Жозеф Мари Дежерандо. Философия и наука о человеке

Автор текста: Friedrich Hohenstaufen

Для контекста стоит рассмотреть статьи про Рёдерера, Дону, Ларомигьера и Гара.

Также смотрите содержание Мемуаров Института Франции.

Среди французских идеологов Дежерандо занимает довольно неудобное место. Его трудно представить последовательным материалистом, но столь же трудно объяснить его работы одной только борьбой против материализма. В этом плане он очень сильно напоминает Ларомигьера. Он исследовал происхождение идей, разбирал влияние языка на мышление, составлял программу наблюдения за народами, занимался обучением глухих и пытался превратить помощь бедным в осмысленную общественную деятельность. Во всех этих занятиях обнаруживается одна и та же привычка, прежде чем судить о человеке, нужно узнать, в каких условиях он живёт, что чувствует, как приобретает знания и чего именно ему недостаёт. Эту привычку Дежерандо сохранял даже тогда, когда ставил человеческому развитию вполне определённую религиозную цель. Жозеф-Мари Дежерандо, или де Жерандо (1772-1842), принадлежал к поколению, для которого философия Просвещения была ещё актуальной исследовательской программой. Локк и Кондильяк помогали понять, как обучать детей, подсказывали пути, как реформировать научную речь и отличать настоящее знание от словесной видимости. В Париже Дежерандо сблизился с Рёдерером, Гара, Кабанисом и Дестютом де Траси. Его ранние сочинения обсуждали в той же среде, где создавалась идеология как наука о человеческих идеях. Вместе с тем он сохранял христианские убеждения, усвоенные ещё задолго до знакомства с этой средой. Связь опыта и религии была для него постоянной задачей, хотя способы её решения со временем менялись.

Для истории эпикурейской традиции он интересен прежде всего как пример внутренних возможностей сенсуализма. Обычно историю этой философии обрывают в том месте, где человек якобы оказывается пассивным получателем впечатлений. После этого остаётся пригласить немецкого мыслителя, который вернёт ему разум, свободу и достоинство. Но Дежерандо уже на рубеже XVIII и XIX веков исследовал активность внимания, роль сравнения, образование понятий и зависимость развития от общения. Он спорил с Кондильяком, пользуясь наблюдением и анализом, которым у него же учился. Его собственные выводы нередко ведут к спиритуализму, а содержание этих исследований значительно шире тех выводов, которые он хотел из них получить. Особенно любопытно, что Дежерандо неоднократно возвращался к Эпикуру. Он защищал его от грубых обвинений, признавал связь эпикурейской философии с учениями XVIII века, и достаточно подробно объяснял её нравственное содержание. Затем он обнаруживал в эпикуреизме противоречия, которые во многом возникали из его собственного понимания счастья и человеческой природы. В результате всего этого, Дежерандо нельзя присоединить к материалистам, но читать его исключительно как их противника означало бы потерять большую часть того, что он действительно сделал.

Лионская юность и парижские идеологи

Дежерандо родился 29 февраля 1772 года в Лионе. Он учился у ораторианцев и в юности серьёзно думал о духовном поприще. Об этом воспитании важно помнить при чтении его поздних книг. Любовь к религии и убеждение в нравственном назначении человека появились у него гораздо раньше философской известности. Революция разрушила тот порядок жизни, в котором он готовился к своему будущему, и поставила перед ним вопросы, которых семинарское образование разрешить уже не могло. Особенно тяжело он воспринимал вмешательство новой власти в церковные дела. Его близкий друг и родственник Камиль Жордан защищал свободу религиозной жизни, и Дежерандо находился в том же кругу. В этом плане он был даже консервативнее, чем Дону или Ларомигьер. Эти двое, пускай и были священниками, но по крайней мере приняли церковную реформу революции. В 1793 году Дежерандо участвовал в сопротивлении Лиона революционной власти. Ровно тогда же на баррикадах Лиона был знаменитый утопист Фурье, и точно также, как и Фурье, после поражения он был вынужден покинуть Францию и побывал в Швейцарии. Затем Дежерандо оказался в Неаполе, и здесь ему пришлось зарабатывать на жизнь и продолжать образование самостоятельно. В рассказе Пикаве о его молодости сохранился характерный эпизод: днём Дежерандо занимался делами своего родственника, а свободное время отдавал философским занятиям. Уже тогда его интересовало, как человек приобретает знания и каким образом работа ума может быть направлена к улучшению жизни. Вынужденные переезды дали этому интересу довольно конкретный фон. Различия между людьми трудно было объяснять одним отвлечённым определением души, когда перед глазами менялись язык, стандарты воспитания и общественные привычки.

Во Францию он вернулся после амнистии середины 1790-х годов. Однако спокойствие оказалось недолгим. Переворот 18 фрюктидора 1797 года (монархисты против республики) заставил его друга Жордана спасаться в Германии, и Дежерандо последовал за ним, и вновь оказался вовлечён в судьбу политического эмигранта. В этом новом путешествии он познакомился с немецкой интеллектуальной средой, и продолжал заниматься языком и философией. Возможно, уже в этот период на него оказала влияние немецкая традиция философствования. В Эльзасе важнейшим человеком в его жизни стала София де Ратсамхаузен, будущая жена. Её участие в его работе было вполне практическим, и когда он готовил конкурсное сочинение об отношении знаков и мышления, то София и её подруги помогли переписать рукопись для отправки в Институт. Сам конкурс был объявлен ещё в 1797 году, а затем возобновлён. Требовалось определить влияние знаков на образование идей. Этот вопрос хорошо показывает, чем занималась французская философия после революции. Новые учреждения образования, науки и управления нуждались в языке, который позволял бы объяснять и проверять знания. Общество менялось быстро; привычные слова продолжали обозначать вещи, устройство которых уже стало предметом спора. Исследование знаков поэтому касалось гораздо большего, чем грамматика. От него ожидали ответа на вопрос, как сделать мышление ясным и как передать эту ясность другим.

В конце 1798 года Дежерандо отправил своё сочинение в Париж. Он тогда служил в армии, и ещё не принадлежал к столичному научному миру. В 1799 году работа получила премию по докладу Рёдерера. Рёдерер помог признанию молодого автора, а философская среда Института дала ему возможность продолжить исследования. Переехав в Париж, Дежерандо уже лично познакомился с идеологами, а также и с мадам де Сталь (фанатки немецкого идеализма и врага сенсуализма). В её доме в Сен-Уэне он перерабатывал конкурсный текст, который в 1800 году вышел в четырёх томах под названием «О знаках и искусстве мыслить, рассматриваемых в их взаимных отношениях». Объём этой книги не должен вводить нас в заблуждение относительно её первоначального положения. Перед нами исследование молодого человека, которому ещё предстояло создать историко-философские и педагогические сочинения. Он внимательно читает предшественников, уточняет собственные определения и пытается охватить слишком многое сразу. Но направление было уже установлено. Дежерандо рассматривает человеческие способности через историю их развития, и через средства, которыми человек пользуется в обществе. Даже его будущая благотворительность будет исходить из сходной установки: прежде чем исправлять чужую жизнь, следует понять её действительное устройство.

Портрет Дежерандо

Почему язык изменяет мышление

Во введении к книге о знаках Дежерандо объясняет, почему изучение языка должно помочь философии. Нашу мысль трудно наблюдать: она меняется, исчезает, смешивается с новыми впечатлениями. Выраженная в знаках, она получает устойчивость и становится доступной для повторного рассмотрения. Человек может вернуться к сказанному, увидеть несоответствие между словами, сравнить собственное понимание с пониманием другого. Поэтому язык позволяет исследовать действия ума по их результатам. В то же время эти результаты сами начинают влиять на дальнейшую работу мышления. Дежерандо сравнивает язык с научными приборами. Природная способность ещё не определяет, насколько успешно она будет применяться. Лавуазье, каким бы одарённым он ни был, не смог бы обновить химию, если бы был лишён инструментов и оборудования. Подобным образом человеческий ум нуждается в средствах, с помощью которых можно сохранять и упорядочивать опыт. Это сравнение особенно удачно для понимания его общего замысла. Развитие знания оказывается зависимым от вещей и навыков, которые создаются исторически и передаются между людьми. Для объяснения различий в умственном развитии приходится изучать условия, в которых способности получают применение.

Своими главными предшественниками Дежерандо считает Локка и Кондильяка. Локк показал, насколько опасно принимать слова за готовые сущности, и связал выяснение значений с исследованием происхождения идей. Кондильяк подробнее рассмотрел, как язык расчленяет мысль и помогает человеку отдавать себе отчёт в её составе. Дежерандо признаёт это одним из самых больших его достижений. Когда мы называем предмет, выделяем признак или строим предложение, то нам приходится устанавливать различия, которые прежде могли оставаться смутными. Устройство языка влияет на то, какие различия легче заметить и какие связи легче удержать.

Знак у Дежерандо при этом гораздо шире простого слова. Одно впечатление может вызывать другое благодаря тому, что они встречались одновременно, следовали друг за другом или обнаруживали сходство. Знаком становится ощущение, которое возвращает человеку определённое представление. В таком объяснении вполне сохраняется сенсуалистическое основание — действие знака возможно благодаря приобретённым связям опыта, благодаря ассоциации. Слова и условные жесты вырастают на этой основе, а затем получают особые возможности. Их можно воспроизводить намеренно, соединять между собой и использовать для общения. Это помогает понять, почему человек способен оперировать сложными понятиями, которых нельзя непосредственно увидеть. Название удерживает вместе множество признаков; благодаря ему мы можем обращаться к целому сочетанию, не восстанавливая каждый раз все впечатления по отдельности. Но здесь же возникает возможность ошибки. Слово продолжает употребляться и тогда, когда человек плохо понимает, какое содержание за ним стоит. В споре встречаются одинаковые выражения, при том что собеседники мыслят разные вещи. Или, наоборот, различие слов принимается за различие самих предметов. Философия должна уметь распутывать такие случаи, возвращаясь к действиям, посредством которых понятие было образовано.

Однако Дежерандо возражает против слишком сильного утверждения, будто всякое мышление возможно лишь после появления языка. Такое утверждение делает непонятным происхождение самого языка. Люди должны уже что-то различать, помнить и сравнивать, чтобы начать пользоваться знаками. Иначе они не смогут установить, какое впечатление должен вызывать жест или звук, и даже не получат основания его повторить. Он формулирует это возражение достаточно развёрнуто:

«Здесь вновь подтверждается уже установленная нами истина: если ограничить значение слова “знак” одними элементами языка, то придётся признать, что, хотя знаки помогают нам образовывать некоторые идеи, их помощь всё же не необходима для образования всех идей — тех, которые наиболее непосредственно происходят из ощущения. Действительно, будем ли мы ограничивать слово “идея” тем употреблением, которое придали ему сами, или распространим его на всякое различённое ощущение и на то, что назвали восприятием, — установление и употребление знаков всегда предполагают существование некоторых идей. Если принять первое значение, это установление и употребление, несомненно, предполагают чувственные идеи, или образы: два человека никогда не поняли бы друг друга и, следовательно, не имели бы никакого языка, если бы один уже не представлял себе состояний другого. Если предпочесть второе значение, мы опять обнаружим, что язык предполагает различённые ощущения: без способности различать ощущения эти два человека, начинающие беседовать, не смогли бы выделить те из них, которые должны служить им знаками. У них даже не было бы побуждения установить знаки и пользоваться ими. Ведь побуждение предполагает решение ума, а следовательно, сравнение; сравнения же нет без различения состояний. Нельзя сравнивать то, что смешиваешь».
— «О знаках и искусстве мыслить», т. I, 1800, с. 184-185.

Таким образом, язык усиливает и преобразует способности, некоторое применение которых должно существовать до него. Это позволяет Дежерандо избежать порочного круга, в котором человек создаёт язык с помощью мышления, а мыслить начинает только благодаря уже созданному языку. Начальное различение впечатлений ещё не даёт развитого рассуждения, но создаёт условие для возникновения знаков. Знаки, в свою очередь, позволяют двигаться дальше. Получается история постепенного взаимного развития, где приобретённое средство изменяет возможности того, кто им пользуется. Отсюда следует и различие между человеком, впервые создающим средство общения, и ребёнком, усваивающим готовую речь. Ребёнок получает от окружающих уже сложившиеся сочетания идей и названия для них. Он за короткое время проходит работу, которая потребовала от предшествующих поколений длительного опыта. Поэтому индивидуальное развитие нельзя целиком воспроизвести с помощью вымышленного одинокого человека, которому по очереди предоставляют органы чувств. Общественная среда входит в само объяснение того, как складывается человеческое знание. Впоследствии это соображение станет особенно важным в работах Дежерандо об образовании.

С Кондильяком он расходится и там, где тот сближает правильно построенную науку с хорошо устроенным языком. Дежерандо признаёт пользу ясных обозначений, но не считает, что их совершенствование само по себе даст всем наукам достоверность математики. Значение знаков зависит от того, как получено обозначаемое ими знание. Можно придумать чрезвычайно удобную запись для плохо установленных фактов, и точность записи ничего не исправит. Поэтому преобразование научной речи должно сопровождаться проверкой наблюдений и выводов. Иначе борьба со словесной метафизикой породит новую веру в слова, только более аккуратно организованные. По той же причине его не убедили проекты универсальной письменности, называвшейся пазиграфией. Единая система знаков обещала освободить человечество от различий языков, но требовала заранее распределить содержание мысли по некоторой общей классификации. Если эта классификация ошибочна, то новый язык закрепит ошибку и сделает её удобной для повторения. Дежерандо также видел пользу в разнообразии языков: сравнивая их, мы замечаем, что привычное разделение идей не является единственно возможным. Чужой язык способен обнаружить недостаток нашего собственного. Эта мысль хорошо согласуется с его дальнейшей программой изучения народов, где понимание речи становится условием понимания человека.

Ощущение и деятельность ума

В начале книги о знаках Дежерандо различает (1) получение ощущения и (2) его восприятие умом. Различие нужно ему для объяснения знакомого факта, что сила впечатления и ясность знания не всегда возрастают вместе. Человек может испытывать сильное воздействие и плохо понимать, что именно происходит; слабое впечатление, напротив, иногда рассматривается очень внимательно. Отсюда начинается анализ внимания:

«Полученное таким образом ощущение становится для ума предметом нескольких действий. Первое из них я называю восприятием. В тот момент, когда ощущение изменяет состояние человека, оно начинает восприниматься. Воспринимать и ощущать — две столь различные вещи, хотя они и происходят одновременно, что часто мы воспринимаем лучше тогда, когда ощущаем менее сильно, как всякий знает по обычному опыту. Получая ощущение, мы кажемся лишь пассивными; воспринимая его, начинаем проявлять свою деятельность. В первом случае на нас воздействует впечатление; во втором нас освещает свет. Здесь находится начало всякого знания. Воспринятое таким образом ощущение получает название восприятия, а наша способность воспринимать — название разумения. Ничто не воспринимается, если не было замечено; следовательно, именно посредством внимания ощущение превращается в восприятие и приобретает, если можно так выразиться, философский характер. Внимание есть действие ума, который останавливается на предмете, чтобы его воспринять».
— «О знаках и искусстве мыслить», т. I, с. 9-10.

Здесь легко узнать вопрос, который занимал Ларомигьера. У Дежерандо он возникает в самой ранней крупной работе, созданной внутри круга идеологов. Причём внимание связывается с силой полученного впечатления и с интересом, который предмет представляет для человека. Исследование активности ума поэтому ещё не означает отказа от чувственного объяснения. Оно требует выяснить, каким образом впечатление становится предметом дальнейшей работы и почему из множества воздействий человек выделяет именно это.

В 1802 году Дежерандо выпустил «О происхождении человеческих знаний», сочинение, выросшее из конкурса Берлинской академии (!). Здесь он рассматривает опытную философию в более широком историческом окружении, сопоставляя её с учениями о врождённых идеях и с новыми немецкими теориями. Любопытно, что он сам акцентирует на различии между Локком и Кондильяком. Локк назвал двумя источниками идей ощущение и рефлексию, а Кондильяк оставил один — ощущение. Однако, по мнению Дежерандо, при внимательном рассмотрении в этом споре «нет никакого действительного различия в фактах» и всё сводится к различию языка. Речь идёт о том, что ум замечает собственные действия, совершаемые по поводу чувственного материала. Это место не позволяет объявить раннего Дежерандо простым защитником одной, окончательно установленной доктрины. Отрицание врождённых идей сохраняется. Признание деятельности ума не заставляет его предполагать, что человек уже обладает готовыми знаниями независимо от опыта. Способность сравнивать и определённое сравнение, способность судить и содержание суждения — разные вещи. Если их смешать, то естественная способность незаметно превращается в заранее вложенную истину.

Для материалистически настроенного читателя здесь открывается содержательная часть спора. Мы можем согласиться, что человек действует, выделяет и сопоставляет, не принимая заключения о самостоятельной духовной субстанции. Организм получает впечатления в определённом состоянии, имеет потребности, сохраняет следы прежнего опыта и изменяет собственное поведение. Назвать всю эту деятельность «пассивностью» можно только после сильного упрощения. Дежерандо помогает обнаружить недостаточность такого упрощения, хотя сам стремится закрепить за внутренним действием особое метафизическое достоинство. Его наблюдения нужно отличать от того объяснения природы ума, которое он считает с ними совместимым. Особенно хорошо он понимает общественное значение исследования происхождения идей. Понятия часто начинают властвовать над человеком именно потому, что забывается история их создания. То, что возникло из опыта и человеческих действий, представляется самостоятельной силой. Дежерандо связывает философский анализ с разрушением этой видимости:

«История происхождения идей, если бы она была описана точно, дала бы весьма действенные средства для уничтожения предрассудков — тех предрассудков, против которых логика почти всегда столь напрасно испытывает все свои силы. Особенность предрассудков состоит в том, что они закрепляют в уме некоторые идеи, которые как будто существуют сами по себе, исключительно им овладевают и словно не признают никакой власти над собой. Это те идеи, которые Бэкон с основанием называл идолами разумения, потому что своего рода почитание, оказываемое им умом, не основано на разуме и становится суеверием. Но если бы ум умел узнавать в этих идеях собственное произведение, идолопоклонство, предметом которого они становятся, исчезло бы само собой; если бы сохранялась память об их образовании, мы заранее увидели бы все их действительные свойства и были бы заранее предостережены против ложных преимуществ, против той волшебной силы, которую они притязают себе приписать. Так, искатели приключений, подчинившие себе народы, часто объявляли себя происходящими от богов, чтобы осуществлять более неограниченную власть над людьми; сама неизвестность их происхождения благоприятствовала их успеху. Большая часть окружавшего их обаяния была бы разрушена, если бы удалось раскрыть тайну их рождения».
— «О происхождении человеческих знаний», 1802, часть I, глава I, с. 14-15.

Здесь исследование идей действительно приобретает силу критики. Оно показывает, каким образом человеческое произведение получает видимость независимого авторитета. И хотя Дежерандо сохраняет религиозные убеждения, предложенный им способ рассуждения не содержит естественного запрета на исследование религиозных представлений. Если история образования понятия помогает разрушить его мнимую власть, то пределы такого исследования ещё нужно обосновать. В дальнейшем Дежерандо всё настойчивее будет настаивать на высшем достоинстве религии. Но ранняя формулировка его метода ещё сохраняет возможности, которыми его собственная философия пользуется лишь отчасти.

Как следует наблюдать человека

В 1799 году в Париже возникло Общество наблюдателей человека. Само его название выражало надежду, которую разделяли многие участники послереволюционной научной жизни, что человеческое существование можно изучать столь же внимательно, как другие явления природы. Следовало соединить сведения о теле, чувствах, языке, воспитании и общественных отношениях, а затем выяснить, как они связаны. Дежерандо активно участвовал в этой работе, и в 1800 году подготовил «Соображения о различных методах, которым следует придерживаться при наблюдении диких народов». Текст предназначался для путешественников, прежде всего для экспедиции Николя Бодена. Сам Дежерандо в этой экспедиции не участвовал; его задачей было объяснить, что и как следует исследовать. Уже в начале сочинения он формулирует общий принцип:

«Но каков способ хорошо изучить человека? Здесь нам отвечают история философии и голос учёного мира. Время систем прошло. Утомлённый тем, что в течение столетий напрасно упражнялся в бесплодных теориях, дух познания наконец утвердился на пути наблюдения. Он признал, что подлинный учитель — природа; всё своё искусство он направил на то, чтобы внимательно её слушать, а иногда задавать ей вопросы. Наука о человеке также есть естественная наука, наука наблюдения, самая благородная из всех. Да и какая наука не была бы естественной? Даже искусство, которое иногда хотят противопоставить природе, имеет своей целью лишь подражать ей».
— «Соображения о различных методах, которым следует придерживаться при наблюдении диких народов», 1800, с. 2.

Дежерандо далее сравнивает положение этой науки с естествознанием ещё до его великих преобразований. Недостаточно придумывать возможное устройство человека: нужно научиться собирать сведения, которые позволят выбирать между объяснениями. В путешествиях для этого открывается особая возможность. Люди живут в разных условиях, пользуются различными средствами общения, иначе организуют труд и воспитание. Сопоставляя эти обстоятельства, можно исследовать зависимости, которые внутри собственного общества легко принять за свойства человеческой природы вообще. При этом он сохраняет характерное для эпохи представление о единой лестнице развития. Народы, не обладающие европейскими учреждениями, должны, по его мнению, помочь восстановить ранние ступени общей истории. Он пишет, что путешественник, направляющийся к отдалённым берегам, «путешествует в прошлое», а каждый его шаг оказывается переходом через столетие. В этих народах ему предлагают увидеть состояние собственных предков. В этом есть сильный элемент европоцентризма, и этот недостаток важен и для оценки самого метода. Если исследователь действительно собирается узнать, как живёт другой народ, ему придётся допустить, что перед ним особая история, а не просто задержавшаяся ступень его собственной. Иначе собранные сведения будут с самого начала распределяться по готовому порядку. У Дежерандо здесь возникает напряжение между программой наблюдения и схемой прогресса. Его конкретные советы часто помогают увидеть больше, чем позволяет эта схема. Поэтому ценность сочинения особенно хорошо раскрывается там, где автор переходит от общих надежд к ошибкам путешественников.

Первая из таких ошибок связана с поспешностью. Краткая остановка позволяет описать одежду, жилище или необычный обряд, но почти ничего не говорит о повседневных отношениях людей. Между тем именно эти отношения формируют привычки и способности отдельного человека. Нельзя объяснить поведение, не узнав, чему его учили и чего от него ожидают окружающие. Другая ошибка возникает, когда наблюдатель передаёт своё впечатление вместо обстоятельного рассказа о случившемся. Он называет народ жестоким или вороватым, но не сообщает, какое действие увидел, и что в действительности означало это действие для его участников.

Здесь вновь появляется проблема языка. Европейское название поступка уже содержит оценку и предположение о побуждении. Если путешественник применяет его без проверки, то читатель получает готовое суждение, без возможности проверить факты. Дежерандо предлагает либо описывать действие без преждевременной оценки, либо точно устанавливать значение используемых слов. Таким образом, философия знаков становится правилом для полевого наблюдения. Нужно следить за тем, как название незаметно подменяет исследуемое содержание. Ещё более важная ошибка касается отношений между наблюдателем и теми, кого он изучает. Путешественник легко принимает реакцию на своё появление за обычный характер народа. Дежерандо напоминает, что такое появление само изменяет условия поведения:

«Даже при самых добрых и чистых намерениях путешественники часто ошибались относительно характера народов из-за обращения, которое встречали с их стороны. Они слишком поспешно заключали от обстоятельств своего приёма к безусловному и обычному характеру людей, среди которых оказались. Они недостаточно размышляли о том, что их присутствие должно было естественно вызывать страх, недоверие и сдержанность; что политические соображения могли значительно усиливать эти необычные предосторожности; что память о прежних вторжениях могла оставить пагубные предубеждения в умах этих народов; что кроткий и общительный народ тем не менее может считать себя в состоянии естественной войны с чужеземцами, намерения которых ему неизвестны; и что, наконец, для здравой оценки характера племени следовало бы, во-первых, дать время исчезнуть впечатлениям удивления, ужаса и тревоги, которые должны были первоначально им овладеть, а во-вторых, получить возможность войти в обычные отношения, существующие между его членами».
— «Соображения», с. 10-11.

Для текста 1800 года это весьма содержательное требование. Враждебность перестаёт быть очевидным доказательством природной грубости. Она может оказаться следствием прошлого насилия, или разумной осторожности перед неизвестным вооружённым пришельцем. Исследователь должен учитывать собственное положение в наблюдаемой ситуации. Дежерандо также просит путешественников заставить местных жителей забыть о людях, которые прежде приходили грабить и порабощать их. Он хочет видеть в новой экспедиции средство мирного общения и помощи. Главным условием всей программы становится понимание языка. «Первое средство хорошо узнать дикарей — стать в некотором роде одним из них», пишет Дежерандо. Изучая их речь, путешественник сможет сделаться их согражданином. Он не ограничивается призывом составить словарь. Здесь нужны беседы, знакомство с повседневными обстоятельствами и проверка значения выражений. Если показать человеку на предмет и спросить его название, то ответ ещё может обозначать качество, применение, положение предмета или целый класс вещей. Один жест указания не определяет, какой именно вопрос был понят. Поэтому слово необходимо проверять в разных случаях и у разных собеседников.

Даже жесты, внешне похожие на естественные, не обладают гарантированной одинаковостью значения. Дежерандо советует познакомиться с преподаванием Сикара в школе для глухих, но тут же предупреждает, что привычки учеников, живущих во Франции, и привычки людей в далёком обществе различны. Знак может опираться на обстоятельство, которого второй собеседник никогда не встречал. Образец метода следует усвоить, и простое механическое повторение движений рук ничего не гарантирует. Это замечание защищает наблюдение от ещё одной скрытой универсализации собственного опыта. Наконец, программа далеко выходит за пределы внешнего описания. Дежерандо предлагает выяснять, как люди воспитывают детей, что считают честным, каким образом принимают решения, как распределяют имущество, ведут войну, заключают мир и обращаются с пленниками. Нужно изучать связь способностей с общественной жизнью. В этом смысле его сочинение представляет собой одно из наиболее ясных практических продолжений идеологического исследования человека. Вопрос о происхождении идей ведёт к необходимости узнавать действительную историю человеческих отношений.

История философии и поиски общего метода

В 1804 году Дежерандо опубликовал трёхтомную «Сравнительную историю философских систем относительно начал человеческих знаний». Название точно передаёт задачу книги. Его интересует, как различные философы объясняли возможность познания, его происхождение и достоверность. В дальнейшем он значительно расширил работу. Второе издание, выходившее уже в 1822-1823 годах, было посвящено древней и средневековой философии; сочинение о новой философии вышло уже после его смерти. Этот замысел вырос из ранних исследований знания, и не сводился к накоплению сведений о знаменитых авторах. У Дежерандо действительно существует установка, которую позднее станет принято называть эклектической. Он полагает, что ошибочная система часто содержит верное наблюдение, чрезмерно распространённое на всю область знания. Поэтому историю следует читать с намерением найти, что именно заметил философ, и выяснить, где он вышел за пределы этого наблюдения. Разные школы могут помочь друг другу, поскольку каждая оставляет без внимания то, что другая делает главным. В таком замысле есть естественная привлекательность. Читателю предлагают сохранить накопленный труд, вместо того чтобы каждый раз начинать философию с объявления всех предшественников неправыми. При этом Дежерандо отличает разумный отбор от простого смешения учений. Несовместимые утверждения нельзя сделать истинными, поставив их рядом. Нужно найти основания, по которым часть системы будет принята, а часть отвергнута. Этим основанием он хочет сделать философию опыта. Она должна соединять внимательное наблюдение с деятельностью разума, который устанавливает отношения, выводит следствия и обобщает. Опыт в таком понимании не представляет собой склад впечатлений. Он включает способы работы с ними и допускает проверку этих способов.

В его классификации философских направлений различаются вопросы о достоверности, происхождении и реальности знания. На первый отвечают догматизм и скептицизм, на второй — эмпиризм и рационализм, на третий — материализм и идеализм. Дежерандо стремится показать, как противоположные решения вызывают друг друга, и как философия опыта могла бы удержать то, что в них оправдано. Осторожное сомнение предохраняет от преждевременного утверждения; факты препятствуют безусловному скептицизму; разум помогает обобщать; ощущение удерживает рассуждение в связи с действительностью. В результате метод должен получить устойчивость, которой отдельная система лишается, когда превращает собственное открытие в универсальное объяснение.

Однако поиск согласия не всегда обеспечивает хорошее решение. Особенно это заметно в его попытке примирить материализм и идеализм через признание внешнего опыта и внутреннего чувства (см. идея Рёдерера и Кабаниса). Однако то, что мы наблюдаем внешние предметы и собственные состояния, ещё не отвечает на вопрос о природе этих состояний. Материалист вполне может признавать внутренний опыт, память и сознательное действие. Из наличия переживания нельзя непосредственно вывести нематериальность переживающего. Поэтому предложенный мир между школами оказывается зависимым от того, как Дежерандо заранее истолковывает стороны спора. Сходная проблема возникает в надежде на равновесие философских систем. Истина не обязана находиться посередине между двумя утверждениями. Иногда одно объяснение действительно лучше подтверждается фактами; иногда оба сформулированы плохо. Желание сохранить часть каждого учения полезно как исследовательская осторожность, но становится препятствием, если превращается в обязательный результат. Дежерандо особенно силён там, где историческое сравнение заставляет его уточнять вопросы. Когда же сравнение должно, просто обязано завершиться всеобщим примирением, то его собственные религиозные и спиритуалистические убеждения начинают незаметно определять меру допустимого согласия.

Тем не менее его историческая работа существенно расширяет представление о французской философии этой эпохи. Он внимательно рассматривает средневековые споры, в том числе спор о природе общих понятий. Через него можно проследить продолжение вопросов, которые затем займут Локка и Кондильяка. Средние века поэтому не оказываются одним пустым промежутком между античностью и возрождением наук. Дежерандо исследует действительную работу мысли там, где её часто заменяли общими осуждениями схоластики. В своей книге про идеологов Пикаве с основанием приводит его имя рядом с Дону, когда возражает против представления об идеологах как о людях, неспособных интересоваться средневековой историей. То же касается немецкой философии. Дежерандо читал и обсуждал Канта раньше, чем во Франции сложилась влиятельная школа Кузена. Он относился к критической философии с серьёзными возражениями, но понимал значение вопроса о пределах знания. В «Сравнительной истории» он признаёт достоинство кантовского замысла, важность поставленных задач и смелость необходимых для них построений. В то же время его раздражает претензия школы занять положение высшего судьи всех прежних способов мыслить. Он замечает, что исследование познавательных способностей само должно откуда-то получить сведения о них, и сопоставляет априорную программу с наблюдением за действительными действиями ума.

Таким образом, знакомство французов с немецкой мыслью нельзя описать одной сценой пробуждения от интеллектуального сна. Исследователи уже знали о новых системах, изучали их и выбирали, что принять. Дежерандо был одним из таких исследователей. Его история помогает восстановить спор, в котором философия опыта ещё обладала собственными основаниями для решения, а не только ожидала, когда ей сообщат о её устарелости.

Дежерандо об Эпикуре

В сочинении 1802 года Дежерандо кратко перечисляет античные предпосылки опытной философии. Упоминая Демокрита и Эпикура, он пишет: «Эпикур последовал по стопам этих философов, а его учение о чувствах, плохо понятое схоластами, часто служило поводом для клеветы на его мораль» («О происхождении человеческих знаний», с. 53). Уже здесь он отличает содержание философии от репутации, которую ей создали противники. Он не считает обвинение в чувственности достаточным, чтобы отказаться от внимательного рассмотрения эпикурейской этики. Во втором издании «Сравнительной истории» разбор уже значительно подробнее. Дежерандо исходит из того, что главным для Эпикура было нравственное назначение философии. Теория знания и объяснение природы должны рассматриваться в связи с вопросом о человеческом счастье. Он рассказывает о различии удовольствий тела и души, о сдержанности желаний, о дружбе и о стремлении освободить человека от мучительных страхов. Здесь сохраняются спорные оценки, но Эпикур уже никак не похож на учителя бесконечного потребления, которого так удобно осуждать в общих историях морали.

Важнейшее место посвящено благожелательности. Дежерандо излагает эпикурейскую мораль преимущественно через Гассенди, и эту особенность следует учитывать. Он подробно передаёт рассуждение о радости щедрости, благодарности и дружбы, а затем замечает, что здесь обнаруживается прямое сходство с философией недавнего прошлого:

«Такова сущность правил, которым учили в садах Эпикура. Поражает то, что в них узнаётся первоначальный образец учений, в целом господствовавших во второй половине прошлого столетия. Столь любопытное сходство обязывало нас с некоторой подробностью охарактеризовать истинную эпикурейскую мораль, так часто искажённую писателями последующих времён. Жизнь самого Эпикура вполне соответствовала той части этой морали, которая в отношении практических советов напоминает мораль Сократа. Хотя он был слаб здоровьем и постоянно страдал, мягкость его характера и ясность духа оставались неизменно устойчивыми; внутренняя радость, говорил он, возмещала ему страдания тела».
— «Сравнительная история философских систем», второе издание, т. II, 1822, глава XIII, с. 428-429.

Далее Дежерандо говорит об умеренности Эпикура, его доброжелательности к ученикам и той привязанности, которую они испытывали к нему. Это важно ещё и потому, что позднее тот же автор станет отрицать возможность бескорыстного отношения к людям в философии, исходящей из чувственного благополучия. Его собственный исторический материал заставляет поставить вопрос лучше. Объяснение морали через удовольствие не помешало эпикурейцам ценить дружбу и поддерживать друг друга. Если теория якобы запрещает подобное отношение, то нужно либо показать ошибку в понимании теории, либо доказать, что практика действительно противоречила её основаниям. Дежерандо выбирает вторую возможность. Он считает, что, признавая нравственное достоинство, Эпикур незаметно вводит иной род блага, чем тот, который был объявлен вначале. Нравственный инстинкт, похвала и порицание, по его мнению, требуют понятия обязанности, превышающей расчёт благоразумия. Дежерандо заранее предполагает, что удовольствие и нравственная связь должны иметь разные основания. Поэтому всякое описание человеческого удовольствия, включающее доброжелательность и щедрость, начинает казаться ему отступлением от исходного принципа.

Но человек получает удовольствие не только от непосредственного воздействия на орган чувств. Он помнит, предвосхищает, понимает положение другого, испытывает привязанность и чувствует последствия собственных действий. Сам Дежерандо посвятил много страниц тому, как первоначальные впечатления преобразуются в сложной умственной и общественной жизни. Почему же исследование удовольствия должно остановиться до этой работы? Ведь можно рассуждать о развитии потребностей и чувств, не объявляя переживание дружбы доказательством существование иной субстанции. Обязанность также допускает исследование её происхождения, того как человек усваивает правила, почему их соблюдение становится устойчивым побуждением и каким образом личный интерес связывается с существованием других.

Особенно резко Дежерандо возражает против эпикурейского рассуждения о смерти. Он приводит мысль о том, что смерть не является для нас переживаемым злом, а затем отвечает:

«Итак, всё в действительности отрицательно в этом счастье, которое обещает нам Эпикур. Если он хочет избавить нас от боли, то ценой самых истинных наслаждений; если хочет уберечь нас от страха, то посредством принесения надежд в жертву. Всё сжимается и сужается вокруг нас; это покой могилы».
— «Сравнительная история», т. II, глава XIII, с. 425.

Эта фраза многое объясняет в его собственной позиции. Устранение страха смерти кажется ему обеднением потому, что сам он связывает человеческую надежду с будущим, простирающимся за пределы земной жизни. Однако безграничность надежды ещё не делает её предмет действительным. Для Эпикура освобождение от ожидания посмертных бедствий должно было вернуть человеку возможность пользоваться существующей жизнью. У Дежерандо та же операция кажется отказом от самых высоких благ. Спор касается уже того, что признаётся благом и на каком основании ему приписывается существование. Называя эпикурейское спокойствие покоем могилы, он переносит собственное религиозное ожидание в определение полноценной жизни.

При этом в оценке эпикурейской физики Дежерандо снова способен выйти за пределы неприязни. Он критикует античную атомистику за недостаточность объяснений и частные гипотезы, но признаёт исследовательское значение школы:

«Наконец, метод, рекомендованный Эпикуром, направление, которое он придал своим трудам, стремясь главным образом возбуждать и поддерживать дух наблюдения, возвращать ум к изучению и исследованию природы, должны были содействовать некоторым успехам физики, ещё столь несовершенной и до него загромождённой столькими произвольными системами. Действительно, нельзя отказать его школе в заслуге содействия развитию физических знаний в древности».
— «Сравнительная история», т. II, глава XIII, с. 449.

Здесь мы получаем достаточно редкое сочетание. Дежерандо отвергает конечные основания эпикуреизма, но признаёт его нравственную серьёзность, исправляет клеветническую репутацию и отмечает вклад в исследование природы. Более того, он сам проводит линию от Эпикура к философии XVIII века. Для восстановления эпикурейской традиции это полезнее, чем похвала, основанная на полном устранении разногласий. Историк показывает, что предмет спора существовал и обладал вполне определённым содержанием. А его возражения позволяют увидеть, где борьба с материализмом зависела от религиозного представления о том, какую жизнь человеку надлежит считать достойной.

Кондильяк

Философ на государственной службе

В начале XIX века научная работа Дежерандо постепенно соединилась с административной. Его участие в практических начинаниях началось ещё при Консульстве. В 1801 году он стал одним из основателей Общества поощрения национальной промышленности и его первым секретарём (выходит, он смело мог выступать за программу протекционизма Наполеона). Рядом с ним находились люди, для которых развитие производства, распространение знаний и совершенствование управления составляли части одной работы. В 1804 году он стал генеральным секретарём Министерства внутренних дел. Затем он занимал должности в присоединённых к Наполеоновской империи итальянских землях, работал в Тоскане и Риме, а позднее — в Каталонии. И в этом плане его политическая карьера выглядит даже более устойчивой, чем у Рёдерера. В 1811 году Дежерандо получил титул барона и вошёл в Государственный совет. Он приобрёл возможность участвовать в организации общественной жизни, но действовал уже внутри государства, всё сильнее ограничивавшего самостоятельность той интеллектуальной среды, которая помогла его собственному становлению. Правда, служба Наполеону не сделала его последовательным сторонником любых решений императора. В 1815 году, во время Ста дней, он отказался присоединиться к политическому адресу, который считал несовместимым со своими убеждениями. При Реставрации он вернулся к административной деятельности, а после Июльской революции 1830 года сохранил положение. Такая карьера показывает устойчивую готовность работать при разных режимах. Дежерандо ценил законный порядок, общественную полезность и возможность постепенно улучшать учреждения. Политическое переустройство само по себе не было для него достаточной целью.

В том же 1815 году, Дежерандо участвовал в создании Общества начального обучения. Оно поддерживало распространение школ и обсуждало способы сделать обучение доступным при ограниченных средствах. Взаимное обучение, при котором более подготовленные ученики помогали остальным, обещало увеличить число учащихся без соответствующего увеличения расходов. Эти занятия продолжают раннюю мысль о средствах развития способностей. Если человеческий ум формируется в общении, то устройство школы становится философским вопросом. Нужно выяснить, что ребёнок уже умеет, какие действия доступны ему теперь и как подготовить следующие. Учебный метод приобретает значение потому, что одинаковая природная возможность реализуется по-разному в разных условиях. Вместе с тем Дежерандо хочет направить развитие к нравственному воспитанию, а не ограничивать школу передачей полезных сведений. Его «Нормальный курс для начальных учителей», впервые вышедший в 1832 году, принадлежит к этой общей программе.

С 1819 года он преподавал административное право. Кроме того, его имя связано с замыслом Школы хартий, учреждённой в 1821 году для подготовки специалистов по историческим документам. Собственная должностная деятельность Дежерандо также стала предметом систематического изложения. Его интересовало, как привести накопленные правила и практики в порядок, который позволит ими разумно пользоваться. Поэтому нельзя сказать, что его поздние книги демонстрируют отход от философии к чужим ей делам. Исследование ума подводит его к образованию; изучение условий жизни — к помощи бедным, а сравнение исторических свидетельств — к организации знания об учреждениях. При этом административное положение меняет саму перспективу. Дежерандо всё чаще смотрит на общество глазами человека, располагающего средствами надзора, воспитания и исправления. Это даст ему множество конкретных наблюдений, но поставит и вопрос о том, кто определяет цель чужого улучшения.

Что обучение глухих показывает философии

В 1827 году вышли два тома «Об образовании глухонемых от рождения». Дежерандо рассматривает историю их обучения, сопоставляет методы, и пытается установить основания педагогической работы. Он связан с парижским учреждением, где преподавал Сикар, однако не считает почитание знаменитого учителя достаточным основанием для выбора метода. Разные способы нужно сравнивать по тому, что они действительно позволяют ученику понять и сделать. В начале исследования возникает вопрос, непосредственно продолжающий книгу о знаках: какими способностями обладает ребёнок до усвоения обычного словесного языка? Если принять, что без речи нет памяти или рассуждения, учитель будет ожидать перед собой почти пустое существо. Тогда всё достигнутое легко объявить результатом собственного искусства. Дежерандо возражает против такой оценки весьма резко:

«Чтобы хорошо понять путь, открывающийся перед учителем, нужно прежде всего хорошо определить характер ученика, его способности и положение, в котором он находится. Рассмотрим поэтому внимательно состояние глухонемого, когда он приходит к учителю, который должен начать его обучение. Узнаем, чего ему недостаёт, чтобы восполнить пробел; что он имеет, чтобы воспользоваться всеми средствами. В этом отношении были допущены серьёзные ошибки; трудности преувеличивали, потому что преувеличивали несчастье положения, уже и без того столь тяжёлого. Нам трудно понять, как Кондильяк мог совершить столь странную ошибку, предположив, что глухонемые от рождения лишены памяти и способности рассуждать. Один из современных философов, руководившийся, правда, скорее умозрительными идеями, чем духом наблюдения, отказал им в нравственном чувстве добра и зла. В недавних сочинениях людей, занимающихся обучением глухонемых, мы читаем, что эти несчастные находятся ниже дикарей, ниже даже животного. Мы слышали, как знаменитый учитель говорил в публичных лекциях, что речь идёт ни больше ни меньше как о том, чтобы дать им душу. Учителя, занятые собственными идеями и тем, чему хотят научить, не замечают действительных задатков учеников; пренебрегая необходимостью приблизиться к ним, они принимают расстояние, установленное ими самими, за меру действительной неспособности тех, кому не умеют объясниться».
— «Об образовании глухонемых от рождения», т. I, 1827, глава IV, с. 71-72.

Последнее наблюдение можно без труда применить к гораздо более широкому кругу отношений. Человек, обладающий признанным языком и положением учителя, принимает неудачу общения за недостаток другого. Собственные средства объяснения он считает естественно достаточными. Если они не действуют, то виноват тот, кто их не понял. Дежерандо требует обратить внимание на условия встречи и на способности, которые уже существуют, хотя привычная система преподавания не умеет ими пользоваться. В раннем сочинении он таким же образом объяснял, почему путешественник не должен выводить характер народа из неудачного приёма.

Сам Дежерандо далеко не свободен от иерархических представлений своей эпохи. Он говорит о несчастных и отводит благотворителю положение почти приёмного отца. Ученика предполагается ввести в мир, достоинства которого заранее установлены. Однако именно наблюдение мешает довести эту схему до полного отрицания его самостоятельности. Ещё до уроков уже существуют различение вещей, память, привычки, формы общения и нравственные отношения. Учитель должен выяснить их устройство, а не считать себя создателем человеческой природы. Это существенно и для оценки сенсуализма. Один из его влиятельных авторов, Кондильяк, действительно мог сделать слишком сильный вывод о зависимости способностей от знаков. Но исправление этого вывода тоже достигается через исследование опыта. Недостаточно выбрать между готовыми лозунгами о всевластии языка и независимости духа. Нужно наблюдать, что ребёнок понимает до определённого обучения, какие знаки уже использует и что меняется после приобретения новых. Подобная постановка вопроса сохраняет продуктивную часть программы Кондильяка, освобождая её от утверждения, которое оказалось плохо согласовано с фактами.

В книге Дежерандо есть и критика обычного преподавания языков. Ученик получает определения через другие слова, значение которых также может оставаться неясным. В результате приобретение нового названия только переносит прежнюю неопределённость. Обучение глухих заставляет серьёзнее отнестись к связи выражения с понимаемым содержанием, потому что учитель не может незаметно опереться на уже усвоенную словесную систему. Эта трудность полезна и для самого преподавателя: она показывает, сколько мнимой понятности сохраняется в привычной школе.

Нравственное совершенствование и спор с Гельвецием

В 1824 году Дежерандо выпустил книгу «О нравственном совершенствовании, или О воспитании самого себя». Здесь религиозное назначение его философии выражено гораздо определённее, чем в ранних книгах. Человек должен сознательно воспитывать собственные способности, подчинять побуждения нравственной цели, и развивать отношение к другим людям. Чувственная жизнь сохраняет необходимое место, но получает положение только начальной ступени. Дежерандо хочет объяснить, каким образом она служит более высокому существованию. Отношение к чувствам поэтому здесь двойственно. Они обеспечивают сохранение жизни, доставляют материал для знания, дают средства общения и помогают выражать привязанность. Даже внутреннее размышление нуждается в чувственных образах, чтобы стать доступным для человека. Но те же чувства способны отвлечь его от высшего назначения. Борьба с ними получает значение нравственного упражнения, через которое приобретается достоинство. Природа в таком рассуждении уже рассматривается в соответствии с замыслом Провидения: чувственные побуждения полезны и как помощники, и как противники, победа над которыми совершенствует душу. Дежерандо подводит свою оценку к следующему положению:

«Эмпиризм и сенсуализм унижают науку и мораль; философский идеализм и заблудившийся мистицизм позволяют им обоим, так сказать, испариться. Истинная мудрость возвращает чувствам достоинство, привязывая их к служению науке и добродетели как деятельных, полезных слуг и назначая им подчинённые, но необходимые функции».
— «О нравственном совершенствовании», издание 1833 года, книга I, глава V, с. 75-76.

Такое распределение ролей нуждается в объяснении. Само по себе признание сложных способностей ещё не требует считать чувственное происхождение унизительным. Если внимание, память и нравственные чувства развиваются в опыте, то это позволяет исследовать условия их развития. Дежерандо, однако, придаёт вопросу о происхождении одновременно оценочный смысл. Более высокое достоинство должно иметь и более высокое основание. Поэтому чувственное объяснение начинает казаться опасным ещё до того, как выяснено, какие человеческие отношения оно способно описать.

Особенно заметно это в полемике с Гельвецием. Дежерандо признаёт его ум, воображение и доброту, но полагает, что личные достоинства философа скрыли от него последствия собственной системы (прямо как с Эпикуром раньше). Затем он предлагает мысленно представить человека, чьи умственные способности развиты, а вся нравственная жизнь определяется чувственными удовольствиями и страданиями. У такого человека, по его мнению, останется только поиск собственного благополучия. Постепенно это воображаемое существо лишается способности ценить красоту, истину и других людей:

«Существовало бы для него прекрасное? Для него существовало бы лишь то несовершенное прекрасное, мало достойное этого имени, которое рождается из удивления и состоит только в яркости красок. Но в образах порядка он видел бы лишь совершенно механическую полезность; в гармонии не чувствовал бы ни одного из созвучий, которые восхищают нас. Какую цену имела бы в его глазах истина? Цену наживы, и никакую другую. Что видел бы он в других людях? То, что видит во всех предметах природы: средства или препятствия для своего личного благополучия. Но другие люди наделены, как и он, разумом и волей. Следовательно, он должен был бы заставлять их служить себе в обоих отношениях — убеждением, соблазном или принуждением. Он видит, как наслаждаются подобные ему! Какое другое впечатление мог бы он получить, кроме зависти? Они страдают! Какое другое впечатление мог бы он получить, кроме радости оттого, что не страдает, как они, и оттого контраста, который сделал бы его личные удовольствия живее? Какое побуждение удержало бы его от жестокости, если бы ему было выгодно быть жестоким? Какое сожаление испытал бы он при виде своей жертвы? Он мог бы принять в расчёт лишь одно: что лишил её возможности причинить ему вред. Он ещё и раздражался бы против своей жертвы, если бы она стала сопротивляться или докучать ему жалобами».
— «О нравственном совершенствовании», книга I, глава V, с. 78-79.

Эффект этого рассуждения понятен. Читателю предлагают узнать в чувственной философии мир, где доброжелательность исключена, а другой человек существует лишь как средство. Но самый важный шаг сделан раньше. Дежерандо уже предположил, что развившаяся из чувств жизнь не может включать действительной привязанности. После этого отсутствие привязанности обнаруживается с предсказуемой лёгкостью. Нуждается в доказательстве именно первоначальное ограничение. Почему удовольствие от общения, благодарность, сочувствие или потребность помогать должны быть несовместимы с чувственным существованием человека?

Гельвеций исследовал влияние воспитания, обстоятельств и общественного признания на побуждения. Его объяснения можно оспаривать, особенно там где он напирает на врожденное физиологическое равенство всех людей. Но из них нельзя просто удалить все приобретённые привязанности, и затем считать получившееся из этого одиночество — доказанным следствием системы. Человек, для которого благополучие друга стало источником собственного удовлетворения, уже не совпадает с персонажем Дежерандо. Чтобы объяснить такую связь, материалисту не обязательно переставать быть материалистом. Ему необходимо исследовать историю отношений, благодаря которой чужое состояние получает значение для собственной жизни. Более того, в историческом разборе Эпикура Дежерандо сам признавал доброжелательность, щедрость и дружбу, а в педагогических сочинениях он постоянно показывал изменение человека под действием общения. Его конкретные наблюдения позволяют представить гораздо более богатую чувственную жизнь, чем та, которую он оставляет противнику в рамках спора о нравственности. Здесь особенно хорошо видно расхождение между методом и метафизической целью. Метод заставляет узнавать, как складываются человеческие побуждения. Цель требует заранее сохранить некоторые из них за особой духовной областью.

Теодор Жерико — «Пожалейте горести бедного старика» (1821)

Бедность как предмет наблюдения

Наиболее известной практической книгой Дежерандо стал «Посетитель бедняка», впервые вышедший в 1820 году. Его замысел возник из вопроса о том, как распознавать действительную нужду, и как сделать помощь полезной для получателя. Дежерандо обращается к людям, которые готовы лично посещать нуждающихся. По его мнению, денежная подача без знакомства с обстоятельствами слишком часто оставляет причину бедствия нетронутой. Нужно узнать, что мешает семье жить собственным трудом, какой вид помощи доступен и что может изменить её положение. Это сочинение легко прочитать как руководство по надзору за бедными. И основания для такого чтения есть. Дежерандо подробно обсуждает обман, неправильное расходование помощи, леность и дурные привычки. Благотворитель должен судить о поведении семьи, выяснять её прошлое и следить за дальнейшими действиями. Здесь положение исследователя становится также положением человека, от которого зависит получение необходимых средств. Поэтому вопрос о знании чужой жизни нельзя отделить от вопроса о власти над ней.

Однако содержание книги не исчерпывается недоверием. Дежерандо различает отсутствие возможности работать, недостаточный результат труда и отсутствие самого занятия. Такое различение уже препятствует сведению нужды к одному только пороку. Он замечает, что добросовестный работник может получать заработок, которого не хватает для содержания семьи. Объяснение связано с обычным устройством оплаты и с количеством людей, живущих на этот заработок:

«Эта причина действует также в многодетных семьях, когда дети ещё малы. Действительно, в трудящихся классах общества цена рабочего дня естественно устанавливается в соответствии с суммой, необходимой для существования большинства работников; следовательно, она оказывается недостаточной для исключительных случаев. Самый прилежный, самый порядочный работник попадает в затруднение, как только у него появляется трое или четверо маленьких детей, которых нужно одевать и кормить; кроме того, у матери остаётся тем меньше свободного времени, чтобы самой заниматься производительным трудом. Здесь, без сомнения, существует лишь частичная нужда; но от этого она не становится менее достойной уважения и участия».
— «Посетитель бедняка», издание 1833 года, с. 16.

Причина бедствия здесь находится в соотношении заработка, потребностей и возможностей семьи. Исправление нравов само по себе её не устранит. Дежерандо также пишет о зависимом положении женщин, которым общество оставляет мало достаточно оплачиваемых занятий. Правда он сохраняет представление о слабости и особом назначении женского пола, но наблюдение за устройством труда выводит его за пределы объяснения через личный характер женщин. Человеку может недоставать средств потому, что доступный ему труд оценивается и организуется уже заранее определённым, искуственным образом. В другом месте он рассматривает вынужденную безработицу. Развитие производства увеличивает разнообразие занятий, но одновременно привязывает работника к узкой специальности и к своему нанимателю. Потеряв место, человек не обязательно способен сразу перейти к другому делу. Дежерандо советует проверить обстоятельства увольнения, однако не предлагает безоговорочно поверить хозяину. «Разве не бывает хозяев суровых и несправедливых?» — спрашивает он. Нужно узнать положение отрасли, прежнюю историю работы и соответствие занятия физическим силам человека. Осуждать работника до такого исследования нельзя.

Эта внимательность не устраняет патернализм, но делает его содержание сложнее. Благотворитель получает право проверять жизнь другого, а вместе с тем обязан проверять собственную оценку. Нравственная убеждённость не заменяет знания обстоятельств. Иногда помощь должна дать возможность трудиться; иногда человеку необходима поддержка именно потому, что он уже трудится достаточно, и всё же не может справиться. Принять эти ситуации за одно и то же означало бы одинаково ошибиться и в объяснении, и в действии. Сам Дежерандо подчёркивает, что сведения нельзя получать унизительным допросом. Он хочет, чтобы нуждающийся рассказывал о своём положении благодаря доверию и доброжелательности посетителя. Но в той же книге советует изучать детей, которые могут невольно выдать скрываемое родителями. Между этими рекомендациями сохраняется реальное напряжение. Обещанная близость способна стать способом добиться более полного контроля. Здесь особенно важно не превращать намерение делать добро в достаточное оправдание всех средств, которыми его собираются осуществлять.

В 1839 году вышло большое сочинение «Об общественной благотворительности». В нём Дежерандо расширил рассмотрение помощи до уровня учреждений и общественных условий. Уже во введении вопрос ставится значительно шире частной милостыни:

«Нельзя размышлять о болезненных явлениях бедности, не проникая в основополагающие начала самого общества и в серьёзные вопросы, возникающие из различия классов, организации собственности и организации труда. Причины и последствия бедности в нескольких отношениях связаны с началами гражданского и уголовного законодательства. Исследуя средства её предупреждения и устранения, мы входим в важнейшие проблемы политической экономии. Гигиена и врачебное искусство также привлекаются к руководству общественной помощью».
— «Об общественной благотворительности», 1839, т. I, введение.

Далее он возвращает на высшее место мораль и религию. Поэтому из приведённого фрагмента нельзя сделать Дежерандо сторонником какого-либо позднейшего социалистического учения. Он остаётся защитником постепенного улучшения общества посредством воспитания, разумной помощи и деятельности учреждений. Но его собственное исследование требует обращаться к собственности, разделению труда, заработку и законодательству. Христианская благотворительность вынуждена узнавать материальные условия, без которых её действие остаётся произвольным. Объяснение через реальные отношения труда и жизни появляется у автора, который решительно возражает против материалистической морали. Такие объяснения становятся необходимыми потому, что он хочет помочь действительному человеку, а не персонажу вымышленного нравственного примера. Там, где наблюдение ведётся достаточно внимательно, плохой характер перестаёт быть универсальной причиной бедствия. Если же установлена другая причина, то и воздействовать требуется именно на неё.

Дежерандо в истории французской философии

В 1832 году Дежерандо вошёл в восстановленную Академию моральных и политических наук. В философской секции вместе с ним оказались Дестют де Траси, Ларомигьер, Рёдерер, Гара, Дону и Виктор Кузен. Это соседство хорошо показывает, насколько разные исследовательские программы ещё сосуществовали во французской мысли. Старые идеологи не исчезли в тот момент, когда новая школа объявила себя наследницей всей предшествующей философии. Они продолжали участвовать в научной жизни, а общие учреждения позволяли видеть различия, которые позднейшая схема преемственности сглаживала. В 1837 году Дежерандо получил достоинство пэра Франции. Он умер в Париже 10 ноября 1842 года, оставив работы, разбросанные между несколькими областями, которые впоследствии стали рассматриваться гораздо более раздельно. Для историка философии он оказался ранним эклектиком, для историка образования — исследователем преподавания, для социальной истории — организатором благотворительности. Каждая из этих характеристик передаёт часть его деятельности. Вместе они становятся понятнее, если вернуть общий вопрос о развитии человека через опыт, знаки и отношения с другими.

Этот вопрос делает его близким идеологам даже там, где он отходит от их выводов. Дежерандо сохраняет интерес к происхождению понятий, требует наблюдать способности в действии и показывает, как условия общения меняют возможности познания. Его исследование языка помогает критиковать словесные подмены; его советы путешественнику заставляют учитывать собственное участие в наблюдаемой ситуации; педагогические сочинения ограничивают власть готового представления об ученике. Всё это принадлежит истории опытного изучения человека, которую слишком часто сужают до одного тезиса о зависимости идей от ощущений. Но его метафизические и нравственные решения требуют отдельной оценки. Из самостоятельной деятельности ума он стремится получить основание для реальности его духовной природы; из нравственного достоинства — необходимость более высокого блага; из человеческой надежды — возражение против эпикурейского отношения к смерти. Эти переходы не следуют непосредственно из наблюдений. Они выражают убеждения, с которыми Дежерандо приступает к исследованию. Когда он оставляет чувственной жизни только эгоистический расчёт, собственный метод обедняется: исчезает история формирования привязанностей, изучать которую он столь настойчиво предлагает в других местах.

По сообщению Пикаве, за несколько месяцев до смерти Дежерандо председательствовал в комиссии, рассматривавшей конкурсные сочинения о Ларомигьере. Он просил участников быть справедливее к французским философам, по следам которых шёл его покойный современник. Дежерандо сам изменялся и всё сильнее расходился с сенсуалистической школой, однако видел, что её действительная работа плохо соответствует репутации, создаваемой победившими противниками. Мы сталкивались с этим при чтении Рёдерера и Ларомигьера; теперь то же несоответствие обнаружилось внутри собственных сочинений Дежерандо. Его сочинения оказали некоторое влияние и по другую сторону Атлантики, особенно на таких интеллектуалов, как Генри Дэвид Торо, Маргарет Фуллер и особенно Ральф Уолдо Эмерсон, который использовал концептуальную основу Дежерандо для развития своих идей в своей первой работе «Природа».

Источники

Для биографии и истории философской среды использованы «Идеологи» Франсуа Пикаве, глава VIII, раздел о Дежерандо, а также биографическая справка французского Сената. Институциональные сведения сопоставлены с материалами Академии моральных и политических наук и историей учреждения Школы хартий.