти, дабы политика подчинилась морали. С этого времени общественная деятельность зависит преимущественно от свободного присоединения, сердцем и умом, к всеобщей доктрине, устанавливающей, без всякого произвола, общие правила поведения, относящиеся как к повелевающим, так и к подчиняющимся. Именно таким образом, несмотря на свое крайнее умственное и социальное несовершенство, этот первый опыт дал уже драгоценные моральные и политические результаты.

Наиболее полная независимость могла тогда сочетаться с самой искренней преданностью у всех истинных представителей рыцарства. Ни один западный класс не остался чуждым этого нового смешения личного достоинства с всеобщим братством. Это сочетание столь соответствует нашей природе, что оно осуществилось, как только явилась возможность его систематически установить. Оно сохранилось, несмотря на испытанные им глубокие изменения, и тогда, когда пали соответственные верования, в особенности у народов, не принявших протестантства.

Благодаря этому, в средние века стало возможно создание общей теории великого организма, путем устранения коренного противоречия, существовавшего до тех пор между этими двумя характерными свойствами. Таким образом, та же эволюция, которая привела теологию к временному единству, с которого начинается его упадок, исподволь подготовила появление нового, более полного и более реального единства, долженствующего руководить окончательным строем.

Но, несмотря на достоинства и даже успешность этого раннего опыта, он не мог дать окончательного решения вопроса, несовместимого с духом и характером подобной промежуточной эпохи. Теологический принцип и военная деятельность одинаково отвергали это нормальное отделение теоретической власти от практической. Оно могло в течение нескольких веков временно существовать в неполном объеме, только благодаря некоторого рода само собой устанавливающемуся равновесию, всегда колеблющемуся между теократией и империей.

Напротив, позитивный дух и промышленная деятельность естественным образом стремятся к подобному делению, которое, подвергшись, наконец, систематизации, обеспечивает современным народам основное примирение независимости с солидарностью.

Прежде всего, это окончательное состояние обладает, подобно католическому строю, и еще в более высокой степени, преимуществом подчинять поведение всех людей правилом, основанным на убеждении, без всякого притеснительного начала. Но природа новой веры, всегда доступной доказательству, сделает это духовное влияние также гораздо выше старой, как по достоинству, так и по прочности. Ибо католическое наставление могло избегнуть произвола только путем замены простых человеческих повелений сверхъестественными прихотями. Какими бы преимуществами ни обладал подобный режим, свобода здесь не могла быть достаточно обеспечена, так как приказания, которым приходилось подчиняться, оставались необъясненными, а изменен был лишь их источник.

Последующие усилия метафизиков, пытавшихся основать наше достоинство на подчинение законам, имели еще меньший успех. Ибо они, собственно, стремились восстановить древнее владычество произвольных прихотей, лишенных только санкции теократии, которая их сделала одновременно более достойными уважения и менее капризными. Это примирение между независимостью и солидарностью, составляющее истинную свободу, может осуществляться только когда оно подчиняется объективным законам, освобожденным от всякого субъективного побуждения и поэтому всегда доступным настоящим доказательствам.

Таково будет огромное социальное благодеяние научного гения, надлежащим образом распространенного на наиболее сложные и наиболее важные явления. Человек уже не будет более рабом человека: он покоряется только внешней необходимости, которой подчиняются также те, кои этого требуют; эти приказания, обусловленные внешней необходимостью, никогда нас не унижают, даже когда они непреклонны. Но новая мудрость, сверх того, учит нас, что они почти всегда изменяемы, в особенности в том, что касается наших важнейших свойств. Тогда наше достоинство перестает быть пассивным, и мы посвящаем все наше индивидуальное или коллективное существование беспрерывному совершенствованию системы, действительными вождями которой мы являемся. Составляющие ее естественные законы становятся необходимым основанием нашего деятельного вмешательства, направляющим наши усилия и укрепляющим наши намерения. Чем лучше они будут известны, тем более наше поведение будет свободно от всякого произвольного и от всякого рабского подчинения. В действительности, эти внешние правила могут лишь редко быть настолько определенными, чтобы в каждом случае избавить от повелительных предписаний. Но тогда сердцу надлежит прийти, с той и с другой стороны, на помощь недостаточности ума, чтобы слишком плохо мотивированные повеления были выполнены из побуждений любви. Совершенно избежать произвольных прихотей невозможно, но для нашего достоинства достаточно, чтобы они были подчинены однообразию внешних законов, и чтобы рассудок и чувство неизменно стремились сократить область их повседневного влияния. А это двоякое условие бесспорно выполняется в позитивном строе, где промышленная жизнь и научный дух способствуют тому, чтобы каждый становился все более и более независимым от всякой личной прихоти и в то же время теснее соединялся с всеобщим организмом.

Итак, позитивизм обеспечивает свободу и человеческое достоинство, благодаря тому, что считает, что социальные явления, так же как и все другие, подчинены естественным законам, изменяемым, в известных пределах, нашей мудрой деятельностью, в особенности коллективной. Напротив, только угнетение и унижение можно ожидать от всех метафизических утопий, которые предоставляют общество законодательным прихотям, не принимают в расчет врожденных свойств, и добиваются солидарности только путем подавления независимости, как это было в древности.

Таким-то образом окончательный культ систематизирует активное существование Великого Существа, сообразно совокупности его естественных законов, причем он либо дополняет инстинкт солидарности чувством беспрерывности, либо примиряет неизбежную независимость его различных органов с их необходимой общей деятельностью. Тогда политика может, наконец, действительно подчиниться морали, потому что долг заменит право. Теоретическая власть провозглашает неопровержимые правила, в которых рассудок и чувство всегда совместно способствуют изменению деятельности. Каковы бы ни были органы практической власти, ее осуществление приобретает неизменный нравственный характер. Напротив, все метафизические системы ограничиваются регулированием объема каждой власти, не давая затем никакого принципа для поведения или оценки.

Глава XXVIII.
Функции капиталистов или светских вождей.

От рассмотрения активного культа Человечества в целом следует теперь перейти к его главному подразделению, чтобы закончить характеристику нормального отделения духовной власти от светской, составляющего основной принцип позитивной политики.

Беспрерывная деятельность Великого Существа относится либо к его внешнему состоянию, либо к его собственной природе. Хотя каждая из этих двух важных функций касается одновременно и порядка, и прогресса, первая преимущественно относится к сохранению, а вторая к совершенствованию. Этот огромный организм должен прежде всего, как всякий другой, беспрестанно действовать на соответственную среду, чтобы поддерживать и распространять свое материальное существование. Его практическая жизнь поэтому, главным образом, посвящена удовлетворению этих непреодолимых потребностей, требующих постоянного производства обильных материалов. Беспрерывное вырабатывание этих материалов с течением времени становится зависящим от последовательного содействия поколений больше, чем от одновременного содействия индивидов. Выполняя эти грубые, но необходимые функции, мы работаем преимущественно для наших потомков, и удовлетворениями наших главных потребностей мы бываем обязаны нашим предшественникам.

Каждое поколение производит, сверх своих собственных потребностей, материальные богатства, назначенные облегчить труд и подготовить средства к существованию для следующего поколения. Таким образом, органы этой передачи становятся естественными руководителями промышленного труда, и они не извлекают выгоды из преимуществ, связанных с обладанием орудиями производства и предметами потребления, лишь при исключительной неспособности. К этому практическому превосходству прибавляется естественное скопление капиталов в руках мудрых и искусных администраторов.

Таковы светские вожди современного общества. Окончательный культ должен их поддерживать как органы питания Великого Существа, которые либо собирают и перерабатывают сырые материалы, либо распределяют их всюду, под непрерывным воздействием центрального органа.

Гордые своим непосредственным и повседневным значением, побуждаемые, сверх того, личными инстинктами, которые одни только и могут вызвать их напряженную деятельность, они естественно стремятся злоупотреблять своим практическим преобладанием, чтобы наложить на общество иго тяжелой необходимости, неприемлемой ни для чувства, ни для рассудка. Поэтому их само собой устанавливающееся господство нуждается в беспрестанном умеряющем влиянии моральных сил. Таково главное политическое назначение второй общей функции Великого Существа.

Глава XXIX.
Необходимое воздействие моральных сил на силы материальные.

Мозговая жизнь Великого Существа, прямо относящаяся к его собственному совершенствованию, даже физическому, но в особенности интеллектуальному и моральному, кажется сначала как будто предназначенной, как и у низших организмов, для содействия процессу питания. Однако, вскоре мы замечаем, что она развивает вокруг себя очарование, единственно ей свойственное, и являющееся главным источником нашего счастья. Тогда мы, напротив, начинаем рассматривать человеческую жизнь, как предназначенную для свободного развития разума, воображения и, в особенности, чувства, и только практические требования беспрестанно вынуждают нас к тягостной деятельности. Эта важная функция, не могущая никогда стать преобладающей, помимо доставляемого ею нам непосредственного удовлетворения, становится нашим главным средством, сперва бессознательным, затем систематическим, для регулирования с помощью ума и сердца более или менее слепого действия органов питания. Наиболее чистый и наиболее естественный источник этого морального воздействия состоит в женском влиянии, представляющем аффективную жизнь индивидуального мозга. Но оно может быть вполне действительным, только когда оно находится в сочетании с философской силой, которая, несмотря на свою непосредственную слабость, также необходима для коллективного организма, как умозрительная функция мозга необходима для индивида.

К этим двум необходимым элементам умеряющей власти Великое Существо, достигнув зрелого состояния, добавляет третий, который дополняет эту организацию и составляет главное основание ее политического вмешательства, порождая, наконец, активную функцию социального мозга, влияние пролетариев.

От этого дополнительного элемента на самом деле зависит возможное разрешение великой человеческой проблемы, а именно, преобладание общественности над личностью. Исключенный из практической власти вследствие отсутствия у него досуга и богатства, он, однако, необходим для выполнения работ, служащих источником светского господства. Связанный с теоретической властью, благодаря сходству вкусов и одинаковому положению, он от нее ожидает, главным образом, систематического образования, потребность в котором он глубоко чувствует, видя в нем источник достоинства и улучшения, равно как и непосредственного счастья.

Не взирая на то, что народный труд поглощает много времени, остается еще все-таки большая возможность самообразования для умов, которые, будучи не в состоянии специализироваться в той или иной научной области, стремятся обыкновенно получить общие взгляды, предпочитая всегда те знания, в которых польза и реальность находятся в тесном сочетании. В то же время сердца пролетариев, чуждые тревог, связанных со знатностью или богатством, представляют более благодарную почву для развития великодушных чувств, прелесть и значение которых лучше обнаруживаются в их жизни. Так как они могут первенствовать только своею численностью, пролетарии более стремятся к единению, чем светские правители, из которых каждый обладает материальным господством, являющимся в его глазах существенным и делающим его одиноким.

Таким-то образом умеряющая власть естественным путем находит среди практических сил, самопроизвольное развитие которых она должна видоизменять, энергичного союзника, вполне доступного моральному влиянию, наиболее прочной опорой которого он становится. Будучи одновременно частным и общим, активным и умозрительным, не переставая быть чрезвычайно аффективным, народ составляет необходимое промежуточное звено между теоретическим авторитетом и практической властью, с которыми он почти в одинаковой степени связан, получая с одной стороны образование и совет, с другой — работу и помощь. Он представляет энергию Великого Существа, как женщины представляют его чувствительность, а философы — его ум.

Глава XXX.
Как ограничить и обуздать злоупотребления капиталистов.

Эта троякая мозговая сила должна сначала научиться уважать необходимые функции питательного органа, а затем уже нравственно воздействовать на них и систематизировать их. Она должна их регулировать, сообщая им по возможности больше благородства, сообразно постоянной здравой оценке их природы.

Без сомнения, нужно преодолеть неосновательное высокомерие, столь же нерациональное, сколь и безнравственное, светских вождей современного общества, которые считают себя создателями и обладателями материальной силы, образованной всеми их современниками и предшественниками. Но возводя их отныне в истинных общественных служителей, призванных управлять капиталами и руководить материальным трудом, следует уважать и поддерживать их драгоценную службу, а не унижать или подавлять ее.

Нормальное отделение духовной власти от светской немедленно к этому приводит, налагая на капиталистов преимущественно нравственную ответственность, а не политическую, как это делала разрушительная метафизика. Когда новое духовенство исчерпает по отношению к ним средства убеждения, вытекающие из всеобщего образования, оно сможет прибегнуть к систематическому порицанию, которому народное согласие и женская санкция придадут в каждом городе и в каждой семье страшную силу. Чтобы обуздать крайние уклонения, это нормальное средство может дойти до исключения из общества, которое, при надлежащем применении, станет, благодаря указанной выше двойной опоре, более решительным, чем в средние века, когда организация умеряющей власти носила только опытный характер. Но даже тогда воздействие должно быть чисто моральным. Если в исключительных случаях, которые станут все более и более редкими, злоупотребление потребует некоторых политических мер, то единственным судьей в этом вопросе будет светская власть.

Глава XXXI.
В новом строе богатство может передаваться по наследству.

Вопреки метафизическим возражениям против наследственной передачи материальных богатств, новый кодекс морали сумеет в большинстве случаев устранить главные злоупотребления этого естественного способа владения. При замене права обязанностями, не приходится беспокоиться о том, кто обладает данным могуществом, а лишь о том, чтобы он им правильно пользовался. Позитивизм, сверх того, выявит социальные преимущества института наследства относительно функций, которые, не требуя никакой особенной способности, могут хорошо выполняться лицами, получившими просто домашнюю подготовку. В особенности, с моральной стороны, люди, выросшие в богатстве, более доступны великодушию, чем те, кои медленно наживали его, хотя бы даже честным путем.

Таким образом, наследственная передача, которая вначале применялась ко всем функциям, может неограниченно применяться к тем, которые требуют наименьшего специального искусства, и состоят только в сохранении капиталов, а не касаются их употребления. Если бы назначали других хранителей, то от этого общественные интересы нисколько не выиграли бы. Современная промышленность уже констатировала административное превосходство частных руководителей, к которым постепенно переходят все те социальные функции, которые могут исполняться отдельными лицами, за исключением теоретических функций, имеющих всегда коллективный характер.

Завистливые разглагольствования против наследственных богатств не могут помешать их обладателям быть часто наиболее полезными органами Человечества, лишь бы только мудрое образование, надлежащим образом воспособляемое всеобщим мнением, направляло к добру естественных счастливцев. Несмотря на бедность, присущую трем необходимым элементам умеряющей власти, не в их среде возникнут эти напрасные протесты, разве только некоторые члены забудут достоинство и условия своей общей аффективной умозрительной и активной службы.

Глава XXXII.
Материальная ответственность капиталистов.

Единственные материальные интересы, которые моральная сила должна оспаривать у политической силы, регулируются двумя общими принципами, вытекающими из точной оценки естественного порядка. С одной стороны, мужчина должен содержать свою жену, с другой — класс активный должен содержать класс умозрительный.

Таковы два основных условия, очевидно требуемые природой Великого Существа, дабы его аффективные и умозрительные функции могли надлежащим образом выполняться. Благополучие отдельных лиц и общества настолько зависит от преобладания чувства над рассудком и над деятельностью, что оно никогда не будет куплено слишком дорогой ценой, если для достижения его половина нашего рода не будет принимать участия в промышленном труде. У самых незначительных племен активный пол берет на себя в этом отношении постоянное обязательство, отличающее всегда человеческую любовь, даже наиболее грубую, от простой скотской похоти. По мере того, как Великое Существо развивается, это условие существования выпуклее выступает и лучше удовлетворяется. Окончательный культ возводит его в основную обязанность, от которой ничто обыкновенно не освобождает ни индивида, ни рода.

Что касается второго условия, то старое духовенство его издавна освятило; и нынешняя анархия его по существу уважает, по меньшей мере, там, где протестантизм не дал слишком большого перевеса индивидуальности. Систематически утверждая его, как необходимое для теоретических функций Человечества, придется его скорее суживать, чем расширять, в особенности по сравнению с прежним режимом, где обладание богатством значительно способствовало самопроизвольному вырождению католицизма.

Дабы нормальное отделение духовной власти от светской было полностью осуществлено, следует, чтобы новые философы остались всегда столь же чужды богатства, как и господства. Если жрецы Человечества должны наравне с женщинами быть чужды какой-либо практической власти, то они не должны быть богаче пролетариев, и располагать лишь средствами, чтобы жить прилично, соразмерно их социальному положению. И лишь при соблюдении этого двоякого условия, они смогут достойно провозглашать свои мнения и давать советы, чистота которых никогда не вызовет сомнений.

Таким образом, в своем нормальном управлении общим богатством светские вожди должны будут удовлетворить этим двум необходимым требованиям при нормировке платы за труд промышленных рабочих и общественного вознаграждения теоретических трудов. Как бы трудным ни казалось теперь выполнение этого условия, только этой законной ценой и может быть куплена прочность практического равновесия. Нынешние обладатели преимущества, которое не может более покоиться на пустых, личных правах, могут объявить неприемлемой подобную программу. В этом случае их функции перейдут каким-либо образом к новым органам до тех пор, пока Великое Существо не найдет служителей, которые не будут отступать от своего основного служения, являющегося необходимым условием преследуемого ими преимущества.

Но в этих справедливых пределах их благотворное преобладание вызовет любовь и уважение, как необходимое для высшего существования. Ум и сердце общими и согласными усилиями заставят исчезнуть всюду низкие страсти и разрушительные доктрины, порождаемые теперь силой, которая, со времени упадка католической дисциплины, стремится уничтожить всякое настоящее нравственное обязательство во имя своих мнимых прав. Эта сила скоро поймет, что подобные предписания, добровольное исполнение которых составляет заслугу каждого, только позволяют богатым избегать угрожающей им теперь политической тирании. Тогда свободное сосредоточение богатств будет всеми рассматриваться, как необходимое условие для их полной целесообразности, в особенности социальной, ибо великие обязанности требуют для своего выполнения великих сил.

Глава XXXIII.
Нормальные отношения между философами, пролетариями и капиталистами.

Таким-то путем жрецы Человечества совершат моральное преобразование материальной силы, дабы питательный аппарат надлежащим образом функционировал на пользу всех органов Великого Существа. Отказавшись от весьма законной, но временной борьбы, народ достойно разовьет свои естественные склонности к благоговению и будет всегда подчиняться своим светским начальникам и доверчиво относиться к своим духовным властям. Пролетарии поймут, что истинное счастье нисколько не зависит от богатства, а обусловливается, главным образом, от удовлетворения интеллектуальных, моральных и социальных потребностей, которое для них более доступно, чем для правящих классов. Они без сожаления откажутся от наслаждений, доставляемых богатством и властью и составляющих естественное вознаграждение за практическую деятельность. После добросовестного отправления своей специальной службы, честолюбие каждого из них выразится только в стремлении достойно выполнить свою общую функцию в качестве активного союзника теоретической власти, способствуя в мудрых ежедневных беседах выработке настоящего общественного мнения.

Народ, который будет хорошо понимать истинные условия духовного управления, окажет доверие только духовенству, всегда расположенному подчинять ум сердцу и обеспечивающему нравственность реальной науки путем неизменного отречения от светских преимуществ. Если ложное честолюбие увлечет некоторых философов на путь политической карьеры, то пролетарии сумеют энергично применить к ним всеобщую доктрину и поддержать справедливое превосходство практического авторитета.

Хотя искусство должно всегда подчинять науке свои общие вдохновения, однако, только оно должно руководить всяким приложением позитивных теорий. Практическая неспособность теоретиков, уже признанная относительно низших искусств, будет систематически доказана, в особенности касательно политических функций. Философы должны ведать образование и следовательно, давать совет; люди, стоящие во главе промышленности, должны действовать и прежде всего управлять, — таково нормальное распределение, к которому народ сумеет всюду внушить уважение, как к необходимому для гармонии Великого Существа.

Глава XXXIV.
Эволюция революционных девизов.

Активный культ Человечества, дополняя его умозрительный и аффективный культ, закрепляет истинный общий характер единственного политического преобразования, которое могло бы прекратить великую западную революцию. Но это окончательное обновление всех социальных учреждений не может прямо начаться теперь, так как оно требует предварительного переустройства мнений и нравов на философских основаниях, уже установленных позитивизмом, на что уйдут труды, по крайней мере, одного поколения. Поэтому, в течение этого промежутка политика должна оставаться, по существу, временной, хотя направляемой в духе окончательного состояния.

В настоящее время признан только аффективный принцип нового режима: постоянное подчинение политики морали. Оно, действительно, составляет истинный, отныне неотъемлемый, органический смысл декларации французской Республики, которая утверждает, что все люди должны служить Человечеству. Что же касается систематизации, которая одна только может осуществить этот основной принцип, то позитивизм установил ее основания, но общественный разум их еще, однако, не принял. Должно надеяться, что в скором времени девиз, характеризующий эту новую политическую философию, сам собою получит всенародное освящение.

Глава XXXV.
Первый девиз: Свобода, Равенство.

Назначенная возвещать бесповоротное отречение от старого порядка, но неспособная каким-либо образом указать природу окончательного состояния, отрицательная часть революции вся целиком уложилась в глубоко противоречивом девиз: Свобода, Равенство, — не совместимом ни с какой реальной организацией. Ибо при свободной эволюции необходимо развиваются какие-либо различия, в особенности умственные и моральные; так что для того, чтобы поддерживать равенство, приходится подавлять эволюцию.

Но эта коренная несообразность не ослабляла отрицательной энергии этой первоначальной формулы, где ненависть к прошлому заслоняла понимание будущего. Ее прогрессивная тенденция настолько умеряла тогда ее анархическую природу, что она могла внушить первую попытку основать истинную политику на совокупности исторических факторов, — попытку, осуществленную, хотя не вполне удачно, в бессмертном произведении моего знаменитого предшественника Кондорсе. Таким образом, будущее окончательное преобладание исторического направления давало себя чувствовать уже во время господства анти-исторического духа.

Долгое ретроградное движение, необходимо наступившее после этого решительного потрясения, ни разу не могло иметь никакого настоящего девиза, вследствие тайной антипатии, которую оно всегда внушало людям мысли и людям сердца. Ее прочными результатами могли быть только всеобщее убеждение, сперва опытное, а затем систематическое, в органическом бессилии революционной метафизики и разработка исторических материалов, которая, дав первую оценку средних веков, способствовала подготовке позитивизма.

Глава XXXVI.
Второй девиз: Свобода, Общественный Порядок.

Когда, благодаря памятным событиям 1830 г., окончилась эта ретроградная реакция, начатая Робеспьером, развитая Бонапартом и удлиненная Бурбонами, то двусмысленное недвижное состояние, которое теперь закончилось, породило новый временный девиз. Знаменитая формула: Свобода, Общественный Порядок, преобладавшая на протяжении полпоколения, верно отражала социальную среду, послужившую для нее источником. Ее значение было тем более реально, что она создалась сама собой, без какой бы то ни было торжественной санкции. Она явилась плодом общественного разума, который, не видя ни на одном знамени истинной формулы социального будущего, ограничился согласованием двух условий, необходимых для его подготовки. Этот второй девиз подходил ближе первого к органической цели революции. Здесь было исключено противо-общественное понятие равенства, все моральные преимущества которого доставляет, но без всякой политической опасности, неразрушимое чувство всеобщего братства, которое, начиная со средних веков, не нуждается на Западе в особой формулировке. Важное понятие порядка было введено в эту формулу на основании опыта и с оговоркой, приличествующей эпохе, когда анархия умов и сердец предписывала ограничиваться внутренним и внешним материальным порядком.

Глава XXXVII.
Третий и последний девиз: Порядок и Прогресс.

Второй временный девиз перестал быть удовлетворительным с тех пор, как политическое превосходство республиканского принципа открыло нам положительную часть революции [1848], уже начавшуюся для истинных философов, когда я основал настоящую социальную науку. Но отказываясь от последней формулы, общественный разум не мог быть настолько ретроградным, чтобы принять первоначальную, которая годилась только для начального потрясения. Хотя полное отсутствие социальных убеждений и может объяснить официальное воскресение ее, это не помешает здравым умам и благородным сердцам по собственному почину, принять систематический девиз будущего: Порядок и Прогресс. Его философский и политический характер был достаточно очерчен во второй части настоящего «Обзора», так что здесь я могу ограничиться указанием на его происхождение и на способ его установления.

Он связывается с предыдущим, подобно тому, как этот последний был связан с первым, через посредство одного из элементов этого социального сочетания, по необходимости двойного, как всякое другое даже неорганическое сочетание. Сверх того, он своеобразно санкционирует также понятие, общее первым двум девизам, так как всякий прогресс предполагает свободу. Но он прямо отдает порядку первенство, которое ему принадлежит и без которого он не может обнять всю свою естественную область, являющуюся одновременно общественной и частной, теоретической и практической, моральной и политической. Включая прогресс как цель и проявление порядка, он провозглашает понятие, которое было подготовлено первоначальным потрясением и которое получит господствующее значение при органическом завершении западной революции. Примирение этих двух важных условий, бывшее до тех пор невозможным, уже достигнуто всеми передовыми умами. Хотя общественный разум его еще не санкционировал, но все искренние люди сами собой к нему стремятся после последней фазы ретроградного движения. Его грядущее провозглашение все более и более приближается, судя по обнаруживающемуся совпадению между ретроградными стремлениями и анархическими тенденциями, все более и более обусловливающимися одними и теми же желаниями.

Глава XXXVIII.
Необходимость во временной политике в течение переходного периода. Новое правительство должно быть вверено трем пролетариям.

Но если бы даже и состоялось уже теперь предполагаемое нами сочетание будущего систематического девиза с его основным принципом, все же это было бы недостаточно для того, чтобы ввести в настоящее время окончательный строй, требующий предварительного окончания духовного междуцарствия. Поэтому, пока ближайшее поколение будет стремиться к достижению этого важного условия, когда все умы и все сердца, в особенности пролетарские и женские, должны будут оказывать посильную помощь философскому духовенству, нужно установить временное правительство, которое имело бы целью поддерживать внутри и вне порядок, необходимый для переходного периода. Позитивизм может взять на себя также эту исключительную обязанность, так как его точная историческая оценка двух состояний, прошлого и будущего, позволяет ему создать целесообразное временное промежуточное состояние.

Для разрешения этой задачи позитивизм призывает теперь к жизни новое революционное правительство, так же приспособленное к положительной части революции, как поразительное политическое творение, Конвент, было приспособлено к ее отрицательной части. Оно характеризуется современным согласованием между полной свободой изложения или обсуждения и практическим преобладанием надлежащим образом преобразованной центральной власти. Устное или письменное исследование станет вполне свободным, как вследствие уничтожения угнетающего фискального или карательного законодательства, так и вследствие того, что будет разрушена неблагородная стена, которой психологи отгородили деятельность государственных людей от частной оценки; так, в особенности, благодаря уничтожению двойного официального бюджета, теологического или метафизического, который только и препятствует теперь истинной свободе обучения. Так как при существовании этой основной гарантии, центральная власть не будет более внушать серьезных опасений ретроградных попыток, ее необходимое преобладание над местной властью приобретет ту напряженность, которая требуется в настоящее время для поддержания материального порядка среди умственной и моральной анархии. Вот почему собрание представителей французского народа, сокращенное приблизительно до 200 членов, сохранит только право ежегодного вотирования налога, предлагаемого правящим комитетом, и право проверки прошлогодних расходов. Все государственные меры, как законодательные, так и исполнительные, должны исходить от центральной власти, обязанной только заранее отдавать их на свободное обсуждение газет, народных собраний и отдельных мыслителей, причем, однако, это всеобщее обсуждение никогда не должно создавать ей каких-либо препятствий.

Обеспечив, таким образом, неизменное прогрессивное направление верховного комитета, остается составить его с таким расчетом, чтобы он всегда имел практический характер, необходимый для его переходного назначения. Поэтому-то позитивная теория указывает на пролетариев, как на единственную среду, из которой могут быть выбраны такие государственные люди, которые могли бы явиться достойными преемниками членов Конвента. Итак, центральная власть будет вверена трем народным правителям, которые сосредоточат в своих руках все полномочия министров и королевские функции, руководя один внутренними делами, другой внешними и третий финансами. Они созывают и распускают под своей моральной ответственностью собрания провинциальных депутатов, в которых, без всякого формального предписания, будут преобладать лица, стоящие во главе промышленности, которые будут безвозмездно выполнять возложенные на них обязанности, всегда соответствующие их повседневным занятиям. При переменах личного состава правительства, возможных в переходном состоянии, этого небольшого числа правителей будет достаточно, чтобы поддержать непрерывность, позволяя отдельно представлять предшествующую фазу, будущее направление и настоящее положение вещей.

Это временное правительство, хотя является по необходимости революционным, приближается, насколько это возможно, к нормальному состоянию. Характеризующая его чисто светская верховная власть отличается от таковой в нормальном состоянии только тем, что ее члены вербуются из класса, обычно чуждого практической власти, которая должна быть окончательно предоставлена лицам, стоящим во главе промышленности. Но необходимость этой единственной аномалии настолько вызывается настоящим положением дела, что ее применение, к тому же весьма ограниченное, не может причинить никакого реального вреда нравам пролетариев. Так как важно, главным образом, сделать нравственной активную жизнь, то весьма важно предоставить политическое преобладание тому практическому элементу, который наиболее доступен по уму и по сердцу, моральному влиянию. Его политическое господство не будет препятствовать свободному развитию светской власти, а, напротив, подготовит ее нормальное главенство, внушая ее представителям потребность в полном обновлении, частном и общественном, без которого они остались бы недостойными занять предназначенное им в окончательном строе место. В то же время совещательное влияние таким путем правильно вводится в новое правительство. Будучи сначала чисто бессознательным, оно будет становиться все более и более систематическим, по мере того, как будет совершаться свободное философское обновление, на котором будет покоиться окончательный режим.

Этот новый временной режим тем более соответствует своему назначению, что, хотя он вызван настоятельными потребностями состояния Франции, он пригоден и для всех достаточно передовых народов, у которых великий кризис уже обнаружился. Таким образом, с самого начала вторая часть революции приобретает западный характер, между тем как первая должна была быть только национальной.

Пролетарская природа новой центральной власти проявит всюду подобные черты, так как революционное главенство будет принадлежать классу, наилучше освобожденному от всякой местной антипатии и более расположенному умом и сердцем ко всеобщему союзу. Даже если этот режим ограничится в течение нескольких лет одной Францией, он вскоре преобразует на всем Западе старую дипломатию.

Таковы главные преимущества, которые систематическое обоснование должно доставить второму революционному правительству, между тем как первое могло вытекать только из эмпирической оценки, исправленной прогрессивным инстинктом Конвента.

Более полные указания по этому вопросу читатель найдет в специальном докладе, опубликованном в августе 1848 г. Позитивистским Обществом.

Глава XXXIX.
Западный позитивный комитет, орган новой духовной власти.

Когда, благодаря образованию временного правительства, внутреннее спокойствие и внешний мир, несмотря на продолжение умственной и моральной анархии, будут обеспечены, огромная преобразовательная работа может деятельно выполняться в атмосфере отныне ненарушимой философской свободы. Дабы эта работа шла по возможности успешно, важно, чтобы она производилась при помощи философско-политической ассоциации, о которой было заявлено в моем основном трактате в 1842 г., где я ей дал характерное название Западного позитивного комитета.

Имея своим местопребыванием, главным образом, Париж, этот комитет будет состоять первоначально из восьми французов, семи англичан, шести немцев, пяти итальянцев и четырех испанцев. Это число будет достаточно, чтобы все главные элементы каждого западного населения были в нем представлены. Так, в германское представительство войдут: один голландец, один пруссак, один швед, один датчанин, один баварец и один австриец. Точно также Пьемонт, Ломбардия, Тоскана, Римское государство и Неаполь дадут представителей от Италии. Наконец Каталония, Кастилия, Андалузия и Португалия достаточно представят иберийское население.

Этот род постоянного собора новой Церкви должен допустить в свою среду все необходимые элементы умеряющей власти и даже должен присоединить к себе тех представителей управляющей власти, личное обновление которых достаточно ушло вперед, чтобы достойно содействовать всеобщему обновлению. Таким образом он с самого начала обнимет всех практиков и всех теоретиков. Основной союз между философами и пролетариями здесь в особенности обнаружатся, а также и другие искренние связи, относящиеся даже к отсталым классам. Чтобы достойно отвечать своему главному назначению, он еще с большим основанием допустить третий общий элемент умеряющей власти, способный наилучшим образом представлять основное преобладание сердца над умом. Так что, кроме тридцати указанных выше членов, он включит в свой состав шесть выдающихся женщин, двух француженок и по одной от каждой другой западной ветви. Кроме их нормального влияния, их особое участие необходимо для того, чтобы надлежащим образом распространить позитивизм среди наших южных братьев, согласно благородной роли, которую я предназначал для своей святой подруги, похищенной преждевременной смертью у обновленного комитета, в котором она могла с достоинством занять место.

Между тем, как различные национальные правительства будут поддерживать всюду материальный порядок, эти вольные предшественники окончательного режима будут руководить на Западе той преобразовательной работой, которая постепенно развеет духовное междуцарствие, составляющее единственное существенное препятствие для социального преобразования. Они поэтому должны будут способствовать развитию и распространению позитивизма, равно как его возрастающему применению, всеми благородными средствами, которые окажутся в их распоряжении. Помимо устного и письменного, народного и философского обучения, они в особенности постараются по возможности ввести окончательный культ Человечества, который уже может быть немедленно начат, по крайней мере в части, касающейся системы поминовения. Их политическое влияние сможет даже прямо выдвинуть западный характер нового режима, способствуя принятию всюду некоторых общих мер, польза которых признана уже давно, но которые не могли до сих пор осуществиться, за отсутствием центрального органа, стоящего выше национального соперничества.

Глава XL.
Западная Республика. Ее главные учреждения: флот, монета, коллеж, религиозная хоругвь, политическое знамя.

Первой общей мерой будет учреждение западного флота, назначенного как для всеобщего надзора за морями, так и для теоретических или практических изысканий. Его экипаж, вольно вербуемый и оплачиваемый пятью ветвями великой западной семьи, достойно заменит чудных морских рыцарей, исчезнувших вместе с католицизмом. Его флаг естественным образом явится первым торжественным провозглашением общего позитивистского девиза.

Эта первая характерная мера естественно вызовет вторую, значение которой не менее бесспорно и которая не могла, однако, осуществиться ввиду западной анархии, обусловленной политическим падением католицизма. Она будет заключаться в установлении различными светскими властями общей монеты, что облегчит на всем Западе промышленные сделки. Три шара из золота, серебра и платины, каждый весом в пятьдесят грамм, представят достаточно разнообразия. На большом круге, параллельном малому плоскому основанию, должно будет выгравировать основной девиз. На полюсе надлежало бы изобразить бессмертного Карла Великого, как исторического основателя Западной Республики, имя которого можно было бы начертать вокруг его благородного изображения. Это имя, одинаково чтимое на всем Западе, могло бы служить, на общем старинном языке, для общеупотребительного наименования всеобщей монеты.

Указав эту двоякую меру, которая вскоре сделает популярным обновляющий комитет, считаю излишним особо останавливаться на различных операциях, прямо относящихся к его главному назначению. Тем не менее, я должен здесь отметить свободное основание западной коллегии, которая может составить систематическое ядро настоящего мыслящего класса. Призванные образовать окончательное духовенство, эти новые философы должны будут преимущественно вербоваться среди пролетариев, причем, однако, достойные представители других классов не будут устраняться. Они введут семилетнее обучение позитивизму во всех местах, где почва будет благоприятна для его насаждения. Кроме того, они выдвинут из своей среды вольных миссионеров, которые будут проповедовать всюду всеобщую доктрину, даже вне западных границ, согласно указанному ниже порядку. Успеху этого дела будут весьма способствовать обычные путешествия пролетариев-позитивистов.

Чтобы лучше понять это временное обучение, нужно обратиться ко второму изданию Доклада Позитивной Школы, напечатанного в 1849 г. Позитивистским Обществом.

Помимо этих специальных мер, я должен здесь подробнее указать на одно общее учреждение, одинаково относящееся к нормальному режиму и к концу переходного времени. Оно касается систематического знамени, одновременно западного и национального, необходимость в котором уже инстинктивно чувствуется, и которое должно всюду заменить ретроградные эмблемы, но только не анархическими девизами. Органический переход должен начаться с распространения повсюду цветов и девизов, присущих окончательному состоянию.

Чтобы определить, каким должно быть политическое знамя, следует сперва установить тип религиозной хоругви. На ее белой стороне должен быть изображен символ Человечества в виде тридцатилетней женщины, держащей на руках своего сына. На другой стороне будет начертана священная формула позитивистов: любовь как принцип, порядок как основание и прогресс как цель, причем фон этой стороны должен быть зеленый, являющийся естественным цветом надежды, который подобает эмблемам будущего.

Этот же самый цвет единственно подходит для политического знамени, общего для всего Запада. Так как оно должно развеваться как флаг, то на нем не может быть живописи, а вместо того на верхушке древка будет находиться статуэтка Человечества. Основная формула будет разложена на два девиза — по одному для каждой его зеленой стороны, — характеризующие позитивизм: один научно-политический — Порядок и Прогресс, другой морально-эстетический — Жить для других. Если первый должен предпочитаться мужчинами, то второй единственно подобает женщинам, которые таким образом смогут, наконец, принять достойное участие в наших общественных манифестациях.

Из этого западного знамени легко сделать различные национальные знамена, добавляя к нему простую кайму из нынешних цветов каждой национальности. Во Франции, которая должна взять на себя почин в этом нововведении, эта кайма представить наши три цвета в принятом теперь порядке, но с преобладанием среднего белого поля, из уважения к нашему старому знамени. Это удачное сочетание однородности и разнообразия ясно покажет, что новый западный союз способен добросовестно уважать все, даже самые слабые нации, из которых каждая сохранит свои собственные эмблемы, не нарушая общего символа. Все второстепенные эмблемы, вытекающие всюду из главного знамени, естественно подвергнутся тому же превращению.

Предлагая эту символизацию, провозглашенную два года тому назад на моих еженедельных курсах, я указываю на наиболее прямую функцию позитивного комитета, которая наилучшим образом характеризует все значение его свободного вмешательства.

Хотя эта преобразовательная ассоциация должна постепенно приобрести огромное распространение, важно, однако, чтобы ее центральное ядро оставалось всегда ограниченным своими тридцатью шестью первоначальными членами, за исключением вышеуказанного двоякого дополнения. Каждый из членов может затем основать среди своих соотечественников более многочисленную группу, которая могла бы подобным же образом разрастаться. Эти последовательные присоединения, степени которых почти неограниченны, лучше обеспечат единство и однородность позитивной Церкви, не вредя ни ее прочности, ни ее активности. Окончательное преобразование будет гарантировано, когда в этот добровольный союз вступит преобладающая часть каждого западного элемента.

В этом постепенном ходе числа, указанные здесь для представителей различных национальностей, представят только приблизительно степень участия их в деятельности комитета. Этот трактат объяснит, на основании совокупности прошлого, несколько иной порядок, по которому пять групп западных народов примут участие в позитивистском движении. Он отличается от предыдущего порядка тем, что Италия здесь поднимается на второе место, Испания на третье, между тем как Англия оказывается на последнем. Уже в третьем издании моего позитивистского календаря я мотивирую это важное изменение, полное оправдание которого естественно принадлежит четвертому тому настоящего трактата.

Глава XLI.
Новая доктрина пригодна для людей всех рас и всех климатов, но их добровольное присоединение к ней, конечно, совершится с неравной скоростью.

Решительное движение, долженствующее, в конце концов, охватить весь наш род, само собой получит первое нормальное расширение, когда перейдет с Запада к народам, для которых оно станет источником новой жизни и у которых политическая независимость не могла разрушить социальной связи. В силу этого, собственно западный комитет вскоре присоединит к себе двенадцать колониальных членов, по два от Северной Америки, Южной Америки, Индии, Австралии, как Голландской, так и Испанской.

Достигнув, таким образом, численности в сорок восемь членов, позитивный комитет пополнит затем свой нормальный состав путем постепенного включения двенадцати членов — представителей различных отсталых народов. Каждый из последних должен, в свою очередь, подвергнуться окончательному преобразованию, в котором Запад возьмет на себя только почин под руководством Франции.

Весьма важно, чтобы это расширение случилось не слишком рано, так как, если оно будет плохо понято, оно вредно отразится на ясности и энергии обновляющего движения. Но не следует забывать, что Великое Существо будет вполне сформировано лишь после всеобщего объединения всех его органов. Между простой национальностью, дальше которой социальный гений древности никогда не шел, и окончательным Человечеством средние века установили слишком игнорируемую теперь промежуточную стадию, создав свободную западность. Наш первый политический долг состоит ныне в переустройстве последней на непоколебимых основаниях, для чего необходимо прекратить анархию, вызванную падением католико-феодального режима. По мере того, как эта систематизация будет совершаться, она всюду укажет, что западность составляет только последнее подготовление к настоящему Человечеству, которое мы всегда предчувствовали с нашей колыбели, но которое до сих пор, пока преобладали теологизм и война, было невозможно даже в идее.

Основные законы человеческой эволюции, составляющие философский фундамент окончательного строя, необходимо подходят для всех климатов и для всех рас, причем возможны только различия в скорости их усвоения. Эти понятные опоздания должны отныне возмещаться более систематизированным развитием, свободным от опасностей и колебаний, присущих первоначальному прогрессу, который мог быть только опытным, так как единственно его оценка указала общий закон.

Осуществляя отныне среди наших отсталых братьев это мудрое и великодушное вмешательство, Запад откроет самое благородное поле деятельности социальному искусству, надлежащим образом основанному на реальной науке. Всегда относительные, хотя не произвольные, всегда деликатные, хотя энергичные, эти естественные воздействия, одновременно частные и общественные, национальные и западные, составят морально-политическую систему, которая окажется неизмеримо выше теологического или военного прозелитизма. Они со временем сосредоточат на себе главное внимание позитивного комитета, хотя сначала они будут для него лишь второстепенным делом.

Это постепенное расширение, конечно, начнется с остальной части белой расы, всюду превосходящей две другие расы. Ее окончательное приобщение к Великому Существу пройдет через три главные фазы, две монотеистические и одну политеистическую, из которых каждая облегчит следующую, и которые представят восточное распространение обновляющего движения.

Хотя огромное русское население осталось чуждо католико-феодальному просвещению, которым мы обязаны средним векам, однако, его христианская религия, несмотря на смешение двух властей, выдвигает его теперь как авангард монотеистического Востока. Западное движение получит здесь свое первое решительное распространение, благодаря двум естественным посредникам, религиозному и политическому — Греции и, в особенности, Польше. Это распространение могло бы серьезно замедлиться только в случае действительного отделения от России этих двух разнородных придатков.

Затем окончательное обновление распространится на монотеистов-мусульман, сперва в Турции, затем в Персии. Позитивизм естественным образом встретит здесь симпатии, которые католицизм не мог снискать и которые уже весьма заметны. Арабская цивилизация всегда будет фигурировать среди главных элементов нашего великого средневекового приготовления, как благородная распространительница греческой науки.

Наконец, последний фазис расширения, бессознательные корни которого уже существуют, приобщит к Великому Существу многочисленное политеистическое население, дополняющее белую расу. Исключительное упорство теократического режима не помешает позитивизму найти, при естественной помощи Персии, настоящие точки соприкосновения с Индией. Это является необходимым преимуществом доктрины, которая, относясь всегда внимательно к совокупности человеческой эволюции, умеет надлежащим образом ценить самые древние системы общественности.

На этих трех ступенях распространения позитивный комитет присоединит к себе первую половину своих чужестранных сочленов, путем последовательного допущения в члены одного грека, одного русского, одного египтянина, одного турка, одного перса и, наконец, одного индуса.

Несмотря на свой упорный политеизм, желтая раса теперь всюду подвергается изменению под влиянием монотеизма, как христианского, так и, в особенности, мусульманского. Благодаря этому само собой совершающемуся подготовке, позитивный комитет вскоре найдет здесь достаточно приверженцев, чтобы почти одновременно принять в сочлены одного татарина, одного китайца, одного японца и одного малайца.

Он, наконец, окончательно дополнит свой основной состав, включив двух представителей черной расы: одного от той части этой расы, которая сумела энергично разбить оковы чудовищного рабства [Гаити], другого от части, оставшейся еще чуждой западной культуры [Центральная Африка]. Хотя мы, по своему высокомерию, считаем эту последнюю часть обреченной оставаться всегда на низшей ступени развития, однако ее врожденные качества располагают ее к принятию единственной философии, рассматривающей фетишизм, как необходимое начало всякой подготовительной эволюции.

Позитивный комитет вероятно достигнет этого окончательного состава в шестьдесят членов раньше, чем прекратится духовное междуцарствие в центре Великого Существа. Но как бы светское преобразование ни способствовало затем этому обширному философскому предприятию, необходимость пяти последовательных фаз для этого расширения не позволяет предположить, чтобы оно могло быть законченным до истечения двух веков. Тем не менее, эта систематизирующая деятельность комитета вскоре получит возрастающее значение, как для прямого подготовления отсталых наций, так, в особенности, для укрепления семьи передовых народов в ее новой вере, призванной, таким образом, знаменовать свою характерную всеобщность.

Глава XLII.
Религия Человечества. Благодаря своей моральной возвышенности, интеллектуальному превосходству и социально-политической целесообразности, она может разрешить великую современную проблему.

Окончательный режим настолько теперь выяснен, что мы можем, не дожидаясь активного сравнения его со всеми различными фазами предварительного строя, умом и сердцем начать полное обновление, энергично подготовленное нашими революционными предшественниками. Их ненависть к прошлому мешала им познать будущее. Отныне, напротив, исторический дух и социальное чувство взаимно друг друга укрепляют. Руководимые всегда инстинктом беспрерывности, без которого солидарность остается недостаточной, мы устремляемся к будущему, лишь опираясь на прошлое, всем фазам которого наш окончательный культ воздает должное. Отнюдь не убавляя нашу обновляющую энергию, эта искренняя и полная справедливость, которую только мы одни можем воздать, не впадая в непоследовательность, завершает освобождение нашей мысли, избавляя нас от всяких действительных уступок по отношению к изжившим системам. Оценивая их природу и их назначение лучше, чем это могли сделать их эмпирические приверженцы, мы видим в каждой из них необходимое, но временное подготовление к окончательной системе, долженствующей выполнить сразу все эти частичные задачи.

Новая систематизация, сопоставленная особенно с последней системой, управлявшей семьей передовых народов, представляется в этом «Обзоре», являющемся простым введением к большому трактату, уже более реальной, более полной и более устойчивой. Все качества, присущие поразительному средневековому режиму, укреплены и усовершенствованы позитивизмом, который один только приводит ум к непреложному подчинению справедливому господству сердца. Наши благочестивые и рыцарские предки достойно применили, как нам кажется, наилучшую доктрину, которую допускало их время. Эти выдающиеся предшественники стояли бы теперь в наших рядах и провозгласили бы окончательное упразднение своей временной философии, постепенно выродившейся и ставшей символом отсталости и источником раздора.

Достигнув своего полного единства, столь же самородного, сколь и систематического, наша доктрина может выдержать прямое сравнение, которое дает понять здравым умам и чистым сердцам ее необходимое превосходство как для чувства и воображения, так и для рассудка и деятельности. Вся жизнь, частная или общественная, становится, таким образом, еще более чем в политеистическом миропонимании, настоящим беспрерывным культом, всегда внушаемым всеобщей любовью. Все мысли, чувства и действия без усилия относятся к одному и тому же Великому Существу, в высшей степени реальному, доступному и симпатичному, составленному из своих собственных поклонников, хотя очевидно превосходящему каждого из них. Одно его понятие представляет все прошлое, умственное и социальное, как безвозвратное падение теологизма и военного дела, несовместимых со всякой настоящей теоретической всеобщностью и со всякой действительно общей деятельностью. Доставляя всюду перевес врожденной нравственности, эта окончательная религия непосредственно преобразовывает философию, поэзию и политику, всегда посвящаемые согласно их истинной связи, изучению и прославлению Человечества и служению ему — существу наиболее относительному и наиболее доступному совершенствованию. Сделавшись таким образом синтетической, реальная наука становится святой, так как строит на основании совокупности внешних и внутренних законов объективный фундамент, который один только может сдерживать естественное колебание наших мнений, непостоянство наших чувств и нерешительность наших намерений. Призванная, наконец, к социальному служению, поэзия становится навсегда излюбленным занятием всех умов, так как идеализирует все стороны Великого Существа и достойно выражает общественную и частную признательность ему, из которой вытекает наше внутреннее улучшение.

Но раскрывая всю прелесть, присущую этому изучению и этому прославлению, новая религия, всегда отличающаяся реальностью и полезностью, никогда не сможет выродиться в аскетизм или в квиетизм. Любовь, водящая ею, не может быть пассивной: она возбуждает рассудок и, в особенности, воображение лишь для того, чтобы лучше управлять деятельностью, породившей позитивность, распространенную затем на область умозрения и, наконец, на аффективную жизнь. Таким образом наша жизнь посвящается беспрерывному совершенствованию естественного порядка, сначала касательно материальных условий нашего существования, затем относительно нашей собственной физической, интеллектуальной и моральной природы. Поэтому, главная ее цель состоит в моральном прогрессе нашей личной, домашней и социальной жизни, являющемся главным источником частного и общественного благополучия. Наконец, политика, подчиненная морали, становится нашим основным искусством, с помощью которого мы посвящаем все наши усилия служению истинному Верховному Существу, согласно совокупности его собственных естественных законов.

Главным достоинством древнего социального строя, в особенности римского, было активное преобладание общественной жизни, соответственно форме и степени общественной деятельности, доступных этому первобытному состоянию, в котором домашняя жизнь не была еще надлежащим образом установлена. В средние века католицизм начал прямую систематизацию всеобщей морали, но обращал преимущественное внимание на частную жизнь, все главные душевные явления которой были подчинены поразительной дисциплине, восходившей до интимных источников наших пороков и наших добродетелей. Но социальная неспособность руководящей доктрины привела тогда только к противоречивому решению, так как, подавляя личность, она в то же время учила совершенно отвращаться от общественной жизни и посвящать себя эгоистическому преследованию несбыточной цели. Все временное значение этой великой попытки вытекало из впервые произведенного отделения моральной власти от политической, которые у древних всегда смешивались. Но это отделение, явившееся эмпирическим результатом общего положения вещей, не могло тогда удаться, так как было противно как духу доктрины, так и форме общественности. Несмотря на сочувствие женщин, католический режим, которому недоставало энергичной помощи пролетариев, вскоре пал под ударами светской власти, благоприятствуемой вырождением духовенства.

Этот ранний опыт может быть надлежащим образом вновь предпринят и полностью осуществлен только в позитивном режиме, сочетающем социальный гений древности с социальным гением средних веков, дабы выполнить великую политическую программу Конвента.

Окончательная религия непосредственно ставит святой задачей человеку постоянное преобладание общественности над личностью. Насколько это позволяет крайнее несовершенство нашей моральной природы, она ее разрешает путем общего и беспрерывного развития семейных привязанностей, составляющих единственный реальный переход от эгоистических инстинктов к всеобщим симпатиям. Чтобы укрепить и развить это коренное решение, она устанавливает нормальное отделение, интеллектуальное и социальное, теоретической власти от практической, причем одна — общая и совещательная — руководит только образованием; другая — частная и повелевающая — управляет всегда действием. Все социальные элементы, которые естественным образом устранены от участия в действительном управлении, становятся необходимыми охранителями этой основной конституции. Жрецы Человечества, эти систематические носители умеряющей власти, в своей законной борьбе против управляющей власти могут всегда рассчитывать на женское сочувствие и народную помощь. Но эту двоякую поддержку получит только тот, кто, кроме интеллектуальных качеств, требуемых для искусного преобразователя, будет обладать еще более необходимыми моральными качествами, и сумеет показать, что его сердце так же умеет симпатизировать, как женское сердце, и так же энергично как пролетарское. Первая гарантия этой способности состоит в искреннем отречении от повелевания и даже от богатства. Тогда новая религия окончательно заменит старую, как лучше выполняющая все ее действительное назначение — как социальное, так и умственное. Ушедший вслед за политеизмом и фетишизмом навсегда в область истории, монотеизм будет включен, наряду с ними, во всеобщую систему поминовения, в котором истинное Великое Существо будет всегда воздавать должное уважение своим различным предшественникам.

Глава XLIII.
Каждый человек должен теперь выбрать между ретроградно-анархическим лагерем служителей устаревшего Бога и органическо-прогрессивным лагерем служителей Человечества.

Следовательно, не только во имя здравого рассудка позитивисты должны в настоящее время побуждать всех двусмысленных сектантов выбрать, наконец, между абсолютным и относительным, между напрасным исканием причин и реальным изучением законов, между режимом произвольных причуд и режимом доказуемых необходимостей. Отныне, главным образом, чувство будет иметь решающий голос в этом соперничестве и даст перевес истинной общественности.

Монотеизм теперь на Западе так же истощен и так же оказывает развращающее влияние, как политеизм пятнадцать веков тому назад. Со времени непоправимого ослабления дисциплины, составлявшей его главную моральную силу, его столь хваленная доктрина приводила только к осквернению сердца ненасытной жадностью и к унижению характера рабским страхом. Всегда враждебный воображению, он заставил его вернуться назад к политеизму и фетишизму, представляющим единственно возможные основания теологической поэзии. Он никогда не мог искренно поддерживать активную жизнь, которая возникала только либо обходя его, либо разрывая создаваемые им пути. В настоящее время он прямо становится на пути самой благородной деятельности, побуждающей нас преобразовать социальное состояние, так как его бесполезное провидение мешает познать какой бы то ни было настоящий закон, могущий привести к рациональному предвидению, способному руководить мудрым вмешательством.

Его искренние приверженцы вскоре откажутся управлять миром, в котором они объявляют себя пришельцами. Новое Верховное Существо не менее ревниво, чем старое: оно не допускает служителей, подчиненных другим господам. Но наиболее деятельные теологи, монархисты, аристократы и даже демагоги уже давно не имеют хорошей веры. Их Бог стал номинальным главой лицемерного заговора, отныне более смешного, чем гнусного, стремящегося отвратить народ от всех важных социальных улучшений, обещая ему несбыточное воздаяние, уже потерявшее всякое доверие в глазах западных пролетариев, в особенности парижских. Всякое теологическое направление: католическое, протестантское или деистское, в действительности способствует продлению и отягчению моральной анархии, мешая решительному возобладанию социального чувства и цельного миросозерцания, которые одни только могут породить ясные убеждения и твердые нравы. Все современные разрушительные утопии получили от монотеизма либо свое основание, либо свою санкцию. Сам католицизм потерял возможность препятствовать самопроизвольному развитию у своих главных представителей различных революционных заблуждений.

Итак, именно в интересах порядка, еще более чем во имя прогресса, мы призываем всех, кто желает выйти из пагубного умственного и морального колебания, ясно высказаться в пользу теологизма или позитивизма. В настоящее время есть только два лагеря: один ретроградный и анархический, в котором Бог правит беспорядочно; другой — органический и прогрессивный, систематически преданный Человечеству.

Сосредоточив все наши заботы на реальном существовании, мы ему сообщим полное распространение, не только в настоящем, но также в прошлом и даже в будущем, так как оно всегда подчинено единому основному закону, позволяющему нам без труда охватить всю его совокупность. Полагая наше главное счастье во всеобщей любви, мы будем как можно больше жить для других, глубоко связывая частную жизнь с общественной, соответственно эстетическому культу, надлежащим образом подчиненному научному догмату. После того, как мы таким образом разовьем, украсим и освятим наше временное существование, мы заслужим вечное включение в Великое Существо, необходимо слагающееся из всех своих благородных элементов. Совокупность его культа нам дает понять глубокую реальность и несравненную приятность подобного отождествления, неизвестного всем тем, коим какой-либо вид теологизма мешает точно познать будущее и оценить искреннее самоотвержение.

Конец