Современная, т.е. качественная и научная историография в Европе берет свое начало в Италии, также как и многие другие области культурной жизни. Конечно, разные хроники писались ещё в глубоком Средневековье, в самых разных, даже отдаленных странах Европы (включая хотя бы и Киевскую Русь), но какие-то исторические сочинения, качественно превосходящие старые хроники, и которые уже сознательно очищали свое содержание от мифологических наслоений и легенд — возникают именно в Италии. Если не пытаться выискивать какие-то глубокие переломы в историческом знании уже в работах Данте, Петрарки и их современников, что иногда делают для того, чтобы снова похвалить «великих» и выделить времена их деятельности, то первой серьезной попыткой новой истории предпринимает Леонардо Бруни (1370-1444) в своей «Истории Флоренции» в 12 книгах. На её написание он потратил 28 лет, и всё равно не успел закончить при жизни. Хотя, вероятно, Бруни не ставил перед собой цель секуляризировать историю, трехпериодный взгляд на историю, несомненно, является светским. Основа концепции Бруни находится у Петрарки, который отличал классический античный период от более позднего культурного упадка, или «тьмы». Падение Рима стало вехой между эпохами, но Бруни теперь утверждал, что Италия возродилась в последние столетия, и поэтому может быть описана как вступающая в совершенно новую эпоху. Он, а позже и Гуарино да Верона, чётко различали «анналы», т.е. простую запись событий, и «историю» — интерпретацию событий в настоящем. 

Историографическую модель Бруни продолжил его соотечественник Бенедетто Акколти (1415-1466), написавший историю Первого крестового похода, опираясь главным образом на Вильгельма Тирского. Хроника Акколти позже вдохновила сюжет «Освобождённого Иерусалима» Торквато Тассо. Другой последователь, Поджо Браччолини (1380-1459), завершил свою собственную «Историю Флоренции» в восьми книгах к 1455 году, которая прославилась своим стилистическим совершенством. Эти стандарты оказали влияние на Венецианскую республику, которая заказала официальную историю, призванную соответствовать литературному качеству работ Бруни и Браччолини. Задание было выполнено Марком Антонием Сабеллико (1436-1506), профессором риторики, близким к эпикурейским мыслителям Римской Академии, который в 1486 году завершил «Историю Венеции от основания города» в 33 книгах. Она была опубликована на латыни в 1487 году и переведена на итальянский язык в следующем году. Позже Сабеллико написал «Эннеады», первую попытку представить всеобщую историю с гуманистической точки зрения, сознательно отвергая теологическую схему Четырех монархий.

В самом же Риме ключевым историком становится Флавио Бьондо (1392-1463), представитель антикварного, археологического стиля историографии, альтернативного традиции Бруни-Браччолини. Его антикварные исследования были сосредоточены на реконструкции древней топографии Рима и провинций Италии. Его «Рим в триумфе» (1460) стал первым систематическим исследованием римских институтов — военных, гражданских, религиозных и бытовых — а также римских обычаев, одежды и других элементов повседневной жизни. Работа Бьондо «Декады истории, начиная от упадка Римской империи», охватывающая период с 412 по 1440 год, стала поворотным моментом в европейской историографии. Благодаря этой работе Бьондо стал первым европейским историком, определившим и охарактеризовавшим исторический период, напоминающий то, что мы сейчас считаем Средневековьем, хотя сам Бьондо не использовал этот термин. Также немаловажной работой было и «Описание Италии» (1453), благодаря которой современные итальянцы могли лучше соотносить античные локации с современными. Благодаря этому любители античного косплея получили огромные возможности. Примерно в то же время, эпикуро-христианский философ и филолог Лоренцо Валла (1407-1457) тоже внес небольшой вклад в историографию. Его историческая работа «О деяниях Фердинанда, короля Арагона» (1446) была скорее обычной биографией и хроникой, но зато «Рассуждение о подложности Константинова дара» (1440) имело центральное значение для уничтожения папских претензий на светскую власть в центральной Италии. Работа Валлы это полноценная текстологическая критика исторического источника. Также нужно отметить, что он был практически единственным среди ранних гуманистов, кто пытался возвысить историю до статуса науки, настаивая на том, что это самая сложная из всех научных дисциплин.

Таким образом, поворотным периодом для новой историографии становятся 1440-60е годы, т.е. середина XV-го века. С 1460 года и дальше уже активизируются историки во всех других странах Европы, но итальянское влияние на них хотя и сказывается, но ещё не слишком значительно. Более архаичные истории пишутся и гуманистами Италии, и здесь можно выделить, например, Бартоломео Платина с его работой «Жизнеописания пап» (1475), или Полидор Вергилий с историей изобретателей древности: «Об изобретателях вещей» (1499). Следующим крупным историком, который сделал заметный вклад, считается Николо Макиавелли (1469-1527), продолжающий традиции Бруни-Браччолини. В «Истории Флоренции» (1520-1525), написанной по заказу Медичи, которую Макиавелли доводит до 1492 года, он окончательно порывает с провиденциализмом. Для него история — это не развертывание божественного замысла, а результат взаимодействия объективной необходимости, изменчивой фортуны, партийной борьбы и личной доблести человека. С первых же строк Макиавелли сообщает, что собирается сделать более сильный акцент на внутренней политике, борьбе групп и заговоры, чем на внешней политике, на чем сильнее акцентировали Бруни и Поджо. При этом Макиавелли начинает свою историю города аж с распада Западной Римской империи. И он не просто повествует или ищет примеры для подражания, а постоянно стремится уловить скрытый механизм событий, превращая историю в прикладную политическую науку. Так что мы видим, что ренессансная историография становится светской не обязательно через прямое отрицание религии, но и через смену модели для объяснения событий. При этом Макиавелли ещё сохраняет многие черты классической и гуманистической историографии. Его речи, вложенные в уста действующих лиц, восходят к античной риторической традиции; композиция подчинена литературному эффекту; нравственно-политическое толкование часто важнее буквальной документальности.

Гвиччардини: центральная фигура среди историков XVI века

Но подлинной вершиной итальянской политической историографии XVI века стал Франческо Гвиччардини (1483–1540), который во многом довел до предела те тенденции, что у Макиавелли еще сочетались с гражданским пафосом, риторикой и стремлением вывести общие политические законы. Гвиччардини был человеком государственного аппарата, дипломатом, губернатором, папским чиновником и непосредственным участником тех катастрофических событий, которые обрушились на Италию в эпоху Итальянских войн. Именно поэтому его взгляд оказывается более холодным, более аналитическим и, в сущности, более скептическим. Если Макиавелли еще склонен верить в возможность политической науки, которая схватывает повторяющиеся механизмы, то Гвиччардини куда чаще подчеркивает уникальность обстоятельств, сложность конкретной ситуации, ненадежность общих правил и зависимость событий от множества пересекающихся интересов. Его знаменитая «История Италии» (1535), охватывающая период с 1492 по 1534 год, представляет собой уже не городскую или республиканскую историю в старом гуманистическом смысле. Центр внимания здесь смещается на историю всей Италии как единого политического пространства, причем помещал ее в широкий европейский контекст (с огромным вниманием конкретно к итальянским войнам). Никакого назидательного повествования для граждан — только строгие факты о системе государств, дипломатических комбинациях, военных вторжениях, церковной политике и разложении самой итальянской политической среды. Он вошел в историю как значимый автор не только благодаря критическому анализу источников, но и благодаря сознательному отказу от морализаторства. Именно в этом смысле Гвиччардини можно считать самым зрелым историком итальянского Возрождения. 

Наряду с этой магистральной линией существовали и другие формы исторического письма, все ещё напоминающие о классических, античных формах истории. Например, Паоло Джовио (1483-1552), епископ, гуманист и собиратель жизнеописаний, был одним из самых читаемых историков своего времени. Его сочинения стоят несколько в стороне от строгой политико-аналитической линии Макиавелли и Гвиччардини, потому что он соединял историю, биографию, моральный портрет и анекдот. Особое место занимает Пьетро Бембо (1470-1547). Его обычно вспоминают прежде всего как гуманиста, стилиста и теоретика языка, но для истории историографии он важен еще и как официальный историограф Венецианской республики. Получив эту должность в 1529 году, он написал «Историю Венеции» (1551) в двенадцати книгах, на латыни, а потом и на итальянском. Значение Бембо не столько в радикальной новизне метода, сколько в институционализации самой исторической работы. История здесь окончательно превращается в дело государственного престижа и культурной политики. Республика заказывает себе прошлое под ключ, обработанное по всем правилам гуманистической словесности. Сама фигура официального историографа уже показывает, насколько высоко в Италии оценивалась история как часть государственной пропаганды.

Еще дальше от традиционной политической хроники уходит Джорджо Вазари (1511-1574), потому что именно у него рождается новая, ранее почти не существовавшая дисциплина — история искусства (правда, есть примеры историков литературы, такие как Грегорио Джиральди или тот же Паоло Джовио). Его «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», впервые изданные в 1550 году и существенно расширенные во втором издании 1568 года, были не просто сборником биографий художников. Вазари выстроил развитие искусства как процесс, разделенный на периоды и подчиненный идее постепенного совершенствования формы и техники. Иначе говоря, он сделал для искусства то, что политические гуманисты делали для государства, т.е. превратил разрозненные сведения в связный исторический рассказ с внутренней логикой развития. Конечно, его конструкция пристрастна, тосканоцентрична, местами легендарна и тесно связана с культурной политикой Медичи. Но именно у Вазари становится очевидно, что ренессансная историография уже вышла за пределы собственно политической истории и начала производить специальные истории отдельных сфер культуры. История теперь пишется не только о войнах, папах и республиках, но и о живописи, скульптуре, архитектуре, то есть о самой человеческой деятельности.

---

Во второй половине XVI века историки Англии, Франции и Испании уже выравниваются с итальянцами, и иногда создают не менее профессиональные исторические сочинения (особенно Жан Боден во Франции). Но до конца XVII века Италия все ещё сохраняет свое лидерство в Европе и подает пример для подражания. Если Вазари обозначает расширение исторического знания в сторону культурной специализации, то Чезаре Баронио (1538-1607) показывает другое направление — конфессиональное и контрреформационное. Строго говоря, он стоит уже на границе Возрождения и следующей эпохи, но обойти его нельзя, потому что его «Церковные анналы», публиковавшиеся с 1588 по 1607 год, стали грандиозным католическим ответом на протестантские «Магдебургские центурии». Здесь ренессансная филология, архивная работа и любовь к источнику не исчезают, а переходят на службу церковной апологетике. Баронио собирает колоссальный материал, выстраивает многотомную историю церкви до 1198 года и тем самым демонстрирует, что историческая ученость может быть не только гуманистически-светской. В этом смысле его труд двусмыслен. С одной стороны, это уже не свободная ренессансная секуляризация истории, а попытка вернуть прошлое под власть католической интерпретации. Но с другой стороны, сама масштабность источниковедческой работы, хронологическая организация материала и стремление отвечать оппоненту не одними проклятиями, а массивом свидетельств делают Баронио важным этапом в развитии церковной историографии. Как театральные трагедии с приходом Торквато Тассо и Делла Валле перешли от подражания античности к апологетике Римской церкви, что приведет этот жанр к деградации в Италии, точно также это затрагивает и другие жанры культуры, в том числе исторический. Контрреформация, создав знаменитый Индекс запрещенных книг и активно запустив репрессии инквизиции — нанесла непоправимый урон всей итальянской культуре, а первые ощутимые удары пришлись уже на 80-е годы XVI века.

Как один из результатов этих репрессий, можно рассматривать движение «тацитизма» в Италии конца XVI и XVII веков. Эти итальянские мыслители использовали сочинения римского историка Тацита для обсуждения вопросов «государственного интереса», тирании и политического реализма в условиях Контрреформации. Поскольку труды Макиавелли были внесены в «Индекс запрещенных книг», Тацит стал легальной ширмой для обсуждения реальной политики; его комментаторы фокусировались на скрытых пружинах государственного управления, описанных в «Анналах». Эти мыслители делились на две условные группы: тех, кто искал в Таците оправдание абсолютизма, и тех, кто видел в нем критика тирании. Самые известные из авторов этой школы: Джованни Ботеро (1533-1617), чей труд «Государственный интерес» (1589) стал основополагающим для консервативного тацитизма. Хотя Ботеро старался примирить политику с моралью католицизма, он активно использовал методы Тацита для анализа механизмов удержания власти; Траяно Боккалини (1556-1613), представитель «республиканского» или «черного» тацитизма. В своих «Известиях с Парнаса» он использовал образы римской истории для едкой сатиры на испанское господство в Италии и абсолютистские режимы, утверждая, что Тацит «учит подданных понимать тиранов, а тиранов — управлять подданными»; Сципион Амирато (1531-1601), автор масштабных «Рассуждений о Таците», в которых он пытался превратить исторические примеры Тацита в практические правила для государей, противопоставляя их «опасному» макиавеллизму; Вирджинио Мальвецци (1595-1654), поздний тацитист, чьи исторические портреты и морально-политические эссе оказали влияние на европейскую барочную литературу и дипломатию. 

Но рядом с Баронио и консервативными тацитистами почти неизбежно должен быть поставлен Паоло Сарпи (1552-1623), потому что на его примере лучше всего видно, как итальянская историография вступает в XVII век. Его главный труд, «История Тридентского собора» (1619), написанная между 1610 и 1618 годами на основе венецианских архивов и частных бумаг, стала настоящей интеллектуальной бомбой. Из-за нежелания всецело подчиняться официальной позиции церкви, даже была внесена в Индекс запрещенных книг. Возможно поэтому она почти сразу получила широкое европейское признание. Он обвинял римскую курию в том, что собор был использован для усиления папского абсолютизма, а не для реального примирения и реформы.