Камиль Сен-Санс — «Спиритуализм и материализм, Гирн и Бюхнер» (1900)

— I —

Это рассуждение обращено не к философам. Они не стали бы его слушать, и были бы правы: философия — это наука, а любая наука, как и любое искусство, требует всей жизни человека, чтобы заниматься ею всерьез. Этот скромный труд адресован многочисленному классу людей, которые любознательны ко всему интересному и высокому, но не способны преодолеть трепет, внушаемый им одним видом ученого трактата. Будучи эрудитом лишь по случаю — что весьма напоминает невежество — и своего рода сделав переложение для фортепиано партитуры великого оркестра философов, я, быть может, сумею дать некоторым робким натурам вкусить немного этой запредельной музыки; а если мне это не удастся,

то, по крайней мере, мне достанется честь совершить эту попытку.
(прим.: J‘aurai du moins l’honneur de l’avoir entrepris — цитата, вероятно по Лафонтену).

Ученые — те, кто вольготно живет на высотах, где воздух уже непригоден для дыхания профанов, — должно быть, изрядно забавляются за счет людей, рассуждающих о науке так же, как они при случае говорят о музыке или живописи, полагаясь на свое чутье, — за счет тех самых людей, которых прославленный Гирн так забавно называл «мирянами». Эти люди рубят сплеча, устраивают над наукой судилище, без обиняков высказывают ей свои претензии и винят её во всех бедах, терзающих общество, противопоставляя спиритуализм материализму. И пока наука мирно продолжает свой величественный полет в вечном поиске Истины, эти «миряне», погрязшие в допотопных спорах, не замечают, что сражаются на поле, которое все остальные давно покинули. В одном памятном поединке два великих ученых, Гирн и Бюхнер, ныне отошедшие к вечному покою бессмертия, нанесли друг другу такие удары, что сами Спиритуализм и Материализм, на чью долю и выпали эти тумаки, так и остались навсегда в полном замешательстве. Оба они подступились к грозной проблеме «будущей жизни перед лицом науки».

Для Бюхнера, закоренелого материалиста, признающего во Вселенной лишь два начала — материю и силу, — не может быть и речи о жизни духовной, а следовательно, и о жизни будущей.

Для Гирна, спиритуалиста, вопрос стоит совершенно иначе. Его своеобразие заключается в том, что он пытался доказать бытие Бога и бессмертие души не так, как философы — при помощи одного лишь Разума, — но посредством научных доводов, извлеченных из астрономии.

Всё его здание воздвигнуто на следующем основании: по его мнению, наукой доказано и окончательно признано, что вся Вселенная — которой автор, не колеблясь, приписывает безграничные масштабы — изначально представляла собой туманность (также, следовательно, безграничную), подобную тем, что астрономы именуют «неразложимыми туманностями», то есть такими, которые невозможно разделить на отдельные звезды. По его мысли, некая внешняя воля придала этой туманности (напоминающей библейский хаос) первоначальный импульс, послуживший решающей причиной её эволюции. Эта эволюция стремится к общему равновесию, которое было бы не чем иным, как возвращением к исходному состоянию. Ничто не мешало бы Творцу бесконечно повторять один и тот же опыт; автор не говорит об этом прямо, но это подразумевается само собой. Ньютон тоже полагал, что движение планет должно со временем расстраиваться и периодически требовать вмешательства Создателя для восстановления должного порядка.

Идея Ньютона была ошибочной. Окажется ли верной теория Гирна? Я этого не знаю; однако строить подобную систему, располагая теми скудными сведениями об общем устройстве Вселенной, что у нас есть, кажется делом весьма дерзким. Светящиеся облака, коими усыпано небо, — туманности — задают нам загадки, которые ещё только предстоит разгадать. Одни из них имеют (или кажутся имеющими) идеально круглую форму; другие, бесформенные, столь исполински, что масштаб их трудно вообразить — как, например, туманность Ориона с группой звёзд в самом центре. Или другая туманность в том же созвездии, открытая недавно благодаря фотографии: её протяженность буквально потрясает воображение. Многие имеют форму спирали, природа которой до сих пор не объяснена; эта же форма встречается в некоторых звёздных скоплениях, окруженных, как правило, пустотой — словно в этих «солнечных муравейниках» произошёл процесс концентрации. Суждено ли этой концентрации усиливаться до тех пор, пока сближение раскалённых светил не закончится полным испарением — неизбежным итогом температур, о которых мы не можем иметь ни малейшего представления? Почему звезды, которые кажутся неподвижными из-за немыслимых расстояний, на деле стремительно несутся во всех направлениях, повинуясь неведомым законам? Что представляют собой кометы? Мы видим, как они умирают, но нам совершенно ничего не известно об их рождении и их подлинной сути.

Можем ли мы, пребывая в неведении о столь фундаментальных вещах, претендовать на написание истории Вселенной?

— II —

Материализм и Спиритуализм нанесли друг другу смертельные удары. Бюхнер доказал, что раздельное существование Материи и Силы невозможно в принципе. Гирн доказал, что материя сама по себе не может быть первопричиной всего; что агент, переносящий свет и электричество в Пространстве, не материален, и что любая попытка объяснить феномен тяготения с чисто материалистических позиций потерпела позорное фиаско. Это кажется нам предельно простым, когда мы выпускаем из рук предмет, который держали в руках, и видим, как он падает на землю: нет тайны более великой. Тем не менее признано, что упомянутый агент, которому дали имя Эфир, хоть и является нематериальным, вовсе не обязательно должен быть Духовным или живым. Его природа остается неизвестной.

Но есть и кое-что другое, о чем, кажется, забывают: существует Жизнь. И вот здесь вопросы становятся сложнее. Для материалистов Жизнь — лишь одна из форм существования Материи; но раз доказано, что материя не может объяснить всё, то и Жизнь вполне может оказаться чем-то иным. Всё, что мы о ней знаем, — это то, что она появилась на Земле, когда в ходе эволюции наша планета стала пригодной для этого, и что в настоящее время живое существо всегда должно рождаться от другого живого существа. Пастер развеял мечты о самопроизвольном зарождении. Сорок лет назад я был свидетелем великолепного спора между Пастером и Пуше, который так волновал молодежь. В большинстве своем молодые люди поддерживали Пуше; нужно было быть сторонником теории самопроизвольного зарождения, иначе вы рисковали прослыть клерикалом и ретроградом. Когда меня спрашивали о моем мнении, я отвечал: «Я жду. Я встану на сторону того, кто докажет свою правоту». Однако из того, что самопроизвольное зарождение невозможно сейчас, вовсе не следует, что так было всегда. Мы не имеем ни малейшего представления об условиях, в которых Жизнь впервые проявила себя на поверхности земного шара.

Для Спиритуалиста Жизнь в человеке порождается союзом духовного начала — души — с материальным телом, а их разделение влечет за собой Смерть. Откройте любой учебник философии: вы увидите там, что Мысль и все её атрибуты — Воля, Рефлексия, Суждение, Память — ведут прямиком к душе; ибо Материя в её привычном определении мыслить не способна. Вы найдете там, выстроенные в ряд, словно солдаты на плацу, целые шеренги изящных рассуждений — вооруженных, облаченных в латы, блестящих и неуязвимых. К несчастью, они совершенно не учитывают один факт: все эти выводы, сделанные в отношении человека, пункт за пунктом приложимы и к животным.

Декарт чувствовал это; он обошел это затруднение, устранив животное, объявив его бессознательной машиной. И всё же Декарт был не просто великим мыслителем, но также искусным и неутомимым наблюдателем; он, несомненно, видел истину, но не пожелал её признать: ему не хватило мужества применить к этому вопросу свой знаменитый метод. Пока длилось господство картезианства, эта идея о бессознательности животных была повсеместной. Нужно было слышать, каким тоном мадам де Гриньян отклоняет предложение подарить ей прелестную собачку, не желая, как истинная последовательница Декарта, обременять себя «подобными машинами». Бедные создания, столь ласковые и преданные! И не думайте, что подобные взгляды канули в прошлое: взгляните лучше на то, как искренне изумляются люди, сталкиваясь с проявлениями животного интеллекта. Разве мы удивлялись бы так, если бы в глубине души не были убеждены, что на всей Земле только Человек имеет право быть разумным!

Однажды один мой друг путешествовал верхом по Алжиру в сопровождении молодой легавой. Путь им преградил горный поток Шиффа. Собака храбро бросилась в воду, но течение оказалось слишком быстрым; её снесло, и она выбралась на берег далеко от хозяина, после чего догнала его во весь опор. Русло Шиффы извилисто. Вскоре им снова пришлось переправляться; вода, разумеется, текла в противоположном направлении — не будем упускать эту деталь. Что же делает собака? Она останавливается, смотрит; затем быстро пробегает вверх по берегу, отмерив ровно то же расстояние, на которое её против воли снесло вниз по течению, бросается вплавь и выходит из воды точно в том же месте, где стоит её хозяин. В этом поступке отчетливо проявляются воля, наблюдательность, размышление и суждение; и если всё это считать лишь инстинктом, то нет причин не приписывать тому же самому побуждению почти все действия человека.

Что же остается исключительной собственностью человека? Речь. И с помощью этого чудесного инструмента человеческий разум обретает невероятный размах. Но Речь не создала интеллект; она лишь помогла ему развиться.

Бессмысленно настаивать на огромном превосходстве человеческого разума; вопрос не в том, выше ли способности человека, а в том, отличаются ли интеллект человека и интеллект животного по своей сути, — и ничто не позволяет нам этого утверждать. Наблюдение позволяет лишь констатировать следующее: мысль — это продукт Жизни, воздействующей на мозг; её развитие и масштаб напрямую зависят от развития этого мозга и его строения. Между мозгом высшего животного и мозгом человека различия, сколь бы глубокими они ни казались ученому, являются лишь деталями. Общий план строения один и тот же: мозжечок, продолговатый мозг, белое вещество, серое вещество, извилины.

Предоставим Ренану утверждать без доказательств, будто язык появился в полностью готовом виде одновременно с человеком. Первобытный человек существует и сегодня в облике диких племен, и в распоряжении некоторых из них едва ли найдется более пятнадцати слов. Между животным и тем первобытным человеком, который нам знаком, позволительно предположить существование вымершей промежуточной формы — еще менее наделенного способностями антропоида. Еще один шаг — и речь сменяется нечленораздельными криками.

Так давайте же, если позволите, разрушим барьер, разделяющий животное и человека.

Раз уж, как утверждают, путем одного лишь взаимодействия элементов физического мира так и не удалось создать не только живое существо, но и простейшую органическую клетку, значит, над органами любого живого существа обязательно стоит некое направляющее начало, которое коренным образом отличает даже самое ничтожное живое создание от неодушевленных машин. Это начало — одушевляющий элемент, это душа. Так рассуждают некоторые современные спиритуалисты.

Вы сейчас увидите, к чему это ведет.

Поскольку ничто из когда-либо существовавшего не может быть уничтожено — мы говорим о простых элементах, — то одушевляющее начало, простое по определению, неуничтожимо. Таким образом, бессмертной нам придется считать не только человеческую душу; мы будем вынуждены бесконечно спускаться по лестнице существ, признавая вечный одушевляющий принцип за анималькулями, антозоями, простейшими, микробами и даже растениями. Кто же не увидит абсурдности, к которой приводит подобный вывод?

Но крайности сходятся, и, возможно, именно этот абсурд приведет нас к истине. Современная наука начинает утверждать, что повсюду, где есть жизнь — будь то в отдельной клетке или в чем-то еще более простом, — присутствуют зачатки разума, так же как присутствуют зачатки существования. Мысль постепенно обретает самосознание по мере совершенствования организмов, по мере того как формируются сначала нервные центры, а затем и всё более сложно устроенный мозг. Именно через волю начинает проявлять себя разумное начало.

— III —

Вернемся к человеческой природе; здесь, по крайней мере, если мы и знаем немногое, то находимся на знакомой почве.

• «Мыслит не душа, — говорит материализм, — а мозг».
• «Душа мыслит при помощи мозга, используя его как инструмент», — утверждает спиритуализм.

Материализм объясняет Мысль непрерывным движением и столкновением атомов, что ровным счетом ничего не проясняет; поэтому спиритуализму очень удобно насмехаться и «ловить рыбку в мутной воде», ведь эта вода, безусловно, никогда не была настолько мутной.

Очевидно, что если мы признаем душу отдельной от тела, то сможем допустить, что ей необходим мозг для мышления — так же, как глаз необходим для зрения, а ухо для слуха. Однако ее бессмертие становится чисто теоретическим и лишенным для нас интереса, если сознание собственного существования не переживает разрушения органов и отделения души от тела. Между тем, достоверно известно, что в глубоком сне, при полном обмороке, под воздействием определенных болезненных или аномальных состояний, приостанавливающих деятельность мозга, это сознание полностью утрачивается. Следовательно, вера в реальность человеческого «я», способного существовать независимо от организма, не имеет под собой ничего научного, поскольку опыт ее не подтверждает.

Ни один философ, даже из величайших, не смог объяснить, как дух может обитать в определенном месте, или как дух может воздействовать на материю, а материя — на дух. Причина тому проста: за этими двумя словами, «дух» и «материя», стоят не факты, подтвержденные опытом, а абстракции, целиком и полностью созданные всесильной метафизикой; абстракции, которые ни в одной точке не соприкасаются друг с другом.

С глубокой древности эта концепция встречала противников. Постепенно рождалось представление о неком «неведомом нечто», отличном и от духа, и от материи. Так возникла идея вечной и безграничной Вселенной — несотворенной, движимой силами, заложенными в самой её природе, чье бессознательное равновесие управляет миром. Эти идеи, хоть их и подавляли, хоть их и преследовали, неизменно возникали вновь: на закате греческой философии, в Средние века, в эпоху Возрождения. Изгнание, тюрьма, костер — вот чем заканчивались подобные дерзания. В стремлении искоренить заблуждение Реформаторская церковь ничуть не уступала в суровости Римской, и повсюду пламя пожирало нечестивцев. В Париже одного из таких смельчаков студенты буквально растерзали на куски. Благородные мученики! Они не ждали никакой награды; они страдали и умирали за идею, лишь бы не лгать собственной совести, лишь бы не краснеть перед самими собой. Это именно то, что религии называют гордыней и ожесточением сердца.

В наши дни, когда нравы стали менее свирепыми, «благонамеренные» студенты ограничились тем, что освистали господина Олара — одного из величайших мыслителей нашего времени. 

— IV —

Подведем итоги. Материализм жаждет объяснить всё движением Материи, но его доводы свидетельствуют лишь о его собственном бессилии. Спиритуализм пытается объяснить всё воздействием Духа на Материю, но не способен доказать свою правоту. Наука же начинает прозревать нечто такое, что не является ни Духом, ни Материей; нечто, что мы пока не в силах понять, хотя и наблюдаем его проявления. Все это вызывает изумление лишь потому, что на протяжении веков мы привыкли принимать иллюзии за реальность. Желая объяснить Вселенную, не познав ее, люди провозгласили:

Все, что не является Материей, есть Дух.
Все, что не является Духом, есть Материя.

И они скрупулезно описали свойства того и другого, полагая, что за их пределами ничто не может существовать. Однако выясняется, что это не соответствует действительности. Официальная философия не признает себя побежденной; ей любой ценой нужны Дух и Материя, ей во что бы то ни стало нужна душа. Ощущая удары, она борется — и какими средствами! «В ряде случаев, — утверждает она, — удавалось обнажить мозг живого человека; и что же? Мы не видим, как мозг работает».

До подобных аргументов опускаются великие мыслители и заслуженно знаменитые ученые.

«Мы не видим, как работает мозг!». Но даже если допустить, что благодаря научному чуду мы смогли бы наблюдать работу клеток активного мозга, то совершенно очевидно, что мы не смогли бы увидеть саму мысль. Мы видим вибрацию звучащих тел, но не видим звук. Да и доводилось ли кому-нибудь видеть работу хоть какого-то органа? С помощью микроскопа можно проследить движение кровяных телец до самого кончика лапки лягушки; но разве мы видим, как артериальная кровь превращается в венозную? Видим ли мы в легких, как венозная кровь становится артериальной? Видим ли мы, как печень выделяет желчь? Видим ли мы, как поглощенная растением вода превращается в сок, а затем — в благовония и яды?

Живая материя — это уже не просто материя; это тайна. Пришло время исследовать эту тайну, смело взяться за изучение необъяснимых фактов, таких как явления гипнотизма и прочие феномены, именуемые «оккультными». Раньше от них было принято отмахиваться: либо отрицая их (что сегодня уже почти невозможно), либо взывая к химерическому вмешательству духов. Именно это только что сделал мой ученый друг, господин Камиль Фламмарион, в своей чрезвычайно любопытной книге «Непознанное», стремясь включить в природный порядок странные факты, имеющие вид сверхъестественных; но как может он выводить из этих фактов заключение о существовании души, независимой от тела? Они, по-видимому, доказывают лишь следующее: неведомая сила, порождающая мысль, обладает способностью проецироваться за пределы физической оболочки; один мозг может воздействовать на расстоянии на другие мозги. Но из этого вовсе не следует, что данная сила имеет духовную природу, не зависящую от мозга. Неужели господин Фламмарион обманулся этимологией слова «психический»? Он априори признает двойственность человеческой природы; он не желает признавать, что идеи и ощущения — явления одного порядка, хотя давно известно: идей не может быть там, где никогда не было ощущений, и, следовательно, именно ощущение порождает идею. Он не хочет, чтобы мозг, являющийся средоточием интеллектуальных процессов, был их творцом; во всём этом он подчиняется своему спиритуалистическому воспитанию, Метафизике — этой великой обольстительнице, чьи чары сирены соблазнили и сбили с пути истинного величайших мыслителей…

Однако господин Фламмарион искренен и страстно предан истине; он ищет её, он соприкасается с ней, и тогда у него вырываются подобные фразы: «Все факты, касающиеся возникновения и ассоциации идей, могут быть объяснены вибрациями мозга и нервной системы, берущей в нём своё начало… Возможно, дух, сила и материя — это лишь различные проявления одной и той же сущности, непознаваемой для наших органов чувств… Мысль есть динамический акт…».

---

Нужно иметь мужество заявить прямо: вопросы души, осознанного бессмертия, сама идея Бога — всё это явления одного порядка, и относятся они не к области науки, а к области Веры. Вера ставит себя вне и выше Разума, что делает её неуязвимой; она диктует свои условия, и спорить с ней невозможно. Взирая свысока на человеческую науку, она утверждает, что одними лишь силами своего разума человек не может достичь вечных истин. Поэтому Вера и наука не могут договориться; их союз, этот «золотой сон», лелеемый столькими выдающимися людьми, остаётся лишь химерой.

Предпринимались трогательные попытки примирить их. Помимо прочего, были написаны многочисленные тома, ставящие целью объяснить с научной точки зрения шесть дней Творения, превращенные ради нужд дела в геологические эпохи. Однако сегодня известно, что геологических эпох в строгом смысле этого слова никогда не существовало; катаклизмы, смещения почвы, потопы — всё это локальные явления. Поверхность Земли менялась медленно и непрерывно, как это происходит и сейчас прямо на наших глазах, хотя мы и не замечаем этого, ведь наша жизнь столь коротка по сравнению с жизнью планеты. И если мы до сих пор говорим об «эпохах», то лишь для того, чтобы систематизировать представления и облегчить изучение геологии, не более того.

«Верую, ибо абсурдно», — говорит апостол; «это заставит вас уверовать и отупит вас», — утверждает Паскаль. Оба они правы: Вера и Разум несовместимы. Часто говорят, что Наука и Религия могут и должны сосуществовать: одна взывает к человеческому разуму, другая обращается к его сердцу. Но при этом забывают, что каждая из них являет Истину в совершенно ином свете. Невозможно вечно и с одинаковым сочувствием внимать двум противоречивым голосам; в конце концов придется сделать выбор.

— V —

Странно и примечательно: Вера, прежде столь безупречно непоколебимая, теперь стремится обрести человеческое лицо, сблизиться с Наукой, чей роковой прогресс она не в силах остановить. Давно прошли времена, когда она запрещала Земле вращаться, и теперь раздел Pars Physica в теологических трактатах — не более чем объект праздного любопытства. В Ватикане есть обсерватория, и можно было видеть, как прелат благословляет телескоп, расточая поток красноречивых, примирительных и утешительных фраз. Публике этого достаточно. Разумеется, всё это остается на уровне общих слов и не идет дальше поверхности; люди старательно избегают глубины, к которой они обычно и не склонны. Они виртуозно умеют примирять противоположности, пренебрегая всякой логикой. Это удается им благодаря подмене смысла старых понятий: «Богом» теперь называют голос совести, а «Религией» — почтение к святыням. Догматы оставляют теологам и идут вперёд наугад, не задумываясь о том, что могло бы смутить, и избавившись от страха прослыть нечестивцем, что было бы вредно и предосудительно.

Существует, однако, прекрасное нечестие — нечестие поэта Лукреция, которого клеймили безбожником за то, что он внимал голосу своего разума и не мог заставить себя поверить в «истины» язычества. Он был скорее скептиком, чем нечестивцем, ведь последнее слово пробуждает мысли о ненависти и презрении к святыням — чувствах, столь же далёких от по-настоящему сильного духа, как были бы далеки ненависть и презрение к детству, к его невежеству и очаровательной наивности. Детство человечества так же священно, как и детство отдельного человека, и его верования достойны уважения. Это детство ещё не закончилось; ещё долго, очень долго люди, чувствуя свою слабость, будут искать утешения в верованиях, независимо от того, истинны они или нет. И пока у них будет потребность верить, ничто не сможет им помешать.

---

Предположим на мгновение, если позволите, что Разум окончательно победил, а Наука безраздельно властвует над миром.

Станет ли человек от этого счастливее?

Безусловно, нет, но это и не важно. Счастье — вещь относительная; каким бы оно ни было, оно всегда будет лишь удачным стечением обстоятельств, счастливой случайностью. Сказать человеку, что он имеет право на счастье — вернейший способ сделать его несчастным. Однако в его власти найти прямо под рукой если и не Счастье с большой буквы — этот недостижимый идеал, — то по крайней мере вполне достаточное счастье, не прибегая к помощи какой-либо веры или мистицизма.

Где же?

Всё просто: там же, где на него указывает Религия — в преданности делу, в самопожертвовании, добавив к этому Труд, о котором она, кажется, забыла.

Почему?

Потому что, идя по этому пути, мы подчиняемся законам Природы. Как известно, Природа больше заботится о виде, чем об индивиде; отсюда и борьба за существование, о которой так много шумят. Но действие этого закона прекращается в тот момент, когда он начинает вредить виду; тогда на смену ему приходит закон противоположный. В самом деле, очевидно, что виды быстро бы вымерли, если бы родители пожирали своих детей или если бы представители одного и того же вида постоянно стремились истребить друг друга.

Всем известна преданность животных своим детенышам, порой доходящая до героизма. Почитайте «Птицу» или «Насекомое» Мишле — эти восхитительные книги — и вы увидите, какие поразительные примеры трудолюбия и самоотверженности ради общего блага являют нам простые букашки. Если они поступают так, то едва ли из аскетизма; просто они находят в этом радость, удовлетворение естественной склонности.

Религия, как мы уже говорили, кажется, забыла о труде как о составляющей счастья: она рассматривает его как наказание или признак неполноценности. «В поте лица твоего будешь есть хлеб твой», — гласит гневное Писание. Правда, благочестивые картины изображают нам юного Иисуса, работающего вместе со святым Иосифом в его плотницкой мастерской, но Писание ничего не говорит нам об этих трудах; впрочем, у Мессии были и другие дела. Оно сообщает нам лишь о том, что он явно предпочитал созерцание действию, а Марию — Марфе. В священных книгах Индии бездействие и даже полная неподвижность представляются как вершина совершенства.

Это значит не понимать человеческую природу: действие для неё необходимо, ибо деятельность — одно из условий самой жизни. Те, кто надеются найти счастье в праздности и эгоизме, странным образом заблуждаются; они обретут лишь истощение, болезни, ипохондрию, отвращение к себе и окружающим и преждевременную смерть. Человек, который трудится, поддерживает жизненную силу своих органов; человек, который посвящает себя другим и жертвует собой, забывает о собственных бедах и вкушает высшие наслаждения — те, что не оставляют горького послевкусия. Радости художника и учёного — именно такого рода, потому что оба они трудятся на благо человечества. Трудолюбивые и милосердные — вот кто по-настоящему счастлив в этом мире.

Что же касается Науки, то она никому не обещала счастья; её роль заключается в поиске истины, озаряемом факелом Разума. Время от времени она открывает новую истину, и это на мгновение приносит счастье тем, кто стремится проникнуть в тайны, окружающие нас; если же её открытиями злоупотребляют, она за это не отвечает. Упрекать её в том, что она ничего не сделала для счастья человечества, столь же бессмысленно, как было бы бессмысленно упрекать Искусство в его бесполезности для прогресса сельского хозяйства.

Искусство! Какой это источник счастья — не только для тех, кто им занимается, но и для тех, кто умеет его ценить! Насколько счастливее были бы люди, если бы все они обладали эстетическим чутьем, которое естественно для человека (на что указывают даже работы дикарей) и которое цивилизация должна была бы развивать, в то время как чаще всего она лишь подавляет его или сбивает с пути! Кто знает, не обратится ли однажды Человечество в эту сторону, устав от жажды наживы, освободившись от иллюзий мистицизма и почувствовав отвращение к кровавым расправам?

Пусть же наука вершит свое дело. Она идет вперед семимильными шагами. Возможно, люди, которые будут жить через десять тысяч лет, с легкостью решат вопросы, о которых мы не смеем даже помыслить.

А пока — давайте просто жить и будем терпимы друг к другу.