Это далеко не все высказывания, касающиеся женщин в сочинении «Придворный»; там их намного больше, что и не удивительно, для трактата о галантных нравах аристократа. Здесь выделены только те, что касаются спора троих консервативных стоиков — Гаспаро, Оттавиано и Фризио против троих либеральных гедонистов — Джулиано Маньифико (Медичи), кардинала Бернардо Биббиены и Чезаре. На самом деле спор начинается только под конец второй книги, после того, как уже был описан идеальный придворный, и теперь надо было сделать плавную подводку к третьей книге, где должны были описать идеальную придворную даму. И, по сути, спор между консерваторами и либералами по женскому вопросу занимает вообще всю третью книгу сочинения целиком (!). Так что всю эту книгу я здесь и размещаю, а это не так уж и мало. В качестве эксперимента, я подсвечу текст консерваторов коричневым цветом, а текст либералов — темно-розовым. В обзоре комедии «Каландрия» (1513), которая начинала писаться тогда же, когда Кастильоне написал первую версию «Придворного», мы уже отмечали, что Биббиена выделяется на фоне других комедиографов, и его можно даже записать в пантеон одобряемых авторов для эпикурейской традиции, хотя конечно, эпикурейцем он не был. В этих диалогах о женщинах — такая репутация кардинала только усиливается, хотя ещё более достойным выглядит Маньифико, который становится главным рассказчиком всей третьей книги.

II книга, раздел LXIX (69)
– Да женщины только и рады об этом послушать [до этого Бернардо Биббиена толкнул сальную шутку про секс], – рассмеялся синьор Гаспаро Паллавичино. – А вы хотите отнять у них такое удовольствие! Лично я чаще краснею от слов, какие подчас отпускают женщины, чем от тех, что говорят мужчины.
– Я не о тех женщинах говорю, – сказал мессер Бернардо, – но о добропорядочных, которые достойны уважения и чести со стороны любого благородного человека.
– Хорошо бы вывести точное правило, как распознавать их, – отозвался синьор Гаспаро, – потому что те, которые наружно кажутся лучшими, на деле отнюдь не таковы.
Мессер Бернардо только улыбнулся:
– Не будь здесь нашего синьора Маньифико, который повсюду слывет покровителем женщин, я взял бы на себя труд вам ответить; но не хочу пытаться обойти его.
– Женщины не нуждаются в защитнике против столь жалкого обвинителя, – заметила с улыбкой синьора Эмилия. – Оставьте синьора Гаспаро при его извращенном мнении, возникшем, скорее всего, оттого, что он просто никогда не встречал женщины, которой бы приглянулся, а не от каких-то недостатков, присущих женщинам. И продолжайте, пожалуйста, рассказ о шутках.

II книга, раздел XC (90):
– Вы определенно пристрастны к женщинам, мессер Бернардо, – вмешался синьор Гаспаро. – И почему это, спрашивается, мужчины должны оказывать большее уважение женщинам, чем женщины мужчинам? Разве нам не так же должна быть дорога наша честь, как им – их? По-вашему, стало быть, пусть женщины язвят мужчин словами и насмешками, когда им угодно, безо всякого удержу, а мужчины пусть помалкивают, да еще в придачу и благодарят их?
– Я совсем не за то, чтобы женщины в шутках и розыгрышах нарушали те правила, о которых мы уже говорили, – ответил мессер Бернардо. – Я говорю о том, что они могут с большей свободой поддевать мужчин в том, что касается нецеломудрия, чем мужчины – поддевать их. Это мы сами установили такой порядок, что для нас распутство – не порок, не недостаток, не что-либо гнусное, зато для женщин – столь крайнее бесчестье и позор, что любая, о которой однажды прошла дурная молва, хоть ложная, хоть правдивая, остается опороченной навсегда. И поскольку, затрагивая честь женщины, мы рискуем нанести ей тяжкое оскорбление, я и говорю, что вышучивать их надо в другом, а в этом – воздерживаться. Ибо шутка или розыгрыш, уязвляющие слишком больно, как уже было сказано, выходят за пределы позволительного для благородного человека.

II книга, раздел XCI (91):
Здесь, воспользовавшись тем, что мессер Бернардо примолк, в разговор вступил синьор Оттавиано Фрегозо.
– Синьор Гаспаро мог бы ответить вам, – сказал он с улыбкой, – что этот закон, который, как вы считаете, мы, мужчины, сами завели, возможно, не так бессмыслен, как вам кажется. Ибо поскольку женщины, создания весьма несовершенные сравнительно с мужчинами, имеют весьма мало или даже совсем не имеют достоинства и не способны ни на какой доблестный поступок, то нужно было обуздать их стыдом и страхом бесчестья, чтобы как бы насильно привить им какое-то добрые качества. Необходимым для них более всего другого, ради уверенности в отцовстве, сочли воздержание, поэтому понадобилось всеми возможными ухищрениями и способами сделать их воздержными, как бы уступив им быть малоодаренными во всем прочем и всегда делать противное тому, что должно. И коль уж все другие грехи им разрешено совершать, не навлекая на себя порицания, если мы будем вышучивать все недостатки, женщинам разрешенные и, следовательно, не выходящие для них за рамки приличного, так что об исправлении их они не заботятся, – нас это вовсе не рассмешит. Ведь вы же сами говорили, что смех вызывает то, что за эти рамки выходит.

II книга, раздел XCII (92):
– Вы такого мнения о женщинах, синьор Оттавиано, – сказала синьора герцогиня, – и после этого огорчаетесь, что они вас не любят?
– Я этим не огорчен, – ответил синьор Оттавиано. – Напротив, благодарю их за это, потому что тем самым они не обязывают меня любить их. И высказываю сейчас не свое мнение, но говорю, что синьор Гаспаро мог бы привести и такие доводы.
Мессер Бернардо сказал:
– Да, поистине большой было бы победой женщин, сумей они примирить с собой столь великих врагов, как вы и синьор Гаспаро.
– Я им не враг, – запальчиво отозвался синьор Гаспаро. – Это вы враг мужчин. Ибо, если хотите, чтобы женщин не задевали по поводу их так называемой чести, вам стоит установить для них еще один закон: чтобы они не поддевали мужчин в том, что для нас так же постыдно, как для них, – неудержание похоти. Неужели ответ Алонсо Карильо, данный им синьоре Боадилья, – будто он надеялся остаться живым, если она возьмет его в мужья, – менее приличен, чем ее утверждение, будто все его знакомые думали, что король его повесит? И почему Риччардо Минутоли было менее позволительно обвести вокруг пальца жену Филиппелло и устроить, чтобы она пришла к нему в ту баню, чем для Беатриче – поднять с постели своего мужа Эгано и подстроить, чтобы Аникино отдубасил его, а перед этим вдоволь натешился с ней? Или чем для той, которая привязала нитку к большому пальцу ноги, а потом уверила мужа, что это была не она? Раз уж вы говорите, что эти розыгрыши из книги Боккаччо, устроенные женщинами, так изобретательны и хороши.

II книга, раздел XCIII (93):
– Господа! – воскликнул со смехом мессер Бернардо. – Мне было поручено говорить только о шутках, и я не собираюсь выходить за эти границы. Кажется, я уже сказал, почему именно не считаю приличным поддевать женщин в вопросах чести – как словами, так и действиями. При этом, если не ошибаюсь, я и для женщин определил правилом не жалить мужчин в их чувствительные места.
Теперь что касается приведенных вами, синьор Гаспаро, розыгрышей и слов. Да, то, что ответил Алонсо синьоре Боадилья, мне, можно сказать, нравится, хоть в некоторой степени задевает и честь. Потому что намек здесь сделан как бы издалека и так непрозрачен, что можно понять сказанное в простом смысле, и Алонсо мог вполне притвориться, будто сказал все это не с порочащей целью. Зато другое его высказывание представляется мне весьма неприличным. Однажды, когда королева проходила перед домом той же синьоры Боадилья, Алонсо увидел, что на воротах углем намалеваны непристойные животные, которых в столь разнообразных формах рисуют на стенах харчевен, и, подойдя поближе к графине де Кастаньета, тихо сказал ей: «Посмотрите, синьора: это головы зверей, которых синьора Боадилья каждый день убивает на охоте». Сами видите: пусть это и искусная метафора, удачно заимствованная у охотников, которые ради похвальбы вешают у себя на воротах головы убитых ими зверей, но она неприлична и постыдна. Да и высказана была не в ответ; ведь сказать в ответ куда порядочнее: выглядит так, что человека спровоцировали, и он вынужден быстро что-то придумать.
Но, если вернуться к вопросу о женских розыгрышах, я говорю не то, что обманывать мужей доброе дело, но только то, что многие уловки женщин, описанные у Джованни Боккаччо, смешны и изобретательны, особенно те самые, которые вы упомянули. Но, на мой взгляд, розыгрыш Риччардо Минутоли переходит все границы и более жесток, чем розыгрыш Беатриче, потому что Риччардо намного больше отнял у жены Филиппелло, чем Беатриче у своего мужа Эгано. Ведь Риччардо с помощью обмана устроил так, что она сделала то, чего не хотела, а Беатриче обманула своего мужа, чтобы сделать то, что eй нравилось.

II книга, раздел XCIV (94): 
– Но Беатриче нельзя извинить ничем, кроме любви, – сказал синьор Гаспаро. – А это следует допустить в равной мере как для женщин, так и для мужчин.
– В самом деле, любовная страсть является большим извинением в любом проступке, – ответил мессер Бернардо. – Тем не менее, что касается меня, я думаю, благородный человек, достойный своего звания, должен и в этом, как во всем остальном, быть искренним и правдивым. И если даже вероломство по отношению к врагу справедливо считается низким и весьма отвратительным, подумайте, насколько более тяжким грехом должно считаться оно по отношению к тому, кого ты любишь. И полагаю, что всякий благородный влюбленный переносит столько трудов, столько бессонных ночей, подвергает себя стольким опасностям, проливает столько слез, использует все способы и возможности угодить любимой женщине, главным образом не с целью овладеть ее телом, но овладеть твердыней души, раздробить крепчайшие алмазы, растопить льды, подчас таящиеся в нежной женской груди. Вот что я считаю истинной и несомненной целью, к которой стремится благородное сердце. И будь влюблен я сам, я предпочел бы просто знать, что та, которой я служу, взаимно любит меня сердцем и дарит мне душу, вовсе не имея с ее стороны никакого другого удовлетворения моему чувству, нежели насладиться ею и овладеть ею всей против ее воли; ибо в последнем случае мне бы казалось, что я владею лишь мертвым телом. Поэтому стремящиеся насытить свои вожделения посредством таких розыгрышей, которые лучше назвать не розыгрышами, а вероломством, во-первых, наносят оскорбление, а во-вторых, овладевая телом против воли, не достигают того удовлетворения, какого следует желать в любви. То же самое скажу и о других, использующих в любви чары, приворот, а иногда силу, снотворные средства и тому подобное. И да будет вам известно, что и подарки сильно уменьшают наслаждение от любви, так как мужчина может оставаться в подозрении, что женщина его не любит, а лишь делает вид, будто любит, желая извлечь из этого выгоду. Так что нужно весьма дорожить любовью женщины, если она знатна, ибо ее чувство не может происходить из иного источника, как только из подлинной и несомненной любви; знатная госпожа никогда не выкажет свою любовь к тому, кто ниже ее по положению, если не любит его от всего сердца.

II книга, раздел XCV (95): 
Синьор Гаспаро ответил на это:
– Я не спорю с тем, что намерение влюбленных, их труды и опасности должны иметь своей целью скорее завоевание души, нежели тела любимой женщины. Но те обманы, которые вы у мужчин называете вероломствами, а у женщин – розыгрышами, являются наилучшими средствами к достижению этой цели, ибо кто владеет телом женщины, тот всегда является и господином ее души. И если хорошо помните, жена Филиппелло после всего огорчения из-за обмана, подстроенного ей Риччардо, разобравшись, насколько поцелуи любовника слаще мужниных, и сменив суровость на сладостную любовь к Риччардо, с того самого дня нежнейшим образом к нему привязалась. Вот вам, пожалуйста: чего не могли сделать частые посещения, подарки и многие столь долго выказываемые знаки любви, то сделала в недолгое время простая близость между ними. Как видите, этот разыгрыш (или назовите его вероломством, если угодно) стал прекрасным способом овладеть, как вы скажете, твердыней ее души.
– Ваше предположение, – заметил на это мессер Бернардо, – совершенно ложно. Ведь если бы женщины всегда отдавали свою душу тем, кто обладает их телом, то каждая из них больше всех на свете любила бы собственного мужа. Мы, однако, видим иное. Но Боккаччо был, как теперь вы, большим – и несправедливым – врагом женщин [см. обзор на работу Боккаччо].

II книга, раздел XCVI (96): 
Синьор Гаспаро ответил:
– Повторяю, я им вовсе не враг; но среди мудрых мало таких, которые высоко ставили бы женщин, – даже если подчас в каких-то своих видах они выказывают противоположное.
– Вы не только женщин оскорбляете, – отозвался мессер Бернардо, – но и тех мужчин, которые относятся к ним с почтением. Однако я, как уже сказал, не хочу пока отходить от моей темы – розыгрышей – и пускаться в столь трудное предприятие, как оборону женщин от вас, великого воителя. Поэтому закончу уже мою речь, которая вышла, возможно, куда более долгой, чем было нужно, но определенно менее приятной, чем вы ожидали. И поскольку я вижу, что женщины остаются спокойны и терпеливо сносят ваши обиды, то склонен отчасти признать верность сказанного синьором Оттавиано: что их не очень-то заботит, когда о них говорят дурно, кроме лишь упреков в нецеломудрии.
Тогда большинство женщин, по знаку, данному синьорой герцогиней, поднялись с мест и со смехом поспешили к синьору Гаспаро, словно собираясь надавать ему тумаков или сделать с ним то же, что вакханки с Орфеем, при этом говоря:
– Вот сейчас увидите, заботит нас или нет, когда о нас говорят дурно!

II книга, раздел XCVII (97): 
И так, частью из-за раздавшегося смеха, частью из-за того, что все повскакали с мест, показалось, что сон, который уже смежал глаза некоторых, рассеялся. Но синьор Гаспаро сказал:
– Хорошенькое дело! Зная, что не правы, они хотят употребить силу и закончить беседу, проводив нас, как говорится, по-браччански.
– Не бойтесь, этого не будет, – отвечала синьора Эмилия. – Но поскольку вы, видя, что мессер Бернардо утомлен долгой речью, начали говорить о женщинах всякие гадости, думая, что вам никто не возразит, мы выпустим в поле свежего всадника, который сразится с вами, чтобы ваше заблуждение недолго оставалось неотмщенным.
И, обратившись к Джулиано Маньифико, который до сих пор почти не принимал участия в разговоре, сказала:
– Вы слывете защитником чести женщин. Настало время доказать, что это звание досталось вам не всуе. И если за это ваше кредо вы и раньше имели какую-то награду, теперь будьте уверены, что, сокрушив столь жестокого нашего врага, вы намного больше обяжете всех женщин, – так что, даже только и делая, что награждая вас, мы все равно будем чувствовать себя в неоплатном долгу.

II книга, раздел XCVIII (98): 
– Государыня моя, – отвечал Джулиано Маньифико, – не слишком ли много чести вы оказываете вашему врагу и не слишком ли мало – вашему защитнику? Ведь вплоть до этого момента на все, сказанное синьором Гаспаро против женщин, мессер Бернардо отвечал прекрасно. Уверен, каждый из присутствующих здесь хорошо знает, что придворному подобает относиться к женщинам с величайшим почтением и что благоразумный и учтивый человек отнюдь не должен уязвлять женщину, касаясь ее целомудрия, ни в шутку, ни всерьез. Обсуждать столь очевидную истину – все равно что ставить под сомнение совершенно ясные вещи. Мне думается, синьор Оттавиано несколько вышел из пределов разумного, сказав, что женщины – весьма несовершенные создания, не способные ни на какое доблестное дело, и почти или вовсе не имеют достоинства сравнительно с мужчинами. И поскольку часто словам людей с большим авторитетом оказывают доверие, даже если они в чем-то уклоняются от истины или когда говорят в насмешку, синьор Гаспаро и оказался вовлеченным в заблуждение, будто мудрые мужи невысоко ставят женщин, – что совершенная неправда. Напротив, мне мало приходилось знать достойных мужчин, которые не любили бы и не чтили бы женщин, чьи добродетели и, следовательно, достоинства я не считаю в чем-либо ниже мужских.
Тем не менее, если бы дошло до такого поединка, дело женщин защитить было бы очень трудно; потому что эти господа сочинили придворного столь превосходного, обладающего столькими неземными качествами, что любой, рассмотрев его таким, как его описали, подумает, что такой высоты достоинства женщин достигнуть не могут. Но если уж сражаться на равных, нужно сначала, чтобы кто-то, столь же разумный и красноречивый, как граф Лудовико и мессер Федерико, сочинил придворную даму, наделенную всеми женскими совершенствами, как они сочинили придворного, наделенного всеми совершенствами мужчины. Думаю, что тогда защитник дела женщин, даже если он не весьма силен умом и красноречием, с помощью самой истины мог бы ясно доказать, что женщины не менее доблестны, чем мужчины.
– И даже намного более, – сказала синьора Эмилия. – Что это так, видно уже из самого рода слов: ведь «доблесть» – это женщина, а «порок» – мужчина.

II книга, раздел XCIX (99): 
Тогда синьор Гаспаро, усмехнувшись, обернулся к мессеру Николо Фризио:
– А вы, Фризио, что думаете об этом?
– А я сочувствую синьору Маньифико, который, обманутый обещаниями и обольщениями синьоры Эмилии, впал в ошибку и сказал такое, что мне, при моем самом добром к нему отношении, стыдно слушать.
Синьора Эмилия ответила с улыбкой:
– Вы устыдитесь самого себя, когда увидите, что синьор Гаспаро, убежденный, признает свое и ваше заблуждение и попросит прощения, которое мы ему охотно дадим.
Наконец синьора герцогиня сказала:
– Поскольку время очень позднее, отложим все на завтра. Тем более что мне кажется дельным совет синьора Маньифико: прежде чем мы перейдем к этому диспуту, следует сочинить придворную даму, обладающую всеми совершенствами, подобно тому, как эти синьоры обрисовали нам совершенного придворного.
– Государыня, – сказала на это синьора Эмилия, – только Боже сохрани нас поручить это дело какому-нибудь сообщнику синьора Гаспаро! Не то он сочинит нам придворную даму, которая будет знать только кухню да прялку.
– Как раз самые для нее дела, – заметил Фризио.
– Поручаю это синьору Маньифико, – подвела черту синьора герцогиня. – Уверена, что он, с его умом и рассудительностью, мысленно представит все высшее совершенство, какого только можно желать в женщине, и столь же хорошо выразит его словами. И у нас будет что противопоставить лживым измышлениям синьора Гаспаро.

II книга, раздел C (100): 
– Государыня, – отвечал Маньифико, – я не уверен, что будет правильным решением возложить на меня дело такой важности, ибо я, честно говоря, не чувствую себя к нему готовым. Я ведь не граф и не мессер Федерико, которые с помощью своего красноречия умудрились слепить такого придворного, какого никогда не было, да, кажется, и быть не может. Но если уж вам угодно дать мне это поручение, то пусть оно будет, во всяком случае, на тех же условиях, что у них. То есть пусть каждый возражает мне, когда захочет: я приму это не как возражение, а как помощь. И может быть, при исправлении моих ошибок и выяснится то совершенство придворной дамы, которое мы ищем.
– Надеюсь, ваша речь будет такова, что вам мало в чем можно будет возразить, – ответила синьора герцогиня. – Так что обратите весь ваш ум на мысль об этом и сочините нам такую женщину, чтобы наши противники постыдились говорить, будто она своими добрыми качествами не равна придворному-мужчине. А о нем рассказ мессеру Федерико пора закончить, ибо он и так его уже слишком изукрасил, – тем более что нам предстоит еще выводить для сравнения с ним женщину.
– У меня, государыня, осталось очень мало, если и вообще осталось, что сказать о придворном, сверх уже сказанного, – отозвался синьор Федерико. – Но то, что я думал добавить, из-за шуток мессера Бернардо вылетело у меня из головы.
– Если так, – сказала синьора герцогиня, – завтра соберемся не очень поздно, чтобы у нас хватило времени на то и на другое.
После этих слов все поднялись с мест, и, попросив разрешения у синьоры герцогини, каждый отправился к себе в опочивальню.

Книга III

Раздел I (1):
Пишут, что Пифагор весьма тщательным и остроумным образом вычислил меру тела Геркулеса. Было известно, что длину стадия, на котором в Ахайе, близ города Элиды, перед храмом Юпитера Олимпийского, каждые пять лет торжественно совершались Олимпийские игры, Геркулес измерил стопами, и она составила шестьсот двадцать пять его стоп; а другие стадии, учрежденные по всей Греции в более поздние времена, тоже имели длину в шестьсот двадцать пять стоп, но при этом были несколько короче олимпийского. Из этой пропорции Пифагор легко вывел, насколько длина стопы Геркулеса была больше, чем длина стопы других людей, а узнав длину его стопы, установил, что тело Геркулеса превосходило величиной тела других людей пропорционально тому, как тот стадий превосходил другие стадии.
Так и вы, дорогой мессер Альфонсо, следуя тому же принципу, по малой части всего тела можете ясно понять, насколько урбинский двор превосходил все другие дворы Италии, видя, насколько игры, изобретавшиеся там для развлечения душ, истомленных более тягостными делами, были выше тех игр, что в ходу при других итальянских дворах. Если таковы были игры, вообразите, какими, следовательно, были другие доблестные деяния, в которые эти умы были погружены внимательно и целиком.
Об этом я и решаюсь доверительно рассказывать, в надежде, что мне поверят; и не расхваливаю дела, бывшие столь давно, что позволительно приукрасить их вымыслом, – ибо то, о чем я говорю, можно проверить свидетельством многих достойных доверия еще живущих людей, которые лично видели и знали образ жизни и обычаи, некогда принятые там. И я чувствую себя обязанным, насколько могу, со всем усердием попытаться защитить от смертного забвения эти ясные воспоминания и, записав, оживить их в душах потомков.
И возможно, в будущем благодаря этим записям кто-то еще и позавидует нашему веку; ибо нет человека, который, читая об удивительных делах древних, не представлял бы себе в уме несколько большего, чем написано, не воображал бы чего-то такого, что, как кажется ему, эти книги не могут выразить, пусть они и божественно написаны. Так и мы желаем: если наша книга удостоится милости быть прочитанной благородными рыцарями и дамами, пусть все, кому в руки попадет плод нашего труда, понимают и твердо знают, что урбинский двор был куда превосходнее и богаче замечательными людьми, чем мы в силах выразить на письме. И будь у нас столько красноречия, сколько у них достоинств, мы не нуждались бы в ином свидетельстве, для того чтобы наши слова получили полную веру от тех, кто не был этому очевидцем.

Раздел II (2): 
Итак, на следующий день в обычное время компания собралась в том же месте. Все бесшумно сели и обратили глаза на мессера Федерико и Джулиано Маньифико, в ожидании, кто из них первый начнет говорить. И синьора герцогиня, тоже некоторое время сидевшая безмолвно, сказала:
– Синьор Маньифико, все желают видеть эту вашу даму изящно украшенной; а если вы ее не покажете так, чтобы ее красота была видна вполне, мы решим, что вы ее ревнуете.
– Государыня, – отозвался Маньифико, – если бы я считал ее красавицей, я показывал бы ее без украшений, а так, как пожелал Парис увидеть трех богинь. Но если мне не помогут принарядить ее присутствующие здесь дамы, искусные в этом, боюсь, не только у синьора Гаспаро и Фризио, но и у всех других наших мужчин будет справедливый повод говорить о ней дурно. Поэтому, коль скоро она имеет у нас репутацию красавицы, может быть, лучше нам пока подержать ее в укрытии и рассмотреть те качества, о которых собирается еще досказать мессер Федерико применительно к придворному: ведь он бесспорно прекраснее, чем может быть моя дама.
– То, что было у меня на уме, – откликнулся мессер Федерико, – не настолько необходимо для придворного, чтобы нельзя было без этого обойтись. Но это почти новый предмет сравнительно с тем, о чем мы говорили до сих пор.
– И что же это за предмет? – спросила синьора герцогиня.
Мессер Федерико ответил:
– Я был намерен, насколько в моих силах, разъяснить, откуда явились эти общества и ордена, учрежденные великими государями под различными инсигниями, как орден Святого Михаила в королевском доме Франции, орден Подвязки, под именем святого Георгия, в королевском доме Англии; Золотого Руна – в бургундском: каким образом присваиваются эти достоинства и как их лишают, если на то есть причины; как они возникли, кто были их учредители и с какой целью они их учредили. Ибо и при великих дворах рыцарям этих орденов всегда оказывается честь.
Еще я думал, если хватит времени, поговорить не только о многообразии обычаев, употребляемых при дворах христианских государей в служении им, в празднованиях, в их появлениях на публичных зрелищах, но рассказать кое-что и о дворе Великого Турка, и особенно, еще больше, о дворе Софи, царя Персии. Ибо я слышал от купцов, долго живших в этой стране, что тамошние благородные рыцари весьма мужественны и галантны и в общении между собой, в ухаживании за женщинами и во всех своих делах являют учтивость и сдержанность, а в делах с оружием, когда приходится, в играх и празднествах – величавость, раскованность и легкость. Еще я имел удовольствие разузнать, какие приемы во всем этом у них более всего ценятся, каковы у них торжества, что считается изяществом в одеяниях и оружии, в чем они отличаются от нас, а в чем похожи; как развлекаются их женщины, сколь скромно одаряют они милостью тех, кто служит им ради любви. Но в самом деле, сейчас нет времени углубляться в рассуждения обо всем этом – прежде всего потому, что еще предстоит говорить и о другом, что гораздо ближе к нашему предмету.

Раздел III (3): 
– Напротив, – сказал синьор Гаспаро, – рассказать об этом и о многих других вещах было бы ближе к нашему предмету, чем сочинять эту самую придворную даму, потому что правила, данные придворному-мужчине, годны также и для женщины; ибо она, точно как мужчина, должна разбирать время и место, и соблюдать – насколько позволит скудость ее ума – все другое, о чем столько было говорено.
Однако, вместо этого, может быть, совсем неплохо было бы преподать некоторые тонкости, касающиеся личного служения монарху, ибо придворному подобает их знать и проявлять изящество в их исполнении. Или же, в самом деле, поговорить о методе, какого следует держаться в телесных упражнениях, как ездить верхом, действовать оружием, бороться, и в чем заключаются трудности этих действий.
Синьора герцогиня ответила, смеясь:
– Государи не станут использовать для личного служения такого превосходного придворного, как этот; а обучать телесным упражнениям, развитию силы и ловкости предоставим нашему мессеру Пьетро Монте в удобное для него время. Но сейчас Маньифико не должен говорить ни о чем другом, как только о той даме, которой вы, синьор Гаспаро, кажется, уже начинаете побаиваться, а потому и хотите увести нас в сторону от предмета.
Но синьора Гаспаро поддержал Фризио:
– Да ясное дело: некстати и не ко времени сейчас разглагольствовать о женщинах, когда еще столько осталось не сказанного о придворном. Незачем мешать одно с другим.
– Вы очень заблуждаетесь, – откликнулся мессер Чезаре Гонзага, – ибо как ни один двор, сколь угодно великий и пышный, без женщин не может иметь в себе ни красоты, ни блеска, ни веселья и ни один придворный не будет изящным, любезным или отважным и ни за что не станет выполнять акробатические упражнения на скаку, если его не побуждает к тому общение с женщинами, любовь к ним и желание доставить им приятное, так и разговор о придворном никогда не будет полон, если женщины своим участием не внесут свою долю изящества, которым они совершенствуют и украшают придворное искусство…
Синьор Оттавиано вставил со смехом:
– …показав кусочек той приманки, которой они сводят с ума мужчин!

Раздел IV (4): 
А синьор Маньифико, обращаясь к синьоре герцогине, сказал:
– Итак, государыня, если вам угодно, я начну говорить то, что от меня требуется, хотя и очень сомневаюсь, что смогу удовлетворить ожиданиям. И конечно, куда легче было бы мне сочинить некую государыню, достойную быть царицей всего мира, чем совершенную придворную даму, – ибо я не знаю, откуда взять пример этой дамы, а за примером для царицы мне не нужно было бы ходить далеко: достаточно лишь представить божественные достоинства одной государыни, которую я знаю лично, и, созерцая их, направить все мои мысли на ясный словесный образ того, что многие видят очами. А если б я не мог иного, достаточно мне было бы лишь назвать ее имя, чтобы считать мой долг исполненным.
– Не выходите за пределы темы, синьор Маньифико, – отвечала синьора герцогиня, – но придерживайтесь установленного порядка и сочините придворную даму, чтобы у вашей столь замечательной государыни была та, которая могла бы ей достойно служить.
И Маньифико продолжил:
– Тогда, государыня, чтобы было ясно, что ваши повеления побуждают меня дерзнуть даже на то, чего я не умею, буду говорить об этой превосходной даме, какой бы я хотел ее видеть. И когда создам ее на свой вкус, то, не имея возможности иметь другую, я уж, на манер Пигмалиона, себе ее и возьму. А что до сказанного синьором Гаспаро, будто те же правила, что установлены для придворного-мужчины, годятся и для женщины, – я придерживаюсь другого мнения. Потому что, хотя некоторые качества являются общими и равно необходимыми для мужчины и для женщины, есть и иные, более приличные женщине, чем мужчине, а есть такие, что приличны мужчине, а женщине должны быть совершенно чужды. То же самое скажу и о телесных упражнениях; но прежде всего остального, думаю, женщина должна отличаться от мужчины в своих повадках, манерах, словах, жестах, походке. Ибо как ему прилично выказывать некую солидную и твердую мужественность, так женщине – мягкую и изящную нежность, с той женственной миловидностью, которая в каждом ее движении – идет ли она, стоит или говорит что-либо – всегда явит ее женщиной, без какого-либо сходства с мужчиной.
Добавляя такое примечание к правилам, которые граф Лудовико и мессер Федерико установили для придворного, я, конечно, тоже полагаю, что женщине надо уметь пользоваться многими из них, украшая себя наилучшими качествами, как говорит синьор Гаспаро. Ибо, на мой взгляд, многие душевные добродетели необходимы женщине так же, как и мужчине. Равным образом и то, что мы сочли нужным для придворного: иметь благородное происхождение, избегать нарочитости, отличаться врожденным изяществом во всех своих действиях, иметь добрые обыкновения, быть разумной, осмотрительной, не высокомерной, не завистливой, не злоречивой, не тщеславной, не спорщицей, не неумехой, знать, как заслуживать и хранить благоволение своей госпожи и всех остальных, быть безупречной и изящной во всех занятиях, приличных для женщины. Еще мне кажется, что красота ей необходима больше, чем придворному-мужчине; ибо, в самом деле, женщина в целом много теряет, когда некрасива. И она должна быть более внимательной к своему внешнему виду и больше остерегаться дать кому-либо повод говорить о ней дурно, но вести себя так, чтобы ее не пятнала не только вина, но даже и подозрение, – ибо у женщины меньше способов защититься от клеветы, чем у мужчины.
Но поскольку граф Лудовико очень подробно рассказал о главном предназначении придворного, считая им военное дело, мне кажется уместным также сказать, каково, по моему разумению, главное предназначение придворной дамы. И если я успешно с этим справлюсь, то буду считать себя уплатившим бо́льшую часть моего долга.

Раздел V (5): 
Итак, оставляю в стороне душевные добродетели, которые у придворной дамы должны быть общими с придворным-мужчиной, – как осмотрительность, великодушие, умеренность и многие другие, а равным образом те качества, которые приличны всякой женщине, – быть доброй и сдержанной, умело управлять имением мужа, своим домом и детьми, если она замужем, и все остальные, что требуются от добропорядочной матери семейства. Хочу сказать, что живущей при дворе, на мой взгляд, прежде всего остального подобает иметь любезную обходительность, чтобы она могла общаться с человеком любого положения в приятных и скромных беседах сообразно времени, месту и качеству собеседника, и пусть этому сопутствуют спокойствие и умеренность манер и, вместе с печатью достоинства на всех ее действиях, проворная живость ума, чуждая всякой грубости, так чтобы по причине ее доброго расположения ее считали не только стыдливой, осмотрительной и человечной, но и любезной, остроумной и сдержанной. Поэтому ей нужно придерживаться некой трудной середины, словно составленной из вещей противоположных, доходя в точности до некоторых границ, но не переступая их.
Эта женщина не должна, ради желания выглядеть добропорядочной и целомудренной, быть настолько нетерпимой и выказывать такое отвращение к компаниям и разговорам не совсем скромным, чтобы тут же подниматься и уходить; ибо легко подумать, будто она изображает такую строгость с целью скрыть то, что, как она опасается, могут узнать о ней другие. Да и вообще, такая угрюмость всегда отталкивает. Но еще менее подобает ей, из желания показать себя раскованной и общительной, говорить бесстыдные слова и держаться с неумеренной и необузданной фамильярностью, выказывая повадки, позволяющие счесть ее такой, какой она, возможно, не является. А оказавшись там, где ведут такие разговоры, пусть она слушает их с легким румянцем стыда.
Точно так же следует избегать ошибки, в которую, как я видел, впадают многие: самой говорить и слушать, как говорят дурно о других женщинах. Ибо те, которые, слыша о бесчестном поведении других женщин, бывают взволнованы и показывают, что не верят молве, считая чуть ли не чудовищным такое бесстыдство, дают тем самым поруку того, что сами не допустят себя до такого греха, раз уж он кажется им столь огромным. Но о тех, кто только и знает копаться в чужих любовных историях, рассказывая о них подробно и с жаром, подумаешь, что они завидуют и даже не скрывают этого, чтобы никто по ошибке не приписал им того же. По их смешкам и ужимкам можно понять, сколь великое удовольствие находят они в таких разговорах. Из этого происходит то, что мужчины, слушая будто бы с охотой, на самом деле чаще всего думают о таких женщинах плохо и ставят их весьма низко. Им кажется, что таким поведением их побуждают к дальнейшим действиям, отчего они переходят часто к поступкам, приносящим заслуженное бесчестие, а женщин этих впоследствии уважают настолько мало, что не только не ищут общения с ними, а даже гнушаются им.
Напротив, нет столь дерзкого и наглого среди мужчин, который не оказывал бы почтения женщинам, которые имеют славу добропорядочных и честных. Ибо такая строгость, умеряемая рассудительностью и добродушием, – словно щит против дерзости и скотства наглецов. И можно видеть, как одно только слово, одна улыбка, один, самый маленький, знак благосклонности честной женщины любой мужчина ценит выше, чем все признания и ласки тех, которые беззастенчиво выказывают недостаток стыдливости. Если даже на деле эти женщины и не развратны, то развязным смехом, вольным языком и нецеломудренными повадками они подают о себе знак, будто являются таковыми.

Раздел VI (6): 
И поскольку слова, за которыми не стоит нечто важное, пусты и несерьезны, придворной даме нужно не только уметь различать, с каким человеком она говорит, для учтивого общения с ним, но и иметь познания во многих вещах, из которых она могла бы выбирать подходящие к качествам собеседника, избегая говорить то, чем можно его невольно обидеть. Пусть остерегается вызвать раздражение неумеренным хвастовством или излишней болтливостью. Пусть не примешивает к шутливым беседам вещи серьезные или к беседам серьезным шутки и розыгрыши. Пусть не принимает самонадеянно вид, будто знает то, чего не знает, но с надлежащей скромностью достойно покажет себя в том, в чем разбирается на деле, избегая во всем, как уже было сказано, нарочитости.
Таким образом, украсив себя добрыми нравами, она и телесные занятия, подобающие женщине, будет исполнять с высоким изяществом, а беседы ее будут красноречивы и полны благоразумия, целомудренны и приятны. Так она станет не только любимой, но и уважаемой целым светом и, наверное, достойной нашего совершенного придворного как по своим душевным, так и телесным качествам.

[Прим. — Здесь Маньифико внезапно начинает продвигать патриархальные нормы в поведении женщин, и местами начинает выглядеть правее, чем его оппоненты].

Раздел VII (7): 
Дойдя до этого момента, Маньифико умолк так, что могло показаться, будто его рассуждение окончено. И синьор Гаспаро сказал:
– Вы, синьор Маньифико, действительно богато украсили эту даму, придав ей замечательные качества. Мне, однако, представляется, что говорили вы уж очень общо и лишь по имени упомянули несколько вещей столь важных, что, кажется, вы просто постыдились разъяснять их подробно, не научили им, а словно пожелали их ей, как подчас желают чего-то невозможного и сверхъестественного. Поэтому хотелось бы, чтобы вы разъяснили нам получше, каковы телесные занятия, приличные для придворной дамы, и как именно должна она вести беседу, и что это за многие вещи, которые ей, по-вашему, пристало знать. И имеете ли вы в виду, что благоразумие, великодушие, воздержанность и многие другие названные вами добродетели пригодятся ей единственно в управлении своим домом, детьми, семьей (хоть вы и не желаете, чтобы это было ее первостепенным предназначением) или же, на самом деле, в том, чтобы вести беседы и изящно выполнять те самые телесные упражнения? И, ради всего святого, берегитесь употребить эти бедные добродетели на занятия столь низкие, что их впору будет стыдиться.
– Нет, вы положительно не можете не выказать при любом случае вашего дурного отношения к женщинам! – улыбаясь, отвечал Маньифико. – Но я, кажется, сказал достаточно – особенно для таких слушателей, как наши. Ибо, думаю, среди них нет ни одного, кто бы не знал, что женщине не пристало упражняться с оружием, скакать верхом, играть в мяч, бороться и делать многое из того, что прилично мужчинам.
– А ведь у древних, – возразил Унико Аретино, – было в обычае, что женщины нагими боролись с мужчинами. Но мы утратили это доброе обыкновение, как и многие другие.
– И мне случалось видеть, как женщины играли в мяч, – сказал мессер Чезаре Гонзага, – а еще упражнялись с оружием, скакали верхом, ходили на охоту и делали почти все, что делает мужчина.

Раздел VIII (8): 
Маньифико сказал в ответ:
– Раз уж мне дано право сочинить эту даму по собственному вкусу, я не только не одобряю, чтобы она делала суровые и требующие большой крепости мужские упражнения, о которых у нас шла речь, но и приличные для женщины пусть делает с разбором и с тем кротким изяществом, которое, как мы говорили, ей так к лицу. И не хотелось бы мне видеть, чтобы она, даже танцуя, делала движения слишком бойкие или требующие чрезмерных усилий, а в пении или игре на музыкальных инструментах – резкие и частые фиоритуры, показывающие больше мастерства, чем мелодичности; также и сами инструменты, на которых она играет, должны соответствовать этому намерению. Вообразите, как неприятно видеть женщину, играющую на барабане, дудке, или трубе, или других подобных инструментах, оттого что резкость их звука скрывает или вовсе отнимает мягкую нежность, так украшающую любое ее движение. Поэтому, когда она готовится танцевать или играть, пусть ждет, пока ее попросят, соглашаясь не без доли стеснения, показывая ту благородную стыдливость, которая противоположна развязности. С тем же намерением подобает ей и согласовывать свои наряды, одеваясь так, чтобы не казаться тщеславной и легкомысленной. Но поскольку женщине позволительно, да и положено, более тщательно заботиться о своей красоте, чем мужчине, и при этом существуют разные роды красоты, нашей даме следует уметь разбираться, какие платья увеличивают ее изящество и лучше подходят к тому, чем она в этот момент намерена заниматься, и именно те и надевать.
Если она сознает в себе яркую и живую красоту, пусть содействует ей и движениями, и словами, и платьями, чтобы все это имело оттенок веселости; равно как другая, сознающая свою плавную и степенную повадку, соединяет с ней и другие средства в том же роде, чтобы еще подчеркнуть то, что даровала ей природа. Таким же образом, будь она несколько более дородной или, наоборот, более худощавой, чем нужно, будь она белокожей или смуглой, – пусть помогает сама себе своим платьем, но сколь возможно незаметнее; и пусть кажется, что, держа себя всегда ухоженной и чистой, она не прилагает к этому особенного старания.

Раздел IX (9): 
Но синьор Гаспаро спрашивает меня, что это за вещи, в которых наша дама должна быть осведомлена, и в какой манере ей подобает общаться, и предназначены ли ее добрые качества на то, чтобы служить этому общению. Отвечаю: пусть она имеет познания во всем том, что, по мнению графа Лудовико и мессера Федерико, должен знать придворный. А в тех упражнениях, о которых мы говорили, что они ей не подходят, пусть разбирается в той мере, как те, кто ими не занимаются сами, – хотя бы с целью уметь похвалить и оценить подвиги рыцарей сообразно их заслугам.
Итак, повторяя вкратце сказанное, пусть наша дама имеет познания в литературе, в музыке, в живописи, умеет танцевать и поддерживать праздничное веселье. Прибавим к этому скромную умеренность, поддержание доброй славы о себе и остальное, что мы выше сочли важным для придворного. Так она будет весьма изящной в своих речах, в смехе, в играх, в остротах – словом, во всем – и способной непринужденно вести беседу, вставить, в пределах приличного, острое и меткое слово, шутить с любым человеком, с каким ей случится иметь дело. И хоть кажется, что сдержанность, великодушие, воздержность, крепость духа, осмотрительность и другие добродетели не имеют значения в досужей беседе, пусть наша дама украшается ими всеми, не столько ради самой беседы – хотя они и в беседе могут пригодиться, – сколько чтобы просто быть добродетельной. Чтобы добродетели вызывали почтение к ней и все, что она ни делает, составлялось бы из них.

Раздел X (10): 
– Нет, это просто изумительно! – расхохотался синьор Гаспаро. – Раз уж вы даровали женщинам и науки, и великодушие вместе со сдержанностью и умеренностью, как это вы еще не додумались вверить им управление городами, составление законов, командование войсками? И как мужчин еще не отправили на кухню и не посадили за прялку?
Также смеясь, Маньифико ответил:
– Да это, возможно, было бы и не худо!
И он продолжил:
– Неужели вам не известно, что Платон, поистине не бывший большим поклонником женщин, вверяет им охрану города, а другие бранные дела оставляет за мужчинами? Вы не верите, что среди них найдутся многие, которые сумели бы править городами и командовать войсками не хуже мужчин? Я не вверил им этих обязанностей лишь потому, что сочиняю придворную даму, а не королеву. Но уже вижу, что вы хотели бы исподволь вновь повторить ту хулу, что вчера синьор Оттавиано возвел на женский пол: будто они – несовершенные существа, не способные ни на какое доблестное деяние и не имеющие ни достоинства, ни цены в сравнении с мужчинами. Однако, поистине, и он, и вы находитесь в тяжком заблуждении, коли думаете так.

Раздел XI (11): 
– Я не собираюсь повторять ничего из уже сказанного, – ответил синьор Гаспаро. – Это вы принуждаете меня говорить слова, которые могут быть обидны для наших дам, чтобы ожесточить их против меня, сами притворной лестью желая заслужить их милость. Но они настолько рассудительнее других женщин, что больше любят правду, даже если она будет не совсем в их пользу, чем ложные похвалы. Они не оскорбятся, если кто скажет, что достоинство мужчин выше, и сами сознаются, что вы тут наговорили небылиц и будто на смех приписали придворной даме какие-то небывалые вещи и столько добродетелей, что куда там Сократу, Катону и всем философам, сколько их ни есть на свете! По правде сказать, я удивлен, что вы не постыдились настолько перейти все границы. Вам вполне было бы достаточно сделать вашу придворную даму красивой, скромной, честной, любезной и чтобы она умела, не нарушая приличий, развлекать всех танцами, музыкой, играми, шутками, остротами и другими вещами, которые устраиваются при дворе ежедневно. Но дать ей знание обо всем на свете, да еще приписать ей добродетели, столь редкие даже среди мужчин, не только ныне, но и в прежние века, – такого ни стерпеть, ни слушать невозможно!
А что женщины суть создания несовершенные и, следовательно, ниже мужчин и не способны на их доблести, – на этом я вовсе не собираюсь настаивать, ибо добродетелей присутствующих здесь дам хватит, чтобы уличить меня во лжи. Я лишь повторяю то, что оставили нам в своих писаниях мудрейшие из людей: что природа, всегда намереваясь и замышляя создавать вещи более совершенные, если бы могла, постоянно производила бы мужчин; а когда рождается женщина, это изъян или ошибка природы, противная тому, что она хотела бы сотворить. Как мы наблюдаем это в случаях, когда кто рождается слепым, хромым или с каким иным недостатком или когда на дереве появляются многие плоды, которые так и не вызревают, так и женщину можно назвать существом, произведенным наугад и случайно. Посмотрите на дело мужчины и женщины и отсюда сделайте вывод о степени совершенства одного и другой. Но поскольку эти изъяны женщин – вина природы, сотворившей их такими, мы не должны их за это ни ненавидеть, ни лишать их подобающего уважения. Однако оценивать их выше, чем они суть, представляется мне явным заблуждением.

Раздел XII (12): 
Ясно было, что Джулиано Маньифико дожидается продолжения речи синьора Гаспаро. Видя, однако, что тот умолк, он тут же вступил в спор:
– Касательно несовершенства женщин вы, кажется мне, привели аргумент вовсе никудышный. И хоть, может быть, и не стоило бы сейчас входить в такие тонкости, я вам в ответ на него изложу мнение сведущих, сообразное самой истине, что сущность во всякой вещи не может принимать в себя больше или меньше. Ибо как ни один камень с точки зрения самой сущности камня не может быть более камнем, чем другой, и ни одно дерево – более деревом, чем другое, так и ни один человек не может быть более человеком, нежели другой. Следовательно, по своей формальной сущности мужчина не может быть совершеннее женщины, потому что и тот и другая рассматриваются под видом человека, и то, в чем они отличны друг от друга, есть вопрос акциденции, но не сущности. Если же вы мне скажете, что мужчина совершеннее женщины пусть не по сущности, то хотя бы по акциденции, я вам возражу: в таком случае нужно, чтобы эти акциденции относились или к душе, или к телу. Если говорить об относящихся к телу, то есть что мужчина более крепок, проворен, ловок, вынослив к тяготам, я отвечу, что это весьма слабый довод, ибо среди самих мужчин те, кто имеют эти качества более развитыми, чем у других, не пользуются ради этого бо́льшим почетом; даже на войне, где большинство дел требуют немалого труда и сил, выше всего ценятся не самые крепкие; что же до тех, что в душе, отвечу, что все вещи, доступные пониманию мужчин, доступны и пониманию женщин; и куда проникает ум одного, туда может проникнуть и ум другой.

Раздел XIII (13): 
Выдержав небольшую паузу, Джулиано Маньифико, улыбнувшись, прибавил:
– Вам известно, что философы утверждают: те, кто мягок телом, более способны к умственной деятельности? Поэтому нет сомнения, что женщины, будучи мягче телом, еще и способнее умом и разум их более приспособлен к умозрениям, чем мужской.
И продолжил:
– Но если оставить это и судить, как вы того хотите, о степени совершенства мужчин и женщин из их дел, то, рассмотрев действия природы, найдем, что она создает женщин такими, каковы они суть, не случайно, но приспособив к насущной цели; ибо хотя она дает им не крепкое тело и невоинственную душу, наряду со многими другими качествами, противоположными мужским, но особенности и одного, и другой клонятся к одной цели, заключающей в себе одну и ту же пользу. Ибо как по причине своей слабости женщины менее решительны, по той же причине они более осторожны; потому что матери вскармливают детей, а отцы их обучают; отцы же, с их телесной крепостью, приобретают вне дома то, что матери, с их домоседством, сохраняют внутри дома, и это заслуживает не меньшей похвалы.
Кроме того, из истории, как древней (хотя мужчины во все века были весьма скупы на похвалы женщинам и редко о том писали), так и новой, мы знаем, что доблесть у женщин всегда была не меньше мужской; мы находим известия о таких женщинах, которые вели войны и одерживали в них славные победы, с великим благоразумием и справедливостью управляли царствами, – словом, делали все, что сделали бы мужчины. Что касается наук, разве не читали вы о многих женщинах, изучивших философию? О других, которые были совершеннейшими в поэзии? Или о тех, что вели судебные дела и прекрасно произносили перед судьями обвинительные и защитительные речи? О рукоделиях же их было бы слишком долго говорить, да и нет необходимости в таком свидетельстве. Итак, если ни в своей глубинной сущности, ни в акциденциях мужчина не совершенней женщины – о чем, кроме разума, свидетельствуют примеры, – то я не понимаю, в чем еще состоит его превосходство.

Раздел XIV (14): 
А на ваши слова – будто намерение природы всегда заключается в том, чтобы производить вещи более совершенные, и поэтому она, если б могла, производила бы только мужчин, а производить женщин – скорее ошибка или изъян природы, нежели ее намерение, – я отвечаю, что они решительно опровергаются. Не понимаю, как вы осмеливаетесь утверждать, будто природа не имеет намерения производить женщин, без которых невозможно продолжение человеческого рода, к чему природа стремится более всего на свете. Ибо именно посредством союза мужчины и женщины она производит детей, которые возвращают все доброе, полученное в детстве, своим престарелым родителям, питая их и повторяя их пример тем, что сами порождают других детей, от которых надеются в старости получить то, что в молодости дали своим родителям. Тем самым природа, словно совершая круговорот, наполняет вечность и таким образом дарует смертным бессмертие. Поскольку же для этой цели нужны в равной степени мужчина и женщина, не вижу оснований говорить, будто женщина произведена более «случайным образом», чем мужчина. Конечно, правда то, что природа всегда стремится к произведению более совершенных вещей, а поэтому и стремится воспроизводить человека как вид, но при этом не больше стремится производить мужчину, чем женщину. Напротив, если бы она делала одних мужчин, то производила бы несовершенство; ибо как из тела и души получается состав, лучший, чем его части, – то есть собственно человек, – так из совокупления мужчины и женщины получается состав, сохраняющий человеческий род, без чего части его уничтожились бы. И поскольку по самой природе мужчина и женщина всегда вместе и не могут быть друг без друга, – не имеющий женщины не должен зваться мужчиной, согласно определению того и другой, равно как не должна зваться женщиной та, что не имеет мужчину. И коль скоро только один пол в отдельности от другого является несовершенством, древние богословы приписывают Богу оба пола. Почему и Орфей говорил, что Юпитер есть и мужчина, и женщина; и в Священном Писании читаем, что Бог сотворил человека, по своему образу, мужчиной и женщиной, и поэты нередко, говоря о богах, смешивают один пол и другой.

Раздел XV (15): 
– Мне кажется, не стоило бы входить в такие тонкости, – ответил синьор Гаспаро, – потому что наши собеседницы нас не поймут. И хотя я, отвечая вам, приведу наилучшие доводы, поверят – или по меньшей мере сделают вид, что поверили, – будто я не прав, и тут же вынесут то суждение, на какое способны.
Однако, раз уж мы в это углубились, приведу лишь то, что является, как вы знаете, мнением мудрейших: мужчина подобен форме, а женщина – материи: как форма совершеннее материи и даже дает ей существование, так мужчина гораздо совершеннее женщины. И помнится, я некогда слышал, что один великий философ в неких своих «Проблемах», задаваясь вопросом: «Отчего естественным образом женщина всегда любит мужчину, первым получившего от нее любовные утехи, а мужчина, напротив, ненавидит женщину, которая первая соединилась тем же образом с ним?» – в качестве причины приводит то, что в этом акте женщина получает от мужчины совершенство, а мужчина от женщины – несовершенство; а каждый от природы любит то, что делает его совершенным, и ненавидит то, что делает его несовершенным. Есть и другой сильный довод в пользу совершенства мужчины и несовершенства женщины: вообще любая женщина желает быть мужчиной, повинуясь природному инстинкту, который побуждает ее стремиться к своему совершенству.

Раздел XVI (16): 
Маньифико не задумываясь ответил:
– Бедняжки желают быть мужчиной не ради того, чтобы сделаться совершеннее, но чтобы, получив свободу, вырваться из-под того господства, которое мужчины захватили над ними своей собственной властью. И сравнение с материей и формой отнюдь не ко всему приложимо; ибо мужчина женщине придает совершенство не так, как форма – материи. Материя от формы принимает само свое существование и без нее существовать не может; напротив, чем большее количество материи имеют формы, тем они менее совершенны, а всего совершеннее они в отдельности от материи. Но женщина не получает от мужчины свое существование; но как она получает от мужчины свое совершенство в качестве женщины, так и сама делает совершенным мужчину, и вместе они становятся способны к порождению, чего ни один из них не может сам по себе.
Причину же постоянной любви женщины к своему первому мужчине и ненависти мужчины к своей первой женщине я вижу не в том, как определяет ее ваш философ в своих «Проблемах», а в постоянстве, устойчивости женщин и в непостоянстве мужчин, и не без причины, коренящихся в их природе: мужчина, будучи горяч, из этого качества берет легкость, порывистость, непостоянство; и наоборот, женщина из своей холодности – покой, серьезность, более устойчивые впечатления.

Раздел XVII (17): 
Но тут синьора Эмилия, потеряв терпение, обратилась к Маньифико:
– Ради Бога, как-нибудь уже кончайте с этими вашими «материями» и «формами», мужчинами и женщинами и говорите так, чтобы вас понимали. Мы хорошо расслышали и поняли то дурное, что сказали о нас синьор Оттавиано и синьор Гаспаро, но каким образом вы нас защищаете, решительно понять не можем. И мне сдается, вы ушли от темы, так и оставив у нас в душе дурной осадок от речей наших врагов.
– Не называйте нас таким словом, синьора, – отвечал синьор Гаспаро, – потому что его скорее заслуживает синьор Маньифико, который, расточая женщинам фальшивые похвалы, показывает, что истинных и не существует.
Но Маньифико не смутился:
– Не сомневайтесь, государыня, на все будет дан ответ. Но я не собираюсь говорить о мужчинах несправедливых грубостей, подобных тем, что были сказаны о женщинах. И, случись кому-нибудь записать наши беседы, не хочу, чтобы на месте «материй» и «форм» оставались только доводы, приведенные против вас синьором Гаспаро, безо всякого ответа.
– И все-таки я не понимаю, синьор Маньифико, – не ослаблял между тем напора синьор Гаспаро, – как вы, признавая, что женщина по своему телесному составу холодна, а мужчина горяч, можете отрицать, что он по природным качествам совершеннее. Ведь тепло куда благороднее и совершеннее, чем холод, ибо оно активно и производительно; и, как вам известно, небеса изливают сюда, на землю, только тепло, а не холод, который не входит в дела природы. И, как я думаю, то, что женщины по своему телесному составу холодны, как раз является в них причиной боязливости и робости.

Раздел XVIII (18): 
– Вы снова хотите рассуждать о тонких вещах, – ответил Джулиано Маньифико. – Вот увидите, каждый раз будете только хуже биты. Итак, послушайте. Я соглашусь с вами, что теплота сама по себе совершеннее, чем холодность; но там, где речь идет о вещах смешанных и сложных, это не действует. Иначе более совершенным было бы то тело, которое горяче́е; но ведь это не так: наиболее совершенны тела, имеющие умеренную температуру. Добавлю, что женщина по составу холодна лишь сравнительно с мужчиной, который по причине излишней теплоты находится дальше от умеренности; но сама по себе она умеренна или, во всяком случае, более мужчины склонна к умеренности, имея в себе ту влажность, пропорциональную естественной теплоте, которая в мужчине из-за излишней сухости чаще испаряется и иссякает. Она имеет также такую холодность, которая сопротивляется естественному теплу и умеряет его, приближая к умеренности; а в мужчине избыточное тепло часто доводит тепло естественное до крайней степени, и оно, по недостатку того, что могло бы его питать, испаряется. Отчего мужчины, в акте зачатия больше теряя влагу, чем женщины, часто бывают меньше их полны жизненной силы, – так что в этом совершенство можно даже скорее приписать женщинам, которые, живя дольше мужчин, в большей степени, чем они, исполняют намерение природы.
О тепле, которое изливают на нас небеса, сейчас незачем говорить, потому что этот пример ничего не дает для нашего обсуждения; ведь, поскольку это тепло сохраняет все вещи в подлунном мире, как теплые, так и холодные, его нельзя рассматривать как нечто противоположное холодности. Но робость женщин, пусть даже имеющая вид некоего несовершенства, возникает из похвального качества – тонкости и чувствительности жизненных пневм, которые моментально представляют уму чувственные образы, и поэтому легко приходят в волнение от внешних вещей. Ведь зачастую можно видеть людей, которые не боятся ни смерти, ни чего-либо другого, но при всем этом их не назовешь храбрыми, потому что они не сознают опасности и, подобно бессловесным, идут туда, где видят дорогу, ни о чем прочем не думая; и все это лишь от грубости нечувствительных пневм. Поэтому о безумном нельзя сказать, что он отважен. Истинное величие духа происходит из сознательной решимости и ясного изъявления воли поступить так-то, ценя честь и долг выше всех опасностей на свете, – когда человек, даже видя перед собою явную смерть, сохраняет такую твердость сердца и души, что чувства не сковываются, не помрачаются ужасом, но делают свое дело, осознавая и осмысляя должное так, будто находятся в полном покое. И мы видели и знаем многих мужчин такого рода, но знаем также и многих женщин, которые и в древности, и в наше время выказали величие духа и явили миру дела, достойные немолчной хвалы, не меньшие тех, что совершили мужчины.

Раздел XIX (19):
– Эти дела, – вставил Фризио, – начались, когда первая женщина, согрешив сама, ввела и прочих в грех против Бога, оставив человеческому роду в наследство смерть, недуги, скорби и все те горести и бедствия, которые он терпит и по сей день.
Джулиано Маньифико и тут не замедлил с ответом:
– Раз уж вам пришла охота забраться в священные предметы, – неужели вы не помните, что это преступление было исправлено тоже некой Женщиной, принесшей нам намного больше пользы, чем та, первая, вреда? Настолько больше, что вину, оплаченную такими заслугами, даже называют счастливейшей? Не мне бы вам говорить, насколько достоинства всех человеческих существ, сколько их ни есть в мире, ниже Госпожи нашей Пресвятой Девы, чтобы не смешивать вещей божественных с этими нашими глупыми рассуждениями. Не мне бы вам рассказывать, сколько женщин с неизмеримой стойкостью предали себя на жестокую смерть от рук тиранов ради имени Христова или о тех, которые в ученых состязаниях посрамили множество идолопоклонников. А если вы скажете мне, что то совершилось чудом и благодатью Святого Духа, я вам отвечу, что никакая доблесть не заслуживает стольких похвал, как та, что доказана свидетельством самого Бога. А о многих других женщинах, о которых сейчас не будем говорить подробно, вы и сами можете узнать, особенно читая святого Иеронима, который некоторых своих современниц возвеличивает такими дивными похвалами, каких хватило бы на самого наисвятого из мужчин.

Раздел XX (20): 
Да еще подумайте, сколько было других, о которых никто не упоминает, ибо эти бедняжки сидят в затворе без той напыщенной гордости, что ищет имени святости среди черни, как делают ныне многие проклятые лицемеры. Забыв или скорее пренебрегая заповедью Христа: да умастит постящийся свое лицо, чтобы не казаться постящимся, и да совершаются молитвы, милостыни и другие добрые дела не посреди площади, не в синагогах, но втайне, так чтобы левая рука не знала, что делает правая, – они утверждают, будто нет ничего лучше для мира, чем подавать ему добрый пример. И вот, пригнув шею и опустив очи долу, распуская о себе молву, будто не хотят даже говорить с женщинами и питаться чем-либо, кроме сырой зелени, они ходят немытые, в оборванных рясах, обманывая простаков, и при этом не стесняются подделывать завещания, поселять между мужьями и женами смертельную вражду, подчас вплоть до отравления, использовать чары, заговоры, творя всевозможные безобразия, да еще ссылаются на сочиненное от своего ума изречение: «Si non caste, tamen caute»; оно кажется им лекарством, которое исцеляет любое страшное злодейство, и основательно убеждает тех, кто не вполне осторожен, будто любые, сколь угодно тяжкие грехи Бог простит, лишь бы они совершались втайне, не порождая дурного примера. И под покровом святости и этой тайны они силятся то замарать чистую душу какой-нибудь женщины, то посеять вражду между братьями, управлять государствами, вознести одного, задавить другого, затащить кого на плаху, кого в тюрьму, кого отправить в изгнание, они готовы быть служителями преступления и даже хранителями награбленного для князей этого мира… Зато другие, отринув стыд, находят удовольствие в том, чтобы выглядеть холеными, гладко выбривая шкурку и красиво одеваясь; на ходу они приподнимают края рясы, чтобы были видны их облегающие чулки, а в поклоне изгибаются, показывая красоту фигуры. Иные даже при служении мессы бросают многозначительные взгляды и делают жесты, которыми, как им кажется, они привлекают симпатии и внимание. Коварные и преступные люди, безмерно чуждые не только благочестия, но и всякого доброго нрава! Когда же кто обличает их распутную жизнь, они насмехаются над ним, ставя пороки себе чуть ли не в заслугу.
Синьора Эмилия прервала Маньифико:
– Вам, наверное, доставляет большое удовольствие злословить монахов, раз вы настолько увлеклись этим без всякого повода. Но, нашептывая сплетни о посвятивших себя Богу, вы совершаете величайшее зло, а себе лишь попусту отягощаете совесть. Ибо, если бы не было тех, кто молится Ему за нас, мы получали бы намного больше кар, чем получаем теперь.
Маньифико лишь усмехнулся:
– Как это вы догадались, синьора, что я говорил о монахах, если я не назвал их по имени? Но я вовсе не нашептываю, а говорю открыто и ясно. И речь идет не о хороших, а о лукавых и преступных, о которых я не сказал еще тысячной доли того, что знаю.
– Вот и прекратите говорить о монахах, – твердо сказала синьора Эмилия. – Я считаю за тяжкий грех вас слушать и, чтобы не слушать, сейчас уйду.

Раздел XXI (21): 
– Хорошо, – сказал Маньифико. – Больше не буду об этом. Но, возвращаясь к похвалам женскому полу, скажу, что синьор Гаспаро не назовет мне такого несравненного мужчину, у которого не найдется жена, дочь или сестра равного с ним достоинства, а то и выше. Не говоря о том, что многие из женщин были источником бесчисленных благ для своих мужчин и исправили множество их ошибок.
Итак, мы показали, что женщины по природе способны к тем же доблестям, что и мужчины, и видели достаточно примеров этого. И если я просто признаю за женщинами то, что они способны иметь, часто имели в прошлом и имеют теперь, то не понимаю, почему синьор Гаспаро твердит, будто я рассказываю небылицы. На свете всегда были и есть женщины, также близкие к придворной даме, которую сочинил я, как есть и мужчины, близкие к тому придворному, которого сочинили наши друзья.
– Не убеждают меня доводы, которым противоречит опыт, – сказал синьор Гаспаро. – Попроси я вас назвать имена женщин, достойных равной похвалы с мужчинами, которым доводились женами, сестрами или дочерьми или были для них причиной какого-то блага, боюсь, что вы окажетесь в затруднении.

Раздел XXII (22): 
– Если меня что и затруднит, так это обилие примеров, – парировал Маньифико. – Будь у меня достаточно времени, я бы рассказал вам об Октавии, жене Марка Антония и сестре Августа, о Порции, бывшей дочерью Катона и женой Брута, о Гайе Цецилии, супруге Тарквиния Древнего, о Корнелии, дочери Сципиона, и о бесчисленных других, перечисляя лишь самых известных, не только наших, но и тех, что были среди варваров. Упомянул бы, например, Александру, жену Александра, царя иудейского: когда после смерти ее мужа народ, распаленный яростью, схватился за оружие, чтобы предать смерти оставшихся после него двух сыновей, мстя за жестокое рабство, в котором их отец держал своих подданных, она сумела смягчить это справедливое негодование и в кратчайшее время сделала благосклонными к ее детям те самые души, которые их отец в течение многих лет против них ожесточал, творя свои безмерные несправедливости.
– Вот и расскажите, – отозвалась синьора Эмилия, – как она это сделала.
И Маньифико рассказал:
– Видя сыновей в такой опасности, она немедленно повелела вытащить тело Александра на середину площади и, созвав граждан, сказала, что знает, сколь праведным негодованием против ее супруга горят их души, ибо жестокие беззакония, преступно совершенные им, вполне этого заслуживают. И как при его жизни она всегда хотела отвратить его от такого злодейского поведения, так теперь готова доказать это и помочь им со всей возможной суровостью покарать его мертвым. Пусть же возьмут его тело, бросят его в пищу псам, пусть терзают его самыми жестокими способами, которые только смогут придумать. Но при этом она умоляла сжалиться над невинными детьми, которые не могли не только быть причастны к злодействам отца, но и знать о них. И эти слова оказались столь действенными, что яростная ненависть, которой был охвачен весь народ, тут же смягчилась и обратилась в сострадательную любовь: они не только при общем согласии избрали этих мальчиков себе в государи, но и тело умершего удостоили почетного погребения.
Здесь Маньифико выдержал паузу, а затем продолжил:
– Вы не читали даже о том, что жена и сестры Митридата проявили куда меньший страх перед смертью, чем сам Митридат? А жена Гасдрубала – чем Гасдрубал? Не знаете, что Гармония, дочь Гиерона Сиракузского, пожелала умереть в пламени родного города?
– Да уж до чего упрямство их доходит, мы знаем, – сказал Фризио. – Есть женщины, что, если уж задумали, ни за что на свете не переменят решения. Как та, что, утопая и уже не в силах сказать мужу: «Нет, ножницами!», все еще делала ему знак руками!

Раздел XXIII (23): 
Джулиано Маньифико, засмеявшись, сказал:
– Упрямство ради добродетельной цели называется стойкостью. Не упрямой, а стойкой назовем мы Эпихариду, римскую вольноотпущенницу, которая, зная о заговоре против Нерона, проявила такую стойкость, что и под самыми страшными пытками, которые можно вообразить, не выдала никого из его участников, хотя многие благородные сенаторы и всадники при одной лишь угрозе этих пыток трусливо выдавали братьев, друзей и самых любимых и близких людей на свете. А что скажете о другой, по имени Леэна, почитая которую афиняне поставили перед воротами акрополя бронзовую львицу без языка, в знак ее непоколебимого молчания? Так же и она, зная о заговоре против тиранов, не устрашилась смертью двух великих мужей, своих друзей и, терзаемая бесчисленными и жесточайшими муками, не выдала никого из заговорщиков.
Тут мадонна Маргарита Гонзага, до тех пор слушавшая в молчании, сказала:
– Вы как-то слишком кратко рассказываете о доблестных делах, совершенных женщинами; ибо хотя наши враги, конечно, все это слышали и читали, но делают вид, будто ничего не знают, желая, чтобы сама память о них исчезла. Но если вы дадите нам, женщинам, услышать об этих подвигах, мы хотя бы почтим их.

Раздел XXIV (24): 
– С удовольствием, – отвечал Маньифико. – Сейчас я расскажу вам о женщине, совершившей то, что под силу лишь редчайшим из мужчин. Думаю, это и сам синьор Гаспаро признает.
И начал так:
– В Массилии был некогда обычай, как считается, перенесенный из Греции: в городе хранился яд, приготовленный на отваре цикуты, и его давали тому, кто предъявлял сенату города основания, по которым ему приходится расстаться с жизнью: из-за какой-то сильной тяготы или по другой справедливой причине, – так, чтобы тот, кто слишком много потерпел от превратностей судьбы, мог не терпеть их дольше, а тот, кто вкусил слишком большое счастье, не боялся, что оно переменится. И однажды, когда в городе находился Секст Помпей…
Тут Фризио вмешался, не дожидаясь продолжения:
– Вы, кажется, заводите какую-то слишком долгую историю.
– Вот видите, – улыбнулся Маньифико, обращаясь к мадонне Маргарите, – Фризио не дает мне говорить. А я хотел рассказать вам об одной женщине, которая, доказав сенату, что имеет справедливое основание умереть, радостно и без малейшего страха выпила в присутствии Секста Помпея яд, с таким мужеством, с такими разумными и полными любви наставлениями домашним, что Помпей и все остальные, видя такую мудрость и уверенность этой женщины в ужасающем переходе из этой жизни, пораженные, стояли, обливаясь слезами.

Раздел XXV (25): 
– Помнится, читал я одну речь, – усмехнувшись, сказал синьор Гаспаро, – в которой какой-то горемычный муж просил у сената разрешения умереть, в качестве законной причины называя то, что не в силах терпеть трескотню своей жены, говоря, что скорее готов выпить отраву, о которой вы рассказываете, что ее специально хранили в городе для подобных случаев, чем день-деньской ее слушать.
Джулиано Маньифико ответил:
– Сколько несчастных женщин имели бы справедливую причину просить позволения на смерть из-за того, что у них нет больше сил терпеть не только злые слова, но куда злейшие поступки своих мужей! Некоторые из них, кого я знаю сам, выносят на этом свете столько мук, что говорят, будто живут в аду.
– А тому, что многие мужья выносят от жен такие терзания, что каждый час молят о смерти, не верите? – отозвался синьор Гаспаро.
– Какую же неприятность, – спросил Маньифико, – могут причинить жены мужьям, которая будет столь же непоправимой, как те, что причиняют подчас мужья женам? Ведь жены находятся в покорности у мужей – если не по любви, то, по крайней мере, из страха.
– Определенно, – сказал синьор Гаспаро, – то малое, что они делают хорошего, делается лишь из страха, ибо мало какая из них в тайне души не питает ненависти к мужу.
– Да вовсе напротив! – возразил Маньифико. – И если сами вспомните то, что читали, вся история говорит о том, что почти всегда жены любят мужей больше, чем мужья жен. Видели вы или слыхали когда-нибудь, что какой-то муж сделал своей жене такой знак любви, как сделала своему мужу Камма? Помните?
– Не знаю ни кто она такая, ни какой знак она сделала, – отвечал синьор Гаспаро.
– И я тоже, – сказал Фризио.
– Так послушайте. А вы, мадонна Маргарита, постарайтесь сохранить это в памяти.

Раздел XXVI (26): 
Эта Камма была прекраснейшая молодая женщина, украшенная такой скромностью и такими добрыми качествами, что им дивились не меньше, чем ее красоте. И, сверх всего остального, всей преданностью сердца любила она своего мужа, которого звали Синатом. Случилось, что другой знатный муж, занимавший намного более высокое положение, чем Синат, бывший, кажется, даже правителем того города, где они жили, влюбился в эту молодую женщину и долгое время пытался всеми путями и способами овладеть ею, но тщетно. Наконец, убедив себя, что лишь ее любовь к мужу была причиной того, что она противится его желанию, он велел убить этого Сината. Но после этого, непрерывно продолжая настаивать, добился не большего, чем прежде. И поскольку его любовь возрастала с каждым днем, он твердо решил сделать ее своей женой, хоть она и была положением намного ниже. Так что ее родные, повинуясь настоянию Синорига (так звали влюбленного), стали увещевать ее покориться, убеждая, что ее согласие принесет большую пользу ей и им, а отказ будет, напротив, для них для всех опасным. Она некоторое время противилась им, но наконец сказала, что согласна. Родные сообщили это известие Синоригу, который чрезвычайно обрадовался и распорядился, чтобы свадьбу отпраздновали немедленно. И когда оба они ради этой цели торжественно вступили в храм Дианы, Камма повелела поднести некий сладкий напиток, который смешала сама, и перед изображением Дианы в присутствии Синорига сама отпила половину, а потом, как этого требовал брачный обычай, своей рукой подала оставшуюся половину жениху; он допил до конца. Камма, видя, что ее замысел удался, с радостью преклонила колени перед изваянием Дианы и сказала: «О богиня, ты, зная заветное моего сердца, будь мне доброй свидетельницей в том, сколь трудно мне было после того, как умер мой дорогой супруг, не наложив на себя руки, терпеть скорбь этой горестной жизни, в которой я не чувствовала никакой радости и не имела утехи, кроме надежды на возмездие, – и вот оно наконец совершилось. Полной радости и счастливой спешу я к сладостному пребыванию с душой, которую в жизни и в смерти любила больше самой себя. А ты, злодей, мечтавший быть моим мужем, повели, чтобы вместо брачного чертога готовили тебе могилу. Ибо я приношу тебя в жертву блаженной тени Сината».
Синориг, ошеломленный этими словами и уже чувствуя мучительное действие яда, испытал многие снадобья, но они не помогли. И была ли судьба благосклонна к Камме, или это надо назвать как-то иначе, но, прежде чем умереть, она узнала о смерти Синорига. И, услышав об этом, с облегчением простерлась на одре, глазами в небо, призывая непрестанно имя Сината со словами: «Сладчайший мой супруг, теперь, когда я принесла твоей кончине как последние дары слезы и отмщение, я не вижу здесь больше ничего, что осталось бы сделать, и бегу из мира, от этой жизни, без тебя горькой: ведь только ради тебя она была мне милой. Поспеши же мне навстречу, господин мой, и так же радостно прими эту душу, как радостно идет она к тебе». И с этими словами, раскинув руки, будто вот-вот готовая обнять мужа, она умерла. Скажите же, Фризио, что вы о ней думаете?
Фризио отвечал:
– Думаю, что вам хочется разжалобить до слез наших дам. Но пусть даже все это и было на самом деле – в наше время такие женщины, доложу я вам, на свете уже не обретаются.

Раздел XXVII (27): 
– Да еще как обретаются! – с живостью возразил Маньифико. – Вот послушайте, что я вам еще расскажу.
Жил в Пизе, уже на моей памяти, один дворянин по имени мессер Томазо – фамилию сейчас не упомню, хотя не раз ее слышал от моего отца, очень дружившего с ним. Этот, стало быть, мессер Томазо однажды, плывя из Пизы в сторону Сицилии по своим делам на маленьком суденышке, был настигнут несколькими галиотами мавров, которые так неожиданно подобрались сзади, что моряки их не заметили вовремя. И хотя они и защищались сколько могли, но, поскольку их было мало, а врагов много, суденышко оказалось захвачено вместе со всеми, кто там был, кто цел, кто ранен, кому уж как повезло, а вместе с другими – и мессер Томазо, который храбро сражался и даже убил своей рукой брата капитана одного из галиотов. И тот капитан, разъяренный, понятное дело, из-за потери брата, захотел, чтобы мессер Томазо достался в добычу именно ему. Ежедневно избивая и мучая, он привез его в Барбарию, чтобы всю жизнь держать в плену, в крайнем унижении и великих муках.
Остальные пленники, теми или иными путями с течением времени получив свободу и вернувшись домой, рассказали его жене, которую звали мадонна Арджентина, и детям о жестокой жизни и великом бедствии, в котором пребывал мессер Томазо и обречен был безнадежно оставаться до самой смерти, если бы Бог чудесно не помог ему. Они, узнав обо всем этом, стали пытаться освободить его разными средствами. И когда он уже и сам свыкся с мыслью о смерти в плену, ревностное сострадание к нему так возбудило ум и отвагу одного из его сыновей, по имени Паоло, что тот, презрев всякую опасность, решился или сам умереть, или освободить отца. И устроил это таким скрытным способом, что пленник прибыл в Ливорно прежде, чем в Барбарии узнали, что он оттуда уплыл.
Из Ливорно, уже в полной безопасности, мессер Томазо написал жене, сообщая о своем освобождении и о том, где он находится, и что на следующий день уже надеется ее увидеть. Добрая и благородная женщина, которая столько вынесла и не думала, что ее радость так близка и что она, ради любви и доблести сына, вот-вот встретит мужа, которого так любила и уже не чаяла когда-либо видеть, прочитав письмо, подняла очи к небесам и, призвав имя мужа, пала замертво на землю. И каких только средств не перепробовали, отлетевшая душа больше не вернулась в тело. Горестное зрелище, достаточное, чтобы умерить человеческие желания, отвратив их от неудержимого стремления к чрезмерной радости!

Раздел XXVIII (28): 
– Почему вы уверены, что она умерла не от горя, узнав, что муж возвращается домой? – со смехом отозвался Фризио.
– Потому что с этим не согласуется вся остальная ее жизнь, – ответил Маньифико. – Напротив, думаю, что ее душа, не в силах терпеть промедления в том, чтобы увидеть его очами тела, покинула это тело и, восхищенная желанием, мгновенно полетела туда же, куда при чтении письма полетела ее мысль.
Синьор Гаспаро сказал:
– Возможно, эта женщина была слишком любвеобильна, так как женщины всегда и во всем доходят до крайности, которая является злом. Сами же видите, что излишней любовью она причинила зло как себе самой, так и мужу и детям, чью радость от столь желанного, обретенного в таких опасностях освобождения обратила в горе. Так что вам не стоит приводить эту женщину в пример как одну из тех, что стали причиной многих благ.
– Я привожу ее в пример того, что есть жены, поистине любящие своих мужей, – отвечал Маньифико. – А тех, которые стали причиной многих благ, мог бы привести вам неисчислимое множество. Могу рассказать вам о столь древних, что они кажутся почти сказочными, и о тех, что, наряду с мужчинами, были изобретательницами столь значительных вещей, что удостоились называться богинями, как Паллада или Церера; о сивиллах, устами которых Бог часто говорил миру, открывая будущее, о тех, что наставляли величайших из мужей, как Аспазия и Диотима, которая к тому же своими жертвоприношениями на десять лет отсрочила грозившую Афинам чуму. Могу рассказать вам о Никострате, матери Эвандра, научившей латинян письму, и еще об одной женщине, которая была наставницей поэта Пиндара; о Коринне и Сафо, совершеннейших в поэзии, – но не хочется забираться так далеко. Оставив прочее, скажу лишь, что женщины, возможно, не менее мужчин послужили величию Рима.
– А вот об этом было бы интересно послушать, – сказал синьор Гаспаро.

Раздел XXIX (29): 
– Так слушайте, – сказал Маньифико. – После завоевания Трои многие троянцы, уцелевшие при этом разгроме, бежали кто куда, и часть из них, испытав много бурь, пристала к берегу Италии близ устья Тибра. Сойдя на землю, чтобы поискать себе пищу, мужчины пошли разведать местность. Тогда женщины, оставшиеся на кораблях, самостоятельно приняли полезное решение, которое положило конец опасному и длительному морскому странствию и вместо утраченной родины даровало им новую. Посовещавшись между собой, они в отсутствие мужей подожгли корабли. И первая, положившая этому начало, звалась Рома. А поскольку они боялись ярости мужчин, то при их возвращении вышли им навстречу и бросились обнимать и целовать – одни своих мужей, другие родственников, выказывая такую любовь и ласку, что смягчили в них первый порыв гнева, а потом уже спокойно объяснили причину своего мудрого умысла. И троянцы, частью вынужденные необходимостью, частью оттого, что были доброжелательно приняты местными жителями, вполне удовлетворились тем, что сделали их женщины, и поселились рядом с латинами, в том месте, где потом был основан Рим. Отсюда произошел у римлян тот древний обычай, что женщины, встречаясь с родными, всегда целовали их. Вот так эти женщины и послужили началу Рима.

Раздел XXX (30): 
А сабинские женщины послужили увеличению Рима не в меньшей степени, чем троянки – его основанию. Ибо Ромул, вызвав против себя общую вражду своих соседей тем, что похищал их женщин, со всех сторон испытывал удары войны. Будучи весьма храбр, он вышел победителем из всех этих войн, кроме войны с сабинянами, самой трудной, потому что Тит Таций, царь сабинян, был очень мужественен и мудр.
И вот после одного жестокого боя между римлянами и сабинянами, с тяжелейшими потерями для обеих сторон, когда они готовились к новому жестокому бою, сабинские женщины, одетые в черное, терзая на себе распущенные волосы, скорбно рыдая, не боясь оружия, которое уже хотели обнажить противники, пришли на поле битвы и встали между своими отцами и мужьями, умоляя их не омочать руки в крови тестей и зятьев. А если не в радость им это родство, – говорили они, – то пусть обратят свое оружие на них, своих жен и дочерей, ибо много лучше им будет умереть, чем или жить вдовами, или остаться без отцов и братьев, зная, что их отцы убиты теми, от кого рождены их дети, или что их мужья убиты их отцами. Идя с такими стенаниями и плачем, многие из них держали на руках своих малышей, из которых иные уже начинали говорить и, казалось, хотели играть со своими дедами. Женщины, показывая своим отцам внуков, говорили, плача: «Вот ваша кровь, которую вы столь неистово и яростно хотите пролить вашими же руками».
И столь сильны были любовь и благоразумие этих женщин, что не только между двумя враждовавшими царями установилась неразрушимая дружба и был заключен союз, но, что еще более удивительно, сабиняне переселились в Рим, и из двух народов составился один. Это весьма укрепило силы Рима благодаря мудрым и великодушным женщинам, которых Ромул весьма почтил тем, что, разделив народ на тридцать курий, он дал им имена сабинянок.

Раздел XXXI (31): 
Здесь Маньифико умолк, но, видя, что и синьор Гаспаро молчит, заговорил снова:
– Так вам не кажется, что эти женщины были причиной блага для их мужей и послужили величию Рима?
Синьор Гаспаро ответил:
– Конечно, они достойны многих похвал. Но если бы вы, рассказывая о добрых делах женщин, говорили и об их проступках, то не умолчали бы о том, что в той же войне с Титом Тацием одна женщина, изменив Риму, указала врагам тропу, пользуясь которой удобно было захватить Капитолий, отчего римляне едва не оказались полностью истреблены.
Маньифико, не смутившись, отвечал:
– Вы упоминаете об одной дурной женщине, а я вам говорю о бесчисленных добрых; а кроме уже упомянутых, мог бы привести в защиту своей правоты тысячу и других примеров пользы, принесенной Риму женщинами. Например, рассказать, по какой причине был воздвигнут один храм Венере Вооруженной, а другой – Венере Безволосой и как был учрежден праздник Служанок в честь Юноны, ибо служанки некогда избавили Рим от вражеской осады. Но, оставив все это, спрошу вас: а великое дело раскрытия заговора Катилины, о чем много хвалится Цицерон, – разве началось оно не благодаря одной порочной женщине? За это ее можно назвать причиной того добра, которое Цицерон, как он хвастается, сделал для Римской республики. Будь у меня в запасе довольно времени, я рассказал бы вам о том, как часто женщины исправляли многочисленные ошибки мужчин; но боюсь, что эта моя речь уже слишком затянулась и наскучила. Так что, выполнив, насколько было в моих силах, поручение, данное мне нашими дамами, я хотел бы уступить место тому, кто расскажет вещи, более достойные внимания.

Раздел XXXII (32): 
– Не смейте уловкой лишать женщин тех истинных похвал, которых они достойны! – пылко сказала синьора Эмилия. – И помните, что пусть даже синьору Гаспаро и, может быть, синьору Оттавиано наскучило слушать вас, но мы, женщины, так же как и все, кроме них, мужчины в нашем кругу, слушаем вас с удовольствием.
Маньифико настаивал на том, что пора ему закончить, но женщины в один голос принялись его упрашивать, и он наконец с улыбкой продолжил:
– Чтобы не растравлять синьора Гаспаро против меня еще больше, скажу лишь вкратце еще о некоторых, пришедших мне на память, не упомянув многих, о ком мог бы поведать.
Филипп, сын Деметрия, приступив с войском к Хиосу и осадив его, разослал указ, в котором всем рабам, которые из города перебегут на его сторону, обещал свободу и жен их хозяев. Этот позорный указ привел хиосских женщин в такое негодование, что они с оружием в руках вышли на городские стены и так ожесточенно сражались, что в скором времени отогнали Филиппа от города с позором и большим уроном, – чего прежде них не могли добиться мужчины.
В другой раз хионянки, которые отправились в изгнание вслед за своими мужьями, отцами и братьями и поселились в Левконии, совершили не менее достославное дело. Эритрейцы, уже жившие там, вместе со своими союзниками пошли войной на этих хиосцев; и те, не в силах долго сопротивляться, согласились на мир, причем им разрешалось уйти из города, взяв с собою лишь плащ и рубаху. Но их женщины, услышав о таком бесславном соглашении, весьма оскорбились, упрекая мужчин, что они, сложив оружие, пойдут перед лицом врагов как голые. А когда мужья ответили, что договор уже заключен и его нельзя отменить, женщины сказали им, чтобы они, сбросив одежду, шли со щитами и копьями, а врагам отвечали бы, что это и есть их плащ и рубаха. Так, последовав совету своих женщин, хиосцы покрыли немалую часть стыда, которого не могли избежать полностью.
Войско Кира было разгромлено в одной из битв; и персы, бежавшие под защиту городских стен, встретили женщин, которые вышли за ворота и встали у них на пути, говоря: «Куда бежите, трусы? Может, хотите спрятаться в нас, там, откуда вышли?». Услышав эти и другие слова и поняв, насколько они ниже духом, чем их женщины, персы устыдились, вернулись к врагам и в новой схватке разбили их.

Раздел XXXIII (33): 
Здесь Маньифико остановился и взглянул на синьору герцогиню:
– На этом, государыня, позвольте мне закончить.
Синьор Гаспаро только усмехнулся:
– Да уж придется закончить, коли не знаете, что еще сказать.
Засмеялся и Маньифико:
– Вы меня так поддеваете, что вам грозит опасность поневоле всю ночь слушать похвалы женщинам. Вам придется узнать и о спартанках, с радостью принимавших весть о геройской смерти своих сыновей, и о других, которые отрекались от сыновей или даже убивали их своими руками, узнав об их трусости. И о том, как женщины Сагунта в час погибели их родного города выступили с оружием против войска Ганнибала; как, когда войско германцев было разбито Марием, их женщины, не получив милости на то, чтобы им жить в Риме на свободе в услужении у дев-весталок, поголовно убили себя и своих маленьких детей. И о множестве других примеров, которыми полны книги древних историков.
– Эх, синьор Маньифико, – только и нашелся сказать синьор Гаспаро, – один Бог знает, как оно там было. Слишком ведь далеко от нас то время. Налгать можно было много всякого, а правды теперь уже не выяснить.

Раздел XXXIV (34): 
Маньифико, однако, не терял надежды убедить собеседника:
– Хорошо, оставим слишком древние времена. Сравните доблесть женщин с доблестью мужчин в любой век, и найдете, что они никогда, вплоть до наших дней, нимало не уступали мужчинам. Если перейдем ко времени, когда над Италией владычествовали готы, то найдем у них королеву Амаласунту, долго правившую с удивительным благоразумием, затем Теоделинду, королеву лангобардов, женщину исключительной доблести. У греков найдем императрицу Феодору, а опять же в Италии среди многих других госпожу графиню Матильду, о похвальных достоинствах которой я предоставил бы сказать графу Лудовико, поскольку она принадлежала к его роду.
– Нет, – отвечал граф, – уж, пожалуйста, вы сами. Хвалить свое как-то не к лицу.
Маньифико продолжал:
– А сколько славных женщин найдем мы в прошлые века в этом благороднейшем доме Монтефельтро! Сколько из фамилий Гонзага, Эсте, Пио! А если захотим говорить о наших временах, нам не нужно будет искать их долго, они рядом с нами. Но я не хочу приводить себе в поддержку имена здесь присутствующих, чтобы не казалось, будто вы лишь из вежливости соглашаетесь с тем, что просто невозможно оспорить.
Теперь давайте покинем пределы Италии; вспомните, что в наши дни мы видели Анну, королеву Франции, монархиню, не менее великую собственными добродетелями, чем величием государства; если по справедливости, милосердию, щедрости и святости жизни мы захотим сравнить ее с королями Карлом и Людовиком (ведь она была супругой сначала одного, а затем другого), то увидим, что она в этом нисколько не ниже их. Взгляните также на мадонну Маргариту, дочь императора Максимилиана, которая с величайшей осмотрительностью правила и до сего дня правит своим государством.

Раздел XXXV (35): 
Но даже не говоря обо всех прочих, скажите мне, синьор Гаспаро, какой из христианских государей наших дней или прошлого, по вашему мнению, заслуживает сравнения с Изабеллой, королевой Испании?
– Ее муж – король Фердинанд, – не задумываясь ответил синьор Гаспаро.
– И я не буду с этим спорить, – сказал Маньифико. – Если сама королева сочла, что он достоин быть ее мужем, и так его любила и почитала, нельзя сказать, что он недостоин сравнения с ней. Но думаю, что репутация, которую он приобрел благодаря ее выбору, была для него не меньшим приданым, чем королевство Кастилии.
– Я считаю, напротив, что многие деяния короля Фердинанда прославили королеву Изабеллу, – ответил синьор Гаспаро.
Но Маньифико возразил:
– Если только не все живущие в Испании – господа и простые люди, мужчины и женщины, бедные и богатые – договорились лгать в похвалу королеве, то не было в наши времена для мира столь яркого примера истинной доброты, великодушия, предусмотрительности, благочестия, чести, учтивости, щедрости – одним словом, всякой добродетели, как королева Изабелла. И хотя слава этой государыни чрезвычайно велика во всех странах, среди всех народов – те, которые, живя с ней в одной стране, были свидетелями ее деяний, единогласно утверждают, что эта слава рождена ее добродетелями и заслугами. И кто захочет рассмотреть ее дела, без труда поймет, что это правда. Если даже опустить все бесчисленные свидетельства этого, которые можно было бы привести, будь это нашей целью, всякий знает, что, когда она взошла на престол, бо́льшая часть Кастилии была захвачена грандами; но она все вернула – и таким справедливым способом, что сами лишенные этих земель остались ей преданными, смирившись с тем, что распрощались с прежними имениями. Прекрасно известно и то, с какой отвагой и осмотрительностью защищала она свои королевские владения от весьма могущественных врагов. Точно так же ей одной принадлежит честь славного завоевания королевства Гранады, ибо в столь долгой и трудной войне с упорными врагами, сражавшимися за свое добро, свою жизнь, свою веру, сражавшимися, как они верили, во имя Бога, она неизменно выказывала – и своим умом, и всей своей личностью – столько доблести, что, пожалуй, в наши времена немногие государи дерзали не то что уподобиться, но даже завидовать ей. Кроме того, все знавшие ее утверждают, будто обладала она столь божественной манерой править, что одной ее воли, казалось, было достаточно, чтобы каждый без ропота и возражений делал должное; и даже в собственных домах, тайком люди едва ли дерзали делать то, что, как они думали, придется ей не по нраву. И причиной этого было в значительной степени чудесное умение распознавать и выбирать служителей, способных к тем делам, в которых она была намерена их использовать. И так хорошо умела она сочетать строгую справедливость с искусством быть милосердной и щедрой, что никто не мог пожаловаться, будто доброе дело в ее дни было плохо вознаграждено, а злое – слишком жестоко наказано. Отчего в народе установилось высшее почтение к ней, составленное из любви и страха, которое до сих пор остается столь укорененным во всех душах, что, кажется, люди верят, будто она смотрит на них с неба и вот-вот выскажет им оттуда или похвалу, или порицание. И поэтому ее именем и способами, ею определенными, управляются поныне эти королевства, так что хоть и прекратилась ее жизнь, но живет авторитет, подобно колесу, которое долго вращали с усилием, и оно немалое время продолжает крутиться само по себе, хоть его уже никто не двигает. Кроме того, судите сами, синьор Гаспаро: все великие и славные чем-либо в наши дни люди Испании были выдвинуты королевой Изабеллой. И Гонсало Фернандес, Великий Капитан, гордился именно этим гораздо больше, чем всеми своими славными победами и теми почтенными и доблестными делами, которые и в мирное, и в военное время сделали его таким знаменитым, что слава, если она не неблагодарна, всегда будет возвещать ему в мире бессмертные похвалы, свидетельствуя, что мало было у нас на веку королей и великих государей, превосходивших его в великодушии, мудрости и всяких доблестях.

Раздел XXXVI (36): 
Вернемся, однако, в Италию. И здесь нет недостатка в превосходнейших государынях; в Неаполе, например, у нас есть две замечательные королевы; а недавно там же, в Неаполе, умерла королева Венгрии, как вы знаете, замечательная государыня, бывшая вполне под стать своему супругу – непобедимому и славному королю Матвею Корвину. Такова же и герцогиня Изабелла Арагонская, достойная сестра неаполитанского короля Ферранте, которая, словно золото в огне, в превратностях судьбы показала свою доблесть и смелость. Перейдем в Ломбардию: и вот перед вами синьора Изабелла, маркиза Мантуи, для превосходнейших добродетелей которой будет даже обидой, если говорить о них так сдержанно, как вынужден будет любой, кто захочет говорить о ней в этом месте. Я сожалею также, что никто из вас не знал ее сестру, герцогиню Миланскую Беатриче, а иначе никогда не сомневались бы в силе ума женщины. А высокие достоинства их матери Элеоноры Арагонской, герцогини Феррары, свидетельствовали не только о том, что она истинная дочь короля, но и что она заслуживала быть королевой государства куда большего, чем то, которым обладали ее предки. А насчет другой скажу – много ли известно вам на свете мужчин, которые выдержали болезненные удары судьбы так невозмутимо, как королева Неаполя Изабелла? Пережившая потерю королевства, изгнание и смерть мужа, короля Федерико, и двоих детей, плен своего первенца, герцога Калабрийского, она и теперь держит себя истинной королевой и так переносит тяготы прискорбной бедности, что каждый может убедиться: с переменой судьбы она не утратила своего достоинства. Не говоря уже о других бесчисленных знатных синьорах и даже о женщинах низкого положения – как, например, о многих женщинах Пизы, которые в защите их родного города против флорентийцев явили такую высокую отвагу, такое презрение к смерти, на какое способны разве что самые неустрашимые духом люди на свете, и иные из них даже были прославлены знаменитыми поэтами.
Мог бы я упомянуть и об иных, достигших совершенства в литературе, в музыке, в живописи, в скульптуре; но не хочу продолжать называть такие примеры, которые и без того всем вам хорошо известны. Достаточно того, что, если вы сами поразмыслите о женщинах, которых знаете, вам нетрудно будет осознать, что большинство из них достоинством и заслугами не ниже, чем их отцы, братья и мужья, и что многие из них были причиной блага для мужчин и зачастую исправляли их ошибки.
А если нет сейчас на свете тех великих цариц, что шли покорять далекие страны и воздвигали величественные здания, пирамиды и города – как Томирис, царица скифская, Артемизия, Зенобия, Семирамида и Клеопатра, так нет теперь и мужчин, подобных Цезарю, Александру, Сципиону, Лукуллу и тем славным римским императорам.

Раздел XXXVII (37): 
– Да уж не говорите! – со смехом возразил Фризио. – Нынче сколько угодно женщин вроде Клеопатры и Семирамиды; и пусть нет у них стольких царств, войск и сокровищ, зато хватает желания подражать этим царицам в наслаждениях, в том, чтобы сверх всякой возможности угождать своим похотям.
– Вам, Фризио, прямо-таки нравится нарушать границы, – сказал Маньифико. – Только в наши времена на несколько Клеопатр приходится несметное число Сарданапалов, а это куда хуже.
– Сравнение ваше не годится, – поспешил на помощь союзнику синьор Гаспаро. – Не надо думать, что мужчины невоздержностью превосходят женщин. А если бы даже и было так, то не было бы хуже, ибо невоздержность женщин порождает безмерные беды, которых не бывает от невоздержности мужчин. И потому обычай, как вчера говорилось, предусмотрительно позволил женщинам иметь недостаток в остальном, чтобы они всеми силами могли поддерживать одну эту добродетель чистоты, без которой неясно будет, чьи дети, и распадутся узы, скрепляющие мир кровным родством и естественной любовью каждого к тому, кого он произвел. Потому-то женщинам строже возбраняется распущенность, чем мужчинам, которые не вынашивают детей по девять месяцев в утробе.

Раздел XXXVIII (38): 
– Нет, поистине блестящие аргументы! – воскликнул Маньифико. – Удивляюсь, как вы еще в книгу их не записали. Но объясните мне, будьте любезны, почему распутство мужчинам не вменяется в такой же степени в порок, как женщинам, раз уж они, как по природе более способные к добродетели и обладающие бо́льшими достоинствами, легче могут хранить эту добродетель воздержания. Будь они сами воздержны, тогда и не возникало бы сомнений, чьи дети. Допустим даже, что женщины более похотливы; но они не смогли бы рожать сами от себя, без участия мужчин, если бы мужчины, как более воздержные, не стали бы удовлетворять их похотливость.
Но если взглянуть правде в глаза, вы и сами признаете, что это мы, мужчины, нашей собственной властью присвоили себе такое право, что для нас эти грехи считаются простительными, и подчас мы ими даже хвалимся, а женщин хотим карать за них смертью или по меньшей мере клеймом пожизненного позора. Но раз уж такое мнение укоренилось, я бы счел правильным еще более жестоко наказывать тех, кто позорит женщину клеветой; и полагаю, что каждый настоящий рыцарь обязан всегда – если надо, то и с оружием в руках – защищать правду: особенно когда узнает, что какую-то женщину ложно обвиняют в нецеломудрии.

Раздел XXXIX (39): 
– Я тоже, – ответил с улыбкой синьор Гаспаро, – не только согласен с вами, что это долг каждого достойного рыцаря, но и считаю весьма благородным покрывать иные проступки, которые женщина может допустить или по несчастному стечению обстоятельств, или по слишком большой любви: так что, как видите, там, где это согласно с разумом, я еще больше стою на стороне женщин, чем вы. Да, не отрицаю: мужчины многовато себе позволяют, зная, что, по общепринятому мнению, распутство не несет им такого бесчестия, как женщинам. Но женщины, по причине слабости их пола, склонны к похотям куда больше, чем мужчины; если они подчас и воздерживаются удовлетворять свои вожделения, то лишь из-за стыда, а душой всегда к ним готовы. Потому мужчины и наложили на них страх, как узду, почти насильно удерживая их в добродетели целомудрия, без которой, по правде сказать, в них мало что было бы ценного; ибо единственная польза миру от женщин – чадородие.
Иное дело мужчины, которые правят городами, водят армии и делают множество важных вещей. Если вам так уж хочется, я не буду спорить, могут или не могут делать это женщины: достаточно того, что они этого не делают. А когда случалось мужчинам сравниться с ними в воздержности, они превосходили женщин в этой добродетели так же, как и во всех других, хоть вы с этим и не согласны. Я не буду рассказывать на эту тему столько историй или сказок, сколько тут насказали вы, и сошлюсь только на примеры воздержания двух молодых государей, причем после победы, которая обычно делает наглыми даже людей низкого положения.
Первый пример – воздержность Александра Великого по отношению к прекраснейшим женщинам Дария, побежденного им врага. Другой – воздержность Сципиона. Когда он приступом взял один город в Испании, к нему, двадцатичетырехлетнему, привели прекрасную и благородную молодую девушку, плененную вместе с другими. Узнав, что она – невеста одного из знатных людей той страны, Сципион не только удержался от какого-либо бесчестного поступка по отношению к ней, но вернул ее неоскверненной жениху, приложив от себя богатый подарок. Могу напомнить вам и о Ксенократе, который был настолько воздержан, что, когда одна прекрасная женщина легла с ним рядом нагая и употребила все ласки, все способы возбудить его, которые только знала, а она была на них великая мастерица, то не смогла исторгнуть из него ни малейшего признака вожделения, потратив на это целую ночь. И о Перикле, который, только услышав, как некто слишком бойко расхваливал прелести одного мальчика, строго укорил его. И о многих других мужчинах, хранивших воздержание по собственной воле, а не от стыда и не от страха наказания, как бо́льшая часть женщин, держащихся этой добродетели, которых мы за нее еще должны восхвалять, а те, кто ложно винит их в нецеломудрии, достойны, по-вашему, тяжелейшей кары!

Раздел XL (40): 
Но тут в разговор вступил долгое время молчавший мессер Чезаре:
– Только подумайте: синьор Гаспаро умудряется порочить женщин, даже когда говорит им в похвалу! Но если синьор Маньифико мне позволит, я кое-что отвечу на то, в чем, как я убежден, синьор Гаспаро их оболгал. Так будет лучше и для синьора Маньифико, и для меня: он немного отдохнет и сможет потом еще рассказать о прекрасных качествах придворной дамы. А мне будет приятна возможность вместе с ним исполнить долг настоящего рыцаря, защищая истину.
– Я и сам попрошу вас об этом, – отозвался синьор Маньифико, – потому что, кажется, я сделал все посильное из того, что был должен, а предстоящий разговор уже выходит за пределы моей темы.
И мессер Чезаре начал:
– Я даже не хотел бы говорить о пользе, которую приносят миру женщины, помимо рождения детей, потому что уже достаточно было показано, насколько они необходимы не только для нашего бытия, но и для благобытия. Но скажу, синьор Гаспаро, что, если они, как вы утверждаете, больше, чем мужчины, наклонны к телесным похотям и при этом больше, чем мужчины, воздерживаются от них, с чем вы тоже согласны, они тем более достойны похвалы, чем менее силен их пол в сопротивлении естественным желаниям. А говоря, что они делают это от стыда, вы вместо одной добродетели дарите им целых две; так как, значит, стыд в них сильнее вожделения, и потому они удерживаются от дурного, я делаю вывод, что этот стыд, который есть не что иное, как страх бесчестия, – редчайшая добродетель, свойственная мало кому из мужчин.
Если бы мог я, не навлекая на себя хулы всей мужской половины человечества, рассказать, насколько многие из мужчин погружены в разврат, то есть в порок, противоположный этой добродетели, то осквернил бы непорочные уши, слушающие меня. И по большей части эти оскорбители Бога и природы уже стары, одни имея призванием священство, другие – философию, третьи – священные законы, и управляют государствами с суровостью, достойной Катона, на лице, будто собравшем в себе все целомудрие мира.
И они-то еще твердят, будто женский пол ненасытно похотлив! А сами при этом ни о чем другом на свете не скорбят, как о том, что им не хватает естественной силы удовлетворять все свои мерзкие вожделения, которые продолжают жить у них в душе и тогда, когда природа забирает их у тела; поэтому часто изобретают такие способы, при которых сила не требуется.

Раздел XLI (41): 
Но не хотелось бы заходить слишком далеко: с меня будет довольно, если вы признаете, что женщины больше воздерживаются от распутства, чем мужчины, и, определенно, их удерживает не какая-то иная узда, а лишь та, которую они налагают на себя сами. А вот вам и доказательство: большинство тех женщин, которых мужья или отцы держат под слишком тягостным надзором или бьют, менее целомудренны, чем имеющие какую-то свободу. Но говоря в целом, великой уздой для женщин является любовь к истинной добродетели и чести, которую многие из них, которых я знаю, ценят дороже собственной жизни.
Зачем скрывать? Каждый из нас видел, как иные молодые люди, обладающие знатностью, скромностью, рассудительностью, смелостью, красотой, влюбившись в какую-то женщину, тратят много лет, беспрерывно настаивая, одаривая, умоляя, плача, делая все, что только можно вообразить, – и все тщетно! И хоть обо мне и не скажешь, что по своим достоинствам я вовсе не заслуживаю быть любимым, но представьте: по причине непоколебимого и слишком сурового целомудрия одной особы я не раз оказывался на краю смерти.
– Пусть вас это не удивляет, – ответствовал синьор Гаспаро. – Женщины, которых упрашивают, никогда не отвечают желаниям тех, кто упрашивает. А кого из них не упрашивают, те упрашивают сами.

Раздел XLII (42): 
– Я, признаться, не встречал мужчин, которых упрашивали женщины, – сказал мессер Чезаре. – Зато знаю немало таких, которые, видя, что зря старались и тратили время, обращаются к отмщению, поистине замечательному: всем рассказывают, будто досыта вкусили того, что на самом деле только воображали в мечтах. Злословить и сплетать небылицы, чтобы о какой-нибудь добропорядочной женщине толпа разносила порочащие россказни, им представляется естественной частью придворной жизни. Вот эти, подло хвастающиеся победой над какой-либо достойной женщиной – правду они говорят или лгут, – поистине заслуживают тяжелейшей кары и муки. И если подчас такая кара их настигает, не знаю, как по достоинству похвалить ее исполнивших. Ибо если они лгут, то какое злодейство может быть больше, чем ложью лишить женщину того, что она ценит дороже жизни? Лишить именно за то, за что ее следовало бы чтить бесконечными похвалами! Если же они говорят правду, то какой казни достоин мерзавец, воздающий подобной неблагодарностью женщине, когда она, побежденная притворной лестью, притворными слезами, неотступными мольбами, жалобами, хитростями, коварством, лживыми клятвами, позволила излишне увлечь себя любовью, а потом безоглядно, забыв об осторожности, отдала себя в добычу столь лукавой душе?
Отвечу вам и относительно неслыханной воздержности Александра и Сципиона, на которую вы сослались. Не спорю, и тот и другой поступили весьма похвально. Но чтобы вы ни говорили, будто я под видом случаев из древности рассказываю сказки, приведу в пример женщину из нашего времени, женщину более низкого положения, которая выказала куда бо́льшую воздержность, чем оба этих великих мужа.

Раздел XLIII (43): 
Знал я в свое время одну красивую и любезную девушку, чье имя не назову, чтобы не дать повод для злословия многим невеждам, которые, как только услышат, что женщина влюбилась, сразу думают о ней дурное. Итак, эта девушка, в которую был долгое время влюблен один знатный и прекрасно воспитанный юноша, всем сердцем и душой полюбила его. И знал об этом не только я, которому она сама все охотно по секрету открывала так, будто я был ей даже не братом, а любимой сестрой; но все видевшие ее в присутствии любимого ясно чувствовали ее страсть.
Так вот она, любя столь пламенно, как только может любить душа, до краев полная любовью, прожила два года, сохраняя такое самообладание, что не подала этому юноше ни одного знака, что любит его, кроме разве что тех, которые нельзя было скрыть. Она ни разу не пожелала ни заговорить с ним сама, ни получить от него письмо или подарок, хотя и дня не проходило, чтобы ей не предлагалось то или другое; а как ей этого хотелось, я хорошо знаю. Ибо, если ей изредка тайно удавалось получить в руки какой-то предмет, прежде принадлежавший ему, она хранила его так трепетно, что казалось, будто в нем сосредоточена ее жизнь и все ее благо. И за все это время она ни разу не пожелала доставить ему иное удовольствие, кроме того, что, видя его, позволяла и ему видеть себя, и еще несколько раз ей случилось на публичных празднествах танцевать с ним, как и с другими. И поскольку по всем своим качествам они вполне подходили друг другу, то оба, она и юноша, желали, чтобы столь сильная любовь пришла к счастливой цели и они сделались мужем и женой. Этого желали и все мужчины и женщины их города, кроме лишь ее жестокого отца, который по какой-то злостной и необъяснимой прихоти хотел выдать ее за другого, более богатого. И этому несчастная девушка не воспротивилась ничем, кроме лишь горьких слез. И хоть злополучный брак, к отчаянию бедных влюбленных и при великом сострадании всего города, был заключен, этого удара судьбы оказалось недостаточно, чтобы вырвать столь глубоко укорененную любовь из обоих сердец; она длилась еще три года, притом что молодая женщина весьма осмотрительно ее скрывала и всячески старалась отсекать свои, теперь уже безнадежные, желания. Все это время она продолжала упорно хранить целомудрие; и, видя, что не может честным образом принадлежать тому, кого любила больше всего на свете, предпочла смирить свое желание и по-прежнему не принимала от него ни посланий, ни подарков и даже не отвечала взглядом на взгляд. Сделав свой окончательный выбор, эта бедняжка, истомленная неотступной печалью и до предела ослабленная долговременной страстью, за три года умерла, решив скорее отвергнуть столь вожделенные радости и утехи, а потом и саму жизнь, нежели потерять честь. Были у нее способы и пути получить желаемое тайным образом, без риска быть ославленной или потерпеть какой-либо вред; но она удержалась от того, чего так хотела и к чему непрестанно побуждал ее тот человек, которому одному лишь на свете она была рада служить. Удержалась не от страха или по какой-то другой причине, а ради одной лишь любви к истинной добродетели.
А что скажете вы о другой, которая в течение шести месяцев почти каждую ночь лежала рядом с влюбленным в нее и безмерно дорогим ей мужчиной? Находясь как бы в саду, полном сладчайших плодов, побуждаемая и собственным желанием, и мольбами и плачем того, кто был ей дороже, чем жизнь, она удержалась вкусить от них. И хоть была пленена и лежала нагою, окованная цепью любимых рук, ни разу не сдалась, но сохранила неоскверненным цветок своей чести.

Раздел XLIV (44): 
Кажутся ли вам, синьор Гаспаро, эти подвиги воздержания равными поступку Александра? Ведь он был пламенно влюблен не в женщин Дария, а во всемирное величие: мысль о бессмертии непрестанно подгоняла его стрекалом славы к трудам и опасностям, так что он не только всеми другими вещами, но и собственной жизнью не дорожил, чтобы стяжать себе имя более славное, чем любое другое. И нас должно удивлять, что с такими помышлениями в сердце он воздержался от того, к чему не особенно и стремился? Ведь не может быть, чтобы он, ни разу прежде не видевший этих женщин, в одно мгновение их полюбил; скорее, возможно, он гнушался ими, так как Дарий был ему врагом. И в таком случае любое проявление похоти по отношению к ним было бы поруганием, а не любовью. И не великое дело, что Александр, который покорил мир великодушием не меньше, чем оружием, удержался от поругания женщин.
Воздержание Сципиона поистине достойно большой похвалы; но и оно, если хорошо размыслить, не сравнится с воздержанием тех двух женщин; ибо и он тоже удержался от того, к чему не стремился, будучи молодым полководцем во вражеской стране, в самом начале серьезнейшей кампании, имея на родине как тех, которые многого от него ждали, так и строгих судей, подчас каравших не только за большие, но и за совсем малые проступки; он помнил, что среди этих судей есть и его враги. Сознавал и то, что, поскольку девушка знатная и обручена знатному человеку, он, нанеся ей бесчестие, может возбудить против себя такую вражду, которая сильно отдалит, а то и совершенно отнимет у него победу. Поэтому он и сдержал несильное и вредное для него самого вожделение, показав и власть над собой, и честность вместе со щедростью, что дало ему взамен, как пишут историки, души всех тех людей и стоило целого войска, ибо своим благоволением он завоевал сердца, которые, возможно, для силы оружия оказались бы неприступными. Так что в его случае можно говорить скорее о военной хитрости, чем о воздержности. Хотя слава этого происшествия, может быть, и преувеличена, ибо некоторые авторитетные писатели утверждают, что эта девушка все-таки была использована Сципионом для любовных утех. Зато сказанное мной выше сомнению не подлежит.

Раздел XLV (45): 
Фризио усмехнулся:
– А вы, должно быть, ваши истории в Евангелии вычитали.
– Я рассказываю о том, чему сам был очевидцем, – ответил мессер Чезаре. – Поэтому, наверное, охотнее, чем вы и многие другие, поверю, что Алкивиад встал от ложа, где провел ночь с Сократом, не иным, нежели дети, которые спят со своими отцами. Ибо, конечно, такое место и время, как ложе и ночь, кажутся странными для созерцания той чистой красоты, которую, как нам пишут, Сократ любил, не оскверняя никаким недостойным пожеланием. Ведь хоть любил он больше красоту души, чем тела, но любил ее в юношах, а не в старцах, несмотря на то что последние более мудры.
Ну и, конечно, для восхваления воздержности вы просто не могли найти лучшего примера, чем Ксенократ! Весь погруженный в науки, сдерживаемый и обязываемый самим занятием своим – философией, которая и заключается-то в добрых нравах, а не в словах, престарелый, с уже угасшей силой естества, когда он уже не мог ни совокупиться, ни даже сделать вид, что может, он – о диво! – удержался от публичной женщины! Да она уже тем, что публичная, могла быть ему только противна. В воздержность тут скорее бы верилось, если бы было видно, что он чувствует вожделение, но все-таки воздерживается; или еще если бы он воздерживался от того, что старики любят больше браней Венеры, – от вина. Но, чтобы лишний раз подтвердить его старческую воздержность, пишут, что он был тогда хорошенько «отягощен вином». Помилуйте, но что для старика может быть дальше от воздержности, чем пьянство? А если воздержание от дел Венеры в таком ленивом и хладном возрасте достойно великой славы, какой, скажите, славы заслуживают цветущие девушки, как те, о которых я вам только что рассказывал? Одна, подчинив суровейшему закону все свои чувства, не только очам не давала видеть то, что было их истинным светом, но из самого сердца вырывала те мысли, что долгое время одни только и давали сладчайшую пищу для поддержания ее жизни. Другая, пламенно влюбленная, будучи много раз в объятиях того, кого любила больше всего остального мира, и сражаясь с собой и с тем, кто был ей дороже себя самой, побеждала пылкое вожделение, столь часто побеждавшее и побеждающее мудрых мужчин. Неужели вам не кажется, синьор Гаспаро, что писателям должно быть стыдно упоминать в этом случае Ксенократа как образец воздержности? Да я побьюсь об заклад, что всю ту ночь и все утро до самого обеда он от этого вина проспал как мертвый и, словно одурманенный опием, не мог даже продрать глаза, чтобы рассмотреть, что там вытворяет над ним эта женщина.

Раздел XLVI (46): 
Все, и мужчины и женщины, дружно рассмеялись. И синьора Эмилия, еще улыбаясь, обратилась к синьору Гаспаро:
– Уверена, синьор Гаспаро, что, если вы еще немного подумаете, найдете и другие прекрасные примеры воздержания в таком же роде.
– Может быть, синьора, вам кажется этим другим прекрасным примером упомянутый им Перикл? – не ослаблял напора мессер Чезаре. – Мне удивительно, что он еще не вспомнил воздержания и дивных слов того, у которого одна женщина потребовала слишком большую плату за ночь, а он ответил, что «не хочет покупать раскаяние так дорого».
Все снова рассмеялись; и мессер Чезаре, выдержав паузу, продолжил:
– Синьор Гаспаро, простите за правду, но поистине удивительны примеры воздержания, которые приписывают себе мужчины, обвиняя в невоздержности женщин, среди которых мы ежедневно видим бесчисленные свидетельства воздержности. Ведь определенно, если хорошо подумать, нет крепости, столь неприступной и столь хорошо защищенной, которая не сдалась бы при первом приступе от тысячной доли тех осадных машин и хитростей, которые применяют мужчины для завоевания стойкой женской души. Посмотрите: из тех, кого подняли из ничтожества государи, кого обогатили и сподобили великой чести, сколько таких, что, получив от них крепости и замки, от которых зависела безопасность государства и самой жизни этих государей, из алчности предали их врагам, не боясь ни стыда, ни того, что прослывут предателями! Ох, дай Боже, чтобы еще при нашей жизни число таких негодяев сократилось настолько, чтобы нам легче было найти человека, исполняющего свой долг, чем перечислять толпы этот долг нарушивших! Разве не видим мы ежедневно и других, которые убивают людей в лесах или рыщут в море ради одного лишь разбоя? Сколько мы видим прелатов, продающих имущество церкви Божией? Юристов, подделывающих завещания, творящих бесчисленные беззакония? Людей, за деньги готовых на лжесвидетельство? Врачей, которые ради той же цели травят больных? А сколь многие идут на невероятные низости из-за страха смерти? И однако, мы нередко видим, как этим весьма действенным доводам – и деньгам, и страху смерти, – выдерживая жестокие брани, противостоит нежная и тонкая девушка! Ибо многие среди них избрали за лучшее принять смерть, нежели потерять честь.

Раздел XLVII (47): 
– Только не верится мне, что такие остались на свете в наши дни, – сказал синьор Гаспаро.
Мессер Чезаре отвечал:
– Я не стану больше ссылаться на древних, но скажу вам, что много можно встретить (да мы и встречаем) таких, что ради чести презирают и смерть. Прямо сейчас мне приходит на ум: когда французы разоряли Капую (ведь не столько же лет минуло с тех пор, чтобы вы этого не помнили?), одну красивую молодую и благородную горожанку схватила и потащила из дома шайка гасконцев. И когда ее довели до берега реки, текущей через город, она сделала вид, будто хочет зашнуровать туфлю, так что ведший ее на минуту выпустил ее из рук, – и она тут же бросилась в воду.
А что скажете вы об одной простой крестьяночке? Дело было несколько месяцев назад в Гадзуоло, близ Мантуи. Вместе с сестрой она вышла жать пшеницу и, истомленная жаждой, зашла в один дом напиться. Хозяин дома, молодой, видя, что она красива и никого с нею нет, схватил ее за руки и сначала по-хорошему, затем с угрозами стал склонять ее исполнить его желание; она сопротивлялась все упорнее; наконец, жестоко избив, он взял ее силой. Простоволосая, растрепанная, в слезах, она вернулась в поле к сестре, но так и не захотела рассказать ей, хоть та и настаивала, о насилии, которое потерпела в том доме. Затем они пошли домой, и казалось, что она понемногу успокаивается; не выказывая уже никакого волнения, она дала сестре некоторые поручения; когда же дошли до высокого берега Ольо – реки, текущей близ Гадзуоло, – она, немного отстав от сестры, не знавшей и даже не подозревавшей, что было у нее на уме, бросилась с обрыва. Сестра со скорбью и слезами побежала за ней вдоль реки, которая сильным течением быстро уносила ее вниз. Каждый раз, когда несчастная показывалась из воды, сестра бросала ей веревку, которую взяла с собой, чтобы вязать снопы; и хотя веревка не раз падала ей прямо в руки, так как ее несло недалеко от берега, девушка непреклонно и решительно отстраняла, отталкивала ее от себя и, уклоняясь от всякой помощи, которая могла спасти ей жизнь, вскоре обрела смерть. И двигало ею не благородство крови, не страх еще более жестокой смерти или позора, но лишь скорбь об утраченном девстве.
Теперь можете представить, сколько других женщин совершают поступки, достойные вечной памяти, которые остаются неизвестными. Ведь поступок, давший столь яркое свидетельство о добродетели этой девушки, был совершен, можно сказать, едва ли не вчера; и никто не говорит о ней, и даже имени ее никто не знает. Хотя, не приключись тогда же и смерть епископа Мантуанского, дяди нашей синьоры герцогини, обрывистый берег Ольо, в том месте, где она бросилась в воду, непременно был бы украшен теперь прекрасным памятником в честь столь великой души, которая при жизни обитала в смиренном и худородном теле, но тем бо́льшую славу заслужила по кончине.

Раздел XLVIII (48): 
Здесь мессер Чезаре ненадолго умолк, а затем, поскольку все тоже молчали, продолжил:
– На моей памяти был подобный случай и в Риме. Одну красивую и благородную молодую римлянку долгое время обхаживал человек, который якобы ее сильно любил; но она и смотреть на него не хотела, не говоря о чем-то большем. Тогда он подкупил ее служанку, и та, желая получить еще больше, уговорила свою госпожу в один не особенно празднуемый день пойти в церковь Святого Себастьяна. Заранее известив об этом влюбленного и научив его, что делать, она завела девушку в один из тех темных гротов, которые обычно посещают все приходящие на поклонение к святому Себастьяну, а там, спрятавшись, ожидал ее юноша. Оказавшись в гроте наедине с той, которую так любил, он стал так нежно, как только мог, умолять ее сжалиться и переменить прежнюю суровость на любовь. Но, видя, что все мольбы тщетны, перешел к угрозам, а когда и это не помогло, принялся яростно ее избивать. Твердо решившись исполнить свое намерение, если не иными средствами, то насилием, и пользуясь помощью лукавой женщины, которая ее сюда привела, он, однако, так и не смог уговорить ту, которой желал; бедная девушка хоть имела и слабые силы, но и словом и делом защищалась, как только могла. Наконец, видя, что не может добиться желаемого из-за ее отвращения к нему, и боясь, как бы ее родные, узнав о происшествии, не покарали его, этот негодяй с помощью служанки, боявшейся того же, задушил несчастную девушку и там же, в гроте, ее и оставил, а сам, бежав из города, сумел скрыться. Служанка же, ослепленная собственным преступлением, бежать не смогла. Схваченная на основании улик, она во всем созналась и получила достойное возмездие. Тело же неустрашимой и благородной женщины с великой честью было поднято из грота и перенесено в Рим для погребения, с лавровым венком на челе, провожаемое бесчисленной толпой мужчин и женщин, и не было из них никого, кто вернулся бы домой без слез; и таким образом все множество народа не меньше оплакивало, чем прославляло, эту удивительную душу.

Раздел XLIX (49): 
Но перейду к тем женщинам, о которых вы и сами знаете: разве не слышали вы о том, как синьора Феличе делла Ровере, плывя в Савону, подумала, что паруса, показавшиеся вдали, – это корабли папы Александра, посланные за ней в погоню, – и со всей решительностью приготовилась броситься в море, в случае если они приблизятся и не будет средства бежать. И не надо думать, будто она решилась на это опрометчиво, ибо вы, как и все остальные, знаете, с каким умом и осторожностью соединена редкая красота этой женщины.
Не могу умолчать и об одном высказывании нашей государыни герцогини, которая, прожив с мужем целых пятнадцать лет как вдова, не только ни разу не открыла этого ни одному человеку на свете, но и, побуждаемая своими родными оставить это вдовство, избрала за лучшее претерпеть изгнание, бедность и все роды несчастья, нежели принять то, что всем другим казалось великой удачей и милостью судьбы…
Мессер Чезаре хотел продолжать, но синьора герцогиня прервала его:
– Говорите о чем-нибудь другом, а этого не касайтесь: вам еще много о чем надо сказать.
Мессер Чезаре только вставил:
– Но вы же этого не станете отрицать. Ни вы, синьор Гаспаро, ни вы, Фризио.
– Конечно нет. Да только единица – число невеликое, – невозмутимо ответил Фризио.

Раздел L (50): 
Тогда мессер Чезаре сказал:
– Да, столь великие поступки совершают немногие женщины. И все равно: те, что стойко обороняются в любовных бранях, изумительны; а те, что подчас бывают побеждены, заслуживают немалого сочувствия; ибо, конечно, посулы влюбленных ухажеров, уловки, которые они измышляют, сети, которые раскидывают, столь многообразны и крепки, что большое диво, если слабая молодая женщина сможет их избегнуть.
Бывает ли день, бывает ли час, когда обожатель не соблазняет такую осаждаемую деньгами, подарками и всевозможными вещами, которые, как он воображает, доставят ей удовольствие? Есть ли время, когда она может выглянуть в окно – и не увидеть, как внизу ходит неугомонный поклонник, пусть и молча, но с глазами, говорящими яснее слов, со скорбным и поблекшим лицом, пылко вздыхая, подчас даже в слезах? Когда может она выйти из дома в церковь или еще куда-либо, чтобы он не был постоянно перед глазами, не встречал ее за каждым углом с печалью и страданием, написанными во взгляде – так, будто он вот-вот расстанется с жизнью? Не говоря уже об изысканности в одежде, о всяких ухищрениях и выдумках, девизах и импрезах, праздничных забавах и танцах, об играх и маскарадах, о состязаниях и турнирах, – когда она знает, что все это устраивается в ее честь.
Проснется ли она ночью – не иначе как или от музыки, или оттого, что это полночное привидение бродит вокруг дома, испуская вздохи и жалобные стоны. Заговорит ли со служанкой – та, заранее подкупленная, уже протягивает ей подарочек, письмецо, сонет или еще что-нибудь подобное от воздыхателя; а к слову ввернет и то, как пылает страстью этот бедненький, как не жалеет себя, служа ей; и ничего-то он от нее иного не ищет, как только честного и достойного, и хочет лишь одного – побеседовать с ней. И тут уже на любое препятствие находятся свои средства: поддельные ключи, веревочные лестницы, снотворные; свидание расписывается как нечто вовсе невинное; приводятся примеры других девушек, которые поступают гораздо хуже; все представляется простым и легким; всего-то и труда – сказать: «Согласна». А если бедняжка не сдается легко, в ход идут разные посулы, находятся разные способы бить в одну точку, чтобы разрушить препятствие; много и таких, которые, видя, что лесть и ласка не помогают, переходят к угрозам, говоря, что, мол, расскажут мужу то, чего и не было. А иные договариваются с отцами, а подчас и с мужьями, и те, за деньги или чтобы получить какие-то милости, отдают собственных дочерей и жен в жертву против их воли. Иные же пытаются волшебством и чарами лишить их той свободы воли, которую Бог даровал человеческим душам; и можно бывает видеть поразительные последствия этого.
Но я и за тысячу лет не сумею перечислить все уловки, которые используют мужчины с целью подчинить женщин своим желаниям: они неисчислимы. А кроме тех, до которых додумывается каждый сам собой, имеются в достатке и нарочно сочиненные книги, где во всех подробностях поучают, как соблазнять женщин.
А теперь подумайте, как от стольких сетей могут уберечься эти простодушные голубки, когда их соблазняют такими сладкими приманками. И великое ли дело, если, видя себя многие годы любимой, обожаемой красивым, благородным и воспитанным юношей, который ради служения ей тысячу раз на дню подвергает себя смертельной опасности и не думает ни о чем другом, как только угодить ей, – женщина согласится наконец полюбить его (ведь вода, непрерывно капая, протачивает и твердый мрамор!) и, побежденная страстью, уступит ему то, чего она сама – как вы говорите – по природе, по немощи своего пола желает якобы намного больше, чем ее воздыхатель! И вы считаете этот проступок столь тяжким, что бедняжка, плененная такими обольщениями, не заслуживает даже и того прощения, что даруют подчас убийцам, разбойникам и изменникам? И вам угодно думать, что этот грех столь огромен, что если сколько-то женщин впало в него, то их пол надо заклеймить презрением буквально во всем и весь сполна объявить неспособным к воздержанию, невзирая на то что многие женщины остаются непобежденными и в своей безмерной стойкости перед длительными соблазнами любви – тверже, чем скалы перед морским прибоем?

Раздел LI (51): 
Когда мессер Чезаре, окончив свою речь, умолк, синьор Гаспаро начал было отвечать, но синьор Оттавиано со смехом прервал его:
– Да уступите же ему победу, ради Бога! Я уж вижу, что вам тут не добиться толку. Зато станете врагом не только всем нашим дамам, но и большинству мужчин.
Посмеялся и синьор Гаспаро:
– Напротив, дамы должны меня усердно благодарить. Если бы я не возражал синьору Маньифико и мессеру Чезаре, когда бы еще они услышали столько похвал в свою честь!
Мессер Чезаре заметил на это:
– Похвалы, которые высказали женщинам синьор Маньифико и я, – лишь малая толика того, что можно сказать. Все они слишком общеизвестны, так что с нашей стороны были даже излишними. Кто не знает, что без женщин невозможно чувствовать отрады и довольства во всей нашей жизни, которая без них была бы грубой, лишенной всякой сладости и более суровой, чем у горных зверей? Кому не известно, что только женщины прогоняют из наших сердец все порочные и низменные мысли, горести, невзгоды и ту смутную тоску, что столь часто им сопутствует? И если хорошо поразмыслим, поймем, что и от познания великих вещей не отводят они умы, но, напротив, пробуждают их; что и на войне они делают мужчин несравненно более неустрашимыми и отважными, чем обычно. И отнюдь невозможно, чтобы над сердцем мужчины, в котором однажды возгорелось пламя любви, когда-либо возобладала низость. Ибо кто любит, тот и сам все сильнее стремится стать таким, чтобы и его полюбили, и всегда боится, как бы что-то постыдное не принизило его в глазах того, кому он желает быть дорог, и готов тысячу раз в день идти на смерть, чтобы показать себя достойным этой любви.
Поэтому, если бы кто собрал войско из влюбленных, которые сражались бы в присутствии любимых женщин, тот победил бы весь мир, – разве что если против него выйдет другое войско, тоже целиком влюбленное. И поверьте, что Троя десять лет держалась против всей Греции не чем другим, как тем, что многие влюбленные, выходя на битву, облачались в доспехи в присутствии своих женщин, и подчас сами эти женщины помогали им, а при расставании говорили слова, воспламенявшие их и придававшие им сверхчеловеческую силу. А сражаясь, они знали, что их женщины смотрят на них со стен и башен, отчего им казалось, будто вся их отвага, все их подвиги вызывают похвалу их любимых, и это было им лучшей наградой на свете.
По мнению многих, победа короля Испании Фердинанда и королевы Изабеллы над королем Гранады в немалой степени совершилась благодаря женщинам. Ибо когда испанское войско выходило против врага, в большинстве случаев выходила и королева Изабелла со всеми своими фрейлинами, а в войске было много благородных рыцарей, которые были в них влюблены; и по пути к месту, где предстояло сразиться с врагом, они постоянно беседовали со своими дамами; а потом, каждый простившись со своей, на глазах у всех шли на врага со свирепостью, которую им придавала любовь, и с желанием показать каждый своей госпоже, что служат им настоящие храбрецы. И так, благодаря нежно любимым женщинам, испанские рыцари нередко малым числом обращали в бегство и убивали бесчисленное множество мавров. Поэтому не знаю, синьор Гаспаро, что за извращенное суждение побудило вас порочить женщин.

Раздел LII (52): 
Разве вы не видите, что причиной для любого изящного занятия, в котором находит удовольствие свет, являются именно женщины? Для чего иного мы учимся красиво танцевать и плясать, если не для того, чтобы понравиться женщинам? Кто вникает в сладкозвучие музыки по иной причине, кроме этой? Кто станет сочинять стихи – во всяком случае, на народном языке – для иной цели, если не чтобы выразить чувства, воспламеняемые женщинами? Подумайте также, скольких замечательных стихов на греческом и латыни мы были бы лишены, если бы поэты мало чтили женщин. Даже не говоря о прочих, разве не было бы великой потерей, если бы мессер Франческо Петрарка, столь божественно написавший о своей любви на нашем языке, целиком ушел в сочинения на латыни, что он и делал бы, если бы временами его не уводила от них любовь к мадонне Лауре? Я уже не говорю о славных дарованиях, живущих в мире ныне и присутствующих здесь, которые каждый день приносят замечательные плоды, избирая темой лишь красоту и достоинство женщин. Вы знаете, что Соломон, желая мистически написать о высочайших и божественных предметах, чтобы покрыть их неким изящным покрывалом, измыслил пламенный и чувственный диалог между влюбленным и его любимой, не находя в нашем земном мире более приличествующего и уместного уподобления божественным вещам, чем любовь к женщине. Он желал дать нам таким образом почувствовать толику благоухания той божественной премудрости, которую как от научения, так и по благодати ведал больше, чем другие.
Так что не было нужды, синьор Гаспаро, обо всем этом спорить – во всяком случае, столь многоречиво. Вашим сопротивлением истине вы не дали нам услышать множество других прекрасных и важных вещей, относящихся к совершенству придворной дамы.
– Я думаю, ничего нового сказать уже нельзя, – ответил синьор Гаспаро. – Но если вам кажется, что синьор Маньифико недостаточно украсил вашу даму всякими достоинствами, это уже не его упущение, а самого устроившего так, что число добродетелей в нашем мире ограниченно. Ведь синьор Маньифико дал ей все, какие только есть.
– А вот теперь увидите, – смеясь, сказала синьора герцогиня, – что он найдет еще и другие!
Маньифико лишь покачал головой:
– Честное слово, государыня, думаю, я сказал достаточно – и сам вполне доволен этой моей дамой; а если другим нашим собеседникам она не нравится, пусть оставят ее мне.

[Прим. — дальше Маньифико начинает вещать за святость брака и толкать консервативные телеги, и вообще все персонажи начинают обсуждать патриархальные идеи.
В основном речь о том, как правильно флиртовать и добиваться женщины, и как дама должна себя при этом вести].

Стандарты кокетства и пикап-мастерства при дворе

Раздел LIII (53): 
На какое-то время все умолкли, затем мессер Федерико сказал:
– Синьор Маньифико, чтобы побудить вас добавить что-то еще, хотел бы спросить вас: что считаете вы самым важным в общении придворной дамы? То есть я хотел бы услышать, как она должна вести себя в одном частном вопросе, который кажется мне очень важным. Ибо, хотя превосходные качества, приданные ей вами, включают ум, знания, рассудительность, проворство, скромность и многие другие, обладая которыми она должна уметь разумно беседовать с любым человеком на любую тему, я полагаю, что прежде всего ей надлежит знать относящееся к любовным беседам. Ведь любой учтивый рыцарь, используя для приобретения благосклонности дам все упомянутые нами прекрасные занятия, утонченности и хорошие манеры, для той же цели применяет и слова. И делает это, не только будучи движим любовной страстью, но часто и чтобы оказать честь женщине, с которой говорит; ему кажется, выказав ей любовь, он тем самым дает свидетельство, что она достойна этого чувства и что ее красота и дарования заставят любого служить ей. Поэтому хотел бы я знать, как должна дама в подобном случае разумно себя вести, как отвечать тому, кто в самом деле ее любит, и тому, кто лишь делает вид; и надо ли ей притворяться, будто она не понимает, или отзываться на эти чувства, или отвергать их и как ей управлять собой.

Раздел LIV (54): 
– Охотно отвечу, – сказал синьор Маньифико. – Прежде всего, надо научить ее распознавать, кто лишь притворяется, что любит, а кто любит в самом деле. Что касается ответа на любовные чувства, думаю, что не надо давать верх над собой воле другого больше, чем своей собственной.
– Вот и разъясните ей, пожалуйста, – сказал мессер Федерико, – каковы наиболее точные и надежные признаки любви ложной и настоящей и какого свидетельства достаточно, чтобы ясно увериться в любви, которую ей выказывают.
– Не знаю, – ответил, смеясь, Маньифико. – Мужчины теперь до того коварны, что принимают на себя бесчисленные личины и порой плачут, когда им на самом деле смешно; так что впору посылать их на Твердый Остров и пропускать под Аркой Истинных Влюбленных. Но чтобы эта дама, которую мне подобает особенно беречь, раз уж я ее создал, не впала в те же ошибки, в которые, как я видел, впадают многие, я сказал бы ей: пусть она не принимает с легкостью на веру, что ее любят. И да не поступает, как иные, которые и не пытаются притвориться, будто не понимают, что с ними говорят о любви, пусть даже намеками, но с первого слова подставляют уши под все комплименты, которые им делают, – или же отрицают их так, что скорее поощряют к любви говорящих с ними, чем уклоняются.
Итак, я за то, чтобы моя дама при любовных беседах не давала себе воли верить, что говорящий ей о любви любит на самом деле. И если этот собеседник, как многие, самонадеян и говорит дерзко, пусть ясно дает ему понять, что ей это неприятно. Если же он разумен, держит себя в пределах умеренности и говорит о любви прикровенно – так учтиво, как, думаю, и будет говорить придворный, сочиненный нашими друзьями, – пусть дама делает вид, что не понимает, подводя под его слова другой смысл, стараясь переменить тему, и делает это так же скромно, тонко и осмотрительно, как и все остальное, о чем мы уже говорили. Если же разговор таков, что нельзя притвориться не понимающей, пусть обратит все в шутку, показывая, будто понимает так: ей говорят комплименты, чтобы оказать ей честь, а не потому, что она на деле такова; пусть всячески преуменьшает свои достоинства, приписывая вежливости собеседника расточаемые ей похвалы. Так всем покажет свою сдержанность и лучше защитит себя от обольщений. Вот как, думаю, должна держать себя придворная дама в любовных беседах.

Раздел LV (55): 
– Синьор Маньифико, вы так рассуждаете об этом, будто всякий, кто говорит с женщинами о любви, непременно лжет и ищет обольстить их, – сказал мессер Федерико. – Будь оно так, я назвал бы ваши наставления уместными. Но если рыцарь, который заведет такой разговор, поистине любит и чувствует в себе ту страсть, что подчас жестоко терзает людские сердца, – не думаете вы, в какую муку, беду, погибель ввергаете его, уча женщину, коли заговорит он о своих чувствах, не верить ни одному его слову? Стало быть, мольбы, слезы и многие другие признаки – все это пустое? Смотрите, синьор Маньифико, как бы не вышло, что сверх той жестокости, что по природе имеют многие из этих женщин, вы внушите им еще бо́льшую.
Маньифико отвечал:
– Я говорю не о тех, кто любит, а о тех, кто ведет любовные беседы, в которых одно из главных условий – это чтобы не прекращался поток слов. У истинных же влюбленных сердце пылает, а язык холодеет, говорят они отрывочно и внезапно умолкают; так что не будет ошибкой сказать: кто сильно любит, тот мало говорит. Но это, думаю, нельзя подвести под одно определенное правило по причине разницы в человеческих обычаях. Скажу лишь одно – пусть дама будет настороже и всегда помнит, что мужчины могут выказывать любовь с гораздо большей безопасностью для себя, чем женщины.

Раздел LVI (56): 
Синьор Гаспаро, рассмеявшись, сказал:
– Синьор Маньифико, вы не хотите, чтобы эта ваша совершенная дама полюбила и сама, даже точно зная, что любят ее? Ведь, если придворный не видит себя любимым в ответ, невероятно, что он будет продолжать любить; таким образом она лишит себя многих добрых вещей, особенно же того служения и преклонения, которыми влюбленные чтут, вплоть до обожания, достоинства любимых женщин.
– В этом я не собираюсь быть ей советчиком, – отвечал Маньифико. – Говорю лишь, что любовь в том смысле, в каком говорите сейчас вы, прилична, по-моему, лишь женщинам незамужним; ибо, если эта любовь не может закончиться браком, поневоле совесть женщины будет всегда нечиста из-за влечения к вещам непозволительным, чем она рискует запятнать добрую славу, которая для нее так много значит.
Улыбнулся и мессер Федерико:
– Это ваше мнение, синьор Маньифико, кажется уж слишком строгим, и сдается мне, вы его позаимствовали от какого-нибудь проповедника, из тех, что упрекают женщин, влюбленных в кого-нибудь из мирян, чтобы самим воспользоваться ими. И слишком суровые законы налагаете на замужних, потому что много есть таких, к кому мужья без причины питают великую ненависть и тяжко оскорбляют их – один тем, что любит другую, иной – над законной женой измываясь так, насколько только хватает выдумки. А иные отцами против воли выданы замуж за стариков, больных, отвратительных, постылых, жизнь с которыми – одно непрерывное мучение. И если бы таким женщинам было позволено разводиться с теми, с кем они оказались столь несчастливо соединены, тогда, возможно, было бы недопустимым, чтобы они любили кого-то другого, кроме мужа. Но когда, или по дурному расположению звезд, или по разности телесного устройства супругов, или еще по какому стечению обстоятельств, на том ложе, которое должно быть гнездом согласия и любви, окаянная адская ярость сеет семя своей отравы, из чего вырастают отвращение, подозрения и колючие шипы ненависти, терзающей эти несчастные души, жестоко связанные неразрывными цепями до самой смерти, почему вы не согласны позволить этой женщине искать некоторого облегчения от столь жестокого бича и дать другому то, что муж не только презирает, но и чем гнушается? Я, конечно, думаю, что имеющие подходящих им и любимых мужей не должны наносить поругания их чести; но другие, если отказываются любить того, кто любит их, наносят поругание себе самим.
– Нет, себе самим наносят поругание те, которые любят не мужа, а кого-то другого, – возразил Маньифико. – Впрочем, часто не в нашей власти внушить любовь или ее отвергнуть. И если придворной даме выпала такая печальная судьба, что ненависть мужа и любовь другого мужчины нудят ее полюбить его взаимно, я стою за то, чтобы она вручала любящему разве что внутренний мир своей души. И чтобы никогда не давала ему никакого ясного знака любви – ни словом, ни жестом, ни каким иным образом, чтобы он это определенно узнал.

Раздел LVII (57): 
Но тут со смехом вмешался доселе молчавший мессер Роберто да Бари:
– Я подаю апелляцию на ваш приговор, синьор Маньифико, и, думаю, многие подпишутся вместе со мной. Но раз уж вам угодно учить замужних, чтобы они, скажем так, дичились, вы хотите, чтобы и незамужние были так же жестоки, упрямы и не давали чуть-чуть утехи тем, кто их любит?
– Если моя придворная дама не замужем и ей случится полюбить, – спокойно ответил синьор Маньифико, – я хотел бы, чтобы она любила того, за кого сможет выйти замуж, и тогда не сочту за грех, если она сообщит ему о своей любви каким-то знаком. На это, однако, дам ей одно короткое правило, которое легко запомнить: пусть она делает любящему ее любые знаки взаимности, исключая те, что могли бы внушить влюбленному надежду добиться от нее чего-то бесчестного.
Вот к чему надо быть очень внимательными; ибо это ошибка, в которую впадает бессчетное число женщин. Ведь они обычно больше всего на свете хотят быть красивыми; а поскольку иметь много поклонников кажется свидетельством красоты, стараются приобрести их сколь возможно больше и от этого часто доходят до развязности. Оставив скромную сдержанность, которая им так к лицу, они бросают дерзкие взгляды, говорят непристойности и совершают бесстыдные поступки, думая, что на них будут охотнее смотреть, их будут охотнее слушать и тем самым они привлекут к себе любовь. Но это не так; ибо не любовь выказывают им мужчины, а похоть, привлеченную мнением об их легкой доступности. Я не хочу, чтобы моя придворная дама выглядела так, будто предлагает себя чуть ли не каждому, кто пожелает, ловя взгляды – а с ними и вожделения – тех, кто на нее смотрит. Но пусть своими достоинствами, добродетельными повадками, миловидностью, изяществом вселяет в души видящих ее ту истинную любовь, питать которую мы обязаны ко всему, что любезно, и то уважение, которое всегда отнимает надежду у помышляющих о чем-то бесчестном. Тот же, кого полюбит такая женщина, пусть будет доволен даже малейшим знаком ее чувства и ценит больше один ее любовный взгляд, чем обладание всем остальным.
И что остается прибавить такой даме, как разве то, чтобы ее полюбил такой совершенный придворный, как сочиненный нашими друзьями, и чтобы и она взаимно полюбила его. И так оба в полноте обретут свое совершенство.

Раздел LVIII (58): 
Окончив свою речь, синьор Маньифико умолк. И синьор Гаспаро тут же подвел итог, весело глядя на синьору Эмилию:
– Теперь точно не посетуешь, будто синьор Маньифико не довел придворную даму до пределов совершенства! Теперь уж, если найдется такая хоть одна, даже я соглашусь, что она ровня нашему придворному.
– Я обязуюсь найти ее вам, как только вы найдете этого придворного, – ответила синьора Эмилия.
Мессер Роберто снова вставил свое слово:
– С тем, что женщина, сочиненная синьором Маньифико, совершенна, не поспоришь. Но в этих последних чертах, относящихся к любви, мне кажется, он сделал ее уж слишком суровой, особенно настаивая на том, чтобы она своими словами, жестами и повадками лишала всякой надежды воздыхателя, всеми способами приводя его в отчаяние. Ведь каждый знает, что человеческие желания не простираются туда, где нет надежды. Бывают женщины, которые, быть может гордясь своей красотой и достоинствами, на слова любви сперва отвечают, что никогда не пойдут навстречу, но потом начинают смотреть милостивее и приветливее, как бы отчасти смягчая надменность слов благосклонностью поступков. Но если эта дама и поступками, и словами, и всем поведением полностью лишает надежды, то, думаю, наш придворный, если он не глуп, не станет ее любить; и она, оставшись без любящего, так и не приобретет чаемого вами совершенства.

Раздел LIX (59): 
– Я за то, чтобы моя придворная дама лишала не всякой надежды, но лишь надежды на дела бесчестные, – отвечал синьор Маньифико. – А если придворный так благороден и сдержан, как сочинили его наши друзья, он не станет не только на них надеяться, но и желать их. Ибо если причиной любви этого придворного к моей даме будут ее красота, нрав, ум, доброта, познания, скромность и многие другие свойства, которые мы ей дали, то непременно и цель этой любви будет добродетельной. И если придворный завоюет любовь моей дамы такими средствами, как благородство, воинская храбрость, познания в литературе и музыке, учтивость, большое изящество в речах и беседах, – то по необходимости и сама цель любви будет одного качества со средствами, которыми она достигается.
Кроме того, как на свете существуют различные виды красоты, так и желания мужчин бывают различны. И многие пугаются и не решаются ухаживать, видя в женщине такую степенную, серьезную красоту, что, когда она ходит, стоит, шутит, делает любое дело, всякий раз своей сдержанностью внушает некое почтение смотрящему на нее. Куда чаще, привлекаемые надеждой, любят женщин легких и ласковых, столь любезных и нежных, что они во взгляде, словах, поступках выказывают как бы теплящуюся в глубине страсть, которая обещает легко разгореться в любовь. Иные, опасаясь обмана, любят женщин, которые столь свободны во взглядах, речах и поступках, что делают первое приходящее им в голову с такой простотой, за какой не скрывается никакой задней мысли. А есть и немало возвышенных душ, которые, считая, что доблесть состоит в преодолении трудностей и что сладчайшая победа – завоевать то, что другим кажется неприступным, смело решаются любить красоту женщины, выказывающей бо́льшую суровость, чем другие, во взгляде, словах и поступках. Тем самым они желают доказать, что их доблесть в состоянии подчинить неприступную душу, склонив даже волю, строптиво бунтующую против любви.
И эти мужчины, столь уверенные в себе, считая себя защищенными от обмана, легко влюбляются в женщин, которые сметливостью и искусством прикрывают тысячи плутней, или же в высокомерных красавиц, скупящихся на лишнее слово, на малейшую улыбку, будто презирая того, кто ими любуется или за ними ухаживает. Есть и другие, удостаивающие любви только тех женщин, которые буквально во всем проявляют высшее изящество, самые благородные манеры, сочетают в себе все знания и все грации вместе, словно собрав цвет добродетелей со всего мира.
Так что, если моя дама лишится ухаживаний, порожденных низменными надеждами, без поклонников она все же не останется, ибо обязательно найдутся вдохновляемые как ее заслугами, так и сознанием собственной доблести, позволяющей им сознавать себя достойными ее любви.

Раздел LX (60): 
Мессер Роберто пытался противоречить, но синьора герцогиня осадила его, подтвердив правоту синьора Маньифико, а затем добавила:
– У нас нет причин жаловаться на синьора Маньифико. Считаю, что сочиненная им придворная дама вполне под стать нашему придворному, да еще и с некоторым преимуществом, – ведь синьор Маньифико преподал ей уроки в любви, чего не сделали сочинившие придворного.
– Да, очень полезное дело – научить женщин любви, – вставил Унико Аретино. – Редко мне приходилось видеть таких, которые бы это умели. Но почти все они соединяют с красотой жестокость и неблагодарность к тем, кто вернее всего им служит и по своему благородству, учтивости и добродетели был бы достоин получить в награду их любовь, но при этом часто отдают себя в добычу набитым глупцам, порочным бездарям, – а те их не только не любят, но и ненавидят.
Поэтому, чтобы они гнушались таких ужасных ошибок, может быть, хорошо бы прежде всего научить их, как избирать поистине достойного любви и как впоследствии любить его. Для мужчин это не столь необходимо, ибо они и так слишком хорошо это знают. Я сам это могу подтвердить, ибо меня не учил любви никто, кроме божественной красоты и еще более божественного нрава одной госпожи, – так что не обожать ее было не в моей воле и не требовалось мне в этом ни искусства, ни наставника. Думаю, что так бывает со всеми, кто истинно любит. Поэтому более уместно было бы учить придворного тому, как сделаться любимым, чем как любить.

Раздел LXI (61): 
– Вот и поведайте нам об этом, синьор Унико, – сказала синьора Эмилия.
Унико ответил:
– Думается мне, речь должна идти о том, как, ухаживая за женщиной и делая ей приятное, приобрести ее благоволение. Но о том, в чем женщины видят настоящее ухаживание и что им приятно, надо бы, наверное, послушать самих женщин. Им часто хочется вещей столь странных, до каких ни один мужчина не додумается, а порой они даже сами не знают, чего им хочется. Поэтому хорошо, если бы вы, синьора, – поскольку вы женщина и, следовательно, должны знать, что нравится женщинам, – взяли на себя этот труд и принесли всем нам великую пользу.
– Вы, синьор Унико, имеете у женщин такой безусловный успех, что не нужно лучшего доказательства ваших познаний в этой области, – сказала синьора Эмилия. – Вы прекрасно знаете все способы завоевать их милость; вам и впору быть наставником в этом деле.
– Синьора, – ответил Унико, – самый полезный совет, который я мог бы дать одному влюбленному, – это помешать вам влиять на даму, чьей милости он ищет. Ибо сколько бы добрых качеств ни видели во мне, как вы говорите, остальные женщины, – все они, вместе с самой преискренней любовью, не помогли мне сделаться любимым ею, не пересилив ту неприязнь ко мне, которую вы ей внушили.

Раздел LXII (62): 
Синьора Эмилия вскинула брови:
– Синьор Унико, Боже сохрани меня не только сделать, но даже помыслить что-то такое. Попытайся я внушать к вам неприязнь, я бы не только перешла границы должного, но и выставила бы себя неразумной: ведь внушить ее невозможно. Однако если вы таким способом хотите заставить меня говорить о том, что приятно женщинам, я, пожалуй, скажу. Но если вам мои слова не понравятся, на себя и пеняйте.
По-моему, тот, кто стремится быть любимым, должен любить сам и быть любезным: этих двух вещей достаточно, чтобы приобрести любовь женщины. Теперь отвечу на ваше обвинение. Всякий знает и видит, что вы очень даже любезны. Однако в том, что вы любите искренне, как говорите, я, признаться, сомневаюсь, – вероятно, и не я одна. Вас даже слишком можно полюбить, и вы были любимы многими женщинами. Но большие реки, разделяясь на множество рукавов, становятся малыми ручьями; так и любовь, разделенная на много предметов, ослабевает.
Эти же ваши постоянные жалобы и обвинения в неблагодарности, адресованные женщинам, которым вы служили (чему я, зная о множестве ваших достоинств, не верю), – что-то вроде маскировки, способ утаить милости, утехи и удовольствия, которых добились вы в любви, и заверить женщин, которые вас любят и отдают себя вам, что вы их не ославите. Они и рады, что вы так открыто повсюду показываете ваши выдуманные любови, прикрывая настоящие – которые у вас были с ними. И если те женщины, любовь к которым вы изображаете, не так просты, чтобы вам верить, это совсем не потому, что я кому-то внушаю неприязнь к вам. Просто ваши любовные приемы становятся мало-помалу известны.

Раздел LXIII (63): 
– Я даже не стану опровергать ваши слова, – отозвался Унико. – Уж, видно, такова моя судьба, что мне не верят, когда я говорю правду. Зато вам верят даже в том, что вы придумываете.
– Вы лучше скажите, синьор Унико, что вы не настолько любите, как в том уверяете, – парировала синьора Эмилия. – Ведь если бы любили, то все ваши желания направили бы на то, что есть благо для вашей любимой, и хотели бы того же, чего и она: ведь таков закон любви, не правда ли? Но ваши обильные жалобы на нее выдают или какой-то обман с вашей стороны, о чем я уже сказала, или что хотите того, чего она не хочет.
– Я как раз того и хочу, чего хочет она! Это и есть доказательство моей любви, – все более распалялся синьор Унико. – А жалуюсь потому, что она не хочет того, чего хочу я, и в этом знак, что она меня не любит… согласно тому же закону, на который сослались вы.
Но синьора Эмилия твердо продолжала:
– Тот, кто полюбит, должен с самого начала целиком сообразовываться с желаниями любимой и по ним направлять собственные желания, так чтобы они стали слугами, а сама душа – послушной служанкой, не думая ни о чем другом, как только преобразиться, сколь возможно, в душу любимой, и находя в этом свое высшее счастье. Истинно любящие так и поступают.
– Вот именно! Высшим счастьем для меня было бы, если бы одна-единственная воля руководила ее и моей душой, – выдохнул Унико.
– Так и трудитесь над этим, – подвела черту синьора Эмилия.

Раздел LXIV (64): 
Тут вмешался давно молчавший мессер Бернардо:
– Без сомнения, истинно любящий сам, не нуждаясь в подсказках, направляет все свои помыслы на то, чтобы угодить и услужить любимой женщине. Но поскольку иной любящий подчас не может сам узнать всякий раз, чего требует от него это любовное служение, я считаю, что, кроме самой любви и служения, нужно подавать и другие знаки этой любви, столь ясные, чтобы женщина не могла притвориться, будто не понимает, что ее любят. Но делать эти знаки он должен так скромно, чтобы не казалось, будто он невысоко ее ставит. И раз уж вы, синьора, заговорили о том, что душа любящего должна быть послушной служанкой любимой, сделайте милость, разъясните этот секрет; он кажется мне очень важным.
Мессер Чезаре улыбнулся:
– Если любящий настолько скромен, что стыдится дать знать о своих чувствах, пусть напишет.
– Нет, – сказала синьора Эмилия. – Если он так сдержан, как подобает, то, прежде чем дать женщине знать о своих чувствах, пусть убедится, что не оскорбит ее этим.
– Всем женщинам нравится, чтобы их умоляли о любви, даже если они намерены отказать в том, о чем их просят, – вставил свое синьор Гаспаро.
– Вы очень обманываетесь, – немедленно отозвался Джулиано Маньифико. – Я решительно не советовал бы нашему придворному поступать так, если он не уверен в успехе.

Раздел LXV (65): 
– Так что же ему делать? – спросил синьор Гаспаро.
– Если он хочет-таки написать ей или сказать, – начал Маньифико, – пусть делает это с большой умеренностью и осторожностью, чтобы первые его слова мягко коснулись ее души и затронули ее волю лишь прикровенно, оставляя возможность притвориться, будто она не понимает, что речь идет о любви. Тогда, если встретится препятствие, он оставит себе возможность отступить, сделав вид, будто говорил или писал с другой целью, чтобы не потерять хотя бы те простые ласку и привет, которые женщина часто дарит тому, кто, по ее мнению, принимает их как знак дружбы, – но отказывает в них, лишь только обнаружит, что их расценивают как знак любви. А слишком порывистый мужчина своей излишней самонадеянностью, спешкой и упрямством часто теряет такое дружеское расположение, и поделом: ведь любой порядочной женщине кажется, что ее мало ценят, если непочтительно ищут ее любви, еще не послужив ей.

Раздел LXVI (66): 
Поэтому, как я считаю, придворный, желая подать женщине весть о своей любви, должен больше показывать эту любовь своим поведением, чем словами, ибо, поистине, подчас любовное чувство лучше узнается в молчаливом вздохе, в почтении, в робости, чем в тысячах слов. Пусть глаза будут верными гонцами, носящими послания сердца, – ибо они более действенно говорят о живущей в нас страсти, чем речи, письма или другие вестники, и не только открывают мысли любящего, но подчас и возжигают ответное чувство в сердце любимой. Ибо животные пневмы, порождаемые в сердце и выходящие через глаза, попадая в другие глаза, как стрела в цель, естественным образом проникают в сердце, как в свое собственное жилище, где смешиваются с другими пневмами и, содержа в себе тончайшее естество крови, входят в кровь близ сердца, куда они проникли, разогревают его, делая подобным себе и готовым к восприятию образа, который принесли с собой. И так понемногу, ходя туда и обратно путем через глаза к сердцу и нося трут и огниво красоты и грации, с помощью ветра желания они воспламеняют тот огонь, который столь сильно разгорается и не ослабевает, так как его постоянно подпитывают веществом надежды.
Поэтому глаза можно назвать проводниками любви, особенно если они красивы и нежны; черные, с их ясной и сладостной глубиной, или же синие; веселые, смеющиеся – или иные, с милым и проникновенным взглядом. И кажется, будто пути, дающие выход пневмам, столь глубоки, что в них видно самое сердце. Итак, глаза находятся в засаде, как солдаты во время войны. Весь вид красивого и соразмерного тела манит и влечет смотрящего издалека, пока он не подошел; но лишь он приблизится, глаза стреляют в него и парализуют, точно ядом, – особенно же когда прямо в упор выпускают лучи в глаза любимого существа, а те одновременно делают то же. Ибо токи встречаются, и в этом сладком столкновении один воспринимает качество другого, как это видно на примере больного ока, которое, если уставится на здоровое, передает ему свой недуг. Итак, мне представляется, что наш придворный в состоянии сообщить о любви своей избраннице таким способом.
Правда, те же глаза, если ими не владеть искусно, зачастую открывают любовные желания тем, кому открывать их мужчина менее всего хотел бы. Пламенные страсти, которые любящий желает открыть лишь любимой, через них как бы зримо просвечивают наружу. Поэтому человек, не выпустивший из рук поводья разума, ведет себя осторожно, помня о времени и месте, и, когда надо, воздерживается от пристальных взглядов, хоть они и являются для него сладчайшей пищей. Ведь слишком трудное дело – любить на глазах у общества.

Раздел LXVII (67): 
На последние слова Маньифико откликнулся давно молчавший граф Лудовико:
– Порой нет беды, если даже любовь открыта. Видя, что любящие не стараются ее утаить и им не важно, знают о ней или нет, окружающие подчас думают, что эта любовь не клонится к цели, обычной для любовников. Поэтому если мужчина не опровергает сам такого мнения, то получает взамен некоторую свободу находиться в обществе любимой особы и публично разговаривать с ней, не вызывая подозрений. Чего лишены пытающиеся держать все в тайне, ибо это наводит на мысль, что они надеются на некую большую и вот уже близкую награду и не желают, чтобы об этом узнали другие.
К тому же я видел, как в сердце женщины вдруг рождалась горячая любовь к тому, кто прежде оставлял ее совершенно равнодушной, когда она узнавала о мнении многих, будто ее с этим мужчиной связывает взаимная любовь. Думаю, причина тут была одна: это всеобщее суждение казалось ей достаточным свидетельством, что он достоин ее любви. Как будто молва приносила ей от любящего послания более правдивые и достоверные, чем его собственные слова или письма. Так что этот слух в обществе иногда не только не вредит, но даже бывает на пользу.
– Любовь, которой служит молва, опасна уже тем, что на мужчину будут показывать пальцем, – возразил Маньифико. – И желающему осмотрительно идти этим путем поневоле нужно делать вид, будто в душе у него горит намного меньший огонь, чем на самом деле, довольствоваться тем, что ему кажется малым, скрывать желание и ревность, горести и отрады, подчас смеясь устами, когда сердце плачет, и показывать себя расточительным в том, над чем он дрожит от жадности. Это трудно, почти невозможно. Так что, если придворный захотел бы прислушаться к моему совету, я бы всячески увещевал его держать свою любовь в тайне.

Раздел LXVIII (68): 
– Тогда вам надо научить его, как это делать, – сказал мессер Бернардо. – Думаю, это отнюдь не маловажно. Ладно – знаки: иной делает их так скрытно, что, почти помимо всякого жеста, вожделеемая им особа читает в его лице и глазах, что́ у него на сердце. Но мне довелось слышать длительный и свободный разговор между влюбленной парой об их любви, из которого окружающие не могли уяснить ничего определенного, ни даже точно понять, что речь идет о любви; таковы были сдержанность и осмотрительность беседовавших. Ибо они, словно не чувствуя ни малейшего стеснения оттого, что их слушают, говорили друг другу вполголоса слова, важные для обоих, и громко – все остальные, которыми могли поддерживать разговор о чем угодно.
– Столь подробное обсуждение предосторожностей, нужных для сохранения тайны, бесконечно затянуло бы наш разговор, – сказал мессер Федерико. – Я скорее хотел бы остановиться на том, как должно любящему сохранять благоволение своей дамы, что кажется мне совершенно необходимым.

Раздел LXIX (69): 
Маньифико отвечал:
– Думаю, что средства, годящиеся, чтобы приобрести это благоволение, сгодятся и чтобы его удержать; все сводится к тому, чтобы делать приятное любимой женщине и никогда не оскорблять ее. Но трудно было бы дать на этот счет твердое правило, ибо человек не очень осмотрительный совершает в бесчисленных вещах ошибки, которые хоть и кажутся мелкими, однако тяжело оскорбляют душу женщины. В это чаще других впадают мужчины, угнетаемые страстью: каждый раз, говоря с любимой, они жалуются и сетуют столь горько и желают подчас чего-то столь невозможного, что этой назойливостью становятся невыносимы. Другие, сжигаемые ревностью, так отдаются скорби, что безудержно злословят того, кого подозревают, иногда и вовсе без его вины, как и без вины самой женщины, и не разрешают ей ни говорить с ним, ни даже смотреть в его сторону. И таким образом не только оскорбляют женщину, но порой добиваются того, что она действительно начинает любить соперника. Ведь любовник своей боязнью, что женщина оставит его ради другого, признаёт себя ниже его по достоинствам и заслугам, чем сам склоняет женщину к любви к этому другому: понимая, что его порочат с целью вызвать у нее отвращение, она не поверит этим словам, будь они даже правдой, и только скорее его полюбит.

Раздел LXX (70): 
– Признаюсь, я бы не смог удержаться от того, чтобы злословить соперника; я не так мудр! – воскликнул, смеясь, мессер Чезаре. – Разве что вы научите меня какому-нибудь лучшему способу сокрушить его.
Посмеялся и синьор Маньифико:
– Знаете пословицу: «Когда твой враг в воде по пояс, подай ему руку и помоги выйти; а когда по горло – придави ему голову ногой, чтобы быстрее утонул»? Вот так многие и со своими соперниками поступают: пока нет верного способа его сокрушить, притворяются скорее его друзьями, чем врагами; а когда предоставляется явная возможность его растоптать, говорят о нем всякие гадости, истинные ли, ложные, и делают это без зазрения совести, не брезгуя никакими ухищрениями и обманами, всяким способом, какой только могут вообразить.
Но поскольку мне не хочется, чтобы наш придворный когда-либо прибегал к обману, я за то, чтобы он не уступал сопернику благосклонность своей подруги, действуя только любовью, преданным служением, доблестью, мужеством, благоразумием и сдержанностью. Словом, чтобы он был достойнее соперника и всегда во всем был осторожен и осмотрителен, остерегаясь бездарных нелепиц, в которые часто и в разных обстоятельствах впадают многие глупцы.
Я знаю таких, которые, пишут ли женщинам, говорят ли с ними, используют всегда прямо-таки язык Полифила и так держатся за риторическую изощренность, что бедняжки смущаются и кажутся себе невеждами, и час проводят, как тысячу лет, в нестерпимом желании уйти, не кончив беседы. Другие безудержно хвастают, а иные порой говорят вещи, которые оборачиваются в упрек и вред им самим. Например, меня смешит, когда иной, начиная любовные заигрывания, в то же время говорит в женском кругу: «Я еще не встретил женщины, что полюбила бы меня» – и не понимает, что те, кто его слушают, сейчас же подумают, что, стало быть, этот мужчина не стоит не только любви, но и медного гроша. Сочтя его за полное ничтожество, они не полюбят его и за все золото мира: ведь полюбить такого – значит стать хуже других, которые не полюбили. Иной, чтобы вызвать неприязнь к сопернику, имеет глупость говорить при женщинах: «Такой-то – самый везучий на свете. Ни красоты, ни ума, ни мужества нет, ни словами, ни делами не выдается, а женщины за ним так и бегают». Так, выдавая зависть к этому везению, он сам подталкивает поверить в то, что соперник, пусть ни словами, ни делами не замечателен, а все-таки владеет каким-то секретом, за который его любят все женщины.

Раздел LXXI (71): 
Граф Лудовико, улыбнувшись, сказал на это:
– Уверяю вас, умный придворный, желая приобрести милость женщины, такого конфуза ни за что не допустит.
– Ни такого, какой допустил один весьма уважаемый и благородный дворянин, – подхватил мессер Чезаре, – чье имя не буду называть, чтобы не задевать честь мужчин.
– Что же он сделал? Расскажите, – попросила синьора герцогиня.
Синьор Чезаре рассказал:
– Приглашенный одной знатной госпожой, которая его любила, он тайно приехал в город, где находилась и она, увиделся с ней и побеседовал, сколько позволяли и она сама, и время. При отъезде, со многими горькими слезами и вздохами уверяя, как невыносимо болезненна для него разлука, он молил любимую непрестанно помнить о нем, да заодно… и за гостиницу заплатить. Поскольку, мол, раз он приехал по ее просьбе, то справедливо, чтобы и расход был не на нем.
Тут все женщины рассмеялись, говоря, что уж имени благородного этот человек никак не заслуживает, а многие из мужчин почувствовали тот стыд, который должен был бы чувствовать он сам, если бы постарался напрячь ум и осознать свой постыдный промах. И синьор Гаспаро, обращаясь к мессеру Чезаре, сказал:
– Лучше было вовсе не рассказывать это ради чести женщин, нежели не называть его имя ради чести мужчин. Ибо можно представить, сколь большого ума была эта знатная синьора, раз полюбила такое безмозглое животное. Да еще того гляди выбрала его как самого разумного среди многих, служивших ей, и отогнала от себя с неприязнью другого, кому этот невежа и в слуги не годился.
Граф Лудовико вымолвил с усмешкой:
– Кто знает, может, он был разумен во всем остальном и только с гостиницей оплошал? Но часто от чрезмерной любви мужчины делают большие глупости. И, глядя правде в глаза, разве не случалось и с вами такого, и даже не раз?

Раздел LXXII (72): 
Мессер Чезаре, также улыбнувшись, сказал:
– Сделайте одолжение, давайте не будем открывать наших промахов.
– И все-таки стоило бы открывать, чтобы уметь исправить, – ответил синьор Гаспаро и продолжил, обращаясь к Маньифико: – Ну а теперь, когда наш придворный знает, как приобрести и как сохранить милость своей дамы и как отнять ее у соперника, вы, синьор Маньифико, просто обязаны научить держать в секрете свои любовные дела.
– Я, кажется, сказал уже довольно, – отвечал Маньифико. – Пусть кто-нибудь другой говорит об этой секретности.
Тогда мессер Бернардо и все остальные вновь принялись упрашивать его. Наконец Маньифико сказал с улыбкой:
– Вы просто меня искушаете. Все вы даже слишком обучены любовным делам. А если хотите знать больше, подите почитайте Овидия.
– Но как я могу полагаться на его советы в любви, – возразил мессер Бернардо, – если он одобряет и считает совершенно уместным, чтобы мужчина в присутствии любимой женщины притворялся пьяным (прекрасный способ приобрести милость, не правда ли?), а чтобы дать ей знать о своей любви, рекомендует на пиру обмакнуть палец в вино и написать это на столе!
– В те времена такое не считалось неприличным, – осклабился Маньифико.
– Но если мужчинам тех времен не претило подобное безобразие, значит они не имели такой утонченности в любовном служении, как мы, – заметил мессер Бернардо. – Но давайте не будем уклоняться от предмета: как научиться сохранять любовь в тайне.

Раздел LXXIII (73): 
– На мой взгляд, чтобы хранить любовь в тайне, нужно избегать причин, делающих ее явной, – сказал Маньифико. – Таких причин много, но одна из основных – это когда любящие стремятся к излишней секретности и никому не доверяют. Ибо каждый любящий желает, чтобы любимая знала о его чувствах; но когда у него нет услужливого и верного друга, вынужден подавать более многочисленные и ясные знаки, чем если бы пользовался его помощью. Но знаки, которые подает сам любящий, вызывают намного больше подозрений, чем если бы это делали посредники. Души людей по природе любопытны, и всякий из посторонних, как только заподозрит что-то, сразу начинает доискиваться истины, а узнав ее, разглашает без стеснения, даже находя в этом удовольствие. Иное дело – когда у влюбленного есть друг: он не только помогает сочувствием и советом, но часто и ошибки, которые в ослеплении допускает влюбленный, старается исправить, заботясь о сохранении тайны и предвидя многие вещи, которых тот предвидеть не в состоянии. Высказывая свои чувства, изливая их задушевному другу, мы чувствуем величайшее облегчение, но равным образом и любовные наслаждения наши увеличиваются от возможности поделиться ими.

Раздел LXXIV (74): 
– Есть и другая причина, намного больше способствующая разглашению любовных тайн, чем названная вами, – сказал синьор Гаспаро.
– Какая же? – спросил Маньифико.
Синьор Гаспаро оказался и на этот раз верен себе:
– Пустое тщеславие, соединенное с безумием и бессердечием женщин, которые, как вы сами сказали, стараются иметь сколь возможно больше влюбленных в них. Вот чего им хочется: пусть все эти влюбленные сгорают хоть в пепел, а потом, после смерти, воскресая вновь, возвращаются к ним живыми, чтобы умереть снова. Даже любя сами, они наслаждаются мучением любящих, ибо полагают, что скорби, несчастия – да такие, что влюбленный постоянно призывает смерть, – вот истинное свидетельство, что они любимы и своей красотой способны делать мужчин несчастными и счастливыми, даруя им смерть или жизнь по своей прихоти. Одной этой пищей они и питаются, и безмерно до нее жадны: чтобы не остаться без нее, они и не удовлетворяют влюбленных вполне, и не лишают их надежды бесповоротно. Но, желая постоянно держать их в тревоге и вожделении, проявляют некую властную неумолимость в угрозах, смешанных с надеждами, – лишь бы любящий каждое слово, взгляд, жест возлюбленной почитал за высшее счастье! А чтобы нe только любящие, но и все остальные считали их стыдливыми и целомудренными, они нарочно выставляют перед всеми эти свои жестокие и неблаговидные повадки. Пусть все думают: раз она так издевается над тем, кого сочла достойным любви, то как, вероятно, поступает с недостойным! В своем предубеждении она подчас верит, что такая хитрость защитит ее от бесчестья, проводи она хоть каждую ночь с какими-нибудь подонками, которых едва знает! И при этом, ради наслаждения страданиями и немолчными жалобами какого-нибудь блестящего рыцаря, она лишит саму себя тех наслаждений, которые еще, возможно, были бы как-то извинительны! Такие женщины сами причиной того, что бедный влюбленный в крайнем отчаянии решается на такие поступки, которые враз делают известным то, что надо было всеми способами держать в строжайшей тайне.
А есть еще вот какие, – продолжал он, волнуясь все больше. – Когда она ухитрится внушить многим, будто каждого из них любит, начинает тешиться тем, что возбуждает между ними ревность, оказывая ласки и милости одному в присутствии другого! А когда увидит, что тот, кого она любит больше, уже уверился в ее любви через сделанные ему знаки, тогда туманными речами и напускным пренебрежением останавливает его, чем прямо-таки пронзает ему сердце, притворяясь, будто он ей вовсе безразличен и она готова полностью отдаться его сопернику! Отсюда происходят ненависть, вражда, бесчисленные скандалы, а то и просто гибель, потому что крайнее возбуждение страсти, которое испытывает мужчина, неизбежно выльется наружу, – а для женщины это окончится позором и бесчестьем.
А иной из них мало одной этой пытки ревностью: после того как любящий уже представил всяческие свидетельства своей любви и преданного служения и она, приняв их, подала ему некие приметы ответного чувства, вдруг, безо всякой причины, совершенно неожиданно, принимает неприступный вид, притворно обвиняет его в холодности и, измышляя все новые и новые подозрения, будто он ее не любит, делает вид, что любым способом готова с ним разлучиться. И из-за всех этих невзгод бедняге приходится начинать сначала, делать опять все те же знаки, будто заново принимаясь ухаживать за ней, – целыми днями слоняться вокруг ее дома, а когда она выходит, не сводя с нее глаз, следовать за ней и в церковь, и в любое место, куда ни пойдет. Все возвращается: плач, вздохи, терзания… а когда ему наконец удается с ней поговорить, – то и мольбы, проклятия, отчаяние, словом, все приступы ярости, в которые ввергают несчастных влюбленных эти хищницы, более тигриц охочие до крови!

Раздел LXXV (75): 
Все подобные плачевные улики бывают слишком ясны и понятны – и подчас больше для других, чем для той, которая является их причиной, – и за немногие дни становятся настолько известными, что уже нельзя сделать ни шага, ни малейшего жеста, который не был бы замечен тысячей глаз. Бывает, намного прежде, чем впервые предадутся влюбленные любовным утехам, о них уже толкует и судит весь свет. По одной лишь причине: увидев, что любящий, доведенный едва не до смерти жестокими терзаниями, решительно и всерьез хочет отступить, женщина впопыхах начинает показывать, что любит его всем сердцем, даря ему все удовольствия и себя саму, – будто нарочно, чтобы ему, утратившему прежнее пламенное вожделение, плод любви казался менее сладок и он меньше чувствовал себя ей обязанным.
И все это единственно ради желания делать наперекор! И поскольку о такой любви широко расходится молва, одновременно становятся общеизвестны и все ее последствия: женщина опозорена, а любовник, выходит, лишь зря потерял время и труды, сократив себе жизнь бесплодными и безотрадными горестями. А все потому, что получил желаемое не тогда, когда оно было столь манящим, что сделало бы его счастливым, но когда стал почти, или даже совсем, разочарован, когда сердце его до того истерзали горькие страсти, что он не испытал уже ни наслаждения, ни удовлетворения.

Раздел LXXVI (76):
Никто не пытался прерывать возбужденную речь синьора Гаспаро. Когда же он умолк, синьор Оттавиано сказал, улыбнувшись:
– Вы давеча притихли и прекратили говорить о женщинах дурное; зато теперь ударили по ним крепко! Точно отступили назад, чтобы разогнаться и сильнее ушибить. Но, честное слово, вы не правы; пора бы уже угомониться.
Синьора Эмилия весело переглянулась с синьорой герцогиней:
– Смотрите-ка, государыня, в стане наших противников начались раздоры.
– Не называйте меня так, – отозвался синьор Оттавиано. – Я вам не противник, но мне порядком надоел этот спор. Не потому, что мне досадно видеть победу женщин, но потому что он заставил синьора Гаспаро злословить их свыше всякой меры, а синьора Маньифико с мессером Чезаре – хвалить их, может быть, тоже несколько сверх должного. Кроме того, затянув эту беседу, мы упустили из виду много других прекрасных вещей, которые еще можно было сказать о придворном.
– Вот, вы все же остаетесь нашим противником! – сказала синьора Эмилия. – То-то вам и неприятна вся эта беседа, и даже столь прекрасная придворная дама вам не нужна. И вовсе не в том дело, что осталось еще что-то не сказанное о придворном, – наши друзья сказали о нем все, что могли, и ни вы, ни кто другой уже ничего не прибавите. Но вы просто завидуете сказанному в честь женщин.

Раздел LXXVII (77): 
– Конечно, я не жажду к рассказанному о придворном добавить еще многое другое, – сказал синьор Оттавиано. – Раз все довольны тем, как он вышел, то и я удовлетворен. Я поправил бы его только в одной вещи: сделал бы его несколько бо́льшим другом женщин, чем синьор Гаспаро, но, может быть, не до такой степени, чем оба его противника.
– Хорошо, – сказала синьора герцогиня. – Все-таки нам нужно увидеть, хватит ли у вас таланта довести придворного до еще большего совершенства, чем граф и мессер Федерико. Сделайте уж милость, расскажите, что у вас на уме. Иначе мы подумаем не то, что вам нечего прибавить к уже сказанному, но что вы хотите умалить похвалы нашей даме, если она кажется вам равной придворному: ведь вы же сами убеждаете нас, что он мог бы быть намного совершеннее.
Синьор Оттавиано с улыбкой ответил:
– Похвалы и порицания, данные здесь женщинам, так заполнили уши и ум слушателей, что уже не оставляют места ни для чего другого, да и час слишком поздний.
– Тогда отложим до завтра, – сказала синьора герцогиня, – чтобы иметь больше времени для беседы. Похвалы и порицания, которые, по вашим словам, в избытке дали женщинам обе стороны, за это время рассеются из умов наших слушателей, так что они будут способны воспринять ту истину, которую выскажете вы.
С этими словами синьора герцогиня поднялась с места и, милостиво отпустив всех, удалилась в свой самый внутренний покой, и остальные также отправились спать.