Эта статья посвящена развитию естественных наук на развалинах греко-римской цивилизации (т.е. в Европе и арабском мире). Хронологические рамки работы охватывают период вплоть до эпохи Ренессанса и становления научной мысли Леонардо да Винчи.. Ей будет предшествовать работа по истории восточной и греко-римской науки (пока что не написана), и в её основу положена фундаментальная работа по истории науки Фридриха Даннемана (1913), а также множество других книг по отдельным отраслям научной истории, но главным образом «История физики» Марио Льоцци (1965) и «История химии» Микеле Джуа (1962), а также три статьи из нашего цикла «Мыслители Европы», посвященного периоду XI-XV вв. Есть ещё разные крутые статьи на английском языке, включая статьи на Britannica, сайте Encyclopedia (и вот ещё на тему передачи знаний с арабского мира), и очень крутая статья о средневековой механике на сайте Aeon, там же и крутые статьи про технические изобретения и роль весов. Если прочитать их, то можно получить такую же примерно картину, как от прочтения этой моей статьи, но при этом у них материал лучше структурирован, легче читается и даже лаконичнее подан. В идеале можно было бы дополнить это ещё главой “Medieval Science” из сборника The Cambridge History of Science. Я всё это прекрасно понимаю, и можно было бы просто перевести эти материалы на русский. Но мне захотелось создать нечто альтернативное, местами более полное, хотя и очень неуклюже поданное. Честно в этом признавшись, отсылаю вас сразу к более качественным англоязычным статьям.

Я постараюсь не разводить слишком много литературного пустословия, и буду очень лаконично использовать самые существенные факты. Такие вещи, как то, что античная культура умерла из-за деградации её экономики и исчезновения городов, чему способствовали вторжения германцев и распространение христианства — это вещи настолько общеизвестные, что разжевывать их бессмысленно. Арабская цивилизация, которая немного позже присоединилась к процессу уничтожения Рима, точно также разрушала античную культуру, как и христиане с германцами, но как известно, они раньше остановились, и раньше начали возрождение античной культуры. Правда, тут больше значения имела не исламская идеология сама по себе, а просто тот факт, что на Востоке сохранилась городская культура в её полном объеме, и специфические запросы такой культуры на развитие искусства и техники. Как только городская культура возродится в Европе, она быстро начнет догонять арабский мир. 

• Глава I: Темные века Европы
  • Арабская научная революция
  • Перенос арабских знаний в Европу
• Глава II: Достижения средневековой науки к XIII столетию
  • Европейская алхимия, ботаника и зоология
  • Научный метод Бэкона
  • Развитие механики и оптики
• Глава III: Наука эпохи гуманизма (XIV в.)
  • Синтез знаний в школе Парижа (Буридан и Орем)
  • Немецкая научная школа
• Глава IV: Переход к научной революции (XV в.)
  • Научный рывок в Германии
  • Печатный станок и географические открытия
  • Итальянский гуманизм и Леонардо да Винчи
  • Влияние прогресса техники на физику

Глава I: Темные века Европы

Но даже для самых «темных» времен нужно всё таки признать, что Западная Европа, при всей чудовищности и глубине её упадка, предпринимала попытки сохранения античного наследия. В Италии этим занимались, в первую очередь, такие звезды, как Бенедикт Нурсийский (480-547), Боэций (480-524) и Кассиодор (ок. 490-585). Конечно же они действовали не в одиночку, потому что на осколках Рима было ещё много историков, поэтов, грамматиков и т.д., которые им помогали, но только эти три выдающиеся личности считаются самыми известными и знаковыми. Первый из названной нами троицы, т.е. Бенедикт, на первый взгляд это обычный мракобес, основавший первый в Европе монастырский орден со строгим уставом, получивший широкое распространение в Западной Европе (монахи-бенедиктинцы). Однако, в монастыре Монте-Кассино, основанном в 529 году, Бенедикт постановил, что занятие науками это одна из важнейших обязанностей его ордена. Поэтому его монахи тратили огромные силы на то, чтобы собирать античные рукописи и переписывать их. Благодаря этой деятельности, в XI-XIII веках, монастырь Монте-Кассино станет одним из крупнейших в Европе ученых центров. Потомственный государственный служащий Кассиодор, который даже при варварском правлении получит управленческую должность, тоже призывал монахов к переписыванию книг, сам тоже занимался этим делом. Среди его работ есть «Энциклопедия» семи свободных искусств (Грамматика, Риторика, Диалектика, Арифметика, Музыка, Геометрия и Астрономия), где он, правда, скорее составлял список античной литературы, которую стоит прочитать, а значит и сохранять в приоритетном порядке. И хотя «свободные искусства» считаются скорее классическим гуманитарным набором, но изучение геометрии и астрономии — это важные элементы для будущего возрождения науки. В 554 году Кассиодор, вышедший на пенсию, удалился в родовое имение на юге Италии, где основал просветительский центр, монастырь Виварий, в котором он занялся реализацией своей образовательной и культурной программы. В библиотеке Вивария имелись все основные произведения позднеримской христианской литературы, а также многие классические сочинения; там же осуществлялись переводы с греческого языка. Хорошо знал Кассиодора и другой государственный служащий и писатель — Боэций. Он известен своей работой «Утешение философией», написанной в тюрьме, незадолго до казни. Кассиодор даже сохранил одно из писем короля Теодориха к Боэцию:

«В твоих переводах читают по латыни «Астрономию» Птолемея и «Геометрию» Евклида. Платон, исследователь вещей божественных, и Аристотель, логик, спорят на языке Рима. И Архимеда, механика, передал ты по-латыни. Какие бы науки и искусства ни породила плодоносная Греция, Рим воспринял их на своем родном языке благодаря твоему посредничеству».

Отсюда видно, что значение Боэция тоже было немалым, хотя бы потому, что он переводил, а значит и продлил жизнь сочинениям Архимеда (!). Но любимыми занятиями самого Боэция были музыка и акустика. Он производил много опытов с монохордом и трубами, и составил сочинение о музыке, которое на многие века стало главным учебником по этой теме, и передавало теоретические наработки пифагорейской школы. Наряду с этими тремя героями из Италии, значительный вклад сделал испанец Исидор Севильский (570-636). В своих «Началах» из 20-ти книг, он создал очередную энциклопедию наук, охватывающую не только свободные искусства, т.е. тривиум (Грамматика, Риторика, Диалектика) и квадривиум (Арифметика, Музыка, Геометрия и Астрономия), но также медицину, естествознание, географию и т.д. Его сочинение почти вытеснило энциклопедии Кассиодора и Марциана Капеллы (римский энциклопедист V века), и вплоть до конца средневековья, наряду с Плинием и Аристотелем, было важнейшим источником для всех позднейших сводных трудов. Некоторые из ранних Пап, начиная с Григория I Великого (590-604), тоже призывали к постоянному переписыванию и сохранению текстов, и более того, уже начиная с Григория, начала использоваться аргументация в пользу сохранения живописи, аргументируя это тем, что иконы служат «библией для неграмотных». Они считали, что визуальные образы помогают верующим, не умеющим читать, вспоминать библейские сюжеты и возносить свои мысли к Богу. Этим западная церковь отличалась как от восточной, так и от ислама, и предопределила успехи будущего Возрождения искусств, что также поспособствует и полноценному возрождению наук. Так что даже к 600 году ситуация в Европе ещё не совсем критична. Но и после того, как арабы нанесут непоправимый урон Византии, и усугубят деградацию Европы, отрезав её от торговых путей на Восток, всё равно европейские монахи продолжали действовать по намеченному ранее пути. Следующая крупная энциклопедия была написана на существенно более высоком уровне, и это была книга «О природе вещей» британского монаха Беды Достопочтенного (672-735). В другом сочинении, «Об исчислении времени» — Беда ясно излагает концепцию шарообразности Земли и объясняет с её помощью неравенства светлого и тёмного времён суток. Став центром литературных занятий, монастыри, особенно в германских землях, впервые приобщившихся к культуре, сделались также убежищем врачебного искусства. Монахи приготовляли лекарства не только для собственного употребления, но и для окрестных жителей. Целебные травы возделывались в особых огородах под охраной монастырских стен. Более подробные сведения имеем мы о лекарственных садах Сант-Галленского монастыря, уже в IX в. снабжавшего соседние деревни лекарствами. Из многочисленных трав, разводимых для этой цели в Сант-Галлене, можно назвать например шалфей, руту, мяту и фенхель. 

Все эти тенденции окончательно закрепятся уже при императоре Карле Великом (748-814), благодаря трудам выдающихся ученых при его дворе, среди которых особенно выделялись Алкуин (735-804) и Рабан Мавр (780-856). В своём труде «Об истинной философии» Алкуин восстановил схему семи свободных искусств, проведя следом за Кассиодором параллель между семью искусствами и семью столпами храма Премудрости Соломона. Он составил учебники по разным предметам (некоторые в диалогической форме а-ля Платон). Большую известность получили «Искусство грамматики» и «Словопрение высокороднейшего юноши Пипина с Альбином Схоластиком». Известны также учебники Алкуина по диалектике, догматике, риторике, литургике. Его любимый ученик Рабан Мавр обучал целые поколения монахов грамматике, риторике, и даже греческому языку. В 847 году Рабан Мавр окончил энциклопедический труд «О природе вещей» в 22 томах. Его занимали, в отличие от «Этимологий» Исидора Севильского, не столько «свойства слов и природа вещей», сколько «мистическое толкование этих сущностей» в духе библейской экзегезы, т.е. это уже был шаш назад. И тем не менее, это все равно был важный труд для сохранения и передачи античных знаний. Эти двое, и многие другие деятели культуры времен Карла Великого, собирались в т.н. Палатинской академии в Ахене, созданной по образцу Платоновской академии. Но главное, за что запомнят Карла в деле реабилитации наук, это присоединение к программе Кассиодора, и приказ заниматься массовым копированием рукописей. При монастырях теперь в обязательном порядке были созданы скриптории, где монахи переписывали всё, что могли найти. Своим указом «О науках» Карл обязал открывать школы при каждом монастыре и епископстве, и при этом он настоял на возвращении к «чистой» классической латыни, чтобы ученые из разных частей Европы (германцы, галлы, италийцы) могли понимать друг друга. 

И хотя в эти темные времена христианская идеология запрещала эпикуреизм и атомистику, как безбожные учения, но даже критикуя эту философию, её враги способствовали кое-какому распространению информации о ней. Об атомистике можно найти сведения и в работах Лактанция (250-330) «О жизни божией, к Донату», у Августина (354-430) в его «Письмо к Диоскуру» и «Письмо к Небридию»; в работах уже упомянутых Исидора Севильского, Беды Достопочтенного и т.д., а кроме того, об атомистике упоминает неоплатоник Скот Эриугена (810-880) в своей книге «О разделении природы». 

Арабская научная революция

У арабов, создавших огромную империю, после первого периода презрительного недоверия к греческой культуре (им приписывают сожжение Александрийской библиотеки в 640 г.) примерно с 750 года наступает период увлечения античностью. На первом этапе этой культурной ассимиляции, продолжавшемся немногим более столетия, античные труды были переведены на арабский с греческого и сирийского языков. В это же время в новых столицах — Дамаске и Багдаде — были основаны школы по образцу александрийской. Только после этого началось самостоятельное развитие арабской науки. Особенно важную роль сыграли византийские научные центры в Сирии. К тому моменту ещё сохранилось много сирийских рукописей, посвященных химическим вопросам. Здесь были традиционные для античной алхимии перечисление металлов, семи земель, двенадцати камней, служащих амулетами, и рада минералов, пригодных для окраски стекла. В одной из рукописей находилось систематическое сочинение по химии. Её разделы озаглавлены: обработка меди, ртути, свинца, железа и т.д. В упомянутом выше перечислении, название каждого металла сопровождается наименованием определенной планеты и определенного божества, так что химия ещё очень связана с астрологией и другими суевериями. К концу правления Карла Великого арабы уже обгоняют западную Европу в развитии. Правда, это немудрено, учитывая что они живут на осколках Византии, дольше сохранявшей достижения Рима, и не так пострадавшей от нашествия варваров. Младший современник императора Карла — халиф Аль Мамун (786-833) создал в Багдаде полноценную астрономическую обсерваторию, а также основал во многих городах страны школы и библиотеки. Был создан целый институт, в котором собрали ученых, владевших различными языками, с целью перевода иностранной литературы. Особые уполномоченные закупали книги в Сирии, Армении и Египте, а главной заботой был перевод всех доступных сочинений Аристотеля и Галена, хотя также они серьезно ознакомились с Евклидом, Птолемеем и Гиппократом. Переводили в том числе и трактаты с персидского и индийского языков. А после военной победы над византийским императором, Аль Маммун в одном из условий мира поставил требование о доставке по одному экземпляру всех произведений, хранящихся в библиотеках Византии для последующего их перевода на арабский. Характерно, что в то время как в античном Риме, на пике его расцвета, было лишь около тридцати публичных библиотек, в Багдаде их было гораздо больше. В лучшие свои годы Багдад обладал больше чем сотней книжных лавок, а многие частные лица обладали большими библиотеками. Здесь даже возникали ученые общества, на манер французских салонов XVIII века.

Но кроме преклонения перед греческой культурой и культивирования знаний (при чем арабы не уступали в фанатизме перед авторитетами даже средневековым схоластам или ранним гуманистам), арабы с ранних пор начали создавать вещи, выходящие за пределы даже античных достижений. Например, очень рано начали создаваться качественные работы по географии, где описывались, в том числе, и климатические условия посещаемых ими стран, и добываемые в них продукты. Благодаря посредничеству арабов в Европе появляется порох и магнитный компас. Моряки в Европе уже точно пользовались компасом к XII веку, но арабы получили его значительно раньше. Да, по началу арабы только следовали за античными учеными, но первые попытки пойти дальше можно заметить уже при халифе Аль Мамуне, когда была предпринята совершенно оригинальная попытка вычислить градус широты, и заодно всю окружность Земли. В построенной халифом обсерватории работают выдающиеся астрономы Альфергани (798-861) и Аль Баттани (858-929). Их книги были, в основном, добротным изложением «Альмагеста» Птолемея, но уже с попытками внесения новшеств в области тригонометрии, и как астроном Аль Баттани сохранял свой авторитет аж до появления работ Коперника. Все их открытия здесь перечислять будет долго, и бессмысленно, но это действительно первые шаги к новой астрономии, превосходящей античную. 

Греческое происхождение науки естественным образом толкало арабских физиков к исследованию проблем механики и оптики — тех двух разделов физики, которые с успехом были развиты в Греции. В общей механике арабы следовали Аристотелю, и не внесли в нее сколько-нибудь значительных изменений. Среди подарков, которые арабы отправляли ко двору Карла Великого, были и водяные часы с циферблатом, который в определенные часы даже скидывал металлический шар на бронзовую посудину. Позже ученый Аль-Джазари (1136-1206), один из крупнейших арабских изобретателей, в своем сочинении «Книга знаний об остроумных механических устройствах» описал коленчатый вал, клапанные насосы, водоподъёмные машины, водяные часы, музыкальные автоматы и многое другое. Аль-Джазари принадлежат такие технологические новшества, как ламинирование древесины, кодовые замки, гибрид компаса с универсальными солнечными часами для любых широт и т. д. Но точно как в античности, механика изучалась скорее для создания развлекательных приборов, чем для решения каких-то серьезных практических задач. Правда, вне зависимости от развития науки, и в Западной Европе, и в арабском мире — началось активное строительство водяных мельниц, довольно сложных механических сооружений, создающих возможность колоссальной экономии энергии на некоторых операциях, не только для помола зерна, но и для кузнечного дела, плотничества и т.д. Освоение этой позднеантичной технологии и её невиданное до сих пор масштабирование — должно было очень способствовать последующему осмыслению механики, как практической дисциплины (см. последний раздел этой статьи). В физике арабы всё таки сделали некоторые важные шаги. В Х веке был сделан некоторый вклад в гидростатику. Астроном Аль-Наиризи (865-922) написал трактат об атмосферных явлениях, а его современник Аль-Рази, или Разес (866-925), ввел в употребление гидростатические весы для определения удельного веса (т.е. плотность материала, отношение веса вещества (P) к занимаемому им объему (V), формула: y=P/V), что особенного интересовало арабских физиков, и привело к введению гирьки «рейтера» в точных весах. В частности, известный математик и астроном Аль-Бируни (973-1048) определил с замечательной точностью удельные веса 18 драгоценных камней и металлов. Кроме того, он объяснил действие артезианских колодцев, связав его с принципом сообщающихся сосудов; следует сказать, что на Западе артезианские колодцы ещё не были известны, они появились там только в 1126 году в Лилье (Франция). Эти достижения суммированы Аль-Хазини (ок. 1121), в его «Книге о весах мудрости», своеобразном курсе по физике, в который вошли таблицы удельных весов твердых и жидких тел, описания опытов по взвешиванию воздуха, наблюдения явления капиллярности, описание применение ареометра для измерения плотности жидкости и т.д.

И вот, благодаря первым успехам в механике и физике, настоящим прорывам в астрономии и математике, а также благодаря улучшению тригонометрии и созданию алгебры — арабы значительно усовершенствовали науку оптики. По сравнению с античным уровнем это была настоящая революция. Лучше всего до нас дошли работы по оптике авторства Альхазена (965-1039), или Ибн Аль-Хайсама. Астроном, математик и комментатор Аристотеля и Галена, он жил и работал в Египте одновременно с Аль-Бируни. Его интерес к Галену имеет особенное значение. Гален один из первых качественно описал строение глаза и выяснил функции зрительного нерва. В теории зрения Гален в основном придерживался идей Платона (про лучи-ощупыватели, выходящие из глаз), но, с одной стороны, придавал большое значение внешнему флюиду, исходящему из Солнца, а с другой — уточнил, что «свет очей», вырабатываемый мозгом, идет по оптическому нерву к сетчатой оболочке, рассеивается в стекловидном теле глаза и вновь собирается на хрусталике, который, по Галену, есть орган восприятия. Короче говоря, с этого времени в механизме зрения начинает играть роль строение органа чувств — глаза. Альхазен принял без изменения анатомическое описание глаза, данное Галеном, но отбросил как совершенно излишнюю вещь «свет очей». В своем первом фундаментальном постулате он утверждает: «Естественный свет и цветовые лучи воздействуют на глаза». Этот постулат он подкрепляет наблюдением, что глаза испытывают боль при попадании на них солнечного света, прямого или отраженного от зеркала, приводя также другие примеры ослепления. Под естественным светом Альхазен понимает белый солнечный свет, а под цветовыми лучами — свет, отраженный от цветных предметов. Затем, с помощью ряда хорошо поставленных опытов физико-физиологического характера он показывает несостоятельность представления о свете, исходящем из глаза и ощупывающем тела. В главе IV своего труда он описывает анатомическое строение глаза, заимствовав его у Галена, и далее заявляет:

«Зрительный образ получается с помощью лучей, испускаемых видимыми телами и попадающих в глаз».

Здесь речь идет уже не о световых лучах Евклида, а, так сказать, об обращенных световых лучах, которые идут не от глаза к предмету, а от предмета к глазу. Но даже не это является главным открытием Альхазена. У Евклида, как и у всех греческих физиков, зрение рассматривалось как глобальное явление; считалось, что ощущение воспринимает образ всего наблюдаемого тела разом, в едином процессе; потому ли, что внешняя «оболочка» тела, отделившись, проникает в зрачок (теория эпикурейцев), или же потому, что «свет очей» ощупывает его одновременно со всех сторон. Альхазен же разложит этот процесс на бесконечное множество элементарных процессов: он полагал, что каждой точке наблюдаемого предмета соответствует некоторая воспринимающая точка глаза. Но чтобы объяснить отсутствие избранных направлений наблюдения предмета, нужно предположить, что из каждой точки предмета выходит бесконечное число лучей, и в зрачок тоже попадает бесконечное число лучей. Но как же тогда одной точке предмета может соответствовать лишь одна воспринимающая точка? Альхазен преодолел эту трудность, приняв что из всех лучей, проникающих в глаз, действенным является лишь луч, перпендикулярный всем глазным оболочкам, которые он считал концентрическими. Поэтому на переднюю поверхность хрусталика, который, по Альхазену, и есть орган чувства, действуют те лучи, которые, исходя из любой точки наблюдаемого предмета, проходят через геометрический центр глаза. Таким образом, Альзахен устанавливает точное соответствие между точками предмета и точками восприятия на внешней поверхности хрусталика и приходит к выводу: «Зрительный образ получается с помощью пирамиды, вершина которой находится в глазу, а основание — на видимом теле».

И насколько же этого положение отличается от евклидового! Это тот же классический закон перспективы, но физика явления здесь изменена. Поэтому, несмотря на серьезные недостатки этого положения, оно представляет собой громадный шаг вперед. Почему же Альхазен не продолжил световые лучи за центр глаза до сетчатой оболочки, сделав ее местом образование изображения? Ему нетрудно было дойти до постановки этой проблемы: он знал нервное строение сетчатки, и ему должно было казаться странным наличие свойства ощущения у такой прозрачной среды, как хрусталик. Но поставив проблему, он тотчас же вынужден был отказаться от ее решения, испуганный ее следствиями. Действительно, если лучше пересекаются в центре глаза, то на сетчатке они образуют перевернутое изображение. Но видел ли кто-нибудь когда-нибудь мир перевернутым? Альхазен знал по опыту, а не только на основе элементарных геометрических рассуждений, что на сетчатке изображения должны получаться перевернутыми. Действительно, несколькими страницами дальше после приведенного отрывка он описывает опыт с «камерой-обскурой», чтобы доказать, что лучи, исходящие от разных тел, могут пересекаться, не испытывая изменений. Он помещает различные свечи перед стенкой темной камеры с отверстием и, глядя на поверхность, наблюдает свет от всех этих свечей.

«… и если накрыть какую-либо свечу, то исчезает также соответствующий свет на рассматриваемой стене, а если снять колпак со свечи, то возвращается и свет. И в этом можно убедится в любой момент. Значит, если бы лучи света перемешивались в воздухе, то они перемешивались бы и в плоскости отверстия, оставались бы перемешанными после отверстия, и различить их было бы невозможно. Но мы видим, что это не так, значит, лучи света не перемешиваются».

Достаточно первого чтения этого отрывка, чтобы убедиться, что Альхазен многократно и аккуратно ставил опыты с камерой-обскурой. Поэтому он обязательно должен был наблюдать перевертывание изображения, хотя в приведенной цитате он об этом не упоминает. Лишь Леонардо да Винчи оказался столько храбрым, что из этого опыта отважился сделать вывод о сущности механизма зрения. И действительно, Леонардо описывает весьма подробно камеру-обскуру, и, отметив перевертывание изображения, замечает: «То же происходит и внутри глаза». Но к Леонардо мы ещё доберемся позже.

---

Во второй книге Альхазена рассматриваются свойства зрения, а третья целиком посвящена оптическим иллюзиям, обманам зрения или галлюцинациям. Несмотря на имеющиеся здесь интересные наблюдения в области физиологической оптики, эта книга оказала дурную услугу физике, ибо вдохновила и усилила то направление мистического характера, которое оставалось сильным ещё во времена Галилея, и которое учило не доверять органам чувств, а особенно зрительным восприятиям. «Так легко принять светлячок за фонарь», — говорил ещё Альхазен. Книги IV. V и VI посвящены экспериментальному и геометрическому рассмотрению плоских, сферических, цилиндрических и конических зеркал. В предложении 39 книги V сформулирована знаменитая задача о сферическом зеркале, получившая название задачи Альхазена: при данном положении зеркала, светящейся точки и глаза найти точку зеркала, в которой происходит отражение. Эту задачу пытался решить Леонардо (и решил, но только при помощи механического прибора), а удовлетворительно она была решена только в 1676 году. И последняя VII книга оптики Альхазена посвящена полностью теме преломления света. Здесь следует отметить усовершенствование прибора Птолемея для экспериментального исследования этого явления, и достигаемое таким образом увеличение точности измерения, что тем не менее не позволило Альхазену найти точный закон преломления. Но особенно следует подчеркнуть, что Альхазен ввел новое понятие, которое привело Декарта к открытию правильного закона преломления. Альхазен начал ставить механические опыты по падению тел на площадки; он разлагал скорость брошенного тела на две составляющие — перпендикулярную и параллельную поверхности площадки — и затем применял результаты этих опытов к свету, заключая, что при переходе света из менее плотного тела в более плотное нормальная составляющая его скорости уменьшается. Важно не то, что на самом деле это было не так. Существенно введение нового понятия — разложение скорости света на составляющие, параллельную и перпендикулярную границе раздела двух тел.

Короче говоря, Альхазен улучшил описание анатомического устройства глаза, и выдвинул серию очень плодотворных догадок о природе света и цвета, которым нет аналогов в античном мире. Из интересных деталей, он допускал, что распространение света не мгновенно, а требует какой-то конечной величины времени. Во-вторых, детально изучив преломления в водной среде, он улучшил научные представления о рефракции человеческого глаза, и искривление световых лучей от небесных тел при прохождении через атмосферу Земли. Благодаря Альхазену обратили внимание на увеличительную способность стеклянных сегментов шара. Весьма возможно, что его указания привели в будущем к изготовлению очков. 

Теперь вернемся к измерению удельного веса, и к таблицам плотности веществ. Конечно же, такие измерения были только на руку первым химикам, или алхимикам. И да, эта область науки возникла ещё в римские времена, и уже тогда были сформулированы почти все основные подходы и концепции, которые никуда не исчезнут даже в XVI веке. Какие-то представления про химические превращения были у людей почти всегда, потому что это буквально то, что происходит в кулинарии и в процессе выплавки и ковки металлов. Небольшие изменения в пропорции ингредиентов приводят к серьезным изменениям итогового результата. Кузнечное дело даже ближе к классической алхимии, поскольку с самого начала имеет дело с металлами. Однако ни одному кузнецу не приходило в голову написать трактат о своем ремесле, где бы он попытался количественно оценить температуру плавки, плотность металлов и т.д. В лучшем случае ремесленники создавали трактаты с обобщенным описанием техпроцесса (что взять, куда поставить, как обрабатывать), и не более того. Таких прото-алхимических работ было достаточно и в средневековой Европе, ещё до контактов с мусульманским миром. И тем не менее, до своей классической формы алхимию довели уже во времена арабов.

Важнейшим арабским алхимиком долгое время считался полумифический автор Гебер (ок. VIII века), и через него восточную алхимию воспринимали в Европе, даже если трактаты были написаны какими-то другими авторами позднего периода. Гебер сравнивает металлы, как это делали уже античные алхимики, с живыми существами. Каждая вещь, кроме своих внешних видимых свойств имеет ещё тайные, оккультные. Так он говорит «Свинец снаружи холоден и сух, а внутри тепел и влажен, между тем как золото тепло и влажно снаружи и, напротив, холодно и сухо внутри». В соответствии с этим находится взгляд, встречаемый нами у алхимика Разеса (866-925), что медь в своем сокровенном существе представляет собой серебро. Кому удастся выделить из меди красный цвет, тот переведет ее обратно в серебро, каким она по своей тайной природе является. По большей мере сочинения Габера не были чем-то оригинальным и просто популяризировали античные достижения. Но его ближайшие последователи уже начинают двигать химическую науку вперед. Такие ученые, как Аль-Фараби (870-951) и Авиценна (980-1037), и многие другие астрономы и медики — писали также и об алхимии, а позднейшие алхимики вполне называли их своими учителями. Об отдельных химических знаниях арабов мы узнаем кое-что из составленной в 975 г. Абу Мансуром «Книги фармакологических начал». Там он упоминает о применении гипсовой повязки при переломах костей; а также о том, что посредством перегонки можно из морской воды приготовить питьевую, таким же образом, как при перегонке создают розовую воду. Если уже в древности различали серные соединения мышьяка (реальгар и аурипигмент), то книга Абу Мансура доставляет нам одно из первых известий о белом мышьяке. Мышьяковые соединения называются здесь летучими и ядовитыми, но при этом целебными. То же самое говорится о ртути, которая в форме мази рекомендуется против домашних насекомых. Но ни азотная кислота, ни царская водка не встречаются ещё в этих работах, и впервые мы находим их в литературе XIII века. Для химии очень важен был сахар, а с сахарным тростником хорошо знакомы индусы и греки времен Александра Македонского. Тем не менее, изготовление твердого сахара было изобретено только между 300 и 600 годами, и только около 750 года сахарный тростник выращивали в арабском Египте, что продолжалось вплоть до открытия Америки и переноса производства туда. Большое значение имело и то, что алхимики научились дистиллировать чистый спирт из вина. 

---

Но важнейшим фактом, с которым мы встречаемся в псевдо-габеровых сочинениях, является знакомство с азотной и серной кислотами и с царской водкой, между тем как древность располагала только уксусной кислотой. Эти кислоты добывались посредством нагревания соли и соляных смесей. Азотная кислота получалась посредством нагревания смеси селитры с купоросом. Благодаря примеси нашатыря к азотной кислоте получалась царская водка, способность которой растворять золото — «царя металлов» — особенно интересовала алхимиков. К изготовлению такого раствора стремились уже давно, поскольку от него ожидали исцеления всех болезней. На основе знакомства с минеральными кислотами могла теперь развиваться химия, работающая мокрым путем, тогда как до сих пор занимались главным образом химией плавильных процессов. Растворяя серебро и другие металлы в азотной кислоте, дошли до ляписа и многих других солей, которые, как например ртутные соли, не были известны древним. Появились уже и первые, несовершенные прием очистки добытых веществ. Кроме известной уже дистилляции начали использовать кристаллизацию, сублимацию и фильтрование. В псевдо-геберовых сочинениях описаны и водяные ванные с печами для химических операций. В работах арабов мы находим первые в истории сообщения о полученной окиси ртути, вещества, крайне важного для дальнейшего развития химии. Они уже умели соединять металлы с кислородом и серой. И ещё много разных экспериментов ставили алхимики, создавая различные вещества, которые они сами не до конца понимали.

Замечалось также стремление объединить отдельные химические знания в стройную теорию. Металлы считались смесью меркурия (ртути) и сульфура (серы). Сера считалась в металлах, как и вообще в горючих веществах, носителем горючести. От нее металлы получают и окраску. Наоборот, ртуть считалась составной частью, обуславливающей плавкость, блеск и растяжимость. Под сульфуром и меркурием алхимиков подразумевались не чистые вещества, а просто состоящие преимущественно из серы или ртути. Предполагалось, что в благородных металлах преобладает меркурий. при посредстве изменения отношений этих предполагаемых составных частей, металлы могут быть переведены друг в друга. Таким образом медь занимала место между золотом и серебром, и ее поэтому легко превращать в то или другое. Посредством нагревания с галмеем она становилась близкой к золоту, посредством сплавления с мышьяком — к серебру, в основном этот вывод строился на изменении цвета меди. При всех дальнейших опытах преследовалась цель изготовить вещество, при помощи которого будет удаваться полное превращение металлов. Это гипотетические вещество называли философским камнем. Позже ему приписывали и другие волшебные свойства.

Начиная с XIII века алхимия достигает пика своих возможностей, и полагаясь на заведомо ошибочную теорию, больше не может создать ничего нового, и только разным образом деградирует, все сильнее связываясь с оккультными учениями, астрологией и т.д. Но даже при этом алхимики были крайне полезны не только для будущего развития химии, но и для своих современников, причем в самых практичных областях жизни. Они не просто грезили о философском камне, а работали как прикладные технологи и фармацевты. Благодаря алхимикам, начался переход от лечения травами к химическим препаратам, антисептикам и обезболивающим (но это уже ближе к XV-XVI вв.). Навыки по очистке металлов и созданию сплавов, как оценки качества руды — помогли в деле чеканки монет, создания оружия и украшений. Открытия алхимиков помогли создать более стойкие красителя для тканей и пигменты для живописцев. Их знания о кислотах и щелочах позволяли лучше выделывать кожу и отбеливать материалы. Искусство дистилляции позволяло создавать эфирные масла, духи и эссенции, которые высоко ценились при дворах. Многие секреты прозрачного стекла, цветной смальты и качественной глазури для посуды вышли именно из алхимических лабораторий. Так что, алхимик часто был единственным человеком в округе, который мог проверить золото на подлинность или приготовить эффективную мазь, и это имело свою ценность. Иначе, возможно, алхимию гораздо быстрее забросили бы.

---

В области зоологии и ботаники настолько же заметного прогресса не произошло. В области анатомии человека арабы в основном ограничивались Аристотелем и Галеном, поскольку их религия запрещала им заниматься вскрытием трупов людей. А изучая животных и растения они искали только способы извлекать из них новые лекарственные препараты. Ровно для тех же целей они интересовались и минералогией. Иногда правда встречаются утверждения, которые показывают, что арабы почти сразу проявляли оригинальность, и с упором на опыт осмеливались поправлять греческих классиков. В зоологии Аль-Джахиз (781-869) высказывал зачаточные идеи об эволюции и пищевых цепях. Он же был ранним представителем географического детерминизма, философского учения о влиянии природных условий на национальный характер и развитие национальных государств. Иранский автор Абу Ханифа ад-Динавари (828-895) считается основателем арабской ботаники. В своей «Книге растений» он описал более 637 видов растений (грек Теофраст описал около 600 видов, что близко к этому значению) и обсуждал фазы роста и развития растения. В анатомии и физиологии уже упоминаемый выше врач Разес якобы опровергает учение Галена о «четырех жизненных соках». Испанский араб Ибн Зухр (1091-1161) путём вскрытия доказал, что чесотку вызывает подкожный паразит, а также ввел экспериментальную хирургию и медицинские исследования на животных. Во время голода в Египте в 1200 году Абд аль-Латиф аль-Багдади наблюдал и изучал строение человеческих скелетов, благодаря чему он пришел к выводу, что Гален ошибался относительно строения костей нижней челюсти, копчика и крестца.

Но при этом уже вскоре, в книге «Космография», довольно бредовом и эзотерическом сборнике чудес мира, созданной Ибн Махмудом Аль-Казвини (1203-1283), где тоже говорится много всякой информации о зоологии, ботанике и минералогии того времени, мы видим, что все эти рассуждения вполне античные по своей логике. Например, что прозрачные минералы якобы возникают из жидкостей, а все прочие, из смешения воды с землей. Вода также становится камнем, как сама является сгущенным воздухом: «Если возможно, что вода принимает форму воздуха, то также должно быть возможным, что она сбрасывает с себя форму воды и принимает форму земли». Это изложение открывается замечанием, что описаны будут не все, но лишь самые чудесные свойства минералов. Так, о свинцовом блеске говорится: «Аристотель сказал: это известный камень, добываемый во многих рудниках. Это — минерал, содержащий свинец; в качестве глазного порошка он полезен для глаз, он сохраняет их и устраняет слезотечение». Со ссылкой на практику царей, он предполагает, что горный хрусталь обладает целебными свойствами, если пить из него. И кроме таких примеров, приводятся и вовсе такие, что граничат с настоящей магией, в том числе о магните сообщается, что в Индийском океане якобы есть целый остров из этого минерала. Когда корабли к нему приближались, то все, что в них было металлическим, тут же вылетало за пределы корабля. Интересно, что здесь уже имеется упоминание о сверлении алмазом. В трактате сказано, что ремесленники вделывают кусочки алмаза в конец сверла и пробуравливают им твердые камни. С оправленным соответственным образом алмазом проникает врач в мочевые протоки, чтобы измельчить там образовавшиеся камни. В «Космографии» также рассматривались и зоологические вопросы, но там видна ещё большая зависимость от мнений античных авторов. Единственное отличие в том, что они описали ещё какое-то количество животных, с которыми греки и римляне не встречались. А в ботанике в основном цитировали и комментировали Диоскорида, как это делалось и в средневековой Европе, и опять же, дополняли его кратким описанием других растений, которых не было в греко-римском мире.

В каком-то смысле здесь ботанику и зоологию сильнее развивали географы, чем какие-либо специализированные ботаники или зоологи. В XIV веке особо выдающимся является путешествие Ибн Батуты, которое можно поставить рядом с путешествием Марко Поло. Арабский автор объездил берега Средиземного моря, а также посетил Индию и Китай. В его работе дано описание разных растений чужих стран и оценено их применение. И вот в связи с алхимией и ботаникой, а также дополняя античные трактаты знаниями индусов — развивается арабская медицина. Здесь главным новшеством было выделение фармакологии в отдельную науку, но в целом нельзя сказать, что они продвинули медицину дальше, чем она была уже в эллинистической Греции. В XII-XIII веках медики итальянской школы Салерно уже вряд ли в чем-то уступали арабским, хотя количество врачей на душу населения в Европе должно было быть значительно ниже.

Перенос арабских знаний в Европу

Тем временем Европа отстает, а достижения арабов начинают просачиваться в эти земли только к началу XI века, и пока ещё очень слабо. Полноценное развитие наук начнется немного позже, но даже сейчас можно было заметить развитие, более значительное, чем за пять веков до этого. Вообще, про мыслителей Европы XI-XV вв. у нас даже был отдельный цикл, в котором охвачены, в том числе, многие выдающиеся ученые. Здесь мы опишем эту эпоху вкратце. Первые надежные контакты между арабской ученостью и Европой происходят при посредничестве Герберта, впоследствии папы Сильвестра II (940-1003). Это благодаря ему и его ученикам европейцы познакомились с привычными теперь арабскими цифрами. Восстановив технику создания астролябий и армиллярных сфер, европейцы перешли и к самостоятельным наблюдениям и измерениям. Иногда изготовление этих устройств, как и солнечных часов, приписывают самому папе Сильвестру, хотя про часы знали уже с VII века. И это очень важно, что уже в конце Х-го века Папой Римским становится человек, которого из-за знаний все считают колдуном и антихристом. Несмотря на всю темноту средневековья, там оказалось не настолько темно, чтобы не доверить ему управление церковью. Многие энциклопедические умы того времени были знакомы с этим папой лично, и посвящали ему свои работы. Эти же люди превращают свои монастыри в центры образования, доводя их до уровня, сравнимого с университетами. Они известны, как школы в: Реймсе, Шартре, Льеже, Санкт-Галлене, Монте-Кассино и много где ещё. Каждый подобный монастырь давно уже имел крупные библиотеки, и везде, помимо богословия, преподавали также математику, грамматику, музыку и т.д., а в некоторых монастырях даже налаживается изучение греческого языка. Также появляются многочисленные врачи, и даже специализированный медицинский центр, эдакий медицинский университет: школа в Салерно, в которой профессию врача могли получать даже женщины. Все эти монастыри и школы тесно друг с другом связаны, а монахи свободно перемещаются между государствами; для них нет национальных границ, и поэтому почти любая страна, в которой есть монастырь, могла обзавестись мудрецом высочайшей из возможных в то время категорий. Больше всего известных монахов в XI веке дали Франция и Германия (если учитывать Нидерланды и Швейцарию). Все тенденции, заложенные ещё Кассиодором, успешно продолжаются.

Но самое главное, что школа в Салерно усилила и без того уже начавшийся культурный обмен между арабской Испанией и Европой; в этой школе появился перешедший из ислама в христианство мыслитель (Константин Африканский), который активно занялся переводческой деятельностью. В это время кодифицируются системы права, создаются учебники по грамматике и что еще важнее — по риторике. Пишется просто огромная масса исторических сочинений, охватывающих все события от создания мира до их собственных времен. Рассматривая этих ранних мыслителей, легко заметить, что античное влияние никуда не исчезало из Европы, и оно очень даже сильно сказывается на большинстве писателей. Некоторые из них брали себе римские псевдонимы, пользовались римской терминологией для обозначения современных им явлений, государственных и военных структур (консулы, легионы, центурии), географических регионов (Галлия, Дакия, Паннония) и т.д. Они также подделывали свои сочинения под сочинения Овидия и Вергилия, подражали римским историкам, Саллюстию, Ювеналу, Цицерону и стоикам. Уже к тому времени пытались использовать Платона и Аристотеля для теологической аргументации. А некоторые авторы уже настолько были пропитаны гуманистическими идеями, что прямо ставят вопрос выбора между загробной жизнью в раю (!) и земной жизнью в окружении наук и искусств, и предпочитают второе. Уже здесь закладывается основа для создания литературы на национальных языках (как минимум на английском, немецком и французском), создаются первые литературные языки романской группы в среде первых провансальских трубадуров. Тематика куртуазной любви получает свои первые образцы, которые уже в следующем веке породят целый жанр в литературе. А политические мыслители уже структурируют сословное общество на три группы (дворяне, священники, крестьяне) и создают теории элитаризма. Некоторые священники проповедуют идею перемирий в войнах по важным праздникам, призывают отказаться от наказаний смертной казнью и терпимо относится к ересям. Они лично участвуют в проектировании храмов, статуй и разнообразных украшений, поскольку образование позволяет им заниматься и архитектурой, и скульптурой (см. «Колонна Христа» Бернварда Хильдесхаймского или Пизанский собор Бускето), а иногда даже механикой и химией. Создается современное нотное письмо, преобразившее музыку Европы, и в это время Салерно называют «Городом Гиппократа», а Льеж «Северными Афинами». 

И только теперь, спустя 600 лет после краха Римской Империи, консервативное монашество озаботилось тем фактом, что даже в их любимых монастырях падает уровень набожности и нравственности. Они пытаются провести реформу, которая приводит чуть-ли не к общеевропейской борьбе между сторонниками церкви и сторонниками усиления государства. Эта борьба, в том или ином виде, будет идти ещё несколько веков. И почему-то именно фанатичных сторонников церкви до сегодня почитают как величайших философов своего века, хотя для них есть десятки альтернатив в то же самое время. Среди этих альтернатив — первые примеры сенсуализма и эмпиризма, ещё слабые, но все же озвученные, и очень сильная струя философского номинализма, представленная сначала Беренгаром Турским, а затем Гаунило из Мармутье и Иоанном Росцелином. Им противостоят сильные теоретики реализма и платоники, такие как Ансельм Кентерберийский, хотя даже у последних можно найти сенсуалистические элементы. Истоки этого крупнейшего схоластического спора тоже приводят нас в XI век. Первую из этих двух школ поддерживают арабские писания из Испании, вторую — неоплатонические сочинения иудейских писателей Испании. Первые масштабные ереси, как например отрицание того, что в причащении хлеб превращается в реальную плоть Христа, чем занимался Беренгар Турский — все же пытаются подавить административными мерами внутри церкви. Сама ересь Беренгара набрала почти миллион последователей, и, в сущности своих требований, уже почти совпадала с классическим Протестантизмом. Все те же идеи, которые занимают умы в XIV-XV вв., занимают их уже в XI веке. Вместе с тем, ряд писателей этого периода основывались на каких-то ненаучных, фантастических источниках; так, Павел Диакон, Ноткер Заика и некоторые другие авторы упоминали о существовании различных вымышленных существ, таких как люди с пёсьими головами, минотавры, василиски, различные безголовые, одноногие, одноглазые люди и т. п. (эти слухи повторялись вплоть до XIII века).

---

Все эти процессы, что едва только намечались в XI веке, вскоре развернулись в полную силу, преобразив облик континента до неузнаваемости. Если XI век был временем робких начинаний и одиночных гениев, то XII и XIII века (1100-1290 гг.) — это эпоха массового культурного производства, формирования новых институций и ожесточенной борьбы идей, определившей дальнейший путь европейской цивилизации. Если в XI веке мы наблюдали условный паритет и конкуренцию между культурными центрами Германии и Франции (бывшей империи Карла), то к середине XII века гегемония Франции стала неоспоримой. Париж утвердился в качестве абсолютного интеллектуального сердца Европы. Именно здесь зародилась готическая архитектура, здесь возник рыцарский роман в его классической форме, здесь же кипели самые ожесточенные философские споры, от натуралистического пантеизма Шартрской школы (Тьерри Шартрский, Гильом из Конша) вплоть до радикального аверроизма Сигера Брабантского (1240-1284). Влияние античных предшественников уже полностью отрефлексировано, ведь как сказал французский мыслитель начала XII века Бернар Шартрский: «Мы — карлики, взобравшиеся на плечи гигантов. Мы видим больше и дальше, чем они, не потому, что взгляд у нас острее и сами мы выше, но потому, что они подняли нас вверх и воздвигли на свою гигантскую высоту».

Ещё в XI веке один из основоположников схоластики, и, казалось бы, один из лидеров консервативного, платонического течения — Ансельм Кентерберийский утверждал, что Бог в своей благости пообещал не менять установленного им порядка природы, тем самым добровольно ограничив своё всемогущество. Позднее аналогичной точки зрения придерживался и Пьер Абеляр: при сотворении мира Бог дал природе всё, что ей необходимо, так что теперь для её существования не нужны какие-либо воздействия со стороны Творца. В начале XII века получила распространение философская концепция, согласно которой мир, хоть и сотворён Богом, но в дальнейшем развивался на основе своих собственных, богом данных законов; человеку, сотворённому по образу и подобию Божиему, дан разум, благодаря которому они в состоянии эти законы познать, и только в том случае, если рациональное объяснение невозможно, следует ссылаться на непосредственное вмешательство Господа. Эта точка зрения получила наглядное воплощение в трудах группы натурфилософов Шартрской школы. Шартрские мыслители развивали натуралистические концепции, в которых развитие мира не предполагает прямого божественного вмешательства. Это уже был практически деизм. Подобные взгляды подвергались ожесточённой критике консервативных религиозных деятелей. Об этом упоминает в своём сочинении «Философия мира» Гильом из Конша:

«Они сами по себе невежественны в вопросах сил природы и желают, чтобы все люди разделяли их невежество; они не хотят, чтобы кто-либо проводил исследования, но предпочитают, чтобы мы верили как крестьяне, не вопрошая о естественных причинах вещей. Мы, однако, говорим, что причины всего должны быть расследованы… Но эти люди,… если они знают, что кто-то предаётся исследованиям, объявляют его еретиком».

Парижский университет тогда стал главным магнитом для умов со всего континента, но эта гегемония дорого стоила: именно Франция стала ареной самой жестокой реакции, ответа от Папства, кульминацией чего станет Альбигойский крестовый поход. Эта трагедия не только уничтожила уникальную культуру Прованса и привела к созданию Инквизиции, но и надолго отравила интеллектуальную атмосферу, превратив Париж в поле боя между свободной мыслью и ортодоксией, где последняя постепенно брала верх (и создала культурный стереотип о душной схоластике).

И вот на этом фоне происходит стремительный взлет других регионов. Испания, бывшая ранее, по большей части, транзитным пунктом для арабских знаний, теперь превратилась в мощнейший генератор идей (правда, опять же, трансляцией арабских идей, но уже на совершенно другом масштабе). Толедская школа переводчиков стала плавильным котлом, где христианские, иудейские и мусульманские ученые совместно возвращали Европе ее античное наследие. Крупнейшим её деятелем стал итальянец Герард Кремонский (1114-1187), который вместе с Иоанном Севильским и целой командой других авторов дали Европе первый перевод «Альмагеста», главного сочинения Птолемея, а также сделали доступными математические работы арабов и трактаты о философии, опирающиеся на Аристотеля. Всего они перевели более 70-ти книг, среди которых медицинские трактаты Гиппократа и Галена, «Об измерении круга» Архимеда, а также труды мусульманских учёных Сабита ибн Корры, ал-Кинди, Разеса, Авиценны, Альхазена, ал-Фараби. Выдающимся переводчиком с арабского на латынь был английский философ и путешественник Аделард из Бата (ок. 1080-1160). В частности, он перевёл с арабского на латынь «Начала» Евклида и «Зидж» (астрономические таблицы вместе с теоретической частью астрономии) ал-Хорезми, впервые познакомив европейцев с тригонометрией. Но что важнее, сама арабо-иудейская культура Андалусии породила фигуры мирового значения. Вершиной рационалистической мысли столетия, несомненно, стал Ибн Рушд (Аверроэс) (1126-1198), чья очищенная от неоплатонизма версия Аристотеля стала знаменем для всех европейских вольнодумцев. Ему вторили философ-натуралист Ибн Туфайль (1110-1185), гениальный математик Авраам бар Хийя и сатирик-«вольтерьянец» Иехуда Алхаризи.

---

Италия в этот период демонстрирует сложную динамику. Долгое время она сохраняет лидерство в своих традиционных нишах — юриспруденции (Грациан и Болонская школа) и медицине (Салернская школа), — но в философии и литературе поначалу уступает Франции. Однако к XIII веку, во многом благодаря просвещенному патронажу императора Фридриха II, итальянцы совершают мощный рывок. Его сицилийский двор становится колыбелью итальянской поэзии, а такие фигуры, как математик Леонардо Фибоначчи и энциклопедист Майкл Скот, свидетельствуют о высочайшем научном уровне. Математические знания арабов в Европу перенес около 1200 года Леонардо Пизанский (1170-1240), он же Фибоначчи. Происходивший из купеческой семьи, он сам объездил Сицилию, Грецию, Египет и Сирию, где изучал местные работы, и что привело к написанию главного математического сочинения средневековья — «Книги Абака». Во введении Леонардо писал, что прежние приемы счисления в сравнении с приемом индусов показались ему переполненными ошибок. Поэтому в основу своего сочинения он положил индийские методы, прибавив кое-что свое и позаимствовав многое из геометрического искусства Евклида, чтобы латиняне не пребывали в прежнем невежестве. В первых главах говорится о четырех действиях над целыми числами и дробями. В первый раз встречается черта для дробей, служащая также обозначением деления. О египетских действиях над дробями напоминают встречающиеся в «Книге Абака» разложения дробей на дроби с единицей в числителе. В следующих главах говорится о тройном правиле, правилах товарищества и смешения, степенях и корнях; в дальнейшем приводятся задачи «Алгебры» и «Альмукабалы», т.е. учение об уравнениях, излагаемое по Ибн Мусе. Важно то, что он свободно владеет излагаемым предметом, который он передает самостоятельно и с отчетливостью, свойственной его соотечественникам. Наконец, именно в Италии разворачивается главная битва зрелой схоластики между доминиканцем Фомой Аквинским (1225-1274) и францисканцем Бонавентурой, и верх начинает брать хотя и консервативная версия, но все же аристотелизма, который сам по себе ближе к научной мысли, чем мистический платонизм.

Из государств Европы на самом последнем месте, увы, оказывается Германия. Несмотря на появление отдельных гигантов, вроде энциклопедиста Альберта Великого, и блестящий расцвет рыцарского романа, ее развитие носит преимущественно вторичный, догоняющий характер. Немецкие интеллектуалы сами учатся в Париже и Болонье, немецкие поэты перерабатывают французские сюжеты, а новые институции, вроде университетов, проникают сюда с огромным опозданием. Особого упоминания заслуживает разве что Хильдегарда, настоятельница монастыря в Дизибоденберге, называемая часто Хильдегардой Бингенской (1098-1179). Она была составительницей четырех книг «Физики». Это её сочинение содержит не только первые ростки возрожденной ботаники и зоологии, но к тому же дает обзор лекарственных снадобий, не только заимствованных из Диоскорида, но и подчерпнутый из народной медицины. «Физика» написана около 1150 года и содержит много собственных наблюдений. Главное ее содержание это флора и фауна окрестной местности. В ней упоминаются почти все нынешние плодовые деревья, особенно перечисленные ею растения, при чем она меньше подчинена влиянию древних, чем многие поздние авторы-ботаники. Германия сможет более-менее догнать другие страны только к концу XIII века, а её полноценный расцвет начнется уже со следующих столетий.

Глава II: Достижения средневековой науки к XIII столетию

Итак, ещё раз, сделаем промежуточные выводы. Вся интеллектуальная жизнь XII-XIII веков пронизана несколькими сквозными конфликтами. Главный из них, безусловно, противостояние между партией разума и науки, и партией мистицизма и догмы. С одной стороны — натуралисты Шартра, аверроисты Испании и Парижа, эмпирики Оксфорда. С другой стороны — мистики сен-викторской школы, Бернард Клервосский, Иоахим Флорский, Бонавентура, Майстер Экхарт и суфии вроде Ибн Араби. Если первые апеллировали к Аристотелю, опыту и логике, то вторые — к Платону, Августину, внутреннему озарению и откровению. И этот конфликт не был чем-то теоретическим и абстрактным: он вылился в гонения на Абеляра, сожжение книг Давида Динанского, убийство Сигера Брабантского и создание Инквизиции. Вторым вектором стало рождение новых институций и культурных форм. Возникновение университетов создало самовоспроизводящуюся среду для производства и трансляции знаний, корпорацию интеллектуалов, способную (хотя и не всегда успешно) отстаивать свою автономию от светской и церковной власти. Городской бум и коммунальные революции породили новую, светскую городскую культуру, альтернативную как для церковной, так и для аристократической. Ее голосом стала поэзия Вагантов и сатирические новеллы-фаблио. Примечательно, что именно в этой низовой, студенческой и городской среде мы находим первые за много веков прямые и сочувственные упоминания Эпикура, чье имя для официальной культуры было синонимом безбожной ереси. Бум развития городов отлично стимулирует развитие науки и техники, и защищает образование от посягательств церкви (не идеально, но все же защищает). Развитию науки способствуют и новые технические требования для развития городов. Самое раннее письменное упоминание о ветряной мельнице относится к Йоркширу (Англия) и датируется 1185 годом. Производство бумаги началось в Испании около 1100 года, а оттуда в течение XII века оно распространилось во Францию ​​и Италию. Магнитный компас уже использовался в навигации, что было засвидетельствовано в Европе в конце XII века. Древнейшее известное на Западе изображение руля, установленного на корме, можно найти на церковной резьбе, датируемой примерно 1180 годом. И в конце XIII века начинается изобретение механических часов. Сама готическая архитектура смогла стать возможной только благодаря новым технологическим решениям, и она сама по себе свидетельствует о значительном прогрессе прикладных знаний. Создавались новые механические решения для строительных кранов, возродилась античная технология центрального отопления (использовалась не массово, но уже была известна), начали выплавлять чугун в первых доменных печах Германии. Уже использовались первые модели промышленных ткацких станков. Короче говоря, бум развития городов оживил все сферы жизни. 

Наконец, третьим важнейшим процессом стал синтез. Великие умы эпохи не просто усваивали вновь обретенные арабские и греческие тексты, но и пытались встроить их в свою картину мира. Титанический труд Альберта Великого и Фомы Аквинского по христианизации Аристотеля, попытки еврейских мыслителей примирить его с Торой, смелые пантеистические системы, сливавшие воедино неоплатонизм, аристотелизм и христианскую мистику, — все это было частью гигантского проекта по созданию нового, всеобъемлющего мировоззрения. Таким образом, к 1254 году Европа подошла совершенно преображенной. Ее лучшие ученые уже приблизились к лучшим достижениям арабского мира, который как раз к этому времени уже впадал в стагнацию. Эстафета была перехвачена. Наконец-то был заложен фундамент науки Нового времени, созданы национальные литературы, а горизонты познания мира расширились до Монголии и Китая. Но одновременно были созданы и отточены страшные инструменты подавления инакомыслия, и основания для будущей борьбы между наукой и теологией. А теперь пришло время посмотреть на всё это вблизи, и узнать имена главных научных героев.

Европейская алхимия, ботаника и зоология

Одновременно с математическими знаниями, воспринятыми Фибоначчи в Италии, на европейский континент были перенесены также и естественнонаучные знания арабов. Вследствие этого в начале XII в. здесь выступают ученые, посвятившие себя алхимии и оптике, появляются первые зачатки современной механики. Благодаря уже и так развитой Медицинской школе в Салерно, раньше всего на Западе проявилось влияние арабской медицины и алхимии. С этой школой связаны имена таких врачей, как Пьетро Барлиарио (1055-1148), который также был алхимиком и исследователем магических текстов арабской традиции. Ходили легенды, что за короткое время, благодаря сговору с дьяволом, он стал могущественным колдуном, настолько могущественным, что мог влюблять в себя самых красивых женщин с помощью особых магических зелий, превращать воду в вино и заставлять расти рога на головах тех, кто ему не нравился. Согласно ещё одной легенде, самым известным творением Барлиарио было строительство за одну штормовую ночь с помощью демонов средневекового акведука, который до сих пор существует в Салерно и называется «Чертовым мостом». Это внушительное сооружение, возведённое на скале и впервые с использованием стрельчатой ​​арки, должно быть, произвело огромное впечатление на жителей Салерно, чьё воображение приписывало его строительство «дьявольской» руке. И это суеверие сохранялось по крайней мере до начала XX века, когда всё ещё считалось, что проход под арками в сумерках приведёт к встрече со злыми духами.

Около 1127 года Стефан Пизанский перевёл на латынь арабское руководство по теории медицины. Одним из важнейших медицинских трудов, подлежащих переводу, был «Канон врачебной науки» Авиценны (1025), который отныне был стандартным медицинским учебником вплоть до раннего Нового времени. Только в течение XV и XVI веков «Канон врачебной науки» был издан более тридцати пяти раз. Авиценна отметил заразную природу некоторых инфекционных заболеваний (которую он приписывал «следам», оставленным в воздухе больным человеком), и обсудил, как эффективно тестировать новые лекарства. Он также написал «Книгу исцеления» — более общую энциклопедию науки и философии, которая стала еще одним популярным учебником в Европе. Большое влияние в Европе имела также «Всеобъемлющая книга медицины» Разеса, в которой он подробно описал и провел различие между корью и оспой. Переведен был и фундаментальный труд Абу аль-Касима аль-Захрави (936-1013) под названием «Китаб аль-Тасриф» — энциклопедия медицины в 30 томах, которая особенно прославилась своим разделом, посвященным хирургии. В эту книгу вошли описания и схемы более 200 хирургических инструментов, многие из которых он сам разработал. Раздел «Хирургия» был переведён на латынь Герардом Кремонским в XII веке и использовался в европейских медицинских школах на протяжении столетий. 

Тогда же в Италии, рядом с математиком Фибоначчи, при дворе императора работал Майкл Скот (ок. 1175-1232), шотландский философ, математик и переводчик с арабского языка. Он проходил обучение в университетах Парижа и Оксфорда, а позже был каноником в Толедо (см. Толедская школа), где в 1217 году закончил перевод трактата Аль-Битруджи о сфере, перевел трактаты Аристотеля: «История животных» с иврита или арабского, «О небе», «О душе» с комментарием Аверроэса. Он пользовался успехом даже у папского престола, был назначен архиепископом одного городка в Ирландии и рекомендовался королю Англии, но всё же решил остаться в Италии на службе у императора. Прежде чем примкнуть ко двору императора Фридриха II на Сицилии, Майкл Скот провел год в Болонье, где уже существовал университет (таким образом он учился в трех крупнейших университетах Европы, и лично участвовал в Толедском движении). В этот последний период жизни Скот в основном писал трактаты по астрологии, также ему приписываются несколько алхимических произведений. В письме от 1227 года, записанном Скотом в его «Книге частностей», император Фридрих задавал ему вопросы о происхождении земли, о географии и управлении небесами, о том, что находится за пределами последнего неба, в котором находится Бог, о точном местоположении ада, чистилища и райского сада. Он также спрашивал о душе, о вулканах, реках и морях. Не позже середины 1232 года, Майкл посвятил Фридриху свой перевод трактата «О животных» Ибн-Сины. После смерти Майкл стал известен как маг и чародей. Данте поместил его в Аду среди магов и предсказателей; Боккаччо упоминал его как некроманта, Вальтер Скотт писал, что в Шотландии Скота считали волшебником. Для истории медицины и анатомии особенно важно, что Фридрих II разрешил первые анатомические вскрытия, несмотря на протесты католической церкви. Правда и то, что в Италии того времени в области математики и механики всё было не так уж плохо, показывает хотя бы тот факт, что там работал математик и астролог Джованни Кампано (1220-1296), один из переводчиков Евклида с арабского на латынь, и капеллан у четырех разных римских пап. Сам Роджер Бэкон называл Кампано одним из двух «хороших» математиков того времени, а его перевод Евклида издавался даже в начале XVI века, как все ещё авторитетное издание.

---

Убеждённый в совместимости греческой и арабской науки с христианской доктриной, Альберт Великий (1200-1280) способствовал введению философии Аристотеля в схоластические курсы преподавания в Сорбонне (в 1250 году). Но его работы расширили не столько познания в алхимии, сколько европейские знания про зоологию и ботанику. Собрание его сочинений насчитывает 21 том, из которых целых три тома содержат естественнонаучные сочинения. В них он излагает основы астрономии, и тут достойно замечания, что Альберт считает Млечный путь скоплением малых звезд, и даже говорит, что падение комет не может быть связано с судьбами людей. Он пишет целых пять книг о минералах, семь книг о растениях, и целых 26 книг по зоологии. Изложение теории Аристотеля он соединял со своими собственными взглядами таким образом, что он вначале следует за Аристотелем, а затем всякий раз прибавляет, что внесет поправку. Такой поправкой является вся вторая книга «Ботаники». она начинается словами: «Все это, — т.е. содержание первой книги, — говорили древние естествоиспытатели. Все же оно несколько неясно. Поэтому я начну сначала и изложу общую ботанику в естественном порядке». Что Альберт Великий стремился к самостоятельности также в других областях, показывают слова, которыми он начинает специальную ботанику. Он говорит: «То, что я здесь пишу, я частью узнал сам, частью слышал от людей, о которых я убежден, что они рассказывают только то, чем сами были свидетелями». В познании отдельных существ имеет по его мнению значение только личный опыт, так как здесь умозаключения от разума невозможны. Но несмотря на это, в соответствии с духом времени, мы находим у Альберта, особенно в описании животных, немало старых побасенок.

С Альбертом ботаника впервые перешла от устойчивой деградации к настолько же устойчивой тенденции к развитию. Он начинает с самых основ, и больше всего его интересует вопрос, обладают ли растения душой. Да, — говорит он, — они одушевлены, подобно всякому телу, движущемуся собственной силой. Без этого движения невозможны ни рост, ни питание, ни размножение. Этими функциями и ограничивается деятельность души растения, и такому ограниченному объему их деятельности соответствует также малое внешнее различие частей растения, равно как способность растений рождать новые из каждой своей части, как из семени.

Любопытны также замечания Альберта о сне растений. Когда растения съеживаются зимой вследствие холода, и их соки и тепло уходят внутрь, — они спят. То, что некоторые цветы вечером складывают свои лепестки, а с наступлением дня вновь раскрывают их, также объясняется сном. Что касается половой жизни, то здесь Альберт видит в растениях лишь очень отдаленное сходство с животными. Рост растений не связан, кажется, ни с какой определенной мерой, как у минералов. Отсутствие органов чувств и движений, в которых выражается высшая живая жизнь, является причиной, почему корни, представляющие собой род растения, погружены в землю. Если бы питание не притекало само собой, если бы оно не охватывало повсюду корни, то растение совсем не могло бы питаться. Если бы затем ничтожная собственная теплота растения не поддерживалась снаружи солнечной теплотой, то ее одной было бы недостаточно, чтобы переварить впитанное питательное вещество и воспользоваться им для роста и размножения. Так как растение, таким образом, принимает и распределяет внутри себя пищу гораздо проще, чем животное, то оно и не имеет по Альберту ни кровеносных сосудов, ни желудка, но лишь поры, какими незаметно покрыта также вся поверхность животного. Он все же разделяет со многими писателями древности веру в превращение растений из одного вида в другой. Общая ботаника Альберта есть первый действительно качественный, прото-научный опыт ее изложения. Обнаруживаемые познания Альберта по специальной ботанике не малы, в ней он говорит о деревьях, кустах и травах — однолетних и многолетних. Материал расположен по алфавиту. Нельзя не признать тонкость наблюдений. Так, с точностью, какой мы не встречаем в древности, описывает он например ольху и ясень, мак, огуречник и розу. Другие свидетельства этого периода включают «De Proprietatibus Rerum» (ок. 1230–1240) английского францисканского монаха Варфоломея Англикуса и группу травников под названием «Tractatus de Herbis», написанных и раскрашенных между 1280 и 1300 годами Маттеем Платеарием в культурном центре Салерно, иллюстрации которых демонстрируют тонкую детализацию.

Зоологические сочинения Альберта тоже содержат указания на его собственные наблюдения. Особенно это относится к животному миру Германии. Мы находим здесь например довольно удачные описания крота, землеройки, белки и ежа. Альберт перечисляет почти всех немецких грызунов и превосходно изображает деятельность белки. Очень точно описывает он также зубы грызунов. Упоминается и белый медведь. О морже рассказывается, что он имеет длинные клыки и что из его кожи делаются ремни, которые привозятся для продажи в Германию. Далее описан гренландский кит и охота на него. Тюленей и дельфинов Альберт описывает как «млекопитающих животных с твердыми костями, рождающих живых детенышей и имеющих дыхательное горло». Он прибавляет: «Опускаю сообщения древних, потому что они не согласны с рассказами опытных людей». О суставчатых животных Альберт сообщает даже, что у рака и скорпиона имеется струна, соответствующая спинному мозгу и проходящая по телу со стороны живота. Деятельность муравьиного льва он описывает следующим образом: «Муравьиный лев не есть муравей, как утверждают многие. Ибо я часто наблюдал и часто показывал друзьям, что это животное имеет вид клеща. Он прячется в почке и вырывает здесь полукруглую вороку, на вершине которой находится его рот. Если муравей в поисках за едой пробегает мимо, он его хватает и пожирает. Мы это часто видели». В общем, как и арабы, Альберт Великий основывается на учении Аристотеля, Галена и Диоскорида, но расширяет их новыми данными, которые он наблюдал вокруг себя, что позволяло набраться смелости и подвергнуть авторитет древних сомнению.

В делах алхимии, наряду с Пьетро Барлиарио, одним из первопроходцев стал англичанин Роберт Честерский (1100-1170), который тоже изучал язык и науки арабов в Испании, интересовался математикой, астрономией и алхимией. Вместе с Герардом Кремонским он первым перевёл на латынь трактаты по алгебре персидского математика и астронома аль-Хорезми. Также Роберт был первым, кто перевел алхимический текст с арабского языка на латынь: ему приписывают перевод Liber Morieni в 1144 году. Некоторые историки склонны отождествлять его с другим арабистом XII века, жившем в Испании — Робертом Кеттонским (первым переводчиком Корана на латинский, работавшего на заказ Петра Достопочтимого из Франции), но во время нахождения в Испании он проживал в Наварре, а Роберт Честерский — в кастильской Сеговии, так что, скорее всего, это разные люди. Среди других переводов Роберта Честерского выделяются сочинения Джабира ибн Хайяна (он же великий алхимик Габер).

Рядом с ними в Испании работал ещё один британец, Альфред де Сарешель (1154-1220). В качестве переводчика он издал на латыни арабскую книгу Авиценны «Сифа», посвященную минералам и алхимии, а также труд De plantis, автором которого был греческий автор I века Николай Дамаскин. В остальном же считался неплохим автором комментариев к Аристотелю. Альфред по-прежнему следовал традиции неоплатонической метафизики, но уже рассматривал психологию Аристотеля и физиологию Галена. Так что к 1220 году алхимия уже была хорошо известна в Европе. Тогда же, около 1220 года англичанин Роберт Гроссетест (учитель Роджера Бэкона) публикует несколько комментариев Аристотеля, в которых излагает раннюю концепцию научного метода, а около 1250 года, в работах итальянского врача Таддео Альдеротти (1223-1296) описывается метод концентрирования этанола, включающий многократную фракционную перегонку через водоохлаждаемый перегонный аппарат, с помощью которого можно получить этанол чистотой 90%. Чуть позже Альберт Великий переоткрывает мышьяк и нитрат серебра, а также упоминает серную кислоту. Но в целом, он не пошел дальше арабов. То, что не благородные металлы можно превращать в благородные, было для Альберта делом бесспорным. Это определенно явствует из его сочинения «De rebus metallicic et mineralibus». Альберт считал также возможным изготовление элексира, способного сообщать всем металлам прекраснейший золотой цвет. Он, правда, предостерегал от кажущихся превращений, но всё равно не сомневался в том, что существуют и истинные. Он считает, что металлы, как и все прочее, состоят из четырех стихий. Если же их составными частями являются сера и ртуть, то сера в свою очередь состоит из воздуха и огня, серебро же — из воды и земли. Высокое уважение, которым пользовался Альберт, очень содействовало развитию алхимических стремлений.

---

Но кое-какие шаги в развитии алхимии всё таки были сделаны. Его знаменитый ученик Фома Аквинский (1225-1274) утверждал, что «Если золото и серебро, сделанные алхимиками, не имеют настоящего вида золота и серебра, продавать их и торговать ими несправедливо; прежде всего существуют некоторые употребления истинного золота и серебра, согласно их природным качествам, которые не имеет золото, созданное алхимиками. Но если алхимическим путем приготовлено настоящее золото, то торговать им как золотом не запрещается, потому что ничто не запрещает искусству пользоваться, несомненно, естественными источниками и получать естественные результаты и истины». Но ещё больше внимания, чем Doctor universalis, как называли Альберта Великого, привлекает Doctor mirabilis — Роджер Бэкон (1214-1294). В области алхимии он создал трактаты «Зеркало алхимии» и «О тайнах природы и искусства и о ничтожестве магии». Он изучал свойства селитры и многих других веществ, нашёл способ изготовления чёрного пороха. Бэкон определил алхимию следующим образом: «Алхимия есть наука о том, как приготовить некий состав, или эликсир, который, если его прибавить к металлам неблагородным, превратит их в совершенные металлы». Но о нем мы поговорим немного дальше, как алхимик он не оригинальнее, чем Альберт Великий. И вот, к началу XIV века европейская алхимия наконец-то полностью догоняет арабов в постижении свойств вещества. В 1270 году итальянский алхимик Бонавентура (1221-1274), в одной попытке получения универсального растворителя получил раствор нашатыря в азотной кислоте (aqua fortis), который оказался способным растворять золото, царя металлов. Отсюда и название — aqua Regis, то есть царская водка. Это высочайшее достижение арабских алхимиков было повторено. Среди других европейских алхимиков XIII века следует упомянуть Раймунда Луллия (1235-1315) и Арнольда из Виллановы (1235-1313). Первый из них, Раймунд, испанский теолог, написал такие текста, как «Завещание, излагающее в двух книгах всеобщее химическое искусство», «Опыты», «Сокращенное послание о камне», «Добавление к завещанию или сокращение», «Последнее завещание», и др. По-видимому, он считал, что все тела состоят из ртути и серы. Ему принадлежит фраза: «Если бы море состояло из ртути, я превратил бы его в золото». О том, как, по его мнению, это можно было бы сделать, он в своем «Завещании» пишет:

«Возьми кусочек этого драгоценного медикамента величиной с боб. Брось его на тысячу унций ртути — последняя превратится в красный порошок. Прибавь унцию этого порошка к тысяче унций ртути — и она также превратится в красный порошок. Если из этого порошка взять одну унцию и бросить на тысячу унций ртути — все превратится в медикамент. Брось унцию этого медикамента на новую тысячу унций ртути — и она также превратится в медикамент. Брось унцию этого нового медикамента еще на тысячу унций ртути — и она вся превратится в золото, которое лучше рудничного».

Луллию приписывают следующее определение алхимии: «Алхимия — весьма необходимая и божественная часть тайной небесной натуральной философии, составляющая и образующая единую, не всем известную науку и искусство, которые учат чистить и очищать потерявшие ценность драгоценные камни и придавать присущие им свойства, восстанавливать немощные и больные человеческие тела и приводить их в должное состояние и в наилучшее здоровье и даже превращать все металлы в настоящее серебро, а затем и в настоящее золото посредством единого ивсеобщего медикамента, к которому сводятся и были сведены все частные лекарства». Второй из них — Арнольд из Виллановы, тоже испанец, хотя занимался медициной в Ферраре, Болонье, Риме, Неаполе и Барселоне, работал на императоров и пап. Он написал сочинения «О винах», «О ядах», «О дозах териака», «Розарий философов». Как и Луллий, он писал рецепты, относящиеся к философскому камню, ещё более бредовые, чем рассуждения самого Луллия. Но по крайней мере принес большую пользу в области медицины.

Научный метод Бэкона

Еще большее внимание, чем Doctor universalis, как называли Альберта Великого, привлекает Doctos mirabilis — Роджер Бэкон (1214-1294). В его сочинения входят не только описательное естествознание, химия и физика, но все отрасли наук, особенно же философия и богословие. Английский францисканец Роджер Бэкон является затем одним из первых в ряду мучеников, отмечаемых историей наук со времен их возрождения. Образование он получил в Париже, а затем в Оксфорде, где он впоследствии занимал кафедру. Большое влияние на развитие Бэкона оказал Петр Перегрин де Марикур, живший в Париже и известный в качестве экспериментатора (о нем дальше). Бэкон рассказывает, что Перегрин как мастер эксперимента выносит на дневной свет все темное. Отличительной чертой этого замечательного для своего времени человека было то, что он не любил словесных препирательств, но требовал доказательств и фактов, что оказало решающее влияние и на Бэкона, создавшего самое слово scientia experimentalis (экспериментальная наука). Уже Герберт, впрочем, предлагал занятие естественными науками в качестве противовеса схоластическим спорам. Бэкон делал то же самое, но с большей настойчивостью. В качестве источника для своей естественной истории Бэкон пользовался греками (Аристотель, Евклид, Птолемей), римлянами (Плиний, Боэций, Кассиодор) и арабами. Среди последних выдается главным образом Авиценна и Аль Фараби. Сочинение последнего, представляющее собой нечто вроде энциклопедии, было переведено на латинский язык Герардом Кремонским под заглавием «Liber de scientiis» («Книга о науках»). Бэкон не только обладал всеобъемлющей ученостью Альберта Великого, но отличался от него большею ясностью и свободой мышления. В сочинении о ничтожестве магии Бэкон боролся со слепой верой и волшебством, хотя сам он, как будет видно дальше, тоже не чужд астрологии. Что люди прежних веков немногим отличались от нынешних, убеждают следующие выдержки из «Compendium studii theologiae» Бэкона:

«Главным препятствием в изучении мудрости является беспредельная испорченность, охватившая все сословия. Все духовенство предано высокомерию, распутству и корысти. Где ни сходятся духовные лица, везде они возбуждают соблазн. Государи и господа угнетают и грабят друг друга и губят своих подданных войною и налогами. В соединенных королевствах Британии думают только о завоеваниях, не заботятся о том, справедливо ли достигается что либо или несправедливо, лишь бы осуществить свой замысел. Высшие сословия поклоняются лишь желудку и плотским наслаждениям. Этот дурной пример портит простонародье, побуждая его к ненависти и вероломству, или же оно гибнет под дурным влиянием высокопоставленных лиц. Разврат и похоть не поддаются описанию. В купеческой среде господствует хитрость, обман, бесконечное надувательство и т. д».

Такова картина нравов XIII столетия в изображении Бэкона. Настойчивее всего стремился Бэкон к более свободному строю религиозной жизни. Это происходило в то самое время, когда на юге Франции альбигойцам пришлось тяжело поплатиться за свое отпадение от церкви. Если призыв Бэкона и прозвучал напрасно, и не был способен вызвать бурю, какую имело следствием например выступление Яна Гуса, то все же Бэкон может считаться одним из предвестников реформационного движения. Что он не безусловно подчинялся авторитету Аристотеля, было не меньшим преступлением для тогдашнего времени. С другой стороны, Бэкон и не был способен совершенно освободиться от оков греческой философии и средневекового богословия. Так, он вместе с Аристотелем верит в пространственную ограниченность мира. Он старается диалектически доказать также, что не может существовать много миров или один бесконечный мир. Лишь гораздо позже у Джордано Бруно мы встречаемся с понятием бесконечной вселенной. Подобно Аристотелю, Бэкон также опровергает диалектическими доводами учение о пустоте, принятое в качестве необходимой предпосылки движения атомов последователями атомистики, с которыми боролся Аристотель. Повелительницей наук является для Бэкона не философия, а теология. Если знание, говорит он, противоречит священному писанию, то оно ошибочно. В пределах этого ограничения он требует обновления наук и основания естественных наук на наблюдении и опыте. Для науки по Бэкону есть три пути: наблюдение, опыт и умозаключение. Особенно восхваляется математика, но величайшее значение придается также языку как формальному выражению мышления. Так, Бэкон говорит: «Мы должны помнить, что словам свойственно величайшее действие. Почти все чудеса совершены словом. В словах выражается высшее воодушевление. Поэтому слова, глубоко задуманные, живо прочувствованные, хорошо рассчитанные и выразительно произнесенные, обладают чрезвычайной силой».

Если даже принять, что знания Бэкона целиком основаны на древних писателях и арабах, то все же должно согласиться, что он не простой компилятор, что он умел критически относиться к готовому, усваивать его и передавать самостоятельно. Главнейшей его заслугой однако остается то, что он является одним из первых, указавших на путь самостоятельного исследования в противоположность вере в авторитет, хотя сам он не имел еще возможности беспрепятственно идти по этому пути. Из этой неуклонной потребности проистекает известная тоска, выражающаяся в частых мечтах Бэкона о большем величии человека над природой, которые впервые в его сочинениях. Главное сочинение Бэкона носит заглавие «Opus majus». Оно было окончено в 1267 г. и посвящено Бэконом папе Климентию IV. В первой части своего сочинения Бэкон говорит о главных причинах господствующего невежества. Таковыми представляются ему суетность и вера в авторитет, стародавние предрассудки и многочисленные неправильные и неудовлетворительные понятия. Второй отдел посвящен обзору научных основ, созданных греками и арабами. В центре этого обзора стоит, разумеется, Аристотель, сочинения которого, подвергнутые свободной критике, оказываются далеко не исправляющими и не безошибочны от ошибок. Для надлежащей оценки прежних достижений Бэкон в третьем отделе требует изучения подлинных текстов вместо обычного доселе чтения латинских и арабских переводов. Прежде всего он выставляет это требование по отношению к библии и сочинениям Аристотеля. Четвертый отдел посвящен математике, включая астрономию и ее применение. Бэкону известна была ошибочность юлианского календаря, и он предлагал главе церкви внести улучшения. По юлианскому календарю, — говорил он, — величина года равна 365 1/4 дней. Между тем доказано, что год короче и что в 130 лет набегает один лишний день.

Следующий отдел, основанный на Альхазене, трактует об оптике. Отражение в параболических зеркалах, равно как анатомия и физиология глаза, изложены так ясно и удачно, что в этих отделах с особенной очевидностью выразилась передовая точка зрения Бэкона. Самый процесс зрения он переносит в мозг, основывая это на том, что лишь таким образом можно объяснить соединение возникающих в обоих глазах чувственных ощущений в едином восприятии. Оптические знания Бэкона выше знаний Альхазена. Так, Бэкону известна сферическая аберрация, т. е. тот факт, что лучи, идущие параллельно оси, лишь тогда пересекаются в одной точке, когда встречаются с зеркалом в равном расстоянии от оптического центра. Он занимается также зажигательным шаром и выпуклыми зеркалами, опираясь на Альхазена. Затем Бэкон исследует, расположен ли фокус вогнутого зеркала в центре шара или в средине радиуса. Он принимает последнее, т. е. правильное воззрение и совершенно основательно замечает, что речь может идти не о точке пересечения лучей, но лишь о небольшом пространстве. Таким образом намечается уже сущность катокаустик. О мираже (fata morgana) говорится, что многие считают его дьявольским наваждением, между тем как он объясняется естественными причинами. Далее Бэкон описывает приборы для измерения диаметра луны и солнца. Величина земли совершенно несравнима с величиной неба и прочих светил. Так, Солнце в 170 раз больше Земли. И млечный путь состоит из множества скученных звезд, свет которых смешивается с солнечным. Прилив и отлив вызываются тем, что лунные лучи, падая вертикально, всасывают испарения, наличностью которых объясняется также мерцание звезд. То обстоятельство, что приливы происходят также на стороне Земли, противоположной Луне, Бэкон объясняет следующим образом. Он считает, что небосвод, где расположены неподвижные звезды, тверд, потому что отражает лунные лучи. Эти отраженные лучи попадают на сторону Земли, противоположную Луне, и здесь вызывают то же явление, какое производят, падая непосредственно на Землю. Сообразно этому представлению небо неподвижных звезд и, стало быть, вся вселенная представляются пространственно ограниченными. Ведь и Аристотель предполагал, что неподвижные звезды получают свет от Солнца. Мысль о бесконечности вселенной и о множественности солнечных и иных систем могла явиться лишь после установления системы Коперника.

Радугу Бэкон пытался объяснить в согласии с Аристотелем и Авиценной. Ему было известно, что радуга исчезает, когда Солнце подымается выше 42° над горизонтом. Объяснить, почему Солнце, проникая в темное пространство сквозь неправильные прорехи, дает круглые изображения, он не мог. Свет для своего прохождения требует по его мнению времени и заключается не в отдельной частице, так как иначе светящиеся предметы должны были бы так же улетучиваться, как мускус. Для объяснения распространения света Бэкон приводит следующий, известный уже Альхазену опыт. Если перед маленьким отверстием перегородки поставить три свечи, то лучи их перекрещиваются в этом отверстии. Бэкон усматривает в этом доказательство того, что зрение, т. е. то, в чем он видит природу света, не смешивается. В наши дни мы сказали бы, что световые лучи, не мешая друг другу, проходят через одну точку. 

Шестой отдел посвящен опыту. Он начинается словами: «Без собственного опыта (experimenta) невозможно достаточно точное познание». Эксперимент выставляется здесь как важнейший способ обосновать теорию и вести ее к новым выводам. Заключительную часть сочинения (отдел седьмой) составляют соображения о назначении науки вести человечество не только к знанию, но и к высшим нравственным целям. Особенно любопытны положения, занятые Бэконом по отношению к математике. Он называет ее вратами и ключом к прочим наукам. Основные истины математики врождены по его мнению человеку. Лишь путем математики можем мы прийти к полной истине. В прочих науках тем меньше ошибок и сомнений, чем больше удается им опереться на математику.

---

Сочинения Бэкона полны фантастических предвидений относительно будущего. Так, он говорит: могут быть построены корабли, гребущие без людей, так что направляемые одним человеком они будут двигаться с большей быстротой, чем если бы они были полны гребцами. Можно также устроить экипажи, которые будут двигаться с безмерной стремительностью без животных. Бэкон однако не указывает, как представляет он себе осуществление этих мыслей. Было бы поэтому неправильным придавать таким явлениям, как это уже делалось, преувеличенно значение. В дальнейшем мы находим замечания, на основании которых Бэкону приписывалось первенство в деле изобретения подводной трубы. Так как однако не доказано, что он делал опыты или по крайней мере имел ясное представление об основах конструкции, то такие притязания должны быть отвергнуты. В действительности Бэкон не мог быть знаком даже с очками, которые появляются по всем вероятиям лишь в 1280 г. Первое письменное упоминание имеется в одном письме от 1297 г., автор которого говорит, что без очков, недавно изобретенных на благо всех людей с ослабленным зрением, он не может ни читать, ни писать. 

Подобно всем своим современникам Бэкон верил в возможность облагораживания металлов. Он также был глубоко убежден, что созвездия оказывают влияние на Землю и на судьбу человечества. В связи с этим мы находим у Бэкона чрезвычайно обстоятельное изложение астрологических учений, к которым пришли XIII столетие, опираясь на древних, и раннее средневековье. В эту эпоху астрология достигла высшей точки развития. Впоследствии она утратила свою убедительность, пока наконец в XVII в. не исчезла совершенно из круга научного образования. В сущности изумительно, как у ученого, столь выдающегося, как Бэкон, не зародилось никаких сомнений. Так как астрологические учения особенно характерны для всего духа средних веков, то мы уделим место кое-чему из них в том виде, как их воспринял Бэкон. Астрологи разделяли небо на двенадцать «домов». Каждая планета (включая Луну и Солнце) имеет дом, в котором создана. Лев есть дом Солнца, Рак — дом Луны, Дева — дом Меркурия и т. д. Каждой из пяти планет кроме того назначено еще по одному из пяти оставшихся «домов». Юпитер и Венера — счастливые звезды, Марс и Сатурн — несчастные. Большое влияние оказывают соединения планет, т. е. их встречи в одном и том же «доме». Такие соединения (конъюнкции) предвещают перемену на престоле, голод и подобные события. Они влияют также и на отдельных людей. Правда, ими не определяются стремления людей, но небесные силы действуют на тела и видоизменяют тесного взаимодействия души и тела тем самым и на душу. Бэкон присоединяется также к восточным учениям, по которым определенные планеты властвуют над известными странами: так например Сатурн над Индией, Юпитер над Вавилоном, Меркурий над Египтом, Луна над Аден. Возможно, что полумесяц в качестве турецкого герба ведет свое происхождение от таких астрологических представлений.

По алхимии в сочинениях Бэкона заслуживает внимания его упоминание о смеси, производящей при воспламенении страшное потрясение. В качестве одной из составных частей этой смеси он называет селитру. Очевидно мы имеем здесь дело с порохом, около этого времени проникшим в Европу из Восточной Азии. Первоначально им пользовались для взрывов в рудниках. С XIV столетия порох произвел и в военном деле переворот, имевший громадное влияние на политические судьбы Европы. В известной степени Бэкон принадлежит также к духовным инициаторам великих путешествий нового времени. Он держался взгляда, что Азия так далеко простирается на восток, что ее восточных берегов можно достигнуть посредством короткого переезда через Атлантический океан. Эти воззрения Бэкона вместе с их обоснованием перенес Пьер д’Альи в свое сочинение под заглавием „Imago mundi“ („Образ мира“). Известно однако, что Колумб именно благодаря чтению этого произведения был впоследствии приведен к своему путешествию в западном направлении. Из всего этого явствует, что в лице Бэкона мы встречаем замечательного человека, игравшего выдающуюся роль в развитии наук и заслужившего удивление, которым окружен. Бэкон — одна из немногих звезд, освещающих мрак христианского средневековья. То обстоятельство, что он не смог совершенно освободиться от предрассудков своего времени, не должно умалять признательности, которой мы ему обязаны.

Развитие механики и оптики

В общем, алхимия, медицина, зоология и ботаника Европы уже догнали арабов по уровню развития, и в лице Бэкона мы имеем практически современного ученого. Что же на счет общей физики, то в соответствии с учением Аристотеля, средневековые мыслители считали, что тела тяготеют к их естественному месту пребывания. Например, «тяжёлые» тела тяготеют вниз, «лёгкие» вверх. Считалось, что для поддержания движения требуется некоторая сила, и что без силы движение прекращается. Эта модель подверглась аргументированной критике византийским мыслителем Иоанном Филопоном уже в VI веке. Филопон выдвинул ряд вопросов, для которых механика Аристотеля не даёт правильного ответа, например: почему камень, брошенный рукой вертикально вверх, после отрыва от руки продолжает некоторое время двигаться вверх, хотя сила броска на него больше не действует? Если движение брошенного тела поддерживает, по мнению Аристотеля, возмущение воздуха, то что поддерживает движение колеса, приведенного толчком во вращение вокруг своей оси, ведь воздух тут явно ни при чём? Филопон также отверг мнение Аристотеля, что тяжёлые тела падают быстрее лёгких. Для ответа на эти вопросы средневековые учёные (Филопон, позднее — Буридан) разработали теорию импетуса, некой встроенной силы движения. Это понятие было шагом в сторону концепции инерции, хотя всё же существенно отличалось от неё, так как предполагала, что на брошенные тела продолжает действовать некоторая «унаследованная» сила. 

Первый существенный успех в физике связан с именем Иордана Неморария (ок. 1260 г.), о личности которого почти ничего неизвестно; ни его национальности (предположительно был итальянцем или немцем), ни даже времени его жизни. Находят различные труды по статике, приписываемые Иордану, для которых характерно систематическое применение понятия gravitas secundum situm, т.е. изменение силы тяжести тела в зависимости от его положение. Иными словами, Иордан заметил, что сила, с которой тело давит на горизонтальную плоскость, на которую оно опирается, уменьшается ,если эту плоскость наклонить, и чем больше она наклонена, тем эта сила меньше. Здесь впервые появляется понятие о составляющей силы тяжести тела в определенном направлении. Этот принцип приводит Иордана к принципу виртуальных работ, который сформирован так: если определенный груз может быть поднят на определенную высоту, то груз, в k раз больший, можно поднять на высоту в k раз меньшую. Другой Иордан, быть может ученик первого, ввел понятие статического момента, которое было ещё у Архимеда, и рассмотрел его применение к равновесию коленчатого рычага и к наклонной плоскости. Позже установление точного условия равновесия тела, опирающегося на наклонную плоскость, присвоил итальянский механик Тарталья, хотя спустя 20 лет он признал авторов открытия этого Иордана.

Французский учёный Пьер де Марикур (1210-1275), учитель Бэкона, проводивший эксперименты по магнетизму, в 1269 году издал первый трактат, описывающий свойства магнитов. В этой работе он описывает законы магнитного притяжения и отталкивания, а также несколько компасов, благодаря которым «где бы ты ни был, на море или на суше, ты будешь направлять стопы твои к разным странам и островам, в любой край света, лишь бы ты знал их долготу и широту». Действительно, все большее совершенствование магнитных компасов в течение XIII века позволило таким мореплавателям, как Вандино и Уголино Вивальди, отправиться в путешествия в неизвестные земли. «Послание о магнетизме» разделено на две части. Часть первая (10 глав) служит образцом индуктивного рассуждения, основанного на определенном опыте, описывает как найти магнит в природе, и излагает фундаментальные законы магнетизма. Он не открыл эти законы, но представил их в логическом порядке. В первой части обсуждаются физические свойства магнита и приводится первое сохранившееся письменное описание полярности. Таким образом, он первым использовал слово «полюс» в этом контексте. Он предлагает методы определения северного и южного полюсов магнита и описывает воздействие магнитов друг на друга, показывая, что одноименные полюса отталкиваются, а разноименные — притягиваются. Он также рассматривает притяжение железа магнитами, намагничивание железа магнитами и возможность изменения полярности в таком индуцированном магните. Пьер де Марикур приписывал магнетизм Земли действию небесных полюсов, а не земных полюсов самой планеты. Часть вторая (три главы) описывает три устройства, использующие свойства магнитов. Автор описывает, как создавать разные магниты, расчерчивая градусы на корпусе устройства, рассматривает практическое применение магнитов, подробно описывая «мокрый» плавающий компас и «сухой» поворотный компас. Он также пытается доказать, что с помощью магнитов можно реализовать вечный двигатель. Его устройство представляет собой зубчатое колесо, которое проходит рядом с магнитом, так что зубья попеременно притягиваются одним полюсом и отталкиваются другим. Он также написал трактат о конструкции и использовании универсальной астролябии. Только в конце XV века Леонардо да Винчи открыл фундаментальный закон трения (подтачивая этим теории импетуса) и после нескольких неудачных попыток создания вечного двигателя, одним из первым высказал мнение о неосуществимости такого механизма. 

---

Помимо Альберта Великого среди немецких мыслителей выделяется один из друзей Аквинского, родом из немецкоязычной Фландрии это Вильем из Мёрбеке (1215-1286), известный знаток греческого языка и переводчик, а впоследствии — архиепископ Коринфа. По просьбе Фомы он перевёл ряд трудов Аристотеля, — это были первые переводы трудов Аристотеля с оригинала, а не с арабского перевода. Перевёл также математические труды Герона Александрийского и Архимеда и «Первоосновы теологии» Прокла, произведения Плутарха и др. Это уже само по себе является огромным вкладом в науку. После попыток изложения работы Альхазена, сделанных Бэконом, в области оптики заслуживает внимания прежде всего польско-немецкий ученый Вителлий (ок. 1220-1290). В своем сочинении он тоже излагал учение Альхазена в связи с теориями Евклида и Птолемея. Сначала он учился в монастырской школе в Легнице, где и стал монахом. Затем он изучал гуманитарные науки в Париже (1254-1257), а позже — каноническое право, философию и науку в Падуе (1262-1268). Осенью 1268 года он отправился в Витербо, недалеко от Рима, где подружился с Вильемом из Мёрбеке. Затем он вернулся во Вроцлав, и в 70-е годы он работает на чешского короля, выполняя дипломатические задачи. Своему другу Вильему он посвятил свою «Оптику» в 10 книгах (ок. 1275). Это сочинение представляет собой переработку «Книги оптики» Альхазена и работ Роберта Гроссетеста (учитель Бэкона). Основу оптики Вителлия составляет неоплатоновская метафизика света; но при этом он рассматривает изучение света как средство введения математической достоверности в науку о природе. Экспериментальное искусство в области оптики достигает у Вителлия весьма высокого уровня. Он рассматривает также эстетическое значение отдельных цветов и качеств наблюдаемого предмета. Весьма существенно у Вителлия указание на значение привычки в эстетическом восприятии, различия в нравах людей и в психологии народов. Он указывал, среди прочего, что зрительные иллюзии являются результатом условий наблюдения, а также воображения и образа мышления, написав, например, что «глаз не получает никакой другой информации, кроме света, цвета и углового размера», и только разум «обрабатывает впечатления с помощью представлений, полученных из опыта». Занимаясь исследованиями радуги, он сконструировал лучшую для своего времени призму для изучения спектра. Вителлий заметил, что радугу нельзя объяснить простым отражением света на водяных каплях, что нужно при этом учесть также преломление солнечных лучшей в самих этих каплях.

Сочинение Вителлия многократно переиздавалось. Это обширный трактат, в котором, правда, было мало чего самостоятельного. Впоследствии даже Кеплер в своих оптических исследованиях отправлялся от Вителлия и опубликовал их в сочинении «Дополнение к Вителлию». Правда, несмотря на все это влияние Альхазена в Европе, вплоть до конца XVI века доминировала эпикурейская теория «образов», или «видимостей», которые отрываются от тел и проникают в глаз смотрящего. Уже в следующем поколении выделяется доминиканец Дитрих Фрайбергский (1250-1310), преподаватель в Париже, главный наследник Альберта по преподаванию в школах, в том числе внесший вклад в изучение радуги. Теологические труды Дитриха, как правило, в значительной степени неоплатонические, в то время как его более светские философские работы скорее аристотелевские. Дитрих не соглашался с Фомой Аквинским по некоторым метафизическим вопросам и, по-видимому, писал работы, противоречащие отдельным работам Аквинского. Он впервые верно объяснил природу первичной и вторичной радуги, исследовав преломление и отражение света в капле воды, как того и хотел Вителлий. 

Британец Иоанн Сакробоско (1195-1256) был не менее известным математиком и астрономом. Он получил образование в Оксфорде, а с 1221 года преподавал в Сорбонне. В «Трактате о сфере» (1230) Сакробоско излагает основы сферической геометрии и геоцентрической системы мира, следуя Клавдию Птолемею и его арабским комментаторам: Сабит ибн Курра, аль-Бируни, аль-Урди и аль-Фергани. По этому трактату изучалась астрономия во всех европейских университетах в течение следующих четырёх столетий. Британский хронист Джон из Уоллингфорда помимо очередных историй Англии, церкви и мира, известен своей картой климатов. Эта карта, составленная между 1247 и 1258 годами на основе неизвестного варианта карты Матвея Парижского, содержит всего 29 географических названий. Земля на ней подразделена не только на 8 климатов, но и на северо-восточную, северо-западную и южную трети, границы которых не совпадают с традиционным членением на Азию, Европу и Африку. В центре полушария указывается мифический «срединный город Арен», а на крайнем востоке Каспийские горы, Кумания, Русь, Венгрия и Дакия, но в целом распределение топонимов в пределах климатов не имеет соответствий ни в европейской, ни в арабской картографии. Пояснительные тексты к югу от экватора и за пределами карты на том же листе говорят о сферичности Земли, о яйцеобразном строении мира, о водах, об обитателях неизвестного южного континента и о том, что северная половина полушария своей формой походит на распростёртую хламиду. Вверху листа, за пределами земного круга, в восточном направлении располагается рай. 

Арабский мир в это время выдвигает еще некоторых авторов, которые позже будут использованы в том числе Коперником для своих революционных выводов. Среди них Насир ад-Дин ат-Туси (1201-1274), который первым выделил тригонометрию в отдельную математическую дисциплину, независимую от астрономии. В своем труде «Трактат о полном четырехстороннике» он систематизировал теорию плоской и сферической тригонометрии. Став советником монгольского хана Хулагу, он спас библиотеки Ирана от разграбления и основал знаменитую Марагинскую обсерваторию, которая в то время была крупнейшим научным центром мира. Там он составил «Зидж Ильхани» — точные таблицы движения планет, которые использовались астрономами на протяжении веков. Насир разработал важную геометрическую конструкцию (гипоциклоиду), где малый круг катится внутри круга вдвое большего диаметра. Это позволило объяснить линейное движение через вращательное и стало важным шагом к пересмотру геоцентрической системы Птолемея. В своих трудах (например, «Ахлак-и Насири») высказывал ранние идеи о постепенном изменении живых существ и их адаптации, что современные историки науки иногда называют зачатками эволюционной теории. В XIV веке Ибн аш-Шатир (1306-1375) отметился тем, что за два века до Коперника разработал математически точные модели движения планет, устранившие недостатки системы Птолемея. Он переработал геоцентрическую модель, создав теорию, удивительно схожую с позднейшими гелиоцентрическими расчетами. 

Глава III: Наука эпохи гуманизма (XIV в.)

В середине XIII века Англия, ранее находившаяся на периферии, внезапно вырывается в абсолютные лидеры философской и научной мысли. Оксфордская школа францисканцев, в противовес своим мистически настроенным собратьям на континенте, порождает традицию эмпиризма и научного метода. Фигуры Роберта Гроссетеста (1175-1253) и в особенности его ученика Роджера Бэкона (1219-1292) закладывают фундамент европейской науки, провозглашая примат опыта и математики. А последовавший за ними Уильям Оккам (1285-1347) своим номинализмом окончательно подрывает основы схоластического реализма, открывая дорогу философии Нового времени. Философия Оккама строится на радикальном номинализме: универсалии не существуют реально, а лишь как имена (nomina) в уме; реальны только единичные вещи. Этот поворот разрушал метафизические конструкции реалистов и ставил акцент на эмпирическое знание. Оккам выдвинул знаменитый принцип экономии («бритва Оккама»): не следует умножать сущности без необходимости, т.е. любая гипотеза должна быть минимальной, достаточной для объяснения фактов. В гносеологии он настаивал, что знание основывается на интуитивном познании единичного, а не на спекулятивных универсалиях. В теологии Оккам отделяет веру от разума: разум не может доказать догматы, вера — дело воли. Он критикует папский абсолютизм, утверждая верховенство светской власти и автономию государства. Этика Оккама тоже волюнтаристская: моральные законы зависят от воли Бога, а свобода воли человека абсолютна.

Но ученые XIV века в основном только развивали те концепции, которые были намечены учеными в XIII веке. Теперь можно сказать, что Европа догнала арабскую науку во всех её частях, а значит и восстановила облик античной науки. В XIV веке пришла пора применять полученные знания, чтобы дальше начать делать первые шаги в неизвестность. Для начала рассмотрим т.н. «Оксфордских калькуляторов». Это группа английских философов XIV века, связанных с Мертон-колледжем в Оксфорде. В эту группу входили Томас Брадвардин (1295-1349), Уильям Хейтсбери (1313-1372), Ричард Суайнсхед (1300-1354), Джон Дамблтон (1310-1349). Здесь тоже можно отметить, чтобы не создавалось впечатление оторванности Англии от континента, что главным вдохновителем для калькуляторов стал французский философ Жерар Брюссельский (прим. 1170-1250), которого мы упустили в предыдущем изложении. Этот француз известен книгой «Liber de motu» («О движении»), которая была новаторским исследованием по кинематике. Подобными вопросами также интересовался и немецкий (или итальянский, о чем идут споры) философ и механик Иордан Неморарий (1225-1260), которого мы рассматривали выше. Хотя, как кажется, что Неморарий не повилял на «калькуляторов». Короче говоря, этими четырьмя мыслителями была развита особая дисциплина — «учение об интенсии и ремиссии качеств», ставшее одной из наиболее ярких страниц в средневековом учении о движении. В работах учёных Мертон-колледжа общий логико-математический подход применялся к рассмотрению самых разнообразных качеств, допускающих непрерывное изменение в две противоположные стороны, их степеней и изменений — от физических (таких, как тепло, яркость, скорость) до моральных и метафизических (таких, как грех, вожделение, милосердие, благодать). Эта тематика, восходящая к диалогу Платона «Филеб» и к трактату Аристотеля «О возникновении и об уничтожении», представляла собой одну из программных тем средневековой схоластической физики. В частности, в работах мертонцев строится математический аппарат, специально предназначенный для описания механического движения; однако он был чисто абстрактной, не апеллирующей непосредственно к сфере опыта конструкцией. Их целью было лишь онаучивание абстрактной физики Аристотеля, при помощи математического языка; но реальной опытной наукой они не занимались, и даже не призывали этим заниматься.

Понятиями, исходя из которых мертонцы строили свою модель движения, были интенсивность движения и градус скорости как мера этой интенсивности. В рамках данной модели в механику впервые было введено (У. Хейтсбери, 1335 г.) понятие мгновенной скорости. Мертонские мыслители Хейтсбери и Суайнсхед сформулировали и доказали теорему о средней скорости (в их терминологии — «теорема о среднем градусе скорости»), применённую впоследствии Доминго де Сото и Галилео Галилеем при количественном анализе свободного падения тел: путь, проходимый телом за некоторое время при равнопеременном движении, равен пути, проходимому телом за то же время при равномерном движении со скоростью, равной среднему арифметическому максимального и минимального значений скорости в равнопеременном движении. Мертонцами же было показано, что если равноускоренное движение начинается из состояния покоя, то за первую половину времени движения проходится путь, составляющий 1/4 от полного пути. Брадвардин предположил, что скорость (V) увеличивается в арифметической пропорции по мере того, как отношение силы (F) к сопротивлению (R) увеличивается в геометрической пропорции. Брадвардин выразил это на ряде конкретных примеров, но, хотя логарифм еще не был изобретен, мы можем анахронично выразить его вывод, записав: V = log (F/R). Анализ Брадвардина является примером переноса математической техники, используемой аль-Кинди и Арнальдом Виллановским для количественной оценки природы сложных лекарств, на другую физическую проблему.

Фактически учёные Мертон-колледжа положили начало — в кинематике и ряде других разделов естествознания — замене качественных понятий, характерных для античной физики, количественными понятиями, используемыми в физических науках и поныне. Идеи мертонцев получили своё дальнейшее развитие в «учении о широте форм», развитом их французским современником Николя Оремом, а также в работе «О скорости переменного движения» итальянца Джованни ди Казали (1320-1375), который проходил обучение в Оксфорде, прежде чем вернуться в Италию. Если сказать несколько слов про отдельных «калькуляторов», то стоит отметить, во-первых, что их лидер (Томас Брадвардин), опираясь на Гроссетеста и Бэкона, передовых мыслителей XIII века, находился в прямой оппозиции Уильяму Оккаму. Это может показаться странным, но в целом довольно логично, учитывая что Томас был скорее ученым-рационалистом, с упором на логику и математику в применении к этическим и физическим вопросам, и поэтому дорожил абстрактными сущностями и мог совмещать свои математические работы с около-реалистической философией. Кроме того, можно дополнительно отметить, что в «Трактате о континууме» Томас придерживается взглядов Аристотеля на бесконечную делимость континуума и критикует атомистическую концепцию. Кроме того, он спорит с Оккамом и в вопросах теологии, доказывая что Бог знает будущее без всяких ограничений. Фиксируют даже некоторое влияние Томаса на сочинения Буридана, и возможность того, что он придерживался взглядов, близких к возникшему в будущем протестантизму, или что он как минимум повлиял на идеи английского реформатора церкви Джона Уиклифа. Но при всей своей значимости, Томас Брадвардин умер довольно рано, заболев чумой во время общеевропейской эпидемии, как раз возвращаясь из Рима, чтобы вступить в должность архиепископа Кентерберийского. Самой известной работой Уильяма Хейтсбери была «Правила решения софизмов», т.е. утверждений, которые можно считать как истинными, так и ложными. Джон Дамблтон стал членом «калькуляторов» в 1338-1339 годах. После вступления в Общество он на короткое время покинул его, чтобы изучать теологию в Париже в 1345-1347 годах. После окончания учёбы он вернулся к работе с калькуляторами в 1347-1348 годах. Одна из его главных работ, «Сумма логики и естественной философии», была сосредоточена на объяснении естественного мира в последовательной и реалистичной манере, в отличие от некоторых его коллег. Дамблтон пытался найти множество решений для широты вещей, большинство из которых были опровергнуты Ричардом Суайнсхедом в его Liber Calculationum. Самый крупный представитель «калькуляторов» — это Ричард Суайнсхед, главный труд которого, сборник из 16 трактатов «Книга вычислений» (1346) многократно переиздавался до XVI в.; данное сочинение и принесло автору славу калькулятора, распространившуюся затем на других философов его круга. Полимат XVI-го века Джироламо Кардано поместил его в десятку величайших умов всех времен, наряду с Архимедом, Аристотелем и Евклидом. Лейбниц в двух своих письмах назвал его одним из первых учёных, применивших математику в физике и введших математику в схоластическую философию. Признание «калькуляторов» вышло далеко за пределы их собственного века. 

Позднейшим последователем Оксфордской школы был Доменико Сото (1494-1560), который в комментарии к Аристотелю без какого-либо обоснования принимает, что движение падающего тела является равномерно-переменным, и дает для пройденного падающим телом пути закон, совпадающий с современным. Такие успехи в математике не прошли даром, поэтому в Англии появляется один из самых ранних европейских часовщиков — Ричард Уоллингфордский (1292-1336), который сконструировал астрономические часы (ср. аналогичные деятели в Италии), а также усовершенствованный экваторий (Альбион) для расчета лунной, солнечной и планетарной долготы, и для предсказания затмений, а также создал такие инструменты, как торкветум и ректангулус. Эти устройства уже создавали в арабском мире XII-XIII веков, их даже описывал крупный итальянский астроном Кампано, но Ричард уже самостоятельно конструировал их все, и значительно совершенствовал их конструкции. Он же опубликовал первое европейское сочинение, целиком посвященное тригонометрии: «Четыре трактата о прямых и обращенных хордах». Все это показывает, что к концу XIII века средневековая Европа уже обходит лучшие достижения античности в области механики.

---

На счет итальянцев, то мы упомянем всего несколько самых значимых, и это снова же в основном врачи. Главные фигура, конечно же, Гвидо Ланфранк (1250-1315), автор известного руководства по хирургии «Chirurgia Magna» и Мондино де Луцци (1275-1326), основоположник современной анатомии, который возобновил практику публичных вскрытий трупов умерших людей в целях обучения студентов медицине. Эта практика долгое время запрещалась средневековой католической церковью, хотя как мы уже видели в прошлых главах, её возможно разрешал последний из императоров Гогенштауфенов в 1230-40е годы. Также Мондино написал первый со времён Галена современный анатомический трактат, основывавшийся уже не на пересказе трудов Галена и Ибн Сины, а на собственных результатах вскрытий. Его учителями были Таддео Альдеротти (см. прошлый раздел) и француз Анри де Мондевиль (о нем ниже), самые выдающиеся врачи Европы того времени. Конечно же врачей в Италии было немало, но нам достаточно и самого выдающегося примера. Медицина и анатомия Европы уже явно пошли дальше уровня арабского мира, однако влияние Галеновской школы было настолько велико, что Мондино и его современники пытались соотнести свои открытия с галеновской анатомией. Следующим важным врачом и хирургом станет Джентиле да Фолиньо (ок. 1300-1348), написавший важный трактат о чуме. 

В то же время в Италии появляется автор, который от передовой медицины переходит к передовому на то время инженерному делу. Гвидо да Виджевано (1280-1349) известен своим альбомом эскизов военной техники «Texaurus regis Francie» и «Anothomia Philippi Septimi», иллюстрированным трудом по анатомическому вскрытию. Каждое из них дает представление о состоянии средневековых технологий и медицины. Как изобретатель, Гвидо может считаться отдаленным предшественником художников-инженеров позднего Возрождения, таких как Таккола, Франческо ди Джорджо и Леонардо да Винчи. Как анатом, Гвидо документирует практику болонской школы XIV века и ее уважаемого врача Мондино де Луцци. Падуанский врач и астроном Якопо Донди дель’Оролоджио (1290-1359), написавший труды по фармакологии, хирургии, астрологии и естественным наукам, проставился ещё и как известный часовщик. Он создал крупнейшие на то время астрономические часы и руководил строительством больших общественных часов с циферблатом по заказу принца Убертино I да Каррара. Возможно, он также внёс вклад в их проектирование. Часы были установлены на башне Палаццо дель Капитаниато в Падуе в 1344 году. Есть некоторые свидетельства того, что они показывали и отбивали часы от 1 до 24, а также отображали фазы Луны и положение Солнца в зодиаке. И башня, и часы были разрушены в 1390 году, когда миланцы штурмовали дворец. Копия часов находится в Торре дель’Оролоджо в Падуе, построенной в 1428 году. Его сын, Джованни Донди дель’Оролоджио (ок. 1330-1388) точно также был часовщиком из Падуи, который спроектировал астрариум — более компактные астрономические часы и планетарий. Он также пытался с математической точностью описать механику Солнечной системы. Часы Джованни были очередной вариацией сложного механизма, похожего на знаменитый античный Антикитерский механизм (и астрариум Донди, и антикитерский механизм, рекомендуем рассмотреть отдельно). 

В это же время в Италии живет знаменитый венецианский путешественник Марко Поло (1254-1324), представивший историю своего путешествия по Азии в «Книге о разнообразии мира». Несмотря на сомнения в достоверности фактов, изложенных в книге, она служит ценным источником знаний по географии, этнографии, истории Армении, Ирана, Китая, Казахстана, Монголии, Индии, Индонезии и других стран. Он называет многочисленные новые драгоценные и полудрагоценные камни, и благодаря ему стало впервые известно, что каменный уголь можно употреблять в качестве горючего материала. Марко Поло обратил также внимание на нефть, тушь, фарфор. Из области растительного царства Поло упоминает о различных лекарственных средствах, ароматических веществах, красильных деревьях, индиго и т.д. Описывается обработка бамбука, хлопчатой бумаги и шелка. Многочисленны также сообщения о животном мире всего азиатского материка. Сообщения касаются зебу, яка, различных конских пород, слона, носорога, мускусного быка, человекообразных обезьян, тигра, змей и т.д. Из рассказов о птицах особенно любопытно упоминание об исполинской птице на Мадагаскаре, расстояние между распростертыми крыльями которой равно шестнадцати шагам. Это значительно расширило представления европейцев в области зоологии и ботаники. Книга Марко Поло оказала значительное влияние на мореплавателей, картографов, писателей XIV-XVI веков; в частности, она была на корабле Христофора Колумба во время его поиска маршрута в Индию. По подсчётам исследователей, Колумб сделал на ней 70 пометок.

Синтез знаний в школе Парижа (Буридан и Орем)

Параллельно с оксфордскими калькуляторами и итальянскими часовщиками, в той же парадигме работали и ученые Франции. Больше всего здесь интересен ректор Парижского университета Жан Буридан (1295-1360), один из самых радикальных философов-номиналистов Франции, натурфилософ и механик, который учился у самого Уильяма Оккама, и был современником передовых номиналистов из Англии. Очень необычным выглядит то, что он провел всю свою академическую жизнь на факультете искусств, вместо того, чтобы получить докторскую степень по праву, медицине или теологии, что обычно готовило путь к карьере в философии. Также необычно для философа его времени, что Буридан еще больше сохранил свою интеллектуальную независимость, оставаясь светским клириком, не вступая в религиозные ордена. Он нарочно игнорирует теологические вопросы, а поскольку университетские уставы разрешали преподавать или писать по этому предмету только тем, кто получил образование в области теологии, то в его наследии не осталось даже такой базовой для всех преподавателей Парижа темы, как комментариев к «Сентенциям» Пьера Ломбардского. И несмотря на это, эпоха гуманизма относится к нему, как к типичному схоласту, что лишь доказывает анти-философский, а не анти-схоластический пафос гуманистов (не говоря уже о том, что далеко не все гуманисты брезговали философией и оторванными от жизни абстракциями). Главные философские сочинения Буридана написаны в форме комментариев к произведениям Аристотеля. Он принимает аристотелевское определение науки как знания, полученного на основании очевидных, необходимых и недоказуемых посылок, но проводит различие между посылками логически необходимыми и посылками, очевидность которых основывается на опытных утверждениях. В дополнение ко всему «Органону», существуют комментарии к «Физике» Аристотеля, «О небесах», «О возникновении и уничтожении», «О душе», «Parva Naturalia», «Метафизике», «Никомаховой этике» и «Риторике». Но шедевром Буридана является Summulae de dialectica [Сборник диалектики], всеобъемлющий учебник логики, который начинался как комментарий к Summulae logicales или логическому компендиуму диалектика XIII века Петра Испанского, иногда считавшегося ещё одним ранним номиналистом. Вскоре труд Буридана превратился в самостоятельную работу поразительной широты. В ней обновляется старая средневековая традиция аристотелевской логики через via moderna [современный способ] — т. е. более новую, терминистскую логику (т.е. анализ терминов, почти синоним логики-номинализма), которая постепенно ее заменила. Эта работа стала чрезвычайно популярной в Париже, в недавно основанных университетах Гейдельберга, Праги, Вены, и по всей северной Италии. Но Буридан находился под влиянием не только философов. Его труды по физиологии и психологии свидетельствуют о его знакомстве с медицинскими текстами, к аргументам которых он относился серьёзно, хотя всегда тщательно разграничивал медицину и философию как дисциплины. Тем не менее, Буридан рассматривал медицинское обучение как способ развития естественной философии, так что философов и врачей следует понимать как говорящих об одних и тех же жизненных явлениях. К слову, размышляя о том, как ему следует относиться к авторитету Аристотеля, Буридан пришёл к следующему выводу:

«На доводы от авторитета не знаю как отвечать, иначе как отрицая авторитеты».

Не менее интересно выглядят взгляды Буридана на научный метод, и его позиции относительно психологии. Так, в области механики Буридану принадлежит развитие учения о импетусе (лат. impetus) — движущей способности, «запечатлеваемой» в брошенном теле, что также можно читать как теория импульса. Согласно аристотелевской физике, тело не может двигаться само по себе, а только благодаря определенной силе, приложенной к нему: камень, брошенный рукой человека, летит дальше благодаря переданной движущей силе, импетусу. В отличие от других схоластических философов (таких, как Николя Орем, Франческо Марчанский) Буридан считал, что тело впоследствии падает из-за сопротивления среды (воздух, воды), а не самоисчерпания импетуса. В работах Буридана учение об импетусе приобрело статус физической теории, позволив объяснить ускорение падающих тел и ввести гипотезу первоначального толчка для объяснения вращения небесных сфер. Объяснения Аристотеля с помощью целевых причин заменяются в физике Буридана объяснениями, апеллирующими к действующим причинам. Обсуждается также возможность понятия бесконечного пространства. Во всем этом Буридан не только напоминает рационализаторские подходы Оккама, но также напоминает и математико-логические настроения оксфордских калькуляторов. Описание движения Буриданом соответствует его подходу к естествознанию, который является эмпирическим в том смысле, что он подчеркивает очевидность явлений, надежность апостериорных способов рассуждения и применение натуралистических тропов или моделей объяснения, таких как понятие импульса, к множеству явлений. Он склонен отвергать чисто теологические предположения, как не имеющие отношения к практике философии, что мы видим в следующем ироничном замечании: 

«можно предположить, что существует гораздо больше отдельных субстанций, чем небесных сфер и небесных движений, а именно, великих легионов ангелов, но это не может быть доказано демонстративными аргументами, исходящими из чувственного восприятия».

Есть правда и некоторые теологические соображения, к которым следует отнестись серьезно. Он признаёт, что божественное всемогущество таково, что Бог всегда может обмануть нас способами, которые мы никогда не сможем обнаружить, хотя эта уверенность смягчается другой уверенностью, подтверждаемой эмпирическими доказательствами, в том, что наши обычные способности восприятия и индуктивного вывода достаточно надежны, чтобы сделать «постижение истины с уверенностью возможным для нас». Буридан нетерпим к скептическим аргументам, ставящим под сомнение возможность научного знания, например, к тем, которые, по его мнению, выдвинул Николай Отрекурский, утверждая, что абсурдно требовать, чтобы все знание было доказуемо путём сведения к принципу непротиворечия. Буридан также считает, что объяснительные модели в одной конкретной науке обычно могут быть применены к другим, что расширяет наше понимание явлений. Говоря же о психологии, изучающей движущиеся существа как одушевлённые, Буридан внёс важные изменения в аристотелевскую парадигму. В отличие от Фомы Аквинского, который стремился приписать человеческой душе метафизически более прочные качества, такие как существование per se, Буридан не считает, что психология способна раскрыть что-либо о внутренней природе своего предмета, и поэтому отказывается строить предположения на эту тему. Он рассматривает психологическую науку как занимающуюся не неким условным понятием души, полученным путём априорного рассуждения, а определением отношения между одушевлёнными качествами и душой как их собственным предметом: 

«Естествоиспытатель рассматривает субстанции только в связи с их движением и действиями. Поскольку материальные формы требуют для своего действия определённой материи, соответствующей качественным или количественным свойствам, натурфилософу необходимо определять формы посредством присущей им материи. Следовательно, душа, безусловно, должна быть определена как физическое, органическое тело в определении, данном натурфилософией».

Это привело к ещё более смягченному пониманию души в комментариях к трактату «О душе» парижских последователей Буридана, Николя Орема и Пьера д’Альи, для которых душа выступает в качестве своего рода заполнителя, природа которого вообще не имеет отношения к психологии. Но несмотря на такие заслуги перед традицией свободомыслия, Буридана помнят не за всё это, а благодаря знаменитой аллегории под названием «Буриданов осёл». Он подробно обсуждал вопрос о свободе воли в своих комментариях к «Этике» Аристотеля и выступал скорее как этический, или даже просто детерминист в общем смысле этого слова. Проблему свободы воли Буридан считал неразрешимой логически. Хотя самого осла в сочинениях Буридана не найти, но аналогичные примеры он все же использует, как впрочем их использовал и Аристотель. В классическом примере с ослом речь идет о том, что если перед ослом поставить две идентичные охапки сена на одинаковом расстоянии, то он просто умрет от голода, потому что не сможет сделать рациональный выбор, какая из двух порций является лучшей. 

Казалось бы, такой вольнодумец просто не может не подвергаться репрессиям со стороны церкви. И действительно, существуют легенды, никак толком не подтвержденные, что эти репрессии были. Например, рассказывают, что преследуемый реалистами, он удалился в Германию, где основал школу, и преподавал в Вене, где участвовал в создании Венского университета. Или не менее красноречивая легенда, что по приказу французской королевы Буридан был зашит в мешок и брошен в Сену, из-за того, что вступил в любовные отношения с королевой, и эта связь рисковала её скомпрометировать. Легенда впервые зафиксирована у Франсуа Вийона, и записана почти через полтора века после смерти Буридана, причем ни про флирт, ни про связь, ни имени королевы у Вийона нет. К тому же, репрессии могли быть тем более возможны, что номинализм Уильяма Оккама вызвал бурную реакцию представителей церкви, объявивших его учение еретическим в 1328 году. А в 1339 году даже был издан специальный декрет, в котором отмечалось запрещение преподавания учения и любых идей Оккама. Такая политика, казалось бы, не могла не затронуть Буридана. Однако, он не только был избран ректором Парижского университета в 1328 году, но ещё и был переизбран на эту должность в 1340-м. Стало быть, он не мог быть предан анафеме в этот промежуток времени, на который и приходится его легендарное изгнание в Германию. Скорее всего, Буридан смог избежать обвинений в скептицизме, направленных против его коллег-номиналистов. Впрочем, через столетие, его влияние оценили по достоинству. В 1473 году король Людовик XI издает указ направленный против номиналистов, и запрещает чтение его произведений. 

---

Под влиянием Буридана и философа-номиналиста Жандена находится целое поколение мыслителей Франции. Среди них выделяется ученик Буридана — Николя Орем (1320-1382), философ, математик и епископ. Он переводил труды Аристотеля на французский язык, а также писал о теории движения небесных тел, и даже о денежном обращении. Часто он рисуется как центральная фигура в науке XIV века в масштабах всей Европы, эдаким предвестником научного метода Нового времени, т.е. как ученый в собственном смысле этого слова. Но если посмотреть на некоторых его современников из той же Англии, то эта уникальность сильно сглаживается. Считается, что научные труды Орема оказали влияние на Николая Кузанского, Коперника, Галилея и Декарта. Переводческая деятельность Орема оказала большое влияние на развитие французского языка и обогатила его научной и философской лексикой. Всего Орем ввел в обиход более 1000 новых французских слов. В своих математических работах Орем впервые использовал степени с дробными показателями и фактически вплотную подошёл к идее логарифмов. Он исследует бесконечные ряды и прогрессии, приводит остроумное доказательство расходимости гармонического ряда, строит геометрические фигуры, имеющие бесконечную протяжённость, но тем не менее конечную площадь. Спустя целых три века теорию таких фигур начали строить Ферма и Торричелли. В своих сочинениях по физике, Орем иногда выдвигал очень смелые идеи для того времени, считая что куда проще представить вращение Земли вокруг своей оси, чем вращение всего космоса вокруг Земли, или выдвигая идеи принципа относительности в духе Галилея, приводя в пример движение корабля. Но в большинстве таких случаев Орем приводит примеры только для того, чтобы заявить об их ошибочности. Тем не менее сам факт того, что подобные идеи уже тогда могли быть озвучены, немаловажен сам по себе (хотя логично допустить, что это не Орем их выдумывал, чтобы тут же опровергнуть, а что такие идеи он мог слышать от кого-то ещё из ученых). Новой для своего времени была идея Орема о том, что движение планет определено не Богом, сотворившим Землю, а равновесием природных сил. В трактате «О происхождении, сущности и обращении денег» Орем выдвинул идею о том, что право чеканить деньги принадлежит не суверену, а народу. Тем самым он противостоит растущей тенденции европейских правителей решать свои финансовые проблемы за счёт инфляции.

Про Николая из Отрекура (1299-1369) мы писали уже в отдельной статье, но если кратко, то это средневековый скептик и номиналист, при этом противник Аристотеля, напоминающий как Аверроэса, так и его противника, мистика аль-Газали. Но что самое главное — Николай был атомистом. Он считал, что материя, пространство и время состоят из неделимых атомов, точек и мгновений, и что все зарождение и разрушение происходят в результате перегруппировки материальных атомов. Решением папской курии в 1347 году он был принуждён сжечь свои сочинения.

Из видных французский врачей, что можно рассматривать и в качестве развития материалистического мировоззрения, во Франции отмечается Ги де Шолиак (1298-1368), автор трактата «Chirurgia magna», одного из основных медицинских учебников на протяжении последующих трёх столетий. Во время Чёрной смерти он чётко разграничил бубонную и лёгочную чуму как отдельные заболевания и давал рекомендации, такие как карантин, чтобы предотвратить их распространение среди населения. Он также был личным врачом трёх пап Авиньонского периода. Как и передовой итальянский хирург Мондино де Луцци, Ги де Шолиак проходил обучение у французского врача Анри де Мондевиля (1260-1320), который был одним из первых хирургов, поддержавшим концепцию асептического лечения ран без вызывания образования гноя, и применил ее к раненым солдатам. Медицинская школа в Монпелье, а также школа в Париже к этому моменту уже затмевают славу итальянской школы врачей из Салерно, и конкурирует в основном с медиками из новых университетов северной Италии. Забегая вперед, ученик Буридана по имени Пьер д’Альи (1350-1420) тоже дает нам отличный пример того, что номинализм не гарантирует материалистических взглядов. Пьер был открытым номиналистом и последователем учения Оккама, но также и открытым защитником Библии и церкви, при чем пользуясь аргументами, близкими к протестантизму, где власть Папы отодвигалась на второй план. Хотя он пытался выбрать средний путь между скептицизмом и догматизмом, но в конечном итоге он стоял, по крайней мере в теории познания, на позициях крайнего спиритуализма, благодаря чему предвосхитил учение Декарта, Лейбница и Беркли. Хотя здесь нужно признать, что он также был автором и неплохих научно-популярных сочинений, и среди прочего работа Д’Альи по космографии Imago Mundi (1410) повлияла на Христофора Колумба в его оценках размеров мира. В старости д’Альи склонялся к мистицизму.

Немецкая научная школа

С этой французской школой связан подъем наук в Германии (хотя мы уже видели, что немцы имели серьезных ученых, таких как Альберт Великий, Вителлий и возможно даже Неморарий). Из фактов, представляющих особый физический интерес, отметим, что Альберт Саксонский (1313-1390), преподававший в Сорбонне с 1350 по 1361 годы, предпринял попытку классифицировать движения, различия движения поступательное и вращательное (для последнего дано точное определение угловой скорости), равномерное и переменное. В его время и с его участием было создано понятие движения uniformiter difformis, или, как мы его теперь называем, равномерное-переменного движения. Альберт был логиком-номиналистом, математиком, механиком и естествоиспытателем, прошедшим обучение у Буридана, и ставший его знаменитейшим учеником. Позже он участвовал в учреждении Венского университета, и стал его первым ректором в 1365 году. Как натурфилософ, он способствовал распространению парижской натурфилософии по всей Италии и Центральной Европе. Работы Альберта по логике частично представляли собой продолжение комментариев Уильяма Оккама. Уже при жизни Альберта его работы по физике считались столь же авторитетными, как работы «калькуляторов» и Орема, и активно использовались в университетах Италии. Как и Орем, он часто использует аргументы, которые тут же сам и опровергает, но его высказывания выглядят так, что в них гораздо проще увидеть скрытую пропаганду новой физики и притворное несогласие, призванное притупить бдительность инквизиции. Например, в «Вопросах к четырём книгам Аристотеля о небе и мире» были сформулированы шесть доводов в пользу движения Земли. Вот самый известный из них:

«Некоторые считали, что земля подобна жаркому, а солнце — очагу. Но подобно тому как не очаг движется вокруг жаркого, но жаркое поворачивают на вертеле, так, говорят они, не солнце движется вокруг земли, но, скорее, земля движется вокруг солнца, потому что земля нуждается в солнце, а не наоборот».

В конце концов Альберт высказывается в пользу аристотелевского учения о неподвижности Земли, но здесь тяжело поверить, что такие аналогии делаются им просто так. Наряду с Альбертом, вторым крупнейшим номиналистом в Германии стал его ученик (а также ученик Николя Орема) — Марсилий Ингенский (1335-1396). Поступив на обучение в Париж, там он получил степень магистра искусств, затем приступил к работе и был ректором в 1367 и 1371 годах. Помимо философских и логических исследований, он также изучал теологию, и его лекции по этому предмету пользовались большой популярностью. Во время раскола, вероятно, он не поддержал французского папу, и поэтому вынужден был бежать в Германию. В 1386 году Марсилий стал магистром Гейдельбергского университета, ректором которого он был девять раз. С 1389 по 1390 год он отвечал за перенос университетского реестра в Рим. После этого он вновь занялся изучением теологии. В логике он был аристотелевским номиналистом; в натурфилософии и теории познания – эмпириком. Хотя эмпириком не полным, и принимавшим некоторые априорные истины. В своих комментариях к Аристотелю он применил синтез всей новой физики XIV века – Буридана, Томаса Брадвардина и Орема, как бы продолжая те же тенденции, что начались уже в философии Альберта. Как его теологические, так и философские работы характеризуются логико-семантическим подходом, в котором он следовал Буридану, в сочетании с эклектичным использованием более старых теорий, иногда более аристотелевских, а иногда более неоплатонических. Несмотря на такие прогрессивные взгляды, в вопросах чистой теологии он был максимально аккуратным и заявлял о том, что Бог может по произволу менять все законы физики, запросто может хоть даже сотворить вечный мир (что является логической ошибкой, но это не имеет значение если речь идет о всемогуществе) и т.д. Его тяжело назвать прямо таки немцем, раз он родился в Голландии, а большую часть жизни преподавал в Париже, но все же умер он в Германии, и с немецкой культурой немало связан, а значит его вполне можно считать вторым, наряду с Альбертом Саксонским, великим немецким мыслителем XIV века.

---

Традиции Альберта Великого в Германии продолжил Конрад фон Мегенберг (1309-1374), который написал первую энциклопедию на немецком языке «Книга природы» (1349), где систематизировал знания о мире, основанные на трудах Альберта Великого и Томаса Кантемпре; тем самым он внёс вклад в развитие немецкого научного языка, как Орем послужил развитию французского. Эта книга содержала разделы про природу человека, астрономию, зоологию, ботанику и минералогию. Из других произведений Конрада следует упомянуть «Сферы», небольшой сборник по астрономии и физике на немецком языке, составленный на основе латинского труда Иоанна Сакробоско; труд о морали «Зеркало человеческого счастья» (1348); несколько работ с критикой ордена Бегардов и Бегинок и других нищенствующих орденов; книгу «О преемственности Империй» (1355); большой труд «Экономика», а также некоторые стихотворения, гимны, жизнеописания святых. В своих произведениях Конрад показывает себя ярым приверженцем папы, противником философии Оккама и суровым критиком нравственных недостатков своего времени и духовенства. Но хотя бы это не неоплатоник и не мистик, так что скорее это стоит считать достойным примером.

Итак, главным источником источником Мегенберга является написанное в 1250 г. сочинение Томаса Кантемпре «О природе вещей» («De naturis rerum»). Оно заключает обзор тогдашних сведений о живых и неодушевленных явлениях природы. Книга Кантемпре является первым сочинением такого рода в средневековой литературе. В двадцати книгах Томас рассматривает анатомию человека, растения, животных, металлы и драгоценные камни, четыре стихии и свод небесный с семью планетами. Труд этот однако не основан на собственных наблюдениях, но позаимствован из различнейших писателей. Больше всего использованы Аристотель, Гален и Плиний. Привлекаются однако также Теофраст, Исидор Севильский и отцы церкви. «Книга природы» Мегенберга, в такой степени опирается на указанное сочинение Томаса, что может быть названа его сокращенной и согласованной с новыми успехами разделяющего их столетия, немецкой переработкой. Все же Мегенберг, как он прямо заявляет, пользовался и другими книгами, когда книга Томаса оказывалась недостаточной. При этом он не только компилятор. Он даже отвергает как невероятное кое-что, беспрекословно приемлемое Томасом. Что он несмотря на это верит в волшебство и заклинания, должно отнести на счет духа его времени. Таким образом книга Мегенберга является одним из лучших свидетельств о чувствах и мышлении даже просвещенных людей эпохи Возрождения. 

Первый отдел посвящен человеку. Здесь изложены учения Аристотеля и Галена, являющиеся нам в том виде, который был им придан позднейшими писателями. Мозг от природы холоден, сердце же теплое. Мозг расположен выше сердца для того, чтобы его холодность могла быть смягчаема теплотой сердца. Природа создает сначала сердце, а потом мозг. О глазе говорится, что он окружен тонкими оболочками. В них заключается кристаллическая влага, на которой основана зрительная сила. Зрительный нерв есть пустая жила, назначение которой — приводить к глазам собственно духовную деятельность чувства зрения. Таковы смутные представления, из которых нельзя понять, как себе собственно представляет Мегенберг процесс зрения. О сердце и легких он говорит следующее: сердце есть первое живое в человеке и последний орган, который умирает. Оно имеет две полости — правую и левую. В них хранятся кровь и особые духи, обусловливающие жизнь. По жилам духи и кровь притекают из сердца к остальным органам. К сердцу примыкают легкие, потому что мягкие легкие в силу своей способности вбирать воздух сохраняют сердце в прохладе, чтобы оно не задохлось в своем собственном жару. 

Второй отдел говорит «О небесах и семи планетах». Кроме небосвода, на котором укреплены неподвижные звезды, Мегенберг различает еще две сферы. За ними следуют внутри семь планетных небес, из которых каждое несет лишь одно светило. Все вращается в различные промежутки времени вокруг центра вселенной — Земли. Каждой планете свойственны ее особенности и действия. Так, Юпитер тепел и сух. Поэтому он делает земное царство плодоносным и приносит хороший год, когда является в своей полной силе и благоприятном положении. Марс горяч и сух; поэтому он разгорячает сердце человека и делает его гневным. Солнцу приписывается пятнадцать свойств, которые затем аллегорическим путем переносятся на богородицу.

По отношению к кометам мы встречаемся со взглядом, который оставался господствующим со времен Аристотеля до Тихо и Кеплера. Комета представляется здесь собственно не звездой, но «огнем, горящим в верхах воздушного царства». Питается этот огонь жирными, исходящими из земли испарениями. Продолжительность явления кометы зависит от того, как долго притекают эти испарения в достаточном количестве. Раз в кометах видели явления атмосферические, то совершенно последовательно было предположение, что они оказывают на землю более глубокое влияние, чем звезды. Стране, к которой обращен ее хвост, комета «приносит голодный год, потому что из тамошней почвы извлекается влажность». Наконец Млечный путь совершенно правильно объясняется как «скопление многочисленных, близких друг к другу звезд, блеск которых светит совместно».

Затем Мегенберг переходит к атмосферическим явлениям. Ветер рассматривается не как движение воздуха во всей его массе, но как «скопившиеся земные испарения», движущиеся по воздуху. Столкновением жирных земных испарений с облаками старается Мегенберг объяснить также гром и молнию. От силы столкновения происходит вспышка, т. е. молния. Наконец радуга является отражением солнечного света в облаках. Предположением о парах во внутренности земли объясняется также землетрясение, причем отвергнуты старые побасенки. На испарения, находящиеся в горних пустотах, действуют светила, особенно Марс и Юпитер, усиливая их давление на стены заключающих их пустот. Этим вызывается землетрясение. Затем Мегенберг сообщает о сильном землетрясении, которое в 1348 г. ощущалось в Альпах и Южной Германии. В Европе свирепствовала моровая язва, Чума — «величайший мор людской, какой был когда-либо после рождества Христова, а может быть и до него». В одной Вене погибло от этой заразы сорок тысяч человек в течение немногих месяцев. Мегенберг склонен видеть причинную связь между землетрясением и этой эпидемией. Дело в том, что при землетрясении ядовитые испарения выходят из внутренности земли.

Картина мироздания, созданная средневековьем по образцу древних и представленная нам в сочинении Мегенберга, дополняется описанием животных, растений и важнейших неорганических произведений природы. За описанием животного в целом, сплошь выдержанном в духе и часто в буквальном согласии с Аристотелем, следуют сообщения о виде и образе жизни отдельных существ. О систематическом определении на основе какой-либо научной точки зрения нет при этом речи. Расположение чаще всего алфавитное. Рассказывается о разных чудесах животного царства, оказавшихся впоследствии порождением фантазии древних писателей. Так, обновляется и старая история «Физиолога» о ките, спина которого была принята за остров. Ряд замечаний об отечественных животных основан на собственных наблюдениях или по крайней мере на наблюдениях современников. Нередки однако сообщения, позаимствованные из древних писателей без всякой проверки; так, о лошади говорится, что по словам Аристотеля из волос этого животного возникает в воде червь. Впрочем нередко к таким сообщениям присовокупляется простодушное: «Этому я не верю», — так например к рассказу Плиния, что рысь может видеть сквозь стены.

Следующие отделы говорят — также в алфавитном порядке — о деревьях и травах. Описания ограничиваются внешним видом растения и его плодов. В центре изложения стоят физиологические действия растений. Для объяснения этих чудесных действий Мегенберг однако не довольствуется смешением содержащихся в травах стихий, но он усматривает здесь также влияние светил. Часто влияние оказывают также священные слова, с которыми обращаются к богу и которыми заклинают и благословляют травы, совершенно так же, как святят воду. По божественной воле одарены и камни чудодейственными свойствами и силами. Но прежде всего обладают они благодатным влиянием. Некоторые минералы противодействуют ядам, иногда они посредством испарений указывают даже на присутствие яда поблизости. Сердолик умеряет гнев и останавливает кровотечение. Это свойство приписывается ему искони, очевидно вследствие его красного цвета. И при других минералах мимоходом упомянуты их свойства, но тем подробнее оценивается их применение в талисманах, причем Мегенберг не сомневается в правильности господствовавших в его время суеверных представлений, связанных с минералами.

Мы остановились обстоятельнее на «Книге природы», потому что такие образцы представляют нам более поучительными, чем долгие рассуждения о духе средних веков. Лишь представив себе умственное достояние, чувства и мышление того времени, на примере отдельного писателя, как Мегенберг или Томас де Кантемпре, мы можем измерить переворот, произведенный возрождением наук и подготовивший путь новому естествоведению, начинающемуся Коперником, Галилеем и Кеплером.

Глава IV: Переход к научной революции (XV в.)

Большинство фундаментальных достижений Европы, перечисленных нами выше, касались математики, механики и общего научного метода. В остальном, т.е. по темам ботаники, зоологии, медицины, алхимии и т.д. — европейцы просто продолжали копировать и комментировать работы XII-XIII веков, занимаясь их популяризацией. Как уже говорилось выше, немного продвинулась анатомия в Италии. Но от работ Альберта и до второй половины XV века успехи ботаники были в общем незначительны. Некоторые известия о новых растениях пришли в Европу из стран, открытых для Запада крестовыми походами, но от этого научные познания существенно не подвинулись вперед. Расширено знакомство с отдельными растениями благодаря путешествиям Марко Поло, хотя в сообщениях его говорилось главным образом о растениях, имеющих значение в торговле. Конечно, появляется всё больше рукописных «травников», количество описанных растений возрастает со временем, но это скорее популяризация, чем значительные новые шаги. Наверное самым значимым тут можно считать появление первых «сухих садов», т.е. гербариев и создание ботанических садов живых растений, выращиваемых в специальных условиях, в Салерно (1309) и Венеции (1333). Но если говорить в целом о теоретическом развитии, то никаких новых исследований не проводилось. Ключевой астроном до сих пор Сакробоско, а ключевой оптик — Вителлий. Правда, прогресс в практической области всё же наблюдается. Новая оптика Вителлия-Альхазена способствует развитию теории перспективы и появлению новой живописи, а также впервые создаются очки для исправления зрения. Причем свойства линз уже неплохо описаны в работах Роджера Бэкона:

«Если человек будет рассматривать буквы или другие мелкие предметы с помощью кристалла или стекла или другого прозрачного тела, расположенного над буквами, и если это тело будет шаровым сегментом, выпуклость которого обращена к глазу, находящемуся в воздухе, то буквы видны лучше и кажутся больше.. И потому это приспособление полезно людям старым и со слабым зрением, потому что они могут видеть даже маленькую букву достаточно большой».

Это одно из первых, если не первое историческое свидетельство рассмотрения линз в науке. Известно, что Бэкон использовал их в своих опытах и даже поднес одну папе Клименту IV, прося его попробовать применить её. Но кто впервые создал линзу и когда это случилось мы не знаем, понятно только, что бля Бэкона это уже какая-то данность. Предполагается, что это было случайное открытие ремесленников. Как бы там ни было, к середине XIV века очки уже получили довольно широкое распространение — на фреске 1352 г. изображен монах в очках.

Представления о геологии тоже стагнировали, и опирались ещё на работы Авиценны (ещё XI в.), который предложил, казалось бы, современную классификацию минерального царства на соли, серу, металлы и камни. Исходя из слоистой формы горных пород, Авиценна вывел их образование путем седиментации и приписал образование гор последствиям землетрясений. Примечательно, что в своих идеях о влиянии воды он был близок к ордену суфийских мистиков, называвших себя Братьями Чистоты. Они учили, что океаны наполнялись отложениями из гор и рек в течение длительных периодов времени. В конце концов, моря переполнялись, и новый материал откладывался на материке. Такие примитивные геологические идеи особенно хорошо распространялись в среде алхимиков, и они объясняли образование металлов концентрированным излучением всех планет, направленным на центр Земли, который они представляли себе как гигантскую, раскаленную печь. Альберт Великий описывал образование рудных жил как процесс дистилляции. Тепло недр Земли заставляет более мелкие компоненты влажных излучений проникать в естественные поры и трещины земной коры. Там, подобно горлышку реторты, они охлаждаются, осаждаются и концентрируются. И в целом такой взгляд, наряду с более классическими античными взглядами на потоп (из-за нахождения ракушек в горах) — ещё долго продолжат доминировать среди ученых Европы, вулканисты и нептунисты будут вести споры до середины XIX века. Удивительно, что уже Леонардо да Винчи заново открыл органическую природу окаменелостей и описал их, ясно отрицая значение библейского потопа для этого процесса. Он также отверг короткий возраст Земли, рассчитанный на основе Библии, и наблюдал различные скорости осаждения песчинок в текущей воде. Однако, поскольку Леонардо так и не опубликовал свои записные книжки, его открытия остались практически неэффективными.

---

В XIV в. западные алхимики, считая тщетными поиски философского камня и вернувшись к теории, которая рассматривала ртуть и серу как основные составные части металлов, ввели третью составную часть — «соль». Под солью, однако, подразумевалось, как принял Исаак Голландец (считалось, что он жил в XV в., но потом датировку перенесли на XVI век), соляное основание металлов, которое должно было дополнять две другие составные части и придать ртути свойство затвердевать и противостоять огню. Неудачи всех предшествующих попыток превращения ртути в золото объяснялись свойствами природной ртути, которая неустойчива по отношению к огню и не затвердевает. Введение этой третьей составной части должно было разрешить проблему превращения. Особняком здесь стоит всем известная знаменитость, книготорговец и меценат Николас Фламель (1330-1418), который спустя долгое время после своей смерти приобрел репутацию алхимика, создавшего философский камень, благодаря чему он якобы обрёл бессмертие. Сам же Фламель наверняка не был даже и алхимиком. Для немецкой научной культуры XV века очень важен монах и алхимик Василий Валентин (ок. 1394-1450). Из значимых алхимиков после Раймонда Луллия он числится едва ли не единственным до появления Парацельса. Как алхимик, он впервые получил соляную кислоту (spiritus salis) — нагреванием поваренной соли с железным купоросом, изучил её действие на металлы. Впервые подробно описал сурьму, способ её получения из сурьмяного блеска и соединения сурьмы. Описал азотную и серную кислоты, царскую водку, нашатырь, сулему и другие соли ртути, некоторые соединения цинка, олова, свинца, кобальта. Наблюдал «услащение кислот», т.е. взаимодействие спирта и кислот с образованием эфиров. К 1450 году он уже объединил все алхимические знания своей эпохи в одной энциклопедической работе. Его работы над сурьмой — это первый шаг по пути, который в истории химии носит название «периода медицинской химии или ятрохимии». Таким образом, область алхимических поисков расширилась, но их путь все ещё был ошибочным, как, впрочем, это и заметил Леонардо да Винчи, который был противником алхимии, как искусства, основанного на обмане, и ясно заявлял: «Ложные истолкователи природы утверждают, что ртуть есть общее семя всех металлов, но они не учитывают, что природа видоизменяет семена соответственно разнообразию вещей, которые она производит». 

Вообще в XIV-XV вв. алхимия начинает немного стагнировать. Начиная с 1400х годов её начинают массово запрещать на государственном уровне, поскольку её начали всё активнее использовать сознательные мошенники. Тем не менее, в Англии того времени продолжали появляться алхимики, например Томас де Эштон получил от короля Генриха VI разрешение на трансмутацию драгоценных металлов, а 7 апреля 1446 года был издан специальный приказ, поощрявший Эштона и сэра Эдмунда де Траффорда, продолжать свои эксперименты в области алхимии и запрещавший любым подданным короля досаждать им. Позже мы встречаем алхимика Джона Стейси (ок. 1440-1477), которого подозревали в занятиях тёмными искусствами, и было известно, что он предсказал смерть герцога Саффолка. Позднее он был обвинён в заговоре против Эдуарда IV, короля Англии, и казнён за измену. Отдельно прославился  Иоганн Георг Фауст (1480-1541), немецкий странствующий алхимик, астролог и маг эпохи немецкого Возрождения. Его часто называли мошенником и еретиком. Доктор Фауст стал предметом народных легенд вскоре после своей смерти, которые передавались в виде брошюр. 

Научный рывок Германии

После сплошной деградации в Германии XIII-XIV веков, то что начинает происходить здесь в XV веке выглядит просто невероятным прорывом. Местами немцы оказались гораздо выше, чем вся ренессансная культура Италии. Конечно, тут нужно учитывать, что итальянцы часто напрямую влияли на Германию, ибо отчасти Италия сама входила в состав Священной Римской Империи, и немецкие юноши регулярно ездили в Италию для получения образования. Выдающихся ученых и философов в Германии этого периода стало настолько много, что даже тяжело решить, с чего начать и куда двигаться. Само собой в стране, где вскоре начнется Реформация — теологов было предостаточно. Но в связи с наукой здесь важен Николай Кузанский (1401-1464), кардинал, философ, математик и теолог, которого называют самым значительным немецким мыслителем XV века. Его сочинения представляют оригинальную версию неоплатонизма, соединённого с математикой и натурфилософией. Конечно, неоплатонизм тяжело назвать прогрессивной философией, но по крайней мере в версии Кузанского это подавалось слегка лучше, чем в версии итальянского мракобеса Марсилио Фичино, да ещё и на несколько десятилетий раньше него. В отличии от Фичино, Кузанский хотя бы не всецело сосредоточен на теологии. Но в каком-то смысле можно сказать, что Кузанский продолжает традиции другого мракобеса — Экхарта, поддерживая на плаву мистическую версию представлений о пантеизме. Кузанский высказал ряд мыслей, опередивших своё время; в частности, он провозгласил, что Вселенная бесконечна, что Земля вращается, а земные и небесные тела созданы из одной и той же материи. За век до Галилея он утверждал, что все светила, включая Землю, движутся в пространстве, и каждый находящийся на нём наблюдатель вправе считать неподвижным.

Но гораздо лучше, чем в теологии, дела обстояли в сфере чистой науки. Здесь счёт выдающихся деятелей идет на десятки. И основным центром развития математики и астрономии становится Вена, та самая, куда из Парижа переехали ученики Оккама ещё в XIV веке. Возникшая ещё тогда астрономическая школа наконец дала результаты. Первым мы назовем здесь немецкого астронома, математика и гуманиста Иоганнеса фон Гмундена (1380-1442), магистра искусств в Венском университете. С 1408 года он читал лекции по «Физике» Аристотеля (1408) и «Метеорам» (1409, 1411), и отдельную лекцию «Пьетро Испанский» (1410). С 1412 года он стал специализироваться по математическим предметам, перейдя на чтение геометрии по Евклиду, теории движения планет по «Альмагесту» Клавдия Птолемея и «Сфере» Сакробоско, теории шестидесятеричных дробей по собственному руководству. Кроме того, он читал курсы по теории и применению астролябий. Гмунден составил трактат «О синусах, хордах и дугах» и две астрономические таблицы (1437, 1440). Судя по всему, он даже был номиналистом в вопросе универсалий. В Чехии, бывшей в это время ядром Священной Римской Империи и находящейся в орбите немецкой культуры, тоже появляется немало выдающихся астрономов. Ян Шиндел (1370-1456), профессор Карлова университета в Праге и его ректор в 1410 году, читал лекции по математике и астрономии, а также был личным астрологом и врачом королей Вацлава IV Богемского и его брата императора Сигизмунда. Астрономические таблицы и карты Шинделя, как утверждается, использовались даже самим Тихо Браге. Ян питал особую любовь к астрономическим приборам, и основываясь на его предложениях и расчётах, Микулаш из Каданя построил пражские часы Орлой в 1410 году (см. картинка ниже), что показывает наглядным образом, как близко Германия теперь стояла к научным достижениям Италии, Франции и Англии. Кршиштян из Прахатиц (1370-1439), астроном, математик, врач и теолог, алхимик, педагог, а также ректор Карлова университета, был другом и учителем мятежного протестанта Яна Гуса. Важнейшие работы Кршиштяна — два астрономических труда по астролябии, «De composicio astrolabii» и «De utilitate (usu) astrolabii», которые получили признание во всем мире. Стал популярным в Богемии своими трудами по медицине, считался экспертом по лечению чумы и траволечению. Опубликовал на латинском трактат о кровопускании. 

---

Во времена преподавания Гмундена в Вене формируется т.н. «первая математическая школа». Её главными представителями стали ученики Гмундена — Георг фон Пойербах (1423-1461) и Региомонтан (1436-1476). Оба они астрономы и математики. Георг также был поэтому и изготовителем инструментов. Он прославился упрощённым изложением птолемеевской астрономии в «Новых планетах». Пойербах сыграл важную роль в упрощении и доступности астрономии, математики и литературы для европейцев в эпоху Возрождения, и начал перевод «Альмагеста» Птолемея с греческого на латынь, но эта работа была завершена и опубликована только его учеником Региомонтаном в 1496 году. Сам же Региомонтан фигура особенной значимости, поскольку его работы, возможно, повлияли на гелиоцентрическую модель Солнечной системы, созданную Николаем Коперником, и, по-видимому, он принимал выводы древнегреческого астронома Аристарха Самосского. Основным математическим трудом Региомонтана было сочинение «О всех видах треугольников» (1464). Это был первый труд в Европе, в котором тригонометрия рассматривалась как самостоятельная дисциплина. Он посещал Италию, учился у местных астрономов и даже преподавал в итальянских университетах. Ученик Региомонтана (кстати, это псевдоним в подражание латинским авторам, настоящее его имя — Иоганн Мюллер), немецкий купец Бернхард Вальтер (1430-1504) был человеком с большими средствами, которые он посвятил научным исследованиям. Когда Региомонтан обосновался в Нюрнберге в 1471 году, они вместе работали над строительством обсерватории и типографии. После смерти Региомонтана в Риме в 1476 году Вальтер выкупил его инструменты. Он продолжал наблюдать за планетами до своей смерти в Нюрнберге. При наблюдениях Вальтер учитывал эффект астрономической рефракции. Его астрономические наблюдения являются самыми точными до времен Тихо Браге. А его дом, купленный в 1509 году Альбрехтом Дюрером, сегодня является музеем. Все эти деятели окажут непосредственное влияние на совершившийся позже переворот Коперника.

В то же время в Германии работали два крупных картографа. Николай Германус (1420-1490), который модернизировал «Географию» Птолемея, применив новые проекции, добавив дополнительные карты и внеся другие нововведения, которые оказали влияние на развитие картографии эпохи Возрождения; и Генрих Мартелл Герман (ок. 1420-1496), картограф, работавший во Флоренции с 1480 по 1496 год. Среди его сохранившихся картографических работ — рукописи «Географии» Птолемея, рукописи «Insularium illustratum» (атласа островов) и две карты мира, на которых впервые был показан проход вокруг южной оконечности Африки в Индийский океан. Его карты мира обобщают географические знания начала эпохи Великих географических открытий и «олицетворяют лучшее из европейской картографии конца XV ​​века». Его также отождествляют с неким Арригио ди Федериго, автором первого перевода на немецкий язык «Декамерона» Боккаччо.

Уже в конце XIV века в Германии можно найти интересных врачей. Современник математика Гмундена — Амплониус Ратинг де Берка (1365-1435), кроме врачебной практики был также педагогом и коллекционером книг, на манер итальянских гуманистов. Амплоний получил степень магистра искусств в Пражском университете в 1387 году и начал изучать медицину в Кёльнском университете в 1391 году. Чуть позже он получил докторскую степень в Эрфуртском университете, и был избран ректором Эрфурта (там же школа номинализма, где учился Габриэль Биль). В 1395 году Амплоний отправился преподавать в Венский университет. В 1412 году Амплоний основал в Эрфурте новый колледж, Collegium Amplonianum, которому он передал в дар свою личную библиотеку — Bibliotheca Amploniana. Он составил каталог своей коллекции, в который вошли 635 томов, содержащих около 4000 произведений. Сегодня это часть городской библиотеки Эрфурта и крупнейшее сохранившееся собрание рукописей позднесредневековой Германии. Иоганнес Хартлиб (1410-1468), придворный врач из Баварии, написал сборник по травам около 1440 года, а в 1456 году книгу обо всех запрещённых искусствах, суевериях и колдовстве. Хартлиб также выполнил немецкие переводы произведений различных классических и средневековых авторов (Тротула, Макробий, Гильбертин, Мусцио). 

Печатный станок и географические открытия

Хорошо всё было и с инженерным знанием в Германии. Не говоря уже о том, что им просто практически необходимы были такие знания, чтобы разрабатывать рудники в Австрии и Швейцарии, из-за чего в Германии возникла сильная школа инженерного дела, некоторых мыслителей специально поддерживали императоры для использования их знаний в военном деле. Конрад Кейзер (1366-1405) – немецкий военный инженер и автор книги «Bellifortis», посвящённой военной технике и пользовавшейся популярностью на протяжении всего XV века. Первоначально задуманная для короля Вацлава, работа была посвящена Кейзеру Руперту II Немецкому. Темы глав этой книги включают автомобили, осадные машины, гидравлические двигатели, подъёмники, огнестрельное оружие, оборонительное оружие, фейерверки для войны, фейерверки для развлечения и вспомогательные инструменты. Водолазный костюм, представленный в книге, имеет прецеденты, восходящие к XII веку и временам Роджера Бэкона. В книге также содержится самое раннее из известных изображений пояса верности. Кейзер относит artes magicae к механическим искусствам, и его труд содержит различные примеры применения магии в военном деле. Известно также, что у него было десятки подражателей в XV веке, а один из немецких инженеров, Йоханнес Грант, даже помогал византийцам во время осады Константинополя в 1453 году. Не стоит также забывать и о главном изобретении в масштабах всей Европы. В середине XV века Иоганн Гутенберг (1400-1468) разработал технологию печати подвижными литерами и уже в 1455 г. издал первую печатную Библию. Распространение книгопечатания произвело информационную революцию в Европе на рубеже XV–XVI вв., способствуя быстрому распространению гуманистических идей, Реформации и научных знаний. Правда, хотя Германия и стала пионером печатного дела, уже к 1480-м годам одним из самых крупных центров книгопечатания во всей Европе станет Венеция, и даже немцы часто будут выпускать свои книги в Италии.

Изобретение в Германии печати с помощью подвижных шрифтов стало большим стимулом для развития траволечения. Новые травники были более подробными, пользовались большей популярностью у широкой публики, часто были написаны готическим шрифтом и дополнены гравюрами на дереве, которые более точно отражали описываемые растения. Самые ранние печатные книги и листовки известны как инкунабулы. Первый печатный травник появился в 1469 году. Это была версия «Естественной истории» Плиния; он был опубликован за девять лет до того, как был набран шрифтом труд Диоскорида «О лекарственных растениях». К важным инкунабулам относится энциклопедический труд «О правах собственности на мир» францисканского монаха Варфоломея Англикского (1203-1272), который в виде рукописи впервые появился между 1248 и 1260 годами как минимум на шести языках и после первой печати в 1470 году выдержал 25 изданий. В 1471 году напечатаны популярные работы «De Simplicibus», «Grabadin» и «Liber Medicinarum Particularum» ассирийского врача Месуэ (926–1016). За ними последовали «Гербарий» Апулея Платоника и три немецких труда, опубликованные в Майнце. Из авторов тут важен Иоганн Воннеке фон Кауб (1430-1503) немецкий врач и ботаник, составитель гербария (травника), который впервые появился в 1484 году под названием «Гербарий». Позже он вышел на верхненемецком языке как «Ortus Sanitas, или Сад здравия». Считается автором ранней печатной книги по естественной истории. Бартоломеус Метлингер (ок. 1430-1491 года), окончивший Болонский университет, работал в нескольких немецких городах. Его самая известная работа, «Маленькая книга о детях», переименованная в более поздних изданиях в «Руководство по маленьким детям» была первой работой по педиатрии на немецком языке. В ней Метлингер рассматривает уход за младенцами и маленькими детьми до семи лет. В книге описывается несколько детских болезней и их лечение, а также даются советы по воспитанию. Она также содержит одно из первых известных письменных определений соски-пустышки. Эухариус Рёслин (1470-1526) написал книгу о родах под названием «Розовый сад», которая стала стандартным медицинским учебником для акушерок. В нее были включены гравюры Мартина Кальденбаха, ученика Альбрехта Дюрера. Таким образом, он впервые дал печатные иллюстрации родильного кресла, родильной палаты и положений плода в утробе матери. Книга имела мгновенный успех. В 1540 году она вышла на английском языке под названием «Рождение человечества». К середине XVI века она была переведена на все основные европейские языки и выдержала множество изданий. 

Ученый гуманист, медик и историк Хартман Шедель (1440-1514) выучился медицине у лучших итальянских врачей Падуанского университета. Но наибольшую известность он получил как создатель «Нюрнбергской хроники» (1493) — уникальной работы по описанию городов и стран, богатой ксилографическими иллюстрациями и картами. Высокую оценку современников получила его собранная в Италии и в 1504 году описанная археологическая коллекция и собрание книг. Один из первых, кто тиражировал карты при помощи печатного станка. Иероним Бруншвиг (1450-1512) – хирург, алхимик и ботаник, который прославился своими методами лечения огнестрельных ранений, работами по методам дистилляции, приготовлением лекарств и лабораторными технологиями. Некоторые автобиографические заметки в «Книге хирургии» позволяют предположить, что Иероним получил образование в Болонье, Падуе и Париже, и он отлично знал труды всех современных врачей, арабских авторов и античных классиков, часто обращаясь к ним и даже критикуя, на основе личного опыта. Ганс фон Герсдорф (1455-1529) опубликовал в 1517 году «Полевую книгу хирургии» для военных врачей, содержащую инструкции по таким процедурам, как ампутация. Книга была проиллюстрирована гравюрами на дереве, приписываемыми Гансу Вехтлину. Иоганнес де Кетам был немецким врачом, жившим в Италии в конце XV века. О нём мало что известно, но многие считают его врачом, практикующим в Вене. Сегодня Кетам известен как автор монументального труда «Пучок лекарств», впервые опубликованного в Венеции в 1491 году. «Пучок лекарств» стал первой печатной книгой с анатомическими иллюстрациями. Книга представляет собой сборник кратких медицинских трактатов, отредактированных Кетэмом. Магнус Хундт, также известный как Партенополитан (1449-1519), философ, врач и теолог, который ввёл термин «антропология». Труд Магнуса Хундта «Antropologium de hominis dignitate, natura et proprietatibus, de elementis, partibus et membris humani corporis» объяснял тело не только с анатомической и физиологической точки зрения, но также с философской и религиозной, утверждая, что люди были созданы по образу Божьему и представляют собой микрокосм мира, каким Бог его создал. «Antropologium» содержит 17 иллюстраций в виде гравюр на дереве, изображающих анатомию человека.

---

Астрономия, математика и картография в Германии на рубеже XV-XVI веков представлены каким-то невероятным количеством авторов. После Региомонтана и Германуса эти отрасли представляли Иоганнес Толхопф (1450-1503), ставший придворным астрологом венгерского короля, и тогда же гуманизм итальянского типа активно распространяется в Венгрии. Иоганнес Энгель (1453-1512), врач, астроном и астролог из Айхаха, труды которого (по астрономии, описании чумы и т.д.) печатались даже в Венеции. Он опубликовал эфемериды небесных тел, основанные на таблицах Региомонтана, а его работами вдохновлялся Кеплер, и, возможно, Коперник. Эрхард Эцлауб (1455-1532), картограф, астроном, геодезист, изготовитель инструментов (карманных солнечных часов) и врач, среди карт которого есть даже специальная карта дорог Священной Римской Империи. Иоганнес Штёффлер (1452-1531) — математик, астроном, астролог, священник и профессор Тюбингенского университета. Занимался изготовлением астрономических инструментов, часов и небесных глобусов. Он вел оживлённую переписку с выдающимися гуманистами, например, с Иоганнесом Рейхлином, для которого он изготовил экваторий и составил гороскопы. Венцель Фабер фон Будвейс (1455–1518) был астрономом, астрологом, врачом и теологом из Богемии. Он был ведущим автором практических работ конца XV ​​века, что сделало его одним из наиболее широко печатаемых авторов своего времени. Якоб Циглер (1470-1549) был гуманистом и теологом из Баварии. Он был странствующим учёным-географом и картографом, который вёл скитания по Европе. Известен своим критическим комментарием к «Естественной истории» Плиния. Ну и математик Иоганн Видман (1460-1505) получил известность тем, что первым употребил и опубликовал современные знаки плюса и минуса. А заслугой более позднего математика Адама Ризе (1492-1559) стало введение в Германии индо-арабской цифровой системы вместо латинских цифр и символов. Ризе впервые ввёл понятие математического действия с неизвестными величинами. Математика приобретает уже почти современную форму.

И это даже не часть знаменитого венского кружка математиков (!). А тем временем в Вене движение никуда не исчезло. Австрийский математик, астроном, теолог и гуманист Андреас Штоберль (1465-1515) как и многие другие, в знак приверженности классическим ценностям взял латинский псевдоним Стиборий. Он был членом венского кружка гуманистов, куда входили известные учёные Георг Таннштеттер (1480-1530), Иоганнес Стабий (1450-1522), Томас Реш (1460-1520), Иоганн Куспиниан (1473-1529) и реформатор Иоахим Вадиан. Многие члены кружка были приближёнными ко двору императора Священной Римской империи Максимилиана I, покровительство которого можно считать одним из важных элементов развития науки в Германии. В Вене Стибориус работал с Танштеттером, и вместе они стали наиболее выдающимися представителями «Второй венской математической школы» (первая была кружком вокруг Иоганна фон Гмундена, Георга фон Пойербаха и Региомонтана). Танштеттер в своем труде «Viri Mathematici» называет как Стабия, так и Стибория своими учителями. В качестве редактора Стиборий опубликовал в 1503 году издание книги оксфордского калькулятора Роберта Гроссетеста. Для издания Танштеттера «Tabulae Eclypsium…», которое было опубликовано в 1514 году и содержало таблицы затмений Георга фон Пейербаха и таблицы primi mobilis Региомонтана, Стиборий написал два предисловия. Стабий также прославился как картограф, разработавший около 1500 года сердцевидную проекцию, позднее доработанную Иоганном Вернером (1468-1522). Этот последний тоже создавал инструменты для наблюдений, но больше всего прославился переизданием трудов Птолемея и созданием картографической проекции Вернера, пользующейся огромной популярностью до создания современной проекции Меркатора. И как бы подводя итог всей этой деятельности, Мартин Бехайм (1459-1507), работая на португальского короля, создает старейший из сохранившихся глобусов («Земное яблоко»). 

---

Если в Германии крупнейшим достижением стало изобретение печатного станка, то в Испании и Португалии это было, само собой, открытие Америки и новой эпохи колонизации. Но это случится уже ближе к концу рассматриваемого нами периода, а сливки Испания будет снимать только потом. На самом деле активное исследование берегов Африки вплоть до экватора началось ещё в XIV веке, и активнее всего поддерживалось впоследствии португальцами. Счет известным португальским мореплавателям XV века тоже идет на десятки, причем большинство из них были работорговцами, и активно завозили чернокожих рабов в Европу. Это они заложили фундамент для испанских открытий. Из всей массы этих мореплавателей самым знаменитым стал Васко да Гама (1460-1524), обогнувший Африку и установивший устойчивый морской путь в Индию, сделавший не нужным посредничество мусульман Ближнего Востока (и, косвенно, также итальянцев). Чтобы обеспечивать такое новое направление в жизни Европы, не достаточно одного только интереса к открытиям. Для этого нужно было передовое кораблестроение, т.е. развитое инженерное дело. Не каждая страна могла себе позволить корабль, способный пересекать океаны. Крупнейшим испанским исследователем стал, само собой Христофор Колумб (1451-1506), открывший Америку в попытке найти ещё более короткий путь в Индию. До этого происходит и расширение знаний про Азию, например из испанцев Руи Гонсалес де Клавихо (ок. 1350-1412) служил послом в империи Тимуридов в 1403-1404 годах; он прошёл вдоль черноморского побережья Турции до Трабзона, а затем по суше через Армению, Азербайджан, Иран и Туркменистан в Узбекистан, посетив в процессе город Тегеран, что позже было записано и опубликовано как очередная книга о путешествиях. В 1436 году начинается путешествия Педро Тафура (1410-1484) по Ближнему Востоку, а в 1487 году португальский исследователь и шпион Перу да Ковильян (1460-1524) отправляется на Ближний Восток и в Индию по приказу короля Португалии, чтобы собрать информацию, необходимую для успешного установления морского пути между Португалией и Индией, чем и воспользуется позже Васко да Гама. А кроме них существовало ещё десятки различных мореплавателей-предшественников, которых мы не станем упоминать здесь, не говоря уже про аналогичных деятелей родом из Италии.

Итальянский гуманизм и Леонардо да Винчи

В изложении истории науки Италия занимает сравнительно небольшое место, если она и отмечается, то и в основном из-за давних традиций в науке медицины. Мы видели в разные века, как влияния из Парижа и Оксфорда доходило до Италии, и что здесь создавались одни из первых механических часов, но в целом это почти всегда вторичные работы, хотя и созданные без серьезных временных задержек. После выдающегося инженера Гвидо да Виджевано в Италии творил такой видный математик, как Бьяджо Пелакани да Парма (1350-1416), известный как Блазиус Пармский. Он популяризировал английские и французские философские работы в Италии, где общался как со схоластиками, так и с гуманистами раннего Возрождения. Также он был профессором математики в Падуанском университете (центр аверроизма Италии), где преподавал с 1382 по 1388 год; кроме Падуи, преподавал в Павийском и в Болонском университете. Среди его учеников был педагог Витторино да Фельтре, а его работы читал знаменитый архитектор Филиппо Брунеллески. Около 1390 года Бьяджо написал работу о перспективе, где опирался на работы Альхазена, Джона Пэкхэма (товарищ Гроссетеста и Роджера Бэкона) и польского натурфилософа Вителло. Его «Tractatus de Ponderibus» был основан на оксфордских теориях законов движения, и статике итальянского механики Иордана Неморария (1260-е годы). При этом он не соглашался с взглядами Томаса Брэдвардина на пропорции и привёл доказательство теоремы о средней скорости. Это важный пример того, как по Европе распространялись идеи из Англии и Франции.

Но когда в Италии начнется то, за что всё её знают и любят, т.е. гуманистическое движение и новые виды изобразительного искусства, она действительно уйдет в отрыв от всей остальной Европы в гуманитарных науках, но при этом настолько же резко начнет отставать в науках естественных. Гуманисты не ставили прикладные науки ни во что, полностью развернувшись лицом к этике индивидуального человека. единственная наука, которая могла здесь развиваться — это наука о перспективе, для создания произведений искусства, и всё та же анатомия, для реалистичного изображения человека. На основании этого Леон Баттиста Альберти (1404-1472) создаст свои трактаты «О зодчестве» (вдохновленный Витрувием), «О живописи», «О семье» и другие, став образцом «ренессансного человека» – разностороннего полимата. Альберти был пантеистом, ставившим знак равенства между Богом и Природой, и настойчиво проводил этот тезис далеко не в одном своем сочинении. Точно также и многие другие гуманисты, пытавшиеся повысить ценность земной жизни в противовес догматам церкви, тоже сближались с идеями пантеизма. При этом Альберти почти открыто заявляет о предпочтении детерминизма концепциям о свободной воле. Он также известен своей консервативной этикой, заигрывающей с коллективизмом, пафосом изображения человека, как творца, который подчиняет природу своим нуждам (см. Фр. Бэкон и далее), и возвеличиванием роли труда в жизни человека; в частности роли устройства человеческой руки (что уже встречалось в литературе разных веков, по крайней мере несколько раз, начиная с Анаксагора). Трудиться надо каждую минуту своей жизни, праздность — источник всех пороков. Также Альберти проставился тем, что спроектировал выдающиеся архитектурные сооружения (фасад церкви Санта Мария Новелла во Флоренции, базилика Сант’Андреа в Мантуе и др.), создал теорию перспективы и первым в Европе сформулировал принципы шифрования (он считается одним из основателей криптографии). Его художественные, научные и технические труды заложили фундамент теории искусства Возрождения. Но это уже почти конец периода, а до Альберти особо выдающихся ученых Италия не знает, если не считать учеными чистых гуманитариев, изучающих тексты древних и красоты латинского языка.

В эпоху Возрождения с развитием математики было тесно взаимосвязано и развитие бухгалтерского учета Хотя прямой связи между алгеброй и бухгалтерским учетом нет, преподавание этих предметов и издаваемые книги часто предназначались для детей купцов, которых отправляли в школы счета (во Фландрии и Германии) или школы абака (известные как abbaco в Италии), где они приобретали навыки, полезные для торговли и коммерции. Вероятно, алгебра не нужна для выполнения бухгалтерских операций, но для сложных бартерных операций или расчета сложных процентов базовые знания арифметики были обязательны, а знание алгебры было очень полезным. Пьеро делла Франческа (1415-1492) написал книги по твердотельной геометрии и линейной перспективе, в том числе такие как «О перспективе для живописи», «Трактат о счетах» и «О пяти правильных телах». Книга другого автора, Луки Пачоли (1445-1517) — «Обзор арифметики, геометрии, отношения и пропорции», была впервые напечатана и опубликована в Венеции в 1494 году. Она включала 27-страничный трактат по бухгалтерскому учету: «Подробности вычислений и записей». Книга была написана в основном для купцов и продавалась преимущественно им; ее использовали как справочное пособие, как источник удовольствия от содержащихся в ней математических задач, и для помощи в образовании своих сыновей. В «Summa Arithmetica» Пачоли впервые ввел в печатном виде символы плюса и минуса, которые стали стандартной нотацией в итальянской математике эпохи Возрождения. «Summa Arithmetica» также была первой известной книгой, напечатанной в Италии, которая содержала алгебру. Пачоли позаимствовал многие свои идеи у Пьеро Делла Франчески, чьи работы он также плагиатировал.

Также хорошим примером ученого стал инженер Мариано ди Якопо (1382-1453), по прозвищу Таккола, автор инженерных трактатов «О двигателях» и «О машинах», которые напрямую повлияют на Франческо ди Джорджо (1439-1501), универсального человека и архитектора, который стал источником вдохновения для Леонардо да Винчи. Очень похожие по стилистике на чертежи Леонардо с набросками механизмов остались и от Франческо. В одной из оставленных им книг мы находим эскизы насосов, сифонов, водяных мельниц, лебёдок, стенобитных орудий, понтонных и других мостов, судов с колёсным ходом, военных кораблей и галер, подъёмных устройств, оружия, аппаратов для перемещения по воде и под водой, колёсных грузовых повозок, тягловых механизмов, методов подрыва мин, артиллерийских устройств, способов обороны гаваней, штурмовых лестниц, лафетов, планов крепостей и лабиринтов. Считается, что и Франческо и Леонардо могли делать такие зарисовки под прямым влиянием инженерных трактатов Таккола. Интересно, что сам Таккола крайне неумело пользовался графическими приёмами перспективных построений, хотя известно, что он консультировал «отца линейной перспективы», архитектора Филиппо Брунеллески (1377-1446). 

---

Творчество Леонардо да Винчи (1452-1519), не скованное схоластической наукой, не подавляемое господством авторитетов, шло по пути развивающейся техники. Леонардо был незнатного происхождения. Это помешало ему в пору ранней юности познакомиться с объемистыми латинскими трудами, но зато помогло не застрять на долгих, скучных и туманных рассуждениях о книгах Аристотеля, и побудило к непосредственному наблюдению природы, ее изучению и подражанию ей. Леонардо осознает, насколько его понимание мира, достигнутое опытом, более надежно и более правильно, чем почерпнутое из книг понимание ученых того времени:

«Хотя я и не умею так, как они, цитировать авторов, я буду цитировать гораздо более достойную вещь — опыт, наставника из наставников. Они ходят напыщенные и чванные, разряженные и разукрашенные, и не своими, а чужими трудами, а мне в моих собственных трудах отказывают, и если они меня, изобретателя, презирают, то насколько больше следует порицать их самих — не изобретателей, а лишь трубадуров и пересказчиков чужих трудов».

И Леонардо действительно был «изобретателем», т. е. инженером, и, пожалуй, был прав Фельдгауз, назвав его величайшим инженером из всех, кого знала история. Но глубина его мышления толкала его к переходу от чистой техники к обобщениям, от непосредственных применений, характерных для техники всех времен, к применениям отдаленным, характерным для науки. Историки техники насчитывают сотни изобретений Леонардо, рассеянных по его тетрадям в виде чертежей, иногда с короткими выразительными ремарками, но часто без единого слова пояснения, как если бы стремительный полет фантазии изобретателя не позволял ему останавливаться на словесных разъяснениях. Часто чертежи повторяются, уже описанные приспособления модифицируются и совершенствуются, причем подчас это происходит через многие годы, что свидетельствует о серьезном отношении конструктора, а не о переменчивых капризах художника. Упомянем некоторые наиболее известные изобретения Леонардо: приспособления для преобразования и передачи движения (например, стальные цепные передачи, и сейчас применяемые в велосипедах); простые и переплетенные ременные передачи; различного вида сцепления (конические, спиральные, ступенчатые); роликовые опоры для уменьшения трения; двойное соединение, называемое теперь «кардановым» и применяемое в автомобилях; различные станки (например, точный станок для автоматического нанесения насочки или молотобойная машина для формовки слитков золота); приспособление, приписывавшееся Челлини, для улучшения четкости чеканки монет; скамья для опытов над трением; подвеска осей на расположенных вокруг нее подвижных колесах для уменьшения трения при вращении (это приспособление, вновь изобретенное Аттвудом в конце XVIII века, привело к современным шариковым и роликовым подшипникам); приспособление для опытной проверки сопротивления металлических нитей растяжению; многочисленные ткацкие машины (например, стригальная, сучильная, чесальная); механический ткацкий станок и прядильная машина для шерсти; боевые машины для ведения войны (жесточайшего помешательства, как он ее называл); различные замысловатые музыкальные инструменты.

В старинной науке гидравлике Леонардо был большим мастером и принимал участие в мелиорации Ломеллины, в устройстве гидросооружений в Наваре, проводил исследования по осушению Понтийских болот, проектировал отвод русла реки Арно у Пизанского моста, рассматривал гидроустройства на Адде и на Мартезанском канале. И в этой области он дал ряд изобретений. Леонардо спроектировал землечерпалки, во всем сходные с современными; он придумал механические средства прорытия каналов и обеспечения их судоходности за счет усовершенствования шлюзов. И действительно, он заменил в шлюзах, известных уже в его время, примитивную, несовершенную, легко приходящую в негодность перегородку расположенными под углом двойными воротами, в которых само давление воды используется для улучшения смыкания створок. Он ввел систему щитов, управляющих размерами отверстий для наполнения шлюза и освобождения его от воды. Переходя от практической гидравлики к теоретической, заметим, что Леонардо знал принцип сообщающихся сосудов для жидкостей различной плотности и основной закон гидростатики, известный теперь под названием «закона Паскаля», который, согласно Дюэму, стал известен французскому философу от Леонардо через Джован Баттисту Бенедетти и Марино Мерсенна. Леонардо создал теорию движений волн на море. Более того, расширяя эту теорию с помощью выдвинутой им наиболее универсальной физической концепции — «движение есть причина всего живого», — он, предваряя время, видел в волновом движении наиболее естественное движение. Согласно Леонардо, свет, звук, цвет, запах, магнетизм и даже мысль распространяются волнами.

Наиболее дерзновенной мечтой Леонардо-изобретателя, без сомнения, был полет человека. Леонардо исследовал и описал с удивительной точностью полет птиц. Он знал, что давление воздуха на нижнюю поверхность крыльев создает силу, которую теперь называют подъемной; он исследовал анатомию летательных органов, сопротивление воздуха и динамическую роль центра тяжести для движения. Он так определял план исследований:

«Если хочешь говорить о таких вещах, ты должен в первой части определить природу сопротивления воздуха; во второй — строение птицы и ее оперения; в третьей — действие этого оперения при различных движениях; в четвертой — роль крыльев и хвоста».

Именно этот сознательный метод научного исследования и является главной заслугой Леонардо. Этим его попытки полета резко отличаются от других попыток, которых, судя по преданиям и историческим данным, было достаточно и до него: следует хотя бы напомнить о Дж. Баттиста Данти, который, говорят, в начале XV века пересек в полете Перуджийское озеро, или о создании «летающих птиц», приписываемом Региомонтану. Впрочем, Вазари приписывает создание таких летающих птиц также Леонардо, который будто бы во время прогулок развлекался тем, что из особого рода воска изготовлял птичек и запускал летать над окружающими полями. После долгого и внимательного изучения полета птиц, которое он начал еще во время пребывания в Милане, Леонардо спроектировал в 1490 г., а возможно, и построил первую модель летательного аппарата. Эта модель имела крылья, как у летучей мыши, и с ее помощью, используя мускульные усилия рук и ног, человек должен был полететь. Теперь мы знаем, что в такой постановке задача неразрешима, потому что мускульной энергии человека для полета недостаточно. Понял ли это Леонардо или нет, но когда через пятнадцать лет он, находясь во Фьезоле, снова взялся за изучение полета, он думал уже о полете с помощью ветра, т. е. о парящем полете, справедливо заметив, что в этом случае требуется меньше усилий для удержания и продвижения в воздухе. И изменяя свой первоначальный план исследования, он в рукописи K так намечает содержание четырех книг трактата о полете, одного из тех многочисленных научных трудов, которые были им задуманы, но не написаны:

«Раздели трактат о птицах на четыре книги, из которых первая будет о их полете при помощи взмахов крыльями, вторая — о полете без взмахов при помощи ветра, третья — полет вообще, то есть птиц, летучих мышей, рыб, животных, насекомых, последняя — о полете с помощью механизмов».

В «Атлантическом кодексе» содержится самый ранний дошедший до нас проект парашюта, о котором говорится: «Если человек имеет шатер из полотна шириной 12 локтей и 12 локтей в высоту, то он может прыгать с любой большой высоты без вреда для себя». В рукописи B приведен проект геликоптера, движущим элементом которого можно назвать спираль: «…винтовой аппарат, который, если его вращать с большой скоростью, ввинчивается в воздух и подымается вверх». После стольких исследований скорее символом веры, нежели пророчеством являются знаменитые строфы из «Кодекса о полете птиц»:

«Начнет первый полет большая птица, со спины своего гигантского лебедя наполняя мир изумлением, наполняя молвой о себе все писания и вечной славой гнезду, где она родилась» [Леонардо собирался совершить полет с горы Монте-Чечери, т.е. с горы Лебедя].

Вероятно, Леонардо не испытал свою «большую птицу», но, может быть, именно эти исследования полета, продолжавшиеся с упорством в течение почти четверти века, с 1490 до 1513 г., больше, чем все остальные второстепенные его рассуждения, способствовали тому, что современники считали его магом, а возможно, и сумасшедшим. Вспомним, что, несмотря на четыре столетия непрерывного прогресса, над первыми авиаторами конца прошлого века тоже либо насмехались, либо жалели их, как безумцев.

Великий инженер легко переходит от частного случая к общему, от конкретного к абстрактному, от преходящего к вечному, одним словом — от техники к науке. Так было с Архимедом, так будет потом с Сади Карно. Вопросы механики перспективы привели Леонардо к исследованию проблем геометрии (алгебра, которая начала развиваться в его время, была ему почти незнакома) и механики. Наиболее долговечным и, быть может, наиболее значительным было его исследование центров тяжести плоских и объемных фигур, начатое еще раньше двумя другими великими мыслителями — Архимедом и Героном, о которых Леонардо уже мог знать по работам Альберта Саксонского и схоластов. Как Архимед нашел центр тяжести треугольника, так и Леонардо находит центр тяжести тетраэдра (а отсюда и произвольной пирамиды). К этому открытию он добавляет также весьма изящную теорему: прямые, соединяющие вершины тетраэдра с центрами тяжестей противоположных граней, пересекаются в одной точке, являющейся центром тяжести тетраэдра и делящей каждую из прямых на две части, из которых та, что прилегает к вершине, втрое больше другой. Это первый результат, который наука нового времени добавила к исследованиям Архимеда о центрах тяжести.

Вопрос о центрах тяжести находится на стыке математики, прикладной и теоретической механики. Труды Аристотеля, Архимеда и Герона сохранены для всего средневековья арабскими и западными комментаторами, которые анализировали, критиковали, модифицировали и дополняли эти труды. Леонардо, безусловно, был знаком со многими трудами по механике, что следует из немногочисленных приводимых им цитат и из более многочисленных выписок и заметок без указания источников. Помимо книг Аристотеля, Архимеда и Герона, он знал работы Евклида (или приписываемые ему труды), Табита бен-Курра (826-901), таинственного Иордана Неморария, Биаджо Пелакани (Биаджо из Пармы), знаменитого профессора университетов Павии, Падуи и Болоньи, умершего в Парме в 1416 г. Прямо или косвенно он соприкасался с кинематическими и динамическими теориями оксфордской и особенно парижской школ. Из этих источников Леонардо воспринимал современное ему учение о механике, усваивал его, правильно применял и развивал. Он пошел дальше Иордана Неморария и Биаджо из Пармы, расширив понятие момента силы по отношению к точке, открыв для двух частных случаев теорему о разложении моментов и с удивительным искусством применив ее для решения задач о сложении и разложении сил, решения, которое безуспешно искали в течение многих столетий и которое было полностью выяснено лишь столетием позже Стевином и Галилеем. От Иордана Неморария, а может быть, как считает Дюэм, и от Альберта Саксонского Леонардо узнал условия равновесия тела, опирающегося на наклонную плоскость. Но он превзошел этих авторов, открыв, по-видимому в результате размышлений об устойчивости различных наклонных башен в Италии (Пиза, Болонья), теорему, которая теперь называется теоремой об опорном многоугольнике: тело, опирающееся на горизонтальную плоскость, остается в равновесии, если основание вертикали, проведенной из его центра тяжести, попадает внутрь площади опоры. А в применении результатов науки к технике Леонардо первым попытался дать теорию арки — 

«крепости, создаваемой двумя слабостями; ибо арка здания состоит из двух четвертей круга, каждая из этих четвертей круга весьма слаба, сама по себе стремится упасть, но так как одна препятствует падению другой, то слабости обеих четвертей превращаются в крепость единого целого».

Он первый занялся вопросами сопротивления балок растяжению и сжатию, первый стал изучать механизм трения и заметил его влияние на условия равновесия. Более спорен вклад Леонардо в область динамики. Судя по его весьма многочисленным заметкам по динамике, рассеянным по рукописям вперемежку с прочими мыслями в характерном для него беспорядке, сомнительно, чтобы он, как часто утверждают, предугадывал принцип инерции. В «Кодексе о полете птиц» имеется часто цитируемое утверждение Леонардо, в котором иногда опускают последнюю часть фразы: «Всякое движение стремится к своему сохранению, или же каждое движущееся тело движется постоянно, пока в нем сохраняется действие его двигателя». Первые две части предложения, взятые сами по себе, можно было бы понимать как выражающие принцип инерции со свойственною стилю Леонардо четкостью, что в данном случае напоминает четкость латинской формулировки Декарта «quod in vacuo movetur, semper moveri» (что движется в пустоте, будет двигаться всегда). Но нужно учесть последнюю, неотъемлемую часть предложения, в высшей степени ограничивающую общность предыдущего утверждения и сводящую его, очевидно, к теории импето Буридана. Однако нет оснований сомневаться в том, что Леонардо догадывался о принципе равенства действия и противодействия в некоторых частных случаях, не поднимаясь еще до его обобщения, произведенного Ньютоном. Об этом свидетельствуют некоторые выдержки из «Атлантического кодекса», часть из которых мы приведем:

• «Что касается движения воды, то же производит движение весла против неподвижной воды, что и движение воды против неподвижного весла».
• «Такая же сила создается предметом против воздуха, что и воздухом против предмета».
• «То же производит движение воздуха против неподвижного предмета, что и движение предмета против неподвижного воздуха».

Мы бы получили более адекватное представление о том, насколько необходимы были Леонардо исследования по динамике, если бы проследили его многочисленные попытки прояснить и определить понятие силы и просмотрели опыты, аналогии, классификации, заставившие его в конце концов написать те знаменитые слова, которые часто искажают всякие составители антологий, не понимающие их смысла:

«Силой я называю духовную способность, невидимую потенцию, которая через случайное внешнее насилие вызывается движением, помещается и вливается в тела, извлекаемые и отклоняемые от своего естественного бытия, причем она дает им активную жизнь удивительной мощности; она принуждает все созданные вещи к изменению формы и положения, стремится с яростью к желанной ей смерти и распространяется при помощи причин. Медленность делает ее большой, а быстрота делает слабой. Рождается она благодаря насилию и умирает благодаря свободе, и чем она больше, тем скорее уничтожается. С яростью гонит она все, что препятствует ее разрушению; она желает победить, убить свою причину, сопротивление себе и, побеждая, убивает самое себя. Она делается сильнее там, где находит большее сопротивление. Всякая вещь охотно убегает от своей смерти. Будучи принужденной, всякая вещь принуждает. Ни одна вещь не движется без нее. Тело, в котором она возникает, не увеличивается ни в весе, ни в форме».

Восхищение универсальным гением Леонардо возрастает еще больше, если от его общих научных концепций мы перейдем к рассмотрению конкретных вопросов. Леонардо приходилось долго и много заниматься с весами, и эта практика привела его не только к открытию того, что воздух имеет вес (тогда как традиция, восходящая к Симплицию, учила, что воздух веса не имеет, правда арабы тоже знали о весе воздуха), но и к открытию изменения атмосферного давления и к созданию разновидности рычажного барометра или, как полагают другие, гигрометра «для определения качества и густоты воздуха и когда ожидается дождь». Будучи художником, он активно интересовался теорией оптики. Он дал первое описание камеры-обскуры, изобретенной арабами еще за два века до него, и первым в Европе использовал ее в теории зрения. Он предложил очки, «чтобы видеть Луну большей», и, возможно, сконструировал параболические зеркала. Он открыл явление стойкости изображений; заметил, что оба глаза видят различное изображение объемных тел; ставил перед собой задачи фотометрии; первым утверждал, что пепельный свет Луны (тот самый, который Галилей называл «лунной чистотой») представляет собой свет, исходящий от Земли и отраженный от Луны.

---

Принято указывать на Леонардо как на основателя экспериментального метода. Такие поиски чудотворного основателя экспериментального метода нам кажутся упрощенчеством. Даже из сказанного выше очевидно, что обращение к эксперименту столь же старо, как и сама физика, и не исчезало в течение всего средневековья. Многие средневековые ученые не ставили опытов не потому, что не признавали их, а потому, что считали их излишними после того, как Аристотель произвел все возможные эксперименты. Экспериментальный метод (это не то же самое, что обращение к опыту) складывался медленно в процессе постепенного освобождения от господства авторитетов и последующего слияния традиций ученых с практикой мастеров-ремесленников. Среди тех, кто чрезвычайно ускорил этот процесс синтеза, выдающееся место занимает Леонардо, «omo sanza lettere» (человек без книжного образования) и потому свободный от предрассудков, более близкий к природе. Он был высокого мнения об опыте, приписывал ему универсальное значение — «знание — дочь опыта» — и широко прибегал к нему, будучи уверенным, что «всякое наше знание начинается с чувств», поэтому «нужно ограничивать рассуждение опытом», а не простирать его за пределы опыта. Но опыт сам по себе — это сырой материал, и дело разума включить его в концепцию мира и показать, «почему данный опыт должен идти именно так». Наблюдения, содержащиеся в «Кодексе о полете птиц» (цит. «птица — это инструмент, действующий по законам математики»), носят универсальный характер в том смысле, что, по Леонардо (а такое понимание экспериментального метода характерно для него и объединяет его с Галилеем), вся природа пронизана математическими законами, поэтому «никакое человеческое исследование не может претендовать на то, чтобы быть истинной наукой, если оно не использует математических доказательств и нет никакой уверенности там, где нельзя применить одну из математических наук». В таком понимании опыты сами по себе никогда не бывают ошибочными,

«Ошибочными бывают лишь ваши суждения, если вы ожидаете от этих экспериментов такого действия, которое не будет следствием их».

И поэтому «несправедливо жалуются люди на опыт, в величайшем гневе обвиняя его в обманчивости. Оставьте его в покое и обратите свои жалобы на ваше невежество, которое заставляет вас спешить со своими тщетными и вздорными ожиданиями таких вещей, которые не во власти опыта, и говорить, что он обманщик». Леонардо, как и Галилей, не был теоретиком экспериментального метода, но все его труды по физике, приведенные и подобные им рассуждения ставят его в один ряд с наиболее тонкими и глубокими современными экспериментаторами.

Влияние прогресса техники на физику

Мы уже несколько раз затрагивали эту тему, но под конец стоит проговорить её ещё раз, в качестве резюме. Да, в подготовке того широкого и глубокого обновления культуры, которое известно под названием Возрождения (Ренессанса) и которому мы посвящаем многие разделы на этом сайте, сыграли, конечно, роль и возродившийся интерес к античному миру благодаря переводам классиков, и критическая деятельность различных школ, и усилия университетов по распространению культуры, и литературный ренессанс. Это все вполне могло подогревать развитие не только гуманитарных, но и прикладных наук. Но в средние века возник ещё один фактор, способствовавший обновлению, особенно в области физики, — постепенное распространение и усовершенствование техники, которая, с одной стороны, изменяла социальные условия и образ мышления людей, а с другой — ставила новые проблемы перед наукой. Поэтому история физики оказывается непосредственно связанной с процессом, начавшимся в конце первого тысячелетия нашей эры, продолжавшимся до XVI века и получившим название второй промышленной революции. В связи с этим мы сейчас остановимся на нем кратко.

В Италии техническое возрождение началось в результате коллективного стремления к защите и самосохранению в борьбе против вторжений венгров и сарацинов. Укрепленные поселения разрослись, приняв в себя поток сельского населения, которое искало за оборонительными стенами убежища и свободы. Возросла стоимость земель, прилегавших к ним. Это первый признак капиталистической организации общества. Внутри стен таких первоначальных селений, превратившихся в города, народились средневековые ремесленники, искусные и деятельные, для которых жизнь слилась с трудом, а труд приобрел благородную окраску, неизвестную еще античности. Уже в X веке стали подковывать тягловый скот, что позволило использовать в сельском хозяйстве лошадей и решило вопрос обработки каменистых почв; в результате земледелие оживилось. В XI веке древний шейный хомут в сбруе лошадей и быков заменили плечевым хомутом, который позволил в четыре раза увеличить силу тяги упряжки. Только в этом столетии началось совместное использование нескольких тягловых животных, обеспечившее такое увеличение энергии, какой до тех пор человечество не знало. Это позволило, в свою очередь, ввести новый тип плуга — колесного, более тяжелого, чем прежний, с более удобными лемехами, глубже проникающими в почву и лучше ее взрыхляющими.

Увеличению возможности получения энергии в деревне соответствовали и новые источники энергии для нужд ремесел и промышленности. В XI веке водяная мельница, которая была известна еще александрийцам в I веке до н. э., широко распространяется на Западе в различных формах в зависимости от местных условий (работающие на силе приливов — в Венеции, наливные — в речных районах). В тот же период получает распространение и ветряная мельница, появившаяся у арабов и пришедшая в Европу через Марокко и Испанию. Водяные и ветряные мельницы, которые уже в первоначальном виде в XI и XII веках обладали мощностью в 40—60 лошадиных сил, до конца XVIII века определяли характер технических сооружений. Этот новый источник энергии в первых десятилетиях XIII века дал мощный толчок развитию металлургии. В старинных печах воздух нагнетался мехами, которые приводились в движение силой человека, так что нельзя было достичь высокой температуры плавления железа (выше 1500° C). В XIII веке мехи стали приводить в движение водой; это позволило получить высокие температуры, при которых можно было выплавлять чугун, помещая в печах чередующимися слоями древесный уголь и железную руду. В XVI веке высота доменных печей достигала уже 6 метров и чугун нашел самое разнообразное применение (пушки, снаряды, печи, трубы, чугунная посуда, плиты). Этот натиск новой жизни отразился на всех формах труда: в оживлении стекольного мастерства, начавшегося в X веке изобретением цветных стекол, непрерывно совершенствовавшегося и завершившегося шедеврами Мурано в XV веке; в развитии ткачества — с появлением новых сукновальных и ткацких машин; в изобретении печатного станка (первое сохранившееся до нашего времени издание датировано 1445 г.); в новой архитектуре, вынужденной отказаться от монолитных римских конструкций в пользу более легких — романских, готических, что поставило новые проблемы перед статикой; в применении огнестрельного оружия, что поставило новые задачи перед динамикой; в грандиозных гидравлических работах, предпринятых в Голландии для осушения территорий, заливаемых водами моря, с применением насосов различных типов; в судоходстве — с непрерывным ростом водоизмещения кораблей, усложнением парусной оснастки, появлением морских лоций (XIII век) и компаса, изобретением вертикального штурвала с рукояткой (XII век), что позволило отказаться от прибрежного плавания и выходить в открытое море.

В то время как схоластическая наука ограничивалась пассивным созерцанием мира, мореплаватели, архитекторы, строители, стекольщики, ткачи, литейщики, горняки, ремесленники всех специальностей овладевали богатствами природы и улучшали жизнь людей. На протяжении всего средневековья рядом с наукой, замкнутой в своей книжной культуре, происходило параллельное развитие техники, что отражалось в ином мировоззрении и было способно создать новое понимание культуры. Когда в эпоху Возрождения оба течения соприкоснулись, переплелись и в конце концов слились воедино, возникла новая наука со своим новым идеалом человека, который уже не был ни чуждающимся труда ученым, ни невежественным эмпириком, ни человеком sine artificio sciens aut ignarus artifex, как говорил Порта в первом издании своей «Натуральной магии», но человеком, который делает, чтобы знать, и знает, чтобы делать. Благотворное влияние прививки техники на старом стволе науки полностью сознавали выдающиеся деятели новой науки. Крупнейший из них, Галилео Галилей, начинает свою знаменитую работу, которую он долго и тщательно обдумывал, вкладывая в уста Сальвиати следующие слова о деятельности венецианского арсенала:

«Обширное поле для размышления, думается мне, дает пытливым умам постоянная деятельность вашего знаменитого арсенала, синьоры венецианцы, особенно в области, касающейся механики, потому что всякого рода инструменты и машины постоянно применяются здесь большим числом мастеров, из которых многие благодаря наблюдениям предшественников или размышлениям при изготовлении собственных изделий приобрели большой опыт и остроту рассуждения».

На что Сагредо отвечает:

«Вы нисколько не ошибаетесь, и я, будучи по натуре любознательным, часто ради удовольствия посещаю это место, наблюдая за деятельностью тех, которых по причине их превосходства над остальными мастерами мы называем „старшими“. Беседы с ними не раз помогали мне разобраться в причинах явлений не только изумительных, но первоначально скрытых и казавшихся почти немыслимыми».