Автор текста: Friedrich Hohenstaufen
Версия на украинском
Статья о жизни и философии Джузеппе Мадзини — будет здесь.
Обзоры на другие книги Мадзини: 1. «Письмо к Карлу Савойскому»; 2. «Философия музыки»; 3. «Обязанности человека»; 4. «Политические сочинения»; 5. «Ранние эстетические сочинения»; 6. «Поздние эстетические работы».
Следующая статья из цикла эстетических работ Мадзини будет опубликована в 1838 году, и это уже новый период его деятельности, а поэтому я вернулся назад, к периоду написания «Философии музыки» (1835-36). В это же время Мадзини напишет одну из своих самых знаменитых политических работ, которую он до самого конца жизни считал лучшим своим произведением — она называется «Вера и будущее» (1835). Из важных политических сочинений этого периода, не считая чисто-организационных статей и манифестом для «Молодой Европы», с призывами к восстаниям, советам по военной тактике и т.д., были ещё два сочинения: «Письмо к Карлу Савойскому» (1831) и «Революционная инициатива в Европе» (1834). Последнюю я не буду рассматривать слишком детально, тем более что она в основном повторяет идеи из эстетических работ, которые мы уже и так резюмировали. Если коротко, то в «Инициативе» есть и мысли про две эпохи, про преодоление пассивности, вдохновение масс через образы будущего, про особую роль Человечества, как третьего этапа развития после Бога и Человека (и даже лозунг «Свобода, Равенство, Человечество»), и т.д. и т.п. И многое из того, что в ней будет нового, хотя бы по форме, он снова повторит в работе «Вера и будущее», так что мы все равно закроем эту тематику полностью.
На этом этапе можно сделать вывод, что уже тогда все основные взгляды Мадзини полностью сложились, и к моменту переиздания «Обязанностей человека» (1860) он не добавил практически ничего существенного. Как в «Инициативе..», так и в «Вере и будущем» — уже постулируется конец старой эпохи, венцом которой стала ВФР (и ему принципиально, что это именно конец старого, а не начало нового, т.е. это то, с чем нужно попрощаться), конец старой Европы, которой на смену приходит Европа молодая. Здесь же и акценты на том, что старая эпоха беспокоилась только про права и свободы, про раскрепощение индивидуального Человека; а в новой эпохе акцент делается на обязанности и социальность, на некий коллективный долг и раскрытие всего Человечества. В «Инициативе» Мадзини особенно сокрушается, что его поколение, якобы более разумное, возвышенное и философски подкованное, почему-то уступает развращенным предкам в инициативности и готовности к великим поступкам. Одной из причин этого парадокса он видит преклонение перед Францией, якобы вся беда из-за того, что до сих пор оттуда шли все освободительные идеи, и люди к этому уже так привыкли, что если Франция молчит, то значит объективно ситуация не располагает к борьбе. Но теперь уже всем очевидно, что Франция зачахла, а значит пора всем народам распрощаться с французским наследием, и уже без оглядки назад — начинать действовать самостоятельно, задавая темп для всей Европы.
В работе «Вера и Будущее» кристализованы все философские идеи, разбросанные в его эстетических работах 20-30х годов XIX века, переведенные им теперь в политическую плоскость. Основной текст этой книги, как уже указывалось, был написан в 1835 году, в период изгнания автора в Швейцарию, вскоре после провала первых экспедиций «Молодой Италии», и в разгар репрессий Священного союза. Однако у меня в руках экземпляр на французском языке, изданный в Лондоне в 1850 году, и предисловие Мадзини к этому изданию создает временную арку, соединяющую две эпохи поражений: разгром карбонариев и крах «Весны народов». В этих событиях он находит много параллелей. Например, похожую атмосферу реакции, наступившую после краха революций во Франции в 1830 и 1848 годах, или охватившую всех революционеров апатию, проблему в пассивности умеренных либералов и заражение масс идеями индивидуалистического материализма. Это было тогда, и это есть сейчас, хотя и в других формах. Он даже пытается находить параллели между разными политическими деятелями этих двух периодов. Короче говоря, Мадзини открывает издание 1850 года текстом, полным скорби, но всё таки лишенным отчаяния. Оглядываясь на прошедшие 15 лет борьбы, первым же тезисом он заявляет, что старый текст 1835 года совсем не устарел, и ощущается он так, будто был написан буквально вчера.
«Европа была, с 1835 года, потрясена до самых своих оснований. Произошло двадцать революций. Франция разбила последнюю формулу монархии — монархию буржуазную. Германия, спокойная и ученая Германия, увидела десять очагов восстания, открывшихся одновременно на ее земле. Вена рычала гневом народа, император бежал, папа бежал…».
Эта картина всеобщего восстания сменяется картиной тотального краха. От Милана до Пешта, от Венеции до Берлина, «лава революции» остыла, оставив после себя лишь «кресты мучеников». Мадзини задает фундаментальный вопрос: почему? Почему победа покинула лагерь демократии, несмотря на то, что у республиканцев было больше смелости, больше преданности и больше понимания нужд народа, чем у их противников? Ответ Мадзини лежит не в силе реакции, а в слабости самой демократии. Это один из самых важных моментов его политической философии: критика изнутри. Он отказывается винить внешние обстоятельства и указывает на «глубокую причину, внутренне присущую партии». По сути он занимается поисками внутренних врагов. Правда, это не совсем враги, т.е. не совсем люди. Скорее проблема в идейном стержне движения. Так, Мадзини выделяет следующие пороки демократического движения 1848 года: во-первых, это проблемы с организацией. В движении отсутствуют единство и дисциплина. Демократы раздробили свои силы на множество мелких групп, сект и кружков, которые были «могущественны в разрушении, но бессильны в созидании». Во-вторых, культ материализма. Как и в большинстве других его сочинений, это почти центральное обвинение Мадзини. Он утверждает, что демократы подменили «поклонение святым идеям» (образование, моральный прогресс) «культом материальных интересов». При этом он прямо атакует утилитаризм и французских идеологов:
«Забвение Бога… ради катехизиса Вольнея, ради эгоистичного принципа Бентама, ради безразличия к истинам порядка более высокого».
Мадзини убежден, что обещания материального благополучия (социализм того времени) не могут породить мучеников. Люди умирают за Идею, а не за хлеб. Но что самое удивительное, он видит проблему в национализме. Мадзини проводит четкое различие между национальностью (священной миссией народа служить Человечеству) и национализмом (эгоистичным замыканием на себе). Поэтому он обвиняет Францию (Ламартин) и Германию (Франкфуртский парламент) в том, что они предали общеевропейское дело ради узких национальных интересов: «Манифест г-на де Ламартина убил Французскую Республику, как язык узкого национализма… убил революцию немецкую». Из всего этого делается вывод, что причина поражения — в отсутствии Веры. Демократия стала политической тактикой, а должна была стать Религией. Но эту тему он будет раскрывать уже под конец осинового текста книги.
«Комедия пятнадцати лет»
Каждая глава этой книги — это шаг в логическом построении новой политической теологии. Первую главу книги Мадзини начинает с тревожного наблюдения и критики предыдущей тактики демократов. Все то время, пока народы спали, довольные своими незначительными тактическими победами, монархия активно действовала. Мадзини возвращается к событиям 1830 года (Июльская революция во Франции), и обвиняет революционеров в том, что они «спасли» монархию, остановившись на полпути. Вместо того чтобы добить врага, победивший народ позволил дипломатии и компромиссу взять верх, и дал врагу шанс на передышку:
«Крестовый поход организуется. Королевская власть разбивает лагерь. Она, так или иначе, залатала свои старые доспехи средневековья… Она надела шпоры Людовика XIV. Она оседлала своего большого боевого коня — государственный переворот».
[…] Королевская власть была выбита из седла. А мы, как рыцари старых времен, мы отступили на два шага назад, чтобы она могла снова сесть верхом. И она это сделала.
[…] Пока мы считали наших мертвецов, она вербовала живых. Пока мы ссорились между собой, чтобы узнать, будет ли это во имя Бабёфа или Робеспьера, 91-го или 93-го..».
Мадзини здесь даже вводит термин «Комедия пятнадцати лет» — такими словами он охарактеризовал период Реставрации и правления Луи-Филиппа, и он возвращается к этой метафоре снова и снова, предостерегая от того, чтобы вдруг повторить это в следующие 15 лет. В это время либеральная оппозиция пыталась играть по правилам монархии, используя конституционные методы, парламентские дебаты и юридические уловки. «Дипломатия» в этом тексте стала словом-ругательством для Мадзини. В конечном результате эта умеренная тактика только развратила и ослабила народ, она «заменила энтузиазм расчетом, гений — умом, сердце — мозгом». И теперь, хотя старый мир монархии и аристократии уже мертв, и держится он только на инерции и страхе, мы все равно ещё: «видим трупы аристократий, которые функционируют благодаря гальванизму». Эта последняя фраза тем интереснее, что она ещё косвенно отсылает к опытам Гальвани с электричеством, и даже, возможно, к «Франкенштейну» Мэри Шелли.
Пускай враг обречен в долгосрочной перспективе, но здесь и сейчас картина выглядит очень мрачной. Он даже заявляет, что: «Анти-прогрессивная партия дошла до апогея своего могущества». И теперь, сделав такие выводы по поводу монархии, уже во второй главе этой книги Мадзини обрушивается на всех тех, кто призывает к «терпению» и постепенности. Он снова и снова спорит с «политиками», которые хотят вести народ к свободе дипломатическими путями, избегая столкновений. Проще говоря, Мадзини выступает как революционер, против реформистов. Здесь же, в контексте быстроты, стоит заметить ещё одну тему, которая часто затрагивается им не только в этой работе, но и во многих других. Для того, чтобы восстановить Италию, одной из самых крупных проблем стало существование Австрийской империи с владениями вокруг Венеции и сильной агентурой в других итальянских княжествах. При любой попытке восстания война с Австрией неизбежна. Поэтому одним из важных политических инструментов Мадзини считает подначивание славянских народов на бунт, для чего он разворачивает пропаганду национализма. Он не настолько критичен к славянам, как Маркс, и вполне себе готов к появлениям «Молодой Польши», «Молодой Чехии» и т.д,, как равноправных членов своего интернационала. Конкретно в этом тексте об этом почти не говорится, но в других текстах оно есть. Зато в этом тексте есть одна забавная цитата, где Мадзини называет Россию — Московией, и упоминает народ украинцев в отдельности от народа галичан:
«Когда времена созрели, чтобы перешагнуть порог настоящего и устремиться в будущее, всякое колебание гибельно… Секрет великих побед — в быстроте движений».
[…] Вспомните Грохов, Вейвер и Остроленку и скажите, что бы сделала Россия, если бы вместо того, чтобы тратить драгоценное время на переговоры, вместо того, чтобы выпрашивать дипломатическую поддержку для этой Польши, которая столетие умирает под кинжалом дипломатии, из-за пагубной умеренности и посольств, революционный принцип был бы быстро перенесен в свой естественный дом, за Буг; если бы посредством великого народного освобождения были призваны те народы, чью тайну Богдан Хмельницкий раскрыл в 1648 году; если бы был совершен хотя бы один поход из Бельведера в Литву, когда энтузиазм был единственным диктатором, когда ужас еще царил в рядах московитов, когда надежда трепетала в сердце масс Литовских, Галицийских, Украинских.
Но всё таки даже в отношении московитов Мадзини не так критичен, как Маркс. Ещё в эстетических его сочинениях встречались упоминания, что Россия со времен Петра вышла из варварства и приобщилась к европейским народам, и он называл Пушкина, и ещё несколько местных поэтов того времени, как пример приобщения к романтическому движению и общеевропейской литературе. Для Мадзини это довольно важные моменты, так что совсем уж варварской ордой он Москву не называет. Хотя, конечно, не может не быть критичен, из-за роли, которую Россия играла в подавлении всех революционных начинаний Европы.
Но вернемся к изложению идей Мадзини. В этой работе он формулирует фундаментальное различие между Анализом и Синтезом, которые можно было бы ещё назвать разрушением и созиданием, негативным и позитивным. Этот дуализм почти наверняка заимствован из сен-симонизма. Так вот, почти в выражениях Сен-Симона нам говорят, что оппозиция (или Анализ), это инструмент разрушения, что она может критиковать, разлагать старый порядок, но не может ничего создать: «Она убивает и не рождает». Попытка построить Республику методами парламентской оппозиции обречена на провал, так как оппозиция всегда остается в рамках системы, которую критикует. С другой стороны революция (или Синтез) — это акт творения. Но она требует новой веры, нового «Догмата», который заменит старый. Если революция будет лишь реакцией на действия монархии, то она неизбежно вернется к монархическим формам. Народы не возрождаются через отрицание; они возрождаются через утверждение новой Истины.
С особым вниманием Мадзини разбирает аргумент политических скептиков и детерминистов, которые заявляют, что «Нужно ждать обстоятельств». На это Мадзини возражает тем, что те самые обстоятельства всегда создаются действием, а не приходят сами собой. Вернее, иногда такое может случаться, но Мадзини обращается к ситуации в тех странах, где нет никаких легальных путей для борьбы: к Италии, Польше, Германии. Там нет прессы, нет трибуны, а университеты закрыты или порабощены. Полиция кошмарит всех и каждого по малейшему подозрению. Как может там происходить «постепенный прогресс»? Поэтому позиция Мадзини однозначна: в таких забитых странах необходимо восстание: «Восстание масс; священная война угнетенных; республика, чтобы создать республиканцев». Он настаивает, что именно через действие, через борьбу народ обретает сознание, но и здесь, конечно же не обходится без Бога: «Нужно, чтобы восстание прорычало декреты Бога». Поэтому теперь он критикует лидеров прошлых восстаний (1821, 1831 гг.) ещё и за то, что они искали легитимность в старых договорах или при поддержке иностранных кабинетов, вместо того чтобы искать её в воле народа.
«Они просили пощады для народов, которые восстают! Жалкие атеисты, которые верили во все — в посольства, в обещания министров… и не верили в народ и в его всемогущество!».
Этот раздел уже сильно перекликается со статьей Мадзини «Инициатива» (1834), где подобным образом критиковалась Франция, и точно также предлагалось прекратить унывать и ждать обстоятельств, а смело взять инициативу в свои руки. Даже если кажется, что народ уже не тот, что поддержки нет, и что вокруг царит уныние, всё равно нет никакого другого выхода и другого народа. Надо зажигать огонь в тех людях, которые есть. И вина здесь обоюдосторонняя, революционеры виноваты в апатии не меньше, чем разочарованный народ. Сначала надо поверить в себя, и тогда постепенно вера появится и у народа. И теперь, когда Мадзини со всех сторон описал духовный кризис Европы, и даже нашел причину всех бед в угасании веры (как веры в движение революционеров, так и в высокую духовность), он описывает интеллектуальный ландшафт своего времени, чтобы показать, насколько мы далеко от цели. Литература погрузилась в скептицизм, иронию и отчаяние, наступило царство тьмы, и поэты стали либо «Дон Жуанами», либо «Тимонами» (мизантропами). Философия ушла в субъективный идеализм, созерцание «Я», забыв о мире. Ну а политика превратилась в борьбу интересов без великой идеи. И главная причина этого кризиса, по Мадзини, заключается в том, что революционеры пытаются войти в будущее, глядя в прошлое. Они путают две эпохи: эпоху Индивида (которая завершилась) и эпоху Ассоциации (которая наступает). Т.е. винит во всем фанатизм по теме ВФР, как в своей статье про инициативу Европы. Короче говоря, рецепт успеха, по Мадзини, звучит так: «Проповедовать, Бороться, Действовать».
ВФР как конец старой эпохи:
Религия Человечества, Ассоциации и критика материализма
Теперь он возвращается к одной из важнейших мыслей «Инициативы» (1834), которая и здесь составляет одну из важнейших теоретических основ. Мадзини предлагает свою историософию. Конечно, даже он признает величие XVIII века и Французской революции, но утверждает, что их миссия теперь исчерпана. Миссия XVIII века состояла в освобождении личности, развитии индивидуализма. Вслед за сен-симонистами Мадзини даже заявляет, что Французская революция была политическим воплощением духа протестантизма (!), после чего даже последние сомнения во влиянии Сен-Симона должны окончательно отпасть. Здесь также присутствует и концепция смены эпох, путем отрицания: от негативно-критических эпох, к синтетическим эпохам единства, и т.д. по кругу. Но основной акцент Мадзини делает на юридической тематике, потому что главным инструментом этой особой миссии XVIII века — была теория прав (le Droit). Революция должна была разрушить старые, окостеневшие формы (феодализм, деспотизм, католическую догматику), которые душили человеческую свободу. И французская революция вполне выполнила эту задачу, она провозгласила права человека, свободу и равенство, и тем самым она короновала Индивида.
И тут Мадзини задает вопрос: «Это всё? Должен ли человек, прогрессивная активность, свернуться калачиком, как освобожденный раб, под солнцем своей одинокой свободы?». Конечно же нет! Поэтому уже в этой книге, ещё до «Обязанностей человека», разворачивается критика теории прав. Мадзини утверждает, что «право» по своей природе индивидуалистично. Оно вооружает человека против других, оно организует сопротивление, но не может организовать единство. Общество, основанное только на правах, — это общество постоянной войны или вооруженного перемирия. Вместо этой старой, уходящей эпохи — Мадзини провозглашает начало новой эры; и если ключевым словом прошлого было «Я», то словом будущего является «Мы», вместо отдельного Человека, предлагается акцент на всём Человечестве. Причем это Человечество, буквально по его словам, — «существо коллективное», которое непрерывно учится и развивается. Это некая отдельно живущая, родовая сущность человека, платоновская идея, обладающая реальным существованием. И фундаментальным законом для этой новой эпохи, её путеводной звездой должна стать идея ассоциации. Как обычно бывает в любых анти-материалистических трактатах, это общество, ассоциация, или человечество — это не просто сумма индивидов, а умножение сил. Такой «синтез» объединяет достигнутую на прошлом этапе свободу с некой общей целью.
«Со всех сторон спрашивали себя: к чему свобода? К чему равенство, которое в сущности, говорили, лишь свобода всех? Свободный человек есть лишь активность, способная функционировать. Что мы с ней сделаем? Как будет она функционировать? Как захочет? Наугад? Во всех смыслах? Но это не жизнь: это последовательность актов, феноменов, испусканий жизненности, без связи, без отношения, без непрерывности. Ничего органического. Анархия в конце. Свобода одного придет столкнуться со свободой другого. В каждый момент индивидуальности будут пересекаться. Будет борьба, шок, коллизия; следовательно, элизия сил, бесполезная трата производительной способности, которая в нас и которая должна была бы быть священной. Свобода всех, без общего закона, который ею управляет, направляя ее, может привести лишь к войне всех, войне тем более жестокой и непримиримой, что именно между индивидуальностями виртуально равными она совершается».
В антитезу теории прав и свобод, Мадзини вводит понятие Долга (Devoir). Ведь право — это вера индивидуальная; а долг — это вера общая. Только чувство Долга может заставить человека пожертвовать своим благополучием (и даже жизнью) ради блага других. Самопожертвование становится основой здоровой коллективной морали. Теория прав, напротив, учит максимизации личного счастья, что делает мученичество абсурдным. Поскольку все это зло, материализм и теория прав, так или иначе восходит к Французской революции, то нас призывают набраться смелости и отвергнуть авторитет этой эпохи. Какой бы блестящей она не казалась.
«Прошлое убивает нас. Французская революция, я говорю это с убеждением, давит нас. Она нависает над сердцем партии как кошмар… Мы преклоняем колени перед ней… Мы подражаем нашим отцам».
Именно поэтому Мадзини критикует подражание якобинцам, Робеспьеру и Сен-Жюсту. Их методы террора соответствовали их задаче, эпохе разрушения, но они непригодны для задачи XIX века, для созидания. Конечно, можно почитать величие наших предков, но нельзя на этом зацикливаться, и стоит идти дальше, своими собственными ногами. И кстати, поскольку словом ассоциация часто называли экономические кооперативы, то во избежание сравнений его философии с социалистами, Мадзини критикует тех, кто видит в ассоциации лишь экономический метод. Для него это в первую очередь религиозный императив, потому что политика без религии бессильна сделать что-либо значительное. Хотя надо признать, что Мадзини неплохо относится к кооперативам, и даже пропагандирует их развитие в других своих работах. И конечно же, как человек религиозный — Мадзини продолжает свою атаку на материалистические школы, а главным образом на сенсуализм, и на утилитаризм Бентама. Но самое главное, что уже здесь бросается в глаза, так это то, что ещё до Фейербаха, или примерно в тоже самое время, Мадзини начинает проповедовать некий гуманизм, или гуманитарную точку зрения, как человекоцентричную, антропологическую позицию, обязанную стать ключом для всех вопросов:
«Именно на гуманитарной точке зрения нужно быть помещенным, чтобы открыть секрет, норму, закон существования человека. Отсюда необходимость общего содействия, гармонизации работ, ассоциации одним словом, чтобы выполнить дело всех, чтобы достичь гуманитарной точки зрения. Отсюда полное изменение в организации революционной мысли, в правительственных теориях, в исследованиях философских, политических, экономических, всех до сего дня, где доминировал единственный принцип свободы. Горизонт расширился. Священное слово Человечество было прошептано. Целый мир, предчувствуемый до того Гением, открылся взорам. Эпоха началась».
Ближе к концу книги Мадзини пытается соединить все сказанное им раньше, и почти формулирует свое политическое кредо. Партия будущего должна быть партией религиозной, или она не будет ничем, и к этому он добавляет: «У нее есть догма, вера, мученики со времен Спартака». Символ веры для этой партии: Бог и Человечество. Здесь даже выстраивается своего рода иерархия, которую мы ещё процитируем дальше, где Бог — законодатель; Человечество — интерпретатор закона; а Народ — исполнитель. Здесь ещё нет той сложной метафизики, которая будет создана в «Обязанностях человека», чтобы объяснить почему именно Человечество как существо оказалось нужно, чтобы вместить в себе Божий замысел, и развивать прогрессивных ход истории, на что не способен отдельный индивид. Но эта логика уже витает в воздухе, и чувствуется между строк. Мадзини практически удается развить всё это до логики, аналогичной идеям Огюста Конта, и провозглашает своеобразную Религию Человечества, которой суждено обновить христианство, сделав его менее индивидуалистичным (личное спасение), и более социальным. И Мадзини делает это даже раньше, чем Конт! Правда называет он это немного не так, и у него это Гуманитарная Вера. Обладая такой верой, люди будут готовы к новым великим свершениям, обретут мотивацию, гораздо сильнее всяких мелочей про повышения зарплаты или получения каких-то отдельных прав. Он даже грезит новым крестовым походом: «Будем же людьми веры. Пусть наша война будет святым крестовым походом. Пусть Бог сияет на нашем знамени, как он парит свысока над нашими судьбами. Привяжем наши синтезы частичные к великому синтезу» (в «Обязанностях человека» он даже попросит людей орать Deus Vult, и это не шутка). И дальше, как и практически во всех своих статьях, Мадзини заканчивает спектакль, и больше не притворяется политическим теоретиком, а пускается во все тяжкие, превращая статью в самую банальную религиозную проповедь. Но даже в этой проповеди можно находить отдельные емкие цитаты, излагающие суть его идей. В какой-то момент он даже будто начинает составлять программный манифест:
- Мы приходим во имя БОГА и ЧЕЛОВЕЧЕСТВА.
- Мы верим в БОГА единого, автора всего, что есть, мысль живую и абсолютную, лучом которой является наш мир, Вселенная — воплощением.
- Мы верим в единый Закон — общий, неизменный, составляющий наш способ существования, охватывающий все серии возможных феноменов, осуществляющий непрерывно свое действие на нашу вселенную и на всё, что в ней заключено, хотят ли рассматривать это под его аспектом физическим, или хотят рассматривать это под его аспектом моральным.
- Всякий закон является целью для достижения, и мы верим в прогрессивное развитие способностей и сил, или способностей в действии, к этой цели окончательной и неизвестной, без чего закон был бы нарушен и существование не могло бы помыслиться. Всякий закон объясняется, проверяется своим субъектом.
- Мы верим в ЧЕЛОВЕЧЕСТВО, существо коллективное и непрерывное, в котором резюмируется вся восходящая серия органических творений, центральность властей земных, наиболее явное проявление мысли Бога на нашем шаре, верим в него, как в единственного и уникального интерпретатора Закона.
- Мы верим, что гармония между субъектом и законом, будучи условием всякого нормального существования, и все более полное и гарантированное установление этой гармонии, через открытие закона и идентификацию субъекта в нем, есть цель немедленная и известная всех усилий.
- Мы верим в АССОЦИАЦИЮ, которая есть лишь активная вера в единого Бога, в единый закон и в единую цель, как в единственное средство реализации, которым мы обладаем, как в постоянный метод прогресса, как в единственный существующий путь совершенствования, так что самая высокая степень возможного прогресса для человека должна найти свое представление в самой обширной формуле возможной ассоциации, завоеванной и реализованной.
- Мы верим, следовательно, в СВЯЩЕННЫЙ СОЮЗ НАРОДОВ, как в самую широкую формулу ассоциации, которую нам дано провидеть для нашей эпохи; — в свободу и в равенство народов, без которых нет истинной ассоциации; — в национальность, совесть народов, которая, назначая им часть работы в ассоциации, роль в ЧЕЛОВЕЧЕСТВЕ, составляет их миссию на земле, то есть, их индивидуальность, и без которой нет ни свободы, ни равенства, — в святую родину, колыбель национальности, мастерскую труда, очаг, алтарь для индивидов, которые составляют каждый народ».
У нее есть не менее длинное продолжение, но цитировать такие длинные пласты религиозных высказываний мы не будем, тем более, что там он во многом просто повторяется. Как можно заметить в этой длиной цитате, в противовес Священному союзу монархов он предлагает создать Священный союз Народов. Об этой теме он напишет ещё отдельную, полноценную работу. Попутно он успевает объявить, что все это выведено чуть-ли не из теорий Лессинга, успевает похвалить Байрона, и даже бросает несколько строк о том, как освобождение женщин поможет общему движению. А в заключение Мадзини проводит историческую параллель между своим временем и падением Римской империи. Тогда тоже «времена были черными», небо пустым, а люди циничными. Снова во всем оказался виноват эпикуреизм. Здесь же, напоследок, я приведу ещё небольшую серию из глубоко религиозных, проповеднических цитат этой книги:
«Душа покинула мир. Чувства воцарились безраздельно. Массы жаждали хлеба и цирковых представлений. Философия превратилась в скептицизм, эпикуреизм, а затем и в простые слова. Поэзия стала сатирой».
«Философия народа — это вера. И когда вера будет не только на ваших устах, но и в вашем сердце… вы победите».
«Завтра победа благословит знамя ваших крестоносцев. Идите с верой и ничего не бойтесь. То, что сделал Христос, может сделать и человечество. Верьте, и вы победите. Верьте, и народы последуют за вами. Верьте и действуйте. Действие — это Слово Божье; мысль — лишь его тень. Те, кто разделяет мысль и действие, разделяют Бога: они отрицают единство. Изгоните их из своих рядов; ибо те, кто не готов свидетельствовать о своей вере своей кровью, не верят».
Но если даже тогда, во времена падения Рима, в этом беспросветном мраке, христианство принесло слово «Веры» и этим смогло возродить мир, то и сегодня всё обязательно получится. Мир опять ждет нового слова, новой одушевляющей религии. И это слово — «Человечество». Заканчивается книга образом Галилея перед инквизицией. Как Галилей, вынужденный отречься, прошептал «А все-таки она вертится» (Eppur si move), так и народы, несмотря на тюрьмы и эшафоты, продолжают свое движение к свободе.
«Подними свое чело к солнцу Бога, дитя Человечества, и читай на небе: Она движется! Вера и действие; будущее принадлежит нам!».
Послесловие: трактат об Италии 1848 года
Поскольку я читал эту книгу по французскому переводу 1850 года, в качестве приложения там же была размещена ещё одна работа Мадзини под названием «Республика и Королевская власть в Италии», посвященная событиям европейской «Весны народов». В каком-то смысле можно сказать, что между этой книгой, и старой работой «Вера и будущее» есть прямая идейная связь, и поэтому не случайно их поместили рядом. Особенно обращает на себя внимание тот факт, что предисловие к этой книге написано знаменитой французской писательницей Жорж Санд, из чего можно догадаться, что она была другом и соратником Мадзини. Ее текст — это апология итальянского революционера перед лицом европейской клеветы. Санд пишет, что Мадзини один из самых оклеветанных людей своего времени. Реакционеры называют его убийцей, анархистом, фанатиком. Санд противопоставляет этому образу реального Мадзини: человека высокой культуры, глубокой веры и бесконечной преданности Италии. Она позиционирует данную работу как вторую часть диптиха, начатого брошюрой «Папа в XIX веке» (эта книга есть на французском, но я не буду её разбирать). В своем предисловии Санд особенно подчеркивает две истины, якобы доказанные Мадзини. Во-первых, Италия никогда не станет свободной через помощь монархов. Единственным путем спасения является сплочение вокруг республиканского принципа, и это не просто политическая форма, а «логическая форма любой демократической организации» и неизбежная тенденция будущего. И, во-вторых, народы не могут ничего добиться в изоляции; европейцам нужна солидарность. Политика национального эгоизма («каждый сам за себя») ведет «прямо в могилу». Санд предупреждает, что «лига королей» (Священный союз) не распущена и продолжает эффективно действовать против разобщенных народов.
Книга Мадзини является не просто хронологией событий 1848 года, известных как «Весна народов» в Италии, но и жестким обвинительным актом против политики Савойской династии, умеренных либералов («modérés») и дипломатии европейских держав. Основная цель работы — доказать, что провал итальянской революции и военной кампании против Австрии был неизбежным следствием попытки объединить Италию под эгидой монархии, игнорируя республиканский потенциал народа. Мадзини начинает свой анализ с утверждения, что итальянское движение 1848 года носило исключительно национальный характер. Клич «Vive l’Italie» (Да здравствует Италия) звучал повсеместно, от Сицилии до Альп. Он проводит важное различие между целями итальянцев и других европейских народов. Если для других наций целью была Свобода, то для итальянцев Свобода была лишь средством, а целью — Родина. Поэтому он пытается опровергать мнение, что итальянцы были безразличны к своим правам или привержены монархии. Напротив, он называет итальянский народ самым демократическим и республиканским по своим традициям и инстинктам. Однако стремление к национальному освобождению было настолько велико, что народ был готов пожертвовать свободой на время, подчинившись любому лидеру — папе, принцу или кому угодно — кто смог бы сделать их нацией и изгнать австрийцев. Главным препятствием на пути к объединению была Австрия, и Мадзини приводит исторические примеры, доказывающие, что ненависть к иностранному господству перевешивала внутренние разногласия. Более того, приводится даже мнение австрийского министра Меттерниха в 1847 году, который опасался, что готовится революция в Италии.
Мадзини подвергает уничтожающей критике партию «умеренных», возникшую в период между казнью братьев Бандьера и смертью Григория XVI. Он описывает их как людей без веры, буквально воспитанных на материализме XVIII века и французском эклектизме.
«Эти люди поставили перед собой задачу примирить непримиримое: свободу с королевской властью, национальность с раздробленностью…
Они называли себя умеренными: как будто между бытием и небытием… может существовать срединный путь».
Эта группа, по мнению Мадзини, страдала «моральной трусостью» и страхом перед народом. Их программа сводилась к копированию французских конституционных теорий, непригодных для страны, которой еще предстояло завоевать свое существование. Пока народ требовал изгнания иезуитов и оружия, умеренные проповедовали «легальные пути» и тишину, чтобы «не огорчать отеческое сердце господ». Здесь Мадзини называет их «аркадийцами политики», оторванными от реальности.
Мадзини отвергает миф о Карле Альберте как о «мече Италии». Он описывает короля как человека с натурой «Гамлета монархии», колеблющегося, нерешительного, разрываемого между деспотизмом по инстинкту и либерализмом по тщеславию. Карлу Альберту не хватало «гения, любви и веры».
«Война против Австрии была в глубине… лишь войной против итальянской демократии».
Документы подтверждают, что туринский кабинет был в панике от новостей из Франции (революция 1848 года) и опасался провозглашения республики в Милане после восстания «Пяти дней». Интервенция Пьемонта была превентивной мерой для спасения монархии, а не нации. Ну а дальше он вводит понятие народной войны, противопоставляя это королевской войне. Показывает что принятие королевской стратегии стало главной причиной поражения, и всеми силами пытается восхвалять действия итальянских республиканцев в Милане. Акцент книги постепенно смещается к геополитике, тайным переговорами Австрии, Франции и Британии, последним военным поражениям и личной вине короля Пьемонта.
Под конец Мадзини возвращается к анализу партии умеренных, возлагая в том числе и на них ответственность за катастрофу. Их политика компромиссов («золотая середина») оказалась утопией в условиях революционной войны. Они парализовали народную инициативу, навязав стране руководство, не верившее в победу народа. Их страх перед республикой оказался сильнее любви к Отечеству. И поэтому Мадзини предрекает их политическую смерть: они не могут больше руководить движением, так как их доктрина доказала свою несостоятельность кровью и позором. В противовес этому Мадзини формулирует программу на будущее. Теперь все иллюзии исчезли, падение Пия IX (как духовного лидера) и Карла Альберта (как меча Италии) очистило поле для деятельности. Теперь выбор стоит ясно: или Австрия, или Республика.
Национальная партия должна быть унитарной и республиканской. Мадзини плохо относится к децентрализации, потому что она сохранит много сил для земельной аристократии, и это ослабит демократическое движение изнутри, а поэтому и федерализм и монархия будут отвергнуты историей. Единственные союзники Италии — это вера в свою миссию и в собственные силы, т.е. Бог и Народ. Мадзини призывает молодежь и патриотов отбросить дипломатические расчеты и готовиться к новой, но уже полноценной и народной войне.