Хотя в нашей группе пропагандируется совсем другой философский и политический подход, чем тот, который пропагандировал Джузеппе Мадзини, и нас он назвал бы дегенератами от давно умершей эпохи, всё же он показался достаточно интересным «врагом», так что заслужил прочтения почти всего оставленного им наследия. Изначально меня заинтересовал Мадзини совсем случайно. В местном книжном магазине попалась работа про влияние «Молодой Европы» на политические движения Западной Украины. Читая того же Бланки, который критикует Мадзини за национализм, создается впечатление, что он чуть ли не единомышленник Гегеля и Листа, эдакий «альтрайт» того времени. Но даже после 30-ти страниц из этой книги бросаются в глаза многочисленные примеры и цитаты, которые показывают Мадзини в амплуа самого типового либерала и демократа того времени, хотя и да, с налетом романтической философии немцев, и, конечно же, с выраженным национализмом. Но он всё равно прямо критиковал и Гегеля, и экономических протекционистов, за чрезмерную роль государства в их построениях. И поскольку Мадзини — это явно важный персонаж для восполнения контекста эпохи XIX века, а значит и для выяснения всех обстоятельств идейной жизни Маркса (которого я намереваюсь критиковать), было решено рассмотреть этого итальянского патриота в деталях. Тем более, что перед знакомством с Марксом, его друг Энгельс даже какое-то время был частью мадзинианского движения «Молодая Германия». Из интересных цитат Мадзини, которая побудила меня к этой теме, приведу эту:

«Я считал, что есть нечто более высокое чем «поляк», «немец», «француз» или «итальянец», а именно — Человек, и что над всеми обществами, над всеми отдельными народами существует нечто ещё более святое, родина всех родин, а именно — Человечество, которое должно объединять их всех и без которого ни один народ не имеет цели, а никакая демократия не имеет смысла».

Всего на сайте было написано семь статей по сочинениям Мадзини: 1. «Письмо к Карлу Савойскому»; 2. «Философия музыки»; 3. «Обязанности человека»; 4. «Вера и будущее»; 5. «Политические сочинения»; 6. «Ранние эстетические сочинения»; 7. «Поздние эстетические работы». И теперь, вооружившись этим опытом, мы попытаемся сложить мировоззрение Мадзини в единую картину, связанную с его биографией.

— I —
Становление Мадзини, как романтика и националиста

В первую очередь, Мадзини известен, как политик, журналист и активист движения за объединение Италии (т.н. Рисорджименто). Какое-то время он даже считался одним из лидеров итальянского революционного движения, а его усилия способствовали созданию независимой и объединенной Италии вместо нескольких отдельных государств, многие из которых находились под властью иностранных держав. Он был итальянским националистом, но в традиции исторического радикализма, и национализм он представлял себе только на основе республики и демократии, к тому же только в интернациональном смысле, без закрытия нации внутрь себя. Мысли Мадзини, как и созданные им организации, оказали влияние на итальянское и европейское республиканское движение, на Конституцию Италии и европейский федерализм (Соединенные Штаты Европы). Немалое значение он имел и для национального движения в славянских странах Восточной Европы. Он повлиял на на многие крайне-левые организации, так и на крайне-правые, включая итальянский фашизм. Считается даже, что он оказывал влияние на политиков более позднего периода, включая фашистского диктатора Бенито Муссолини, и идеолога фашизма Джованни Джентиле, американского президента Вудро Вильсона, британского премьер-министра Дэвида Ллойд Джорджа, деятелей индийского движения за независимость Махатму Ганди, Винаяка Дамодара Саваркара и Джавахарлала Неру, а также бывшего президента Китая Сунь Ятсена. Как мы увидим дальше, это была очень сложная, противоречивая фигура. Но если сразу определить его в какие-то простые и всем известные рамки, то возможно, лучше всего его охарактеризует ярлык: революционный романтик Байроновского типа. 

Будущий герой всей Италии, Джузеппе Мадзини (1805-1872) родился в Генуе, в семье практикующего врача и профессора университета. В младенчестве и детстве его здоровье было крайне слабым, и, по-видимому, он научился ходить только в возрасте шести лет; но он быстро начал поглощать книги всех видов и проявлял другие признаки интеллектуальной одарённости. Его отец Джакомо, вероятнее всего, был итальянским патриотом и придерживался якобинской идеологии, т.е. он был либералом и антиклерикалом; по крайней мере известно, что Джакомо служил врачом в Лигурийской республике 1797 года. Но прежде всего именно его мать, Мария Драго, сформировала его характер и повлияла на его мировоззрение. Она дала ему образование, которое считается янсенистским и, безусловно, оно было пронизано суровой религиозностью (трудно понять, правда, как это вяжется с биографией её мужа). Известно, что со своим первым учителем, старым священником, Мадзини изучал латынь, а значит был нацелен на получение классического образования. Позже он поступил в Генуэзский университет, причем в необычайно раннем возрасте (14 лет), и намеревался пойти по стопам отца на медицинском факультете. И все же, не сумев преодолеть свой ужас перед практической анатомией (по словам матери, он потерял сознание во время первого эксперимента по вскрытию), Мадзини решил перейти на юридический факультет, где он и получил свой диплом в 1826 году. В университете он отличился бунтом против религиозных правил, которые требовали от него посещать мессу и исповедоваться. Атеистом он не был, но и официальную церковь не любил. Первоначально Мадзини работал «адвокатом для бедных», давая бесплатные консультации, и уже на тот момент он предстает перед публикой, как итальянский патриот. По его словам, ещё в 1821 году он заразился духом национализма, когда увидел, как пьемонтские федераты, возвращаясь после попытки восстания, проходили через Геную. И уже тогда молодой Мадзини впервые подумал, «что можно, а значит, и нужно бороться за свободу Отечества». 

Ещё будучи студентом, Мадзини заинтересовался художественной литературой и её романтической школой. Какие книги он читал, можно реконструировать на основе его юношеских записных книжек. Сначала он увлекался французскими просветителями, сохранились выписки из книг Руссо, Дидро, Вольтера, Рейналя, Робине и Кондорсе. Но потом он быстро переходит к увлечению романтиками, и среди его книг мы находим французских и немецких авторов, английские исторические романы. Но если говорить про серьезную теоретическую литературу, то философские, исторические и религиозные сочинения он читает преимущественно от французских авторов, от Жан-Жака Руссо до Франсуа Гизо, от Бенжамена-Анри Констана до Фелисите-Робера де Ламенне. Даже многие немецкие произведения он читал во французских переводах, поскольку не знал немецкого. Как минимум известно, что он читал Данте, Шиллера, Гёте, Шекспира, Альфьери, Байрона, Шелли, Китса, Вордсворта, Кольриджа, и таких авторов, как Александр Дюма-старший и сестры Бронте. И это как минимум! Так что у него была очень основательная подготовка в сфере литературы романтизма. Правда, описывая в своих мемуарах период обучения в университете, он признавался, что на какое-то даже попал под влияние французского материализма:

«На короткое время мой разум был несколько запятнан доктринами чужеземной материалистической школы; но изучение истории и интуиция совести — единственные критерии истины — вскоре вернули меня к спиритуализму наших итальянских отцов».

Вскоре после окончания университета, Мадзини решает посвятить себя литературной деятельности. Он сотрудничал с генуэзскими, затем с ливорнскими газетами и литературными изданиями, и, судя по всему, намеревался стать литературными критиком, или, в лучшем случае, настоящим драматургом. Его первое эссе носит довольно характерное название: «О любви Данте к Родине» (1826). Уже здесь он показывает себя в качестве патриота и ярого сторонника романтизма, в противовес тому, что он называл «литературным рабством под видом классицизма»; в таком же духе были написаны почти все его критические работы. Но тем временем в нем развивались ещё и «республиканские инстинкты», которые, по его словам, он унаследовал от матери, и усиливалось осознание зла, от которого страдала Италия. Поэтому он отложил свою заветную мечту — написать полную историю религии, разработать свою концепцию новой теологии, объединяющей духовную и практическую жизнь, — и посвятил себя политической мысли. Правда, эти мечты он не забросил совсем, и попытки обрисовать новую теологию пронизывают почти все его произведения, да и попытки писать литературную критику не прекращались им в последующие годы. И все таки, ни одной первоначальной задумки он уже не закончит, а в 1860е годы, в своих мемуарах, он даже писал, что:

«Первой великой жертвой стал отказ от литературной карьеры ради более прямого пути политической деятельности».

Но всё таки именно литература пробудила в нем национальное самосознание. Ранние сочинения Мадзини вполне отчетливо показывают, что его политическая позиция коренилась в литературе, или, скорее, во взаимосвязи литературы и политики. Фундаментальным образцом для него, его друзей и первых последователей стал Уго Фосколо (1778-1827). Согласно автобиографическим заметкам, именно чтение произведений Уго Фосколо и вышеупомянутая встреча с группой изгнанников в 1821 году вдохновили его на политическую активность ещё в подростковом возрасте. Чтение «Последних писем Якопо Ортиса» настолько потрясло юного Мадзини, что он хотел всегда одеваться в черное в знак траура по своей угнетенной родине. В предисловии к сборнику неопубликованных политических сочинений поэта (Лугано, 1844), Мадзини писал: «Имя Фосколо […] благоговейно звучало на наших устах, и мы узнали от него о связи между литературой и гражданской жизнью». Это именно благодаря Фосколо Мадзини и всё его окружение пришли к патриотическому прочтению книг Данте Алигьери. Чтобы примерно представить себе взгляды Мадзини по поводу национального возрождения в связке с литературой — можно вообразить, что это итальянский Гердер. Тем более, что он и сам читал Гердера, и достаточно высоко ценил его сочинения, а собственные идеи, как он сам же призывался в середине 1830-х, во многом выводил из концепций Лессинга. Это вполне типичные интересы для романтика.

Уже через год после окончания университета, и после начала работы в литературных журналах, Мадзини отправился в Тоскану, где в 1827 году вступил в организацию карбонариев, тайное объединение заговорщиков с политическими целями. На то время это была, пожалуй, самая радикально-левая организация в Европе. Присоединившись к карбонариям, он быстро поднялся до одной из высших ступеней их иерархии, и получил специальное секретное задание в Тоскане. Однако по мере того, как росло число его знакомых, недовольство организацией общества усиливалось, и он уже обдумывал создание нового объединения, лишенного глупых таинственных и театральных формул, и которое вместо простой борьбы с существующими властями, должно было иметь определенную и чисто патриотическую цель. Карбонарии и другие республиканцы могли ограничиваться простой борьбой против аристократических, право-консервативных режимов, не задаваясь целями национального возрождения Италии. В принципе, они вполне могли допустить, что победа республиканцев в отдельно взятом Неаполе — достаточна. И пусть будет тогда демократический Неаполь, отдельно от аристократического севера Италии, или наоборот. Наверное, в идеальном случае ими допускалась победа во всех государствах, но национальный вопрос всё равно не стоял на первом плане, и такой подход Мадзини не устраивал. 

Эстетика Мадзини.
Либеральный романтизм против аристократического классицизма.

Несмотря на погружение в политическую жизнь, он продолжает работать в газетах, и всё ещё пытается связать свое будущее с литературой. После статьи про Данте, в период 1827-28 гг. Мадзини пишет много разных рецензий на литературу современности, на местные итальянские романы и театральные постановки, а также на актуальные в то время кружки поэтов-любителей. Из переведенных на русский язык рецензий, самой ранней будет обзор «Пертской красавицы» В. Скотта, где уже видны попытки формулировать некий закон прогресса, как поступательного совершенствования всего человечества. Что не удивительно, в основном его интересуют исторические романы, и желательно чтобы они были на тему истории Италии. В своей критике он пытается оценивать сочинения по тому, воодушевляют они на борьбу за свободу нации, или наоборот загоняют в уныние и пессимизм. Первые — хороши, а вторые, очевидно, плохи. Он пишет также и критику на различных мелких итальянских писателей-классицистов, которые по кругу гоняют античные сюжеты; и некрологи о смертях выдающихся культурных деятелей; и даже рецензию на книгу Ф. Шлегеля — «История древней и новой литературы», где Мадзини говорит, что: «Вико, Гердер, А. Шлегель, Сталь, Сисмонди — звенья одной цепи, сила которой во всеобщей связи». Но несмотря на это, в целом он был критичен к чрезмерной переоценке Средневековья, и считал, что в этом отношении братья Шлегели ошибаются. Они видят в средневековье утраченный рай, а сам Мадзини видит этот период временем торжества эгоизма и индивидуализма. Рай коллективистской морали ещё не существовал, и ждет нас в будущем. В 1828 году он напишет крупную рецензию на «Фауста» Гёте, которая сводится к банальному морализаторству и теологической проповеди. И в основном, если не брать линию защиты итальянского национализма, Мадзини в этих сочинениях постоянно рисует картины борьбы между романтиками и классицистами, как между революционерами и реакционерами, а между строк постоянно проповедует банальную этику добродетелей, готовность умирать за великую идею и жертвовать жизнью, можно сказать — дух баррикадной романтики или Байрона. И поэтому уже здесь, в самых первых своих сочинениях, он постоянно нападает на эгоизм, как систему, и почти в каждой статье обязательно оставляет какие-то нападки на французскую философию XVIII века. Это она мешает людям уверовать в Идею и умереть за нее. Еще будучи карбонарием, в конце 20-х годов, Мадзини уже был идейным консерватором, с позициями где-то между платонизмом, стоицизмом и руссоизмом. 

Но были и относительно здравые черты в его развитии. Под влиянием различных зарубежных писателей, главным образом французских и немецких, Мадзини довольно быстро сформулировал свою особую диалектику между национальным и международным, между Италией и Европой, которая станет центральной в его политической концепции, и которую всего несколько лет спустя он поместит в основу проектов «Молодой Италии» и «Молодой Европы». Если просто, то новое движение должно быть национальным по форме и европейским по своей сути. Процесс подражания и имитации, взаимозависимости культур – вслед за размышлениями мадам де Сталь, Гизо и Фридриха Шлегеля – описывается в статье Мадзини «О европейской литературе» (1829). В ней он отказывается быть узким националистом, и смотрит на формирование Италии, как на ступень для более высокой цели, более важной задачи каждого народа — для целой «миссии» служения всему человечеству. Чрезмерная замкнутость на собственной нации, с точки зрения Мадзини — это очередная разновидность самого худшего зла в мире, т.е. эгоизма. Позже он разовьет это в концепцию Национальности, которая является здравой формой для эгоистического Национализма. В литературе есть явления, выходящие за пределы одной нации, и в том числе движение романтиков он показывает как пример нового общеевропейского стиля. В своем желании отстоять некую общую, Европейскую литературу, он почти доходит до формулировок европейского федерализма в политическом смысле, как будто бы предчувствуя возникновение ЕС. В том числе и с этой точки зрения он восхищается Наполеоном, который сумел объединить большинство европейских наций под одним политическим владычеством, пускай и ненадолго. После этого многие европейцы успели увидеть, что имеют больше общего, чем различного. Историческая концепция прогресса в этой статье уже уточняется, а предметом литературы будущего, по его мнению, должен стать «социальный человек». 

«Один народ бодро шествует по пути прогресса и культуры, другой — отстает и сбивается с пути».

Эта историческая картина может даже чем-то напоминать марксистский Манифест, в плане стадиального развития различных народов; и вероятнее всего у этих представлений есть общий источник — сен-симонизм. Уже здесь бросается в глаза влияние сен-симонизма на взгляды Мадзини, и дальше этих примеров будет становиться только больше. В исследовательских статьях по Мадзини его зависимость от Сен-Симона считается неоспоримой и крайне важной. Возможно, это очередное подтверждение тому, что сен-симонизм, как и другие формы утопического социализма и коммунизма, был сильно распространен в среде карбонариев. И ведь не случайно, что их международным вождем и духовным лидером считается бабувист Филиппо Буонарроти. В этой последней статье, идеалом Мадзини, или гением, который сможет воплотить эту новую эпоху культуры, должен стать кто-то, кто сможет объединить философию немецкого идеализма с живой поэзией, идеал, совпадающий с требованиями натурализма Фридриха Шеллинга. И через эту призму сен-симонизма и шеллингианства уже просвечивается своеобразная квази-теологическая концепция, напоминающая одновременно мысли Огюста Конта и Фейербаха. 

---

В статье «Об исторической драме» (1830) Мадзини снова возвращается к борьбе романтизма и классицизма, предвещая победу первого. Этот текст — очередной манифест романтизма, как движения к свободе от условностей, за возвышение Духа. Его аргументация здесь становится резко-политической. Новая драма должна быть «национальной, свободной и народной», она прекращает быть «служанкой аристократического барства», и больше не будет служить «развлечению сильных и знатных». От изложения сухих исторических фактов Мадзини предлагает перейти к изложению Принципов, тенденций, «всеобщих чаяний» эпохи, в том числе и надежд на общеевропейское движение. История должна как бы служить прологом к будущему, показывать читателю, что делать и куда двигаться дальше. Здесь появляется даже некая «логика истории» и почти Абсолютный Дух Гегеля, который на каждой особой стадии/формации обязан воплотить какой-то особенный принцип. Теория прогресса теперь становится ещё и нравственным законом Вселенной и Бога. Ведь сам Бог даровал нам разум и как будто бы прописал нам в обязанность — развиваться.

«Плачевны выводы, к которым необходимо приходят те, кто не поклоняется иной силе, кроме силы фактов, рассмотренных к тому же не в их совокупности и не в их отношении к высшим законам, но голо, изолированно и в себе, как они являются поверхностному взору.
[…] Личности страдают и умирают — но человеческий род, цивилизация и культура не умирают.
[…] Факты составляют лишь первую ступень среди загадок человеческого знания; это индивиды мира, в котором истина есть вид. Таким образом есть права историческая, истина фактов, и есть правда нравственная, правда принципов. Эта последняя относится к первой, как целое к части, как причина к следствию, как оригинал к переводу..».

И всю эту типичную идеалистическую философию, враждебную индивидуализму, Мадзини считает фундаментом романтизма. Короче говоря, у литературы будущего будет «национальная форма и европейская идея». Она будет выражать некие возвышенные Принципы, и через них проносить исторические повествования. А последние страницы этой статьи Мадзини превращает в буквальную проповедь, постоянно упоминая Дух Божий, союз народа с Богом и т.д. Сам Бог пишет своей рукой, используя тело Гениев, по типу Данте или Шекспира, как свой инструмент. Но полностью раскрыться гений сможет только при определенных условиях:

«Когда будет собран и подготовлен полный веры народ, как бы ожидая духа божия, дух божий сойдет к нему».

Промежуточный итог взглядов Мадзини

Уже из этих, сугубо литературных произведений Мадзини, вырисовывается вполне целостная картина его взглядов. Для него искусство — это поле битвы, борьбы народа против аристократии и монархии, площадка для воспитания нового типа граждан. Его главная идея, очевидно, заключается в итальянском национализме, т.е. в создании государства Италия, но уже здесь это государство должно быть вписано в семью европейских народов, и эгоистический национализм, замкнутость на себе, в принципе осуждается. Он не говорит пока ещё о проектах европейской федерации, но уже с самых разных сторон подходит к этой идее вплотную. И это не случайные моменты. С этих ранних сочинений и до самых поздних его работ — Мадзини всегда подчиняет национализм космополитической задаче служения всему Человечеству, и настаивает, что прежде чем кто-то оказывается итальянцем, он в первую очередь является человеком, гражданином мира. 

Мадзини вдохновляется всеми известными романтиками того времени, любой национальности, хотя и склоняется больше к немецкой духовности. Он очень мягко критикует консервативных романтиков, но всё таки не хочет поддерживать их консерватизм, и пытается двигаться в направлении условного Байрона, используя романтизм как идею революционную. Поэтому, как и другие «революционные» романтики, Мадзини явно с одобрением относится к фигуре Наполеона, великой героической личности. Но сам он не сторонник абсолютизма, и в политике он предпочитает демократию. Да и высказывания у него предельно четко делят мир на черное и белое, где все зло сосредоточено в старых монархических и аристократических принципах. 

Помимо эстетики и политических предпочтений романтизма, Мадзини поддерживает и его философию. Он очевидный идеалист, и постоянно обвиняет во всех бедах эпохи — материалистические взгляды XVIII века, которые до сих пор ещё отравляют души итальянцев. Его идеализм не абстрактный, а вполне религиозный, и почти каждый его текст имеет много элементов проповеди, воззваний к Богу, призывов к читателям искренне уверовать и т.д. Частично отсюда берется историческая концепция Мадзини, напоминающая гегельянский Абсолютный Дух. Он верит в прогресс, в формационное, поэтапное развитие человечества, но этот процесс прямо связан с исполнением божественной воли и божественного плана. История у него насквозь телеологична. Хотя сам подход с формациями, как и тезисы о необходимости социального искусства, преодоления эгоизма и т.д., напрямую связаны с учением Сен-Симона, которого Мадзини уже хорошо должен был знать благодаря участию в кружках социалистов-карбонариев. В целом его взгляды уже здесь напоминают нечто среднее между позитивизмом Конта (который ещё не сформировался до конца и существует в то же время), натурализмом Шеллинга и марксизмом. При этом Мадзини явно не знаком с ними, потому что по меньшей мере двое из них ещё не сформировались к этому времени. Это в очередной раз показывает, что некоторые идеи, которые мы привыкли связывать с каким-то одним крупным именем — были в то время чем-то общедоступным, так сказать, «витали в воздухе».

— II —
Путь от карбонариев до «Молодой Европы»

Вскоре после Французской революции 1830 года, буквально из-за того, что Великий магистр итальянских карбонариев оказался шпионом и предателем, Мадзини был арестован и предан пьемонтским властям. Несколько месяцев он находился в тюрьме старинной крепости Савона. Находясь в своей одиночной камере, в присутствии «символов бесконечности, неба и моря», он наконец осознал великую миссию или «апостольство» (как он сам это называл) своей жизни. Именно здесь он пришел к идее о создании новой организации, способной возглавить борьбу за национальное объединение Италии и освобождение её от австрийского господства. Здесь он начал закладывать теоретический фундамент для организации «Молодая Италия». А поскольку вынесение обвинительного приговора было признано невозможным, из-за недостатка доказательств, уже в первой половине 1831 года Мадзини был освобожден, правда с такими ограничениями свободы перемещений, что это было скорее облегченной формой заключения; ему предложили изоляцию в какой-то деревне. Из-за этого Мадзини предпочел покинуть страну, и уже в феврале 1831 года отправился в швейцарскую Женеву, с рекомендательным письмом к Сисмонди (!), с которым у Мадзини уже велась переписка, а затем перебрался во Францию: сначала в Лион, а затем и на юг, в Марсель, поближе к Италии. К тому моменту там уже базировались сотни итальянских политэмигрантов, которые даже планировали создать боевой отряд, чтобы отправится на помощь недавно вспыхнувшей революции в Центральной Италии. Но они не успели. Пока шли приготовления, австрийские войска уже оккупировали Парму, Модену, Реджо. Вместо того, чтобы объединиться, другие города, считавшие себя самостоятельными государствами, придерживались «нейтралитета». Когда отряд из 700 «иностранцев» из армии Модены пытались перейти границу Болоньи, то они были остановлены и разоружены. А уже через несколько недель австрийцы захватили и Болонью, а те её части, которые не захотели сдаться, были разбиты под городом Римини. 

Учитывая, что Мадзини уже де-факто наладил близкие связи с боевым крылом итальянской эмиграции, оказалось довольно просто создать новую организацию под названием «Молодая Италия». При помощи одноименной газеты Мадзини начал распространять республиканские, демократические и унитарные идеалы, которые проникали из Франции на полуостров, и пытался координировать свою заговорщическую деятельность через сеть корреспондентов и последователей. Первым делом Мадзини написал статью на тему поражения революции — «Ночь в Римини», где изобразил поле боя, усеянное телами борцов за свободу, преданных нерешительными любителями дипломатических мер. 

Публично заявленные цели новой организации заключались в освобождении Италии от внешней и внутренней тирании, и ее объединении под республиканской формой правления; средствами, которые должны были быть использованы, являлись образование и, где это целесообразно, восстания партизанских отрядов; девизом должно было быть «Бог и народ», а на знамени с одной стороны должны были быть слова «Единство» и «Независимость», а с другой — «Свобода», «Равенство» и «Гуманитарность», описывающие соответственно национальные и международные цели. Попытки такого освобождения осуществлялись посредством восстаний, с помощью небольших экспедиций из-за границы, и государственных переворотов, направленных на разжигание народных восстаний. В общем, он действовал не сильно изобретательнее, чем другие подпольные заговорщики этой эпохи. Даже в плане внутренней организации они многое заимствовали у карбонариев: обряд посвящения, трехступенную иерархию членства, условные жесты, пароль, тайные имена, взятые у героев итальянской истории. Не лишним будет подметить, что все крупные социалистические идеологи того времени (Фурье, Сен-Симон, Оуэн, Буонарроти) — выпустили основные сочинения, пережили зенит славы и сошли со сцены, кто-то от смерти, а кто-то из-за утраты влияния, как раз примерно в 1830-32 гг., и ровно в это же время, из итальянских карбонариев и сен-симонизма зарождается движение «Молодая Италия».

---

Ещё в апреле 1831 года Карл Альберт, бывший участник заговора Карбонариев 1821 года, участник революций, стал новым королем Сардиньи-Пьемонта. С таким патриотическим прошлым, можно было надеется, что этот король будет либеральным правителем и хотя бы сочувствующим идеям Молодой Италии. Поэтому к концу того же года Мадзини написал новому королю письмо, опубликованное в Марселе, призывая его возглавить предстоящую борьбу за независимость Италии — «Письмо к Карлу Савойскому» (1831). Подпольно перепечатанное и быстро распространившееся по всей Италии, письмо вызвало большой резонанс, но оскорбление, которое оно нанесло сардинскому правительству, было настолько глубоким (по сути, там стоял ультиматум с угрозами королю, о чем можно прочитать в нашей статье об этом письме), что были изданы приказы о немедленном аресте и заключении в тюрьму автора, в случае его попытки пересечь границу. В конце того же года появился важный «Манифест» Молодой Италии, возымевший не менее большой успех. Теперь многочисленные «сообщества» были сформированы в Генуе, Ливорно и других местах. Но уже скоро король обратится к французскому правительству, которое издало приказ о выводе Мадзини из Марселя (август 1832 г.). Он несколько месяцев скрывался, но в конце концов был вынужден удалиться в Швейцарию. В своих статьях он гневно обвиняет короля Луи-Филиппа и его министров в предательстве революционных принципов 1830 года. 

С этого момента довольно сложно проследить карьеру нашего заговорщика, который стал вести жизнь добровольного заключения (как он сам говорит) «в четырех стенах комнаты», «не вел записей о датах, не делал биографических заметок и не сохранял копий писем». Однако известно, что в 1833 году он был вовлечен в неудачное революционное движение в сардинской армии. Но тогда ему не повезло, два пьяных сержанта проговорились о своей принадлежности к организации Мадзини, а после допроса была обнаружена широкая тайная сеть среди армии и населения. Расправа Карла Альберта была неслыханно жестокой по тем временам: десять военных и двое гражданских были расстреляны, многие арестованы. Один из близких университетских друзей Мадзини вскрыл себе вены, а сам Мадзини был заочно приговорен к смертной казни. До конца того же года аналогичное движение было запланировано в Генуе, но и оно потерпело неудачу из-за молодости и неопытности лидеров. К этому моменту речь шла уже о 60 тысячах членов движения «Молодая Италия» по всей стране. И несмотря на все неудачи, Мадзини уже грезит успехом, он устремлен в будущее, и считает что именно этим должны заниматься теоретики, т.е. они должны писать о будущем, опираясь на знания о том, как сменялись исторические эпохи в прошлом (ср. марксисты). Он спешит, очень спешит, на август 1833 года даже была назначена «Всеитальянская революция», но когда он отдает приказ к началу восстания, ни один город не двинулся с места. 

После провалов в 1833 году и первой попытки восстания, Мадзини решил осуществить вооруженное вторжение в Савойю, показать личным примером, как умирают за великую идею. Экспедицию, финансируемую Мадзини на средства, собранные среди итальянских патриотов (сто тысяч лир), в том числе от княгини Кристины Тривульцио Бельджойозо (тридцать тысяч лир), возглавил генерал Джероламо Раморино, ветеран русского похода Наполеона, к тому же сражавшийся за Польшу в 1830 году. В основном благодаря усилиям Мадзини, наконец был организован незначительный отряд немецких, польских и итальянских эмигрантов (всего около 200 человек из запланированных 700). Но с огромной задержкой и проблемами в снабжении оружием, этот отряд начал действовать лишь в феврале 1834 года. Они просто шли вдоль границы, демонстративно пугая пограничные заставы. Мадзини умолял генерала направится вглубь страны, надо скорее принести показательную жертву и зажечь фитиль восстания! Но Раморино не желал самоубиваться, и принимал аккуратные и рациональные действия, опираясь на те силы, что у них были. Они все таки захватывают один из пограничных постов и забирают таможенную кассу. Но ближайшие селения не принимают приглашения пополнить ряды революционеров. У этой импровизированной армии даже нет теплой одежды, и уже заканчивается еда. Мадзини давно не спал и даже впал в лихорадку и бред. Рассудив, что всё кончено, Раморино распустил отряд. Интересен тот факт, что на эту операцию рассчитывал молодой военный моряк и поэт из «Молодой Италии» — Джузеппе Гарибальди, будущий герой Италии. Он пришел на центральную площадь Генуи, откуда согласно плану должно было начаться нападение на казармы, с целью поддержки экспедиции Мадзини. Но никто больше не пришел, да и экспедиция провалилась. Чудом избежав ареста и смертной казни, Гарибальди пробрался через границу и отправился в Латинскую Америку. Сам Мадзини объяснял неудачу разногласиями с лидерами карбонариев в Париже и отсутствием дружеских отношений между ним и савойским Раморино, который был выбран военным руководителем, а совсем не тем, что его практически никто не поддержал на деле. 

---

Переехав в Швейцарию спустя несколько месяцев, Мадзини стремился к координации с другими движениями, сформированными изгнанниками из стран, боровшихся за свою независимость, и в 1834 году при поддержке немецких и польских патриотов основал «Молодую Европу», интернациональное объединение, включавшее в себя «Молодую Италию», «Молодую Польшу», «Молодую Германию» и «Молодую Швейцарию», а через год к ним ещё добавилась «Молодая Франция». Он даже попытался примирится с радикальным коммунистом Филиппо Буонарроти, правда безуспешно. Находясь в Швейцарии до конца 1836 года, Мадзини постоянно строит планы на счет новых революций, в том числе в славянских странах, на которые он делает огромную ставку, в надежде ослабить хватку Австрийской монархии в итальянских землях. Эта новая интернациональная организация состояла из «людей, верящих в будущее свободы, равенства и братства для всего человечества и стремящихся посвятить свои мысли и действия реализации этого будущего». Главной идеей «Молодой Швейцарии», правда, было создание альпийской конфедерации, включающей Швейцарию, Тироль, Савойю и остальную часть Альпийской цепи, т.е. расширение территории Швейцарии на соседние государства. Немудрено, что газета «La Jeune Suisse» была вынуждена прекратить свою деятельность уже в течение года, а сам Мадзини попал в розыск швейцарских властей. В 1834 году он нашел убежище в швейцарском городе Гренхен, и оставался там до ареста полицией, которая приказала ему покинуть Конфедерацию в течение 24 часов. Чтобы предотвратить его отъезд, гражданское собрание Гренхена предоставило молодому беженцу гражданство большинством голосов 122 против 22, но кантональное правительство отменило это решение. Из рассказов горожан следует, что помощь дворянки Маргариты Лучи де Лоренци, любовницы Гарибальди в то время, которая способствовала встрече между ними годом ранее, сыграла решающую роль в укрытии Мадзини и его товарищей. И на следующие два года он буквально пропадает со всех радаров, хотя очевидно, что остается где-то в других городках Швейцарии, и каким-то образом отправляет свои статьи в печать. Из всех созданных организаций самой влиятельной оказалась «Молодая Польша», и влияние польских поэтов, писателей и теоретиков национализма начинает сказываться на самом Мадзини.

Вера и будущее: швейцарские сочинения Мадзини

Теперь о сочинениях Мадзини этого периода. Ещё в ноябре 1831 года Мадзини, находясь в изгнании в Марселе, пишет «Циркуляр о политических и моральных принципах Федерации Молодой Италии», который начинается так: «Моральный закон управляет миром: это закон прогресса. Цель, ради которой был создан человек, — это полное, упорядоченное и свободное развитие всех его способностей. Средство, с помощью которого человек может достичь этой цели, — это ассоциация с себе подобными […]. Федерация Молодой Италии признает, следовательно, всемирную ассоциацию народов как конечную цель трудов всех свободных людей. Она признает и насаждает всеми средствами братство народов и дух космополитизма. Чтобы народы могли двигаться едиными по пути общего совершенствования, необходимо, чтобы они шли на основе равенства». Даже выбранный язык здесь напоминает о Кондорсе, чья работа выдержала три издания в десятилетие 1820-1830 годов, хотя сам Мадзини, из патриотических соображений, предпочитает связывать эти идеи с итальянцем Вико. В тексте «Манифеста» (1831), как и в инструкциях, никакой особой программы нет. Он бессистемно повторяет некоторые из своих ключевых идей, особенно про необходимость новой Веры, но основной упор делает на литературный пафос, желая завлечь людей с горячим воображением. По сути, вся программа сводится к тому, что есть какая-то грандиозная и великая идея, за которую участники секты должны быть готовы умирать, и обязательно будут умирать. Он хочет сознательно убиться об штыки врагов, или как ещё он говорит — принести жертвы. Этим юные революционеры надеются зажечь пламя революции в массах. Все это выглядит в лучших традициях заговорщиков, от карбонариев, из которых и вышла «Молодая Италия», до бабувистов и бланкистов. Этот юношеский дух и его логика отлично изображены в романе Гюго «Отверженные», и в том числе в мюзикле по этому роману. Основная ставка, правда, делается на итальянскую эмиграцию, поскольку сама эта организация базировалось во Франции, а роль для эмигрантов в картине мира Мадзини заключается втом, чтобы буквально стать «апостолами» новых идей. Основное их занятие должно заключаться в просвещении, т.е. в написании статей, их печати и распространении. Вторая же задача, это периодически пытаться поднять восстание, которое, в случае успеха, перерастет в революцию, и поможет создать новую Италию. Эти два инструмента он ещё называет Образованием и Восстанием. И на этом, в принципе, вся положительная программа «Молодой Италии» того времени заканчивается. Но к чести Мадзини, своими попытками восстания в 1833 году он доказал, что готов соотносить слова с делами.

К этому раннему периоду относятся также работы Мадзини, в которых подчеркивается тема молодости и центральная роль молодежи в политических преобразованиях современной Европы, а также обращение к другим национальным движениям, к польскому, немецкому, венгерскому и славянскому в целом. Он высказывается в пользу принципа национальности (а не национализма), миролюбивого, духовного и религиозного подхода к идее государственности и идеалов свободы и гуманизма. Но помимо чисто технических вещей о том, как правильно делать восстания и сражаться в городских условиях баррикад, в этот период своей жизни Мадзини снова возвращается к литературной критике. Для различных журналов он пишет ещё несколько литературных рецензий про современных романтиков, и снова ополчается против материалистической философии, связанной с французами. И даже после того, как он окажется в подпольном положении, в 1835 году Мадзини всё ещё надеется издавать в Генуе «Журнал европейской литературы» или «Журнал иностранной драмы», и носится с целью создания некого сборника лучших образцов драмы всех времен, прохождение которого стало бы обязательным для любого драматурга, некая «Библиотека мировой драматургии». Всё это так и не будет реализовано. Но из тех статей, что мы читали и разбирали сами, можно выделить «Мысли о поэтах XIX века» (1833), где восхваляет Наполеона и Байрона, и вместе с ними хоронит уходящую эпоху:

«Будущее — это ЧЕЛОВЕЧЕСТВО.
С миром индивидуальности, средневековым миром покончено. Начинает свое развитие новая эра, социальный мир».

В сфере поэзии старая эпоха индивидуализма получила свое предельное развитие, и умерла с именами Наполеона и Байрона, якобы величайших индивидуалистов: «Наполеон пал; пал Байрон. С Наполеоном исчез политический индивидуализм; с Байроном исчез индивидуализм поэтический». Мадзини прощается с ними чуть ли не в слезах, расписывая их величие на несколько страниц. После них некоторые романтики даже провозгласили «смерть поэзии» и впали в пессимизм. И вот как раз это Мадзини пытается пресечь, напоминая, что история не закончилась, и впереди ещё много битв, которые можно и нужно будет воспевать. Но в целом, здесь уже нет ничего такого, чего бы он не говорил в предыдущих эстетических работах. А венцом эстетических сочинений Мадзини станет работа «Философия музыки» (1833-36). В этом эссе Мадзини приписывает музыке социальную и гражданскую роль, и сам этот труд иногда рассматривают, как важный документ итальянской музыкальной эстетики ХІХ в. Модель, в общем-то, аналогичная всем предыдущим его работам. Как в литературе он предлагал отказаться от национальных литератур в пользу общей Европейской, так и здесь, он предлагает создание новой, Европейской музыки. Правда схему он здесь нарочно упрощает, чтобы изобразить этот процесс в качестве простого синтеза двух крайностей. Вся музыка была якобы воплощена всего в двух национальных школах — немецкой и итальянской. С немцами он связывает все самое возвышенное, духовное, романтическое и глубокое. С итальянцами он связывает всё гедонистическое, пошлое, поверхностное и материалистичное. По сути, в итальянцах он видит подражателей французам, и, таким образом, он пытается спасти соотечественников от пагубного влияния извне. Мадзини предлагает не простое погружение в немецкую культуру вместо французской, не просто спиритуализм вместо материализма (и я не выдумываю, он буквально об этом говорит в таких же выражениях) — а некий синтез того и другого. Но между строк видно, что из двух крайностей немецкая всё таки не настолько плоха. Он всё ещё черпает из немецкой философии основные принципы национализма и религиозного возрождения.

В «Философии музыки» всё также ощущаются отголоски сен-симонизма, попытки выстраивать триадичные схемы философии истории, периоды эстетического развития в духе Гегеля. Как и немецкие романтики, Мадзини считает музыку более чистым, возвышенным видом искусства, выше которого может быть только поэзия, по логике избавления от роли материи/материала. А главная цель новой музыки, как и любого другого нового искусства — это создание «социальной драмы»:

«Если вы не отвергаете понятие живописи, литературы социальной, почему отступаете перед идеей музыки социальной?».

Он верит, что это возможно, и пророчествует приход Гения, или целого ряда Гениев, каждый из которых создаст в своей сфере новые сочинения, пронизанные новыми, социальными идеями в духе Мадзини. Эта новая музыка будет священнодействием. Она превратит холодную веру в энтузиазм, а энтузиазм в Добродетель Жертвоприношения (ср. «Обязанности человека», из поздних его сочинений). Она поведет душу человека по лестнице чувств от земной грязи к «небу чистой безмятежности». Гений будущего свяжет небо и землю, индивидуальное и общее, и вернет искусству его священную, воспитательную роль в жизни человечества. Для Мадзини музыкальная реформа — это часть глобального политического и духовного обновления. «Социальная опера» должна воспитать нового человека, способного на подвиг во имя нации и человечества. В заключении Мадзини обращается к молодым художникам с призывом готовиться к этому новому служению «в тишине и учении». Они должны изучать народные песни, фольклор, историю и тайны природы, чтобы, когда придет время, создать «социальную музыку». В этой статье уже гораздо более явно, чем раньше, коллективность противопоставляется индивидуализму на всех возможных уровнях, а критика эстетических вкусов превращается в критику не только аристократического, но и современного буржуазного общества. Хотя сам Мадзини не был социалистом и сознательно от них открещивался (о чем дальше) — его философская и общемировоззренческая мотивация почти идентична социалистическим. Здесь он всё ещё напоминает итальянского Байрона.

---

Примерно в это же время Мадзини пишет свой первый серьезный мировоззренческий манифест, где пытается изложить ядро своих теоретических взглядов — книгу «Вера и будущее» (1835). Даже в последние годы жизни он считал это сочинением лучшим из всего, что когда либо написал. Эту работу он создает под влиянием не только сен-симонизма и немецкого идеализма, но также и во время знакомства с идеями польского мессианизма, сочинений Мицкевича, Новалиса, Де Местра и Ламенне (всё это очень консервативно окрашенные писатели). Из важных политических сочинений этого периода, можно назвать ещё статью «Революционная инициатива в Европе» (1834). Но она в основном повторяет всё то, что мы уже и так резюмировали. Если коротко, то в «Инициативе» есть и мысли про две эпохи, про преодоление пассивности, вдохновение масс через образы будущего, про особую роль Человечества, как третьего этапа развития после Бога и Человека (и даже лозунг «Свобода, Равенство, Человечество»), и т.д. и т.п. И многое из того, что в ней будет нового, хотя бы по форме, он снова повторит в работе «Вера и будущее». Как в «Инициативе..», так и в «Вере и будущем» — уже постулируется конец старой эпохи, венцом которой стала ВФР (и ему принципиально, что это именно конец старого, а не начало нового, т.е. это то, с чем нужно попрощаться); это конец старой Европы, которой на смену приходит Европа молодая. Здесь же мы находим и акценты на том, что старая эпоха беспокоилась только про права и свободы, про раскрепощение индивидуального Человека; а в новой эпохе акцент делается на обязанности и социальность, на некий коллективный долг и раскрытие потенциала всего Человечества. В «Инициативе» Мадзини особенно сокрушается, что его поколение, якобы более разумное, возвышенное и философски подкованное, почему-то уступает развращенным предкам в инициативности и готовности к великим поступкам. Одной из причин этого парадокса он видит в преклонении перед Францией, якобы вся беда из-за того, что до сих пор оттуда шли все освободительные идеи, и люди к этому уже так привыкли, что если Франция молчит, то значит это якобы ситуация в мире объективно не располагает к борьбе. Но теперь уже всем очевидно, что Франция зачахла, а значит пора всем народам распрощаться с французским наследием, и уже без оглядки назад — начинать действовать самостоятельно, задавая темп для всей Европы.

В этих своих работах он ещё сильнее прежнего сочетает религию и политику, и уже прямым текстом (ещё до Огюста Конта) провозглашает Религию Человечества, причем мыслит Человечество уже буквально как некую особую родовую сущность, реально существующий организм, и мостик между индивидами одной нации и Богом. Именно здесь Мадзини впервые сформулирует в подробном виде, почему теория прав человека — это мусор, который дополнит и даже скорее заменит новая теория Обязанностей и Долга. Этим он дополняет все свои юношеские взгляды, которые в основе своей остались без изменений. Но теперь Мадзини дает ещё политическое послание для Европы. Он высмеивает либералов-реформистов, и предлагает исключительно революционный путь преобразования общества, что на теоретическом уровне связывается с терминами практики и действия (ср. марксизм). Хотя как и раньше, всё же он признает, что люди пока не готовы самоубиваться ради великих идей, и вторым орудием, кроме постоянных попыток восстания, он называет образование, т.е. пропаганду революционных идей и собственно этой самой, выработанной им Религии Человечества. Обладая такой верой, люди будут готовы к новым великим свершениям, обретут мотивацию, гораздо сильнее всяких мелочей про повышения зарплаты или получения каких-то отдельных прав. Он даже грезит новым крестовым походом: «Будем же людьми веры. Пусть наша война будет святым крестовым походом. Пусть Бог сияет на нашем знамени, как он парит свысока над нашими судьбами. Привяжем наши синтезы частичные к великому синтезу» (в «Обязанностях человека» он даже попросит людей орать Deus Vult, и это не шутка). И под конец, в противовес монархическому Священному Союзу нам предлагают создание революционного Союза Народов.

— III —
Лондонская эмиграция Мадзини

Преследуемый полицией нескольких европейских государств, он был вынужден снова бежать, и теперь решил покинуть континент и отправиться в Великобританию, куда прибыл в январе 1837 года. В течение многих месяцев ему приходилось вести тяжелую борьбу с бедностью и чувством духовного одиночества, которые он описывал в первом томе автобиографических заметок. В конечном итоге, овладев английским языком, он начал зарабатывать на жизнь написанием рецензий, некоторые из которых впоследствии были переизданы, т.е. Мадзини вернулся к делу литературного критика. Там он постепенно вступил в контакт с политической сценой, тогда оживленной чартистским движением, а также с процедурами и правилами парламентаризма, с дебатами и инициативами английских социалистов и зарождающегося коммунизма (он уже сталкивался, или, скорее, вступал в столкновение, с фурьеризмом во Франции). В Лондоне Мадзини познакомился и общался с ведущими деятелями политического и интеллектуального мира, включая Томаса Карлайла, Джона Стюарта Милля, Уильяма Линтона, Диккенса и др., а также видных изгнанников, таких как Александр Герцен. Очень быстро Мадзини формировал большую группу своих личных последователей и сторонников итальянского дела. Он также принимал участие в деятельности в защиту итальянских рабочих, основал итальянскую школу, а также создал и руководил газетой «Apostolato popolare», и все это существовало на взносы обычных рабочих, из-за чего Мадзини ещё сильнее пересмотрел свои взгляды в пользу демократизма. Уже по названию газеты видно, что там продолжалась всё та же линия на апостольскую миссию. Но постепенно его взгляды всё сильнее радикализируются. 

В 1837-1843 гг. Мадзини пишет крупные критические статьи о Гюго, Ламартине, Ламенне, Жорж Санд, Карлейле, итальянской живописи, статьи «Байрон и Гёте» и «Малые произведения Данте» (все эти статьи мало отличаются от всего того, что он писал в своих ранних сочинениях). В конце этого периода он издает саму «Божественную комедию» Данте с примечаниями и аналитической работой Уго Фосколо. В творчестве Данте он все больше находит предвестника романтизма, философа органического целого, врага атомизации. Но литературная деятельность все менее удовлетворяем Мадзини. Он хочет ускорения политических событий. Теперь в нем крепнет уверенность, что шествие нации и всего человечества к жизни в идеале возможно без некоего «сотрясения сознания», которое решительно сместило бы «ось мышления» людей. В 1843 году Мадзини даже напишет:

«В Италии нужны теперь ружья, а не стихи.
Рабов не перевоспитать, не сделав их прежде свободными».

От 1844 года он ждет каких-то «великих событий», и предпочитает отныне влиять на сознание людей непосредственно, через конспирацию. При этом он строго отличает конспирацию от заговора. Заговор — это презренная хитрость рабов. Конспирация — это «соустремление» единомышленников, и решительный прорыв человеческой воли из давящего мрака косной действительности в светлое и живительное будущее, реальное начало подлинной истории человечества, создание первого очага истины и единства: единства мысли и действия, традиции и будущего, земли и неба. Так и только так понимает он теперь воспитание. Для него остается лишь одно дело на земле: «Италия должна восстать; этот долг не подлежит обсуждению, его надо чувствовать, и жалок тот итальянец, не понимающий этого». И он продолжает налаживать связи с патриотическими секциями внутри самой Италии, надеясь на крупные потрясения.

---

Из крупных, серьезных работ Мадзини в его Лондонский период можно упомянуть разве что статью «О демократии» (1839), написанную в ответ на появление работы Токвиля про демократию в Америке, и на появление работ Гизо по этой же теме. Хотя даже свои знаменитые «Обязанности человека» Мадзини начал писать ещё в 1844 году (!), в том же журнале, созданном на взносы рабочих Лондона. Но первой реально значимой работой тех пор станут «Размышления о демократии в Европе» (1847), книга, написанная в конце Лондонского периода, и уже в канун «Весны народов». В ранней статье про демократию он определяет народ не как класс, пусть даже самый многочисленный, а как все общество в совокупности. Это было фундаментальное отличие, потому что для Гизо демократия — это власть бедных против богатых, а для Мадзини демократия — это включение всех в управление государством. Именно в Лондоне Мадзини начинает использовать термин «демократия» в положительном смысле, очищая его от якобинских коннотаций и наполняя смыслом «прогресса всех через всех». Здесь же он начинает противопоставлять свою политическую революцию проектам социальной революции. Сначала Италия должно обрести свое национальное государство, а благосостояние улучшится само собой, уже хотя бы потому, что пропадут таможенные пошлины между районами самой Италии. Экономический рост будетустроен, но его нельзя делать самоцелью, ибо это тот самый материализм, разлагающий дух. Эта тема будет развиваться и в книге «Размышления о демократии в Европе» (1847). Главная особенность этой новой работы — это фокус на критике социалистов и коммунистов. Сама по себе эта критика очень похожа на стандартную либеральную, но с той разницей, что здесь до 30-ти раз упоминается Бентам, и Мадзини заявляет, что все худшее из зол, средоточие всех бед, отравляющее социалистов и коммунистов, как теперь выясняется — это утилитаризм Бентама! Сознательно или бессознательно, но эти деструктивные идеи подхватили и развили социалистические мыслители. 

Цитируя Сен-Симона, Бабёфа, и других известных социалистов, Мадзини показывает, что эти люди мечтают об единоличной диктатуре и собираются загнать народы по казармам, чтобы ставить над ними изощренные социальные эксперименты. Из более интересных фактов, которые не связаны ни с пересказом старых идей про Долг и Обязанности, можно даже сказать, что в этой статье он опять предвосхитил идеи, которые в конечном итоге привели к созданию Европейского союза. Иногда даже считается, будто Мадзини первый, ещё до Маркса, начал активно пользоваться словом интернационализм, а в 1847 году даже создал некий Интернациональный союз народов, или что-то в таком духе. В одной из глав этой книги, Мадзини защищается от двух обвинений: одно было выдвинуто против него Хью Доэрти, сторонником теории Фурье, в статье под названием «Фурье и его философия»; другое исходит от коммуниста Гудвина Бармби, который ответил Мадзини статьей «Защита коммунизма: религия, семья, страна, собственность и правительство», через две недели после критики Доэрти. Если совсем кратко, оба этих защитника начали с пеной у рта доказывать, что они религиозны будто сам Иисус, и что Мадзини просто неправильно их понял, и вообще коммунизм и фурьеризм это, по сути, две новые церкви. Этим обвинителям Мадзини отвечает новой порцией критики, ссылаясь на документы, из которых он получил информацию, позволившую ему оспорить эти доктрины в своих предыдущих статьях. В том числе он упоминает Бабёфа, как главного отца коммунизма, и считает что оппоненты слишком жонглируют разновидностями коммунизма, настолько замыливая всем глаза, что отказываются то от одной версии, то от другой, то от третьей — после чего теряется смысл самого этого термина. Коммунизм оказывается какой-то пустой абстракцией. Почти наверняка об этой работе Мадзини уже слышали Маркс и Энгельс, и существуют даже академические статьи, где предпринимаются попытки доказать, что «Манифест коммунистической партии» был, по крайней мере отчасти, ответом на критику Мадзини. Впрочем, такие же теории выдвигают по поводу «Манифеста демократии» (1847) Консидерана, и вряд ли они имеют какой-то смысл, кроме того, что нечто программное было написано за год до манифеста марксистов.

— IV —
Весна Народов и революция в Италии

Целых десять лет проживания в Лондоне радикализировали Мадзини и обратили его внимание на пролетариат, как возможное оружие для будущих преобразований. Тем временем в Италии начались какие-то движения в нужную для Мадзини сторону. В 1846-1847 годах новый папа Пий IX провёл либеральные реформы в Папской области, что побудило часть участников Рисорджименто увидеть в нём будущего объединителя Италии. Итальянские политические круги видели в Пие IX сторонника неогвельфов, которые стремились создать итальянскую конфедерацию во главе с Римским Папой. Вскоре после начала революции в Париже изменились настроения и в королевстве Сардиния-Пьемонт. Король Карл Альберт тут же упразднил абсолютную монархию и утвердил 4 марта 1848, Альбертинский статут, новую либеральную и демократическую конституцию: разделение власти между королём и двумя ассамблеями. К 1848 году Италия состояла из 8 государств с монархическим правлением. Все они, за исключением Сардинского королевства, находились в зависимости от Австрийской империи. В 1848-1849 годах почти по всей Италии произошла своя буржуазная революция. Патриоты Италии выступали за изгнание австрийских войск, уничтожение проавстрийски настроенных монархий и объединение всех итальянских государств вокруг Пьемонта во главе с Карлом Альбертом.

Уже с самого начала этих процессов, Мадзини не разделял восторженных надежд, связанных с действиями нового римского папы. Папа-либерал не убедил его в том, что институт папства имеет право существовать. Но в то же время он воспользовался возможностью в конце 1847 года опубликовать письмо, адресованное новому папе, в котором указывал на характер религиозной и национальной миссии, которую либералы ожидали от него. Позже он напишет ещё не одно воззвание к католическим священникам, призывая их поддержать революцию и ликвидировать папство как институт, чтобы расчистить путь новой Религии Человечества. В начале революционного подъема, лидеры восстаний в Милане и Мессине ведут переписку с Мадзини; их действия, наряду с революцией в Париже, очень быстро привели Мадзини в Италию, где он оказался впервые после 18 лет эмиграции. Обнаружилось, что Мадзини имел неплохую репутацию, как последовательного борца за независимость, эдакого духовного вдохновителя революции. И само собой, что Мадзини проявил большой и активный интерес к событиям, втянувшим Карла Альберта в бесполезную войну с Австрией; он даже некоторое время носил оружие под командованием Гарибальди (который с 1833 по 1847 годы постоянно сражался на стороне революционеров в Латинской Америке), непосредственно перед повторной оккупацией Милана (где он столкнулся с Карло Каттанео), но в конечном итоге, после тщетных попыток поддержать восстание в горных районах, счел необходимым удалиться. 

Несмотря на то, что казалось бы, воплощаются все мечты Мадзини, он был на удивление пессимистичен, столкнувшись с тем, что итальянские революционеры не были религиозными шизофрениками, и прониклись идеями в духе французского либерализма. Более того, вместо того, чтобы выступить единым фронтом, опять возникло сразу несколько отдельных революционных республик, которые погибали по отдельности. В письмах к Жорж Санд он говорит: «Я грустен, расслаблен, разбит, не знаю, что во мне происходит. Надежда, по крайней мере в том, что касается нас, умерла… Мы мечтали: вы — о народной революции для Франции, о днях братства; я для Италии — о приходе Национальности, какою она должна быть, о коллективной личности, вносящей свой вклад в великое дело Человечества. Мы приняли судороги за пробуждение. Мы ошиблись. Буржуазия ещё не столь прогнила во Франции, вера еще не имеет достаточных корней в Италии». И дальше он признается, что «Последнее переживание, испытанное мною было в Альпах среди снегов Сен-Готаррд; источником его было не отечество, а нечто иное. В Италии, среди знаков симпатии, сопровождавших мой приезд, я ни на минуту не переставал чувствовать себя изгнанником». Короче говоря, он мечтал об одном, а итальянцы совсем о другом. Не такую Италию он собирался завоевать. Но всё же действовать надо, и поэтому он говорит: «Я действую и буду действовать, гальванизируя самого себя, как мертвую лягушку, просто потому, что нет никого, кто энергично взялся бы за дело».

---

Хорошая репутация помогает Мадзини добиваться официальных постов в новых революционных государствах. В начале 1849 года он перебрался во Флоренцию, где был назначен членом недолговечного временного правительства Тосканы, сформированного после бегства великого герцога. И почти одновременно с этим, когда Рим, в результате изгнания Пия IX (вставшего против войны с Австрией), был провозглашен республикой, Мадзини был объявлен членом учредительного собрания этой новой, Римской республики. А уже месяц спустя, после того как битва при Новаре вновь решила исход короткой борьбы Карла Альберта с Австрией, Мадзини был назначен членом римского триумвирата с высшей исполнительной властью (23 марта 1849 г.). С этого самого времени большинство европейских революционеров будут называть Мадзини не иначе, как Триумвир, даже спустя десятилетия после этой истории. 

После поражения короля на севере стало неизбежным столкновение Рима с Австрией, и все активные революционеры Италии поспешили в Рим. Став, по сути, главой республики, Мадзини получил возможность продемонстрировать свои административные и политические способности, которыми, как считалось, он обладал. Но ситуация была слишком сложной, потому что кроме Австрии им угрожал ещё и король Неаполя на юге. Очень скоро действия Мадзини вызывали горькие упреки в непрактичности, неумелости, в нереальности политической программы. Особенно неприятные упреки исходили от Гарибальди. Мадзини возражал, что Гарибальди, напротив, слишком увлекается материальной стороной дела, забывая о нравственной, думает «больше о теле Италии, чем о ее душе». Хотя по словам самого Гарибальди, главная проблема была в том, что он хотел ввести свою личную диктатуру, а Мадзини этому сопротивлялся. И когда Гарибальди захотел вооружить крестьян из окрестностей, то Мадзини отказался, из страха самовольного захвата земельных участков, и сконцентрировал все силы на обороне города Рима. Споры спорами, но уже совсем скоро приближение якобы дружественных французских войск привело к военным действиям и осаде, которая завершилась к концу июня решением собрания прекратить оборону и гневной отставкой Мадзини. В последующие годы формирующиеся политические партии Италии начинают отмежевываться от романтического радикализма Мадзини, хотя они и признавали его заслуги на ранних этапах формирования движения. 

После капитуляции Рима он бежал через Марсель в Швейцарию, откуда снова добрался до Лондона. Революция закончилась крахом. В 1850 году он стал президентом Национального итальянского комитета, принял участие в создании Европейского демократического центрального комитета, и одновременно вступил в тесные отношения с Ледрю-Ролленом и Кошутом. Он твердо верил в ценность революционных попыток, какими бы безнадежными они ни казались, и принимал участие в неудавшемся восстании в Мантуе в 1852 году. И снова, в феврале 1853 года, он принял значительное участие в плохо спланированном восстании в Милане 6 февраля 1853 года, провал которого значительно ослабил его влияние (его обвиняли в том, что он безумец и подстрекает людей на самоубийственные операции); еще раз, в 1854 году, он зашел далеко в подготовке к возобновлению действий, когда его планы были полностью сорваны уходом заявленных сторонников и действиями французского и английского правительств, отправивших военные корабли в Неаполь. И это далеко не все попытки вооруженных восстаний в Италии, которые он успел провести в 50-е годы. В 1857 году он снова оказался в Италии, где за соучастие в недолговечных восстаниях в Генуе, Ливорно и Неаполе был вновь приговорен к смертной казни. Самым знаменитым его деянием здесь стала трагически завершившаяся экспедиция в Сапри под руководством Карло Пизакане (1857). Его действия до сих пор удивительно напоминают стратегию французских бланкистов, наследников традиции карбонариев.

---

И что же написал Мадзини в этот бурный период 1848-1857 годов? Из чего-то заметного и важного — почти ничего; ведь у него и не было много свободного времени. В основном это будет рефлексия о каждом провальном восстании и разного вида оправдания. Хотя эти оправдания порой выдавали в нем типичного революционного теоретика, в стиле ненавидимых им коммунистов. Мадзини отвергал все обвинения в стремлении к личной диктатуре, но изложил свою теорию революционного управления. В период самого восстания всё равно необходима небольшая группа лидеров (диктатура действия), которая будет руководить войной быстро и решительно, без парламентских проволочек. В попытках очередной раз подчеркнуть, что реформисты это зло, а революционеры борцы за все хорошее, он даже концептуализовал всё это до бинарной оппозиции из двух групп: (1) пассивной партии и (2) партии действия. 

В 1850 году он написал книгу «Республика и Королевская власть в Италии», с предисловием от Жорж Санд, а также брошюру «Папа в XIX веке». В провале революции он обвиняет, кроме влияния философии материализма на умы, а также некоторые проблемы с организованностью — в основном короля Сардинии и Папу Римского. Также его не устроила децентрализация восстания и умеренность либералов-реформистов. В этих двух работах Мадзини заявляет, что Италии необходима только республиканская форма правления, что нужно ликвидировать институт папства, и что государство будущего нужно будет создавать строго централизированным, как унитарная республика. Из идейных концептов он выводит противопоставление народной и королевской войны, которым будут пользоваться и другие итальянские революционеры. Королевская война уже показала свою несостоятельность.

Обязанности человека

Можно отметить также статью «Священный союз народов» (1849), названную в честь принципа, который Мадзини уже не раз провозглашал в своих работах 1830-х годов. Он снова описывает крах ВФР, поражение Наполеона и создание Священного союза монархий. Потом следует историческая хроника из всех попыток революции в Европе, которые были подавлены этим самым Священным союзом, и, в конце-концов, Мадзини предлагает народам объединиться, чтобы дать достойный отпор. Здесь снова критикуются социалисты за присущий им материализм, и за их жажду отмены частной собственности. Но теперь уже предлагается (как и в «Обязанностях человека» позже) — кооперативная экономика, в качестве компромисса, т.е. это сохранение собственности, но с её внутренней демократизацией. Как обычно, язык Мадзини пронизан религиозным пафосом, и поэтому политическая борьба для него — это священная война, мученичество, крестовый поход. Он сравнивает демократов с ранними христианами, создающими новую церковь на руинах языческого мира. Лозунг «Бог и Народ» подразумевает, что воля народа является выражением божественного закона прогресса. Можно сказать, что в этом уже ничего особенного, и так или иначе это все было и в более старых статьях, но несколько дополнений к старым идеям здесь появляется, и это, возможно, станет последним штрихом к завершению его политической концепции.

К середине 50-х годов он наконец закончил писать свой magnum opus — «Обязанности человека» (1860), хотя и опубликует его в формате единой книги только спустя несколько лет. Здесь он резюмирует все свои взгляды, практически ничего в них не изменяя. Поскольку это реально самая программная из всех его книг, то рекомендую прочитать статью с детальным её разбором, или даже найти оригинал. Но если попытаться как-то совсем кратко их обобщить, то картина выходит следующая. Во-первых, вся книга обращается к конкретному классу общества, к пролетариату, при чем уже пытаясь кое-как заигрывать с женским движением. Мадзини нащупывает социальную базу для перемен. Как и раньше, он заявляет, что концепция «прав человека» порождена французской революцией, а сама революция была проникнута духом материализма, гедонизма и эгоизма. Поэтому и все сторонники прав человека зациклены на себе, на своих правах. Они забывают о Долге, об Обязанностях. И через телеологию Мадзини напоминает, что у всего сущего, включая человека, есть свои цели. Человек тоже существует для чего-то, по задумке Бога. Конечно, Мадзини выдумывает эти цели из собственных политических вкусов, и просто выбирает все антиподы эгоизма, материализма и т.д., как то, к реализации чего мы приспособлены самой природой, в первую очередь это образование, позитивная свобода (когда ты свободен только для добрых дел) и социальность. Правда, и чрезмерный уход в аскетизм с монашеством тоже порицается, как крайность. Снова ядром всех рассуждений становится критика материалистической философии XVIII века, и снова постулируется анти-индивидуалистическая этика самопожертвования, добродетели и коллективизма. Здесь как и раньше критикуются социалисты и коммунисты, но предлагается вполне себе левая программа. Его Республика должна иметь довольно слабое государство, и будет заниматься в основном воспитательными работами. Для этого будет введено бесплатное государственное образование, стандартизированное для всех одинаково, чтобы сплотить нацию одной идеологией. Экономика должна быть свободно-рыночной, без протекционизма, а идеи национализма должны быть подчинены интернациональным принципам. Частная собственность не отменяется, но государство будет поощрять кооперативизацию экономики. Чтобы найти для этого деньги — предлагается полная ликвидация церкви с изъятием имущества, ограничение права наследования, введение прогрессивного налогообложения, включая отмену налогов для самых бедных слоев. И эти средства предлагается раздавать, как стартовый капитал, тем сообществам рабочих, которые смогут доказать цензору, что они не прониклись материалистической философией, и что они достойные и идейные борцы за новую социальность. Он не только предлагает левые рецепты, но и критикует сам капитализм, при чем в таких же резких и поэтически-окрашенных выражениях, как и самые боевые коммунисты того времени.

Венцом всего становится Религия Человечества, которая подается буквально в стиле религиозной проповеди. Это новое, обособленное от индивида живое существо, Человечество, играет двоякую роль. Это не только ориентир и вдохновитель для наших действий, и не только важный инструмент для соединения с Богом, и выполнения божественного плана, но ещё и аналог гегелевского Абсолютного Духа. Благодаря этому Мадзини вырисовывает типичную «философию истории», которая развивается через смену формационных эпох, в виде триады, и этот процесс происходит линейно, поэтому постоянно называется ещё «законом прогресса». Но теперь эта история становится как бы божественным деянием, Человечество, как отдельная сущность, пишет историю, как новое Евангелие. Работая ради Человечества, мы работаем ради Бога. Это очень сжатая версия, но для деталей я ещё раз предлагаю открыть оригинал книги, или хотя бы наш краткий обзор. 

— V —
Угасание Мадзини и создание государства Италия

В общем, в 1857 году Мадзини снова в Лондоне, где стал редактором своего нового журнала «Pensiero ed Azione» (Мысль и Действие), в котором его неизменным посланием к чрезмерно осторожным и практичным политикам Италии было: «Я всего лишь голос, призывающий к действию; но и государство Италии нуждается в этом. Так же нуждаются в этом и лучшие люди и жители ее городов. Хотите ли вы уничтожить мое влияние? Действуйте». Тот же тон несколько позже он принял в письме к новому пьемонтскому королю Виктору-Эммануилу (он заменил Карла Альберта ещё в 1849 году, и активно поддерживал итальянских патриотов), призывая его возглавить движение за итальянское единство и обещая республиканскую поддержку. Влияние Мадзини в самой Италии уже почти угасло, после провала в 1849 году и испорченной репутации в безумных попытках восстаний 50-х годов. И стоило ему лишь вернуться в Лондон, как Италия начала новый виток борьбы за независимость. За дело объединения берется министр короля — граф Камилло Кавур, дипломат европейского размаха. Кавур ненавидел демократию и республику, обещал Луи-Наполеону «приложить все силы, чтобы национальное движение не превратилось в революционное», а его целью было лишь присоединить остальные государства Италии к пьемонтской короне. Мадзини объявил партии Кавура беспощадную войну и тем самым вызвал новые недоумения у своих бывших последователей. Разве Кавур не за тосамое единство Италии, о котором всегда твердил Мадзини? Репутация безумного смутьяна только нарастала.

В 1858 году тот же Кавур, отправленный Виктором-Эммануилом II в Пломбьер для свидания с Наполеоном III, достиг того, что последний обязался объявить Австрии войну и уступить Пьемонт, Ломбардию и Венецию (т.е. всю северную Италию) взамен Ниццы и Савойи. Война началась, и после побед франко-сардинских войск в таких битвах как при  Палестро, Мадженте и Сольферино, в которых принимал личное участие сам Виктор-Эммануил II, судьба Италии была решена по Виллафранкскому миру следующим образом: Ломбардия досталась Пьемонту, Венеция осталась за Австрией, из остальной же Италии предполагалось составить федерацию под председательством папы Пия IX. Представители Сардинского королевства даже не были приглашены в Виллафранку. Тем не менее, этот мир положил начало национальному объединению Италии под главенством Пьемонта.

В 1860 году Франц Иосиф решил взять реванш за поражение в 1859 году. Против Сардинии была мобилизована австрийская армия, которая лишь только ждала приказа к началу боевых действий. Но Сардинию спасло вмешательство России, не желавшей усиления Австрии. Александр Горчаков, канцлер Российской империи, организовал свидание трёх монархов (российского, австрийского и прусского) в Варшаве 22 октября 1860 года. Александр II пригрозил Францу Иосифу, что не допустит усиления Австрии за счёт Сардинского королевства. Не желавший создания нового опасного конкурента на юге, Наполеон III тщетно пытался остановить процесс объединения Италии. В конце 1859 — начале 1860 года, в результате восстаний, были свергнуты с престолов правители Тосканы, Пармы, Модены и упразднена папская власть в Болонье, Ферраре, Равенне и Форли. Эти итальянские государства вскоре объединились с Сардинией. Когда по изначальному договору о помощи, к Франции отошли Савойя и Ницца — родной город Гарибальди, сам Гарибальди, явившийся на заседании парламента в качестве депутата от Ниццы, произнёс речь против Кавура, обвиняя его в том, что последний сделал его иностранцем для Италии, и отказался от должности депутата и чина генерал-майора.

---

Что касается событий 1859-1860 годов, то можно усомниться в том, не препятствовал ли им вообще Мадзини, в силу своей характерной неспособности различать идеально совершенное и практически возможное. Правда, его проповеди использовали в своих интересах все противоборствующие группировки, а для нажима на Наполеона III тот же Кавур применял угрозы «спустить с цепи» республиканца Мадзини. Иногда считается, что восстание в Сицилии, о котором пойдет речь дальше, было прямо вдохновлено речами Мадзини. Так это или нет, но 3 апреля 1860 года, в районе Палермо вспыхнуло восстание, которое начало распространяться на другие районы Сицилии, а затем и на остальную территорию Королевства обеих Сицилий. Гарибальди и его волонтёры захватили в генуэзском порту пароходы «Пьемонт» и «Ломбардия», и в ночь с 5 на 6 мая отправились на помощь восставшим. Чтобы не дать обвинить себя в неподчинении власти, Гарибальди выступал от имени сардинского короля Виктора Эммануила II и под флагом Сардинского королевства, фраза «Италия и Виктор Эммануил» стала лозунгом волонтёров. В ответ на запрос британского правительства, Кавур так сформулировал свою позицию в отношении похода Гарибальди:

«Правительство короля сожалеет об этом предприятии: оно не может ему помешать, но и не помогает ему; оно не может также с ним бороться».

Заручившись поддержкой влиятельных сицилийцев, оппозиционно настроенных к королю Обеих Сицилий, и британского флота, Гарибальди с отрядом добровольцев численностью 1089 человек высадился в порту Марсала, на западе Сицилии. К нему начали примыкать местные повстанцы. 15 мая «тысяча», численность которой увеличилась до 1,5 тысяч человек, при Калатафими встретилась с 3-тысячным неаполитанским отрядом генерала Франческо Ланди. Во время сражения Гарибальди произнёс знаменитую фразу:

«Здесь мы создаём Италию или умираем».

В конце-концов они её создали. Правда без Рима и без Венеции, но практически вся территория Италии была объединена. 17 марта 1861 года парламент Сардинии провозглашает независимое Королевство Италия со столицей в Турине, его главой становится король Виктор Эммануил II. Патриоты не хотели останавливаться на этом, их идеей было освобождение Рима! Но король только заявил это как официальную цель на далекое будущее. Сил для войны за Рим (который поддерживала Франция) у него не было. В 1862 году Гарибальди даже попытается захватить Рим силой, но против него выступит армия короля. В ближайшие 10 лет полного объединения Италии ещё не будет. 

Но Мадзини в этом всем уже слабо участвует. «Экспедиция тысячи» оставила Мадзини в значительной степени в тени. Хотя он и прибыл в Италию, но жил там в «двойной эмиграции». Его присутствие во Флоренции терпели, но взяли с него слово, что он не объявит об этом публично. В Неаполе временное правительство предложило ему покинуть страну, считая что он вредно влияет на общее дело. Потребовалось личное вмешательство Гарибальди, чтобы разогнать толпу возле дома Мадзини, требовавшую его смерти. Люди в массе своей не были республиканцами, поэтому объединение страны под эгидой пьемонтского короля и при торжестве партии «умеренных» Мадзини пережил как крушение лучших надежд. Он писал тогда: «А где же Италия, моя Италия, какую я проповедовал? Италия нашей мечты? Италия, великая, прекрасная, нравственная Италия моей души? Я думал, что зову к жизни душу Италии, а вижу перед собой лишь труп». Он все ещё пытается вести свои проповеди, но они уже совсем блекнут на фоне новых героев, которые не словом, а делом создали Италию. Даже новосозданный итальянский национализм стал Мадзини особенно противен, ведь сам он всегда был интернационалистом, почти космополитом. В 1862 году Мадзини снова уехал в Лондон, откуда поддерживал сбором денег и вербовкой волонтеров экспедиции Гарибальди на Рим в 1862 и 1867 годах. Он всё ещё считался в Италии опасным преступником, так как теперь на страну распространились законы Пьемонта, а там Мадзини уже давно присуждена смертная казнь!

— Дополнение —
Влияние Мадзини в Российской Империи

Помимо того, что Мадзини прямо повлиял на национально-освободительные движения Польши, Литвы, Украины и т.д., он оказывал влияние и на крупных писателей России, важных для марксистской традиции (!). В первую очередь здесь важен Чернышевский, ведь не трудно заметить, что Мадзини в своих требованиях «социального искусства» практически прямым текстом критикует позицию, известную, как «искусство ради искусства», и в этом плане он попадает в самый нерв марксистской эстетики. А раз мы вообще берем всё это во внимание в основном для будущей критики марксизма, то возможно стоит привести здесь крупную вырезку из статьи Бибихина «За социальное искусство» (1976). Здесь бросается в глаза не только то, что эстетические принципы Мадзини легко ложились в канву марксизма, но и то, что они притягивали людей с консервативным мировоззрением (кстати, Мадзини очень любил и британский социалист Генри Гайндман, красный консерватор своего времени, о котором советую прочитать в нашей статье по истории Лейбористов). Но давайте вернемся к России:

Первые русские писатели, у которых мировоззрение и деятельность Дж. Мадзини получили подробное, хотя и разнородное, освещение, а именно Н. Г. Чернышевский, много писавший о Мадзини в политических обозрениях «Современника» в бурные для Италии 1859-1860 годы, по-видимому, ничего не знал о ранних произведениях Мадзини. Но в эстетическом учении самого Чернышевского можно видеть не одну точку соприкосновения с воззрениями Мадзини. А. И. Герцен познакомился с Мадзини в 1851 году. Единственный, по-видимому, раз, когда Герцен имел беседу с Мадзини о поэзии, последний показался ему утилитаристом, неспособным понять природу искусства, настолько ограниченным в своем осуждении пессимистического романтика Леопарди, что Герцен принужден был вступиться за поэта, заметив, что Леопарди не мог участвовать в римской революции, как того, очевидно, хотелось бы Мадзини, по уважительной причине: он умер в 1836 году. Позднее, в 1861-м, когда в Милане начало издаваться первое Полное собрание сочинений Мадзини, Герцен смог ознакомиться с его юношескими литературными произведениями. Но, как этого можно было ожидать, он рассматривал их уже всецело под впечатлением развертывавшейся перед его глазами жизненной трагедии Мадзини, социальные идеалы которого оставались неосуществленными. В «романтических мечтаниях» Мадзини Герцен увидел лишь «безумный протест во имя родины и человеческого достоинства, против штыков и военной дисциплины».

Впервые в России Мадзини как собственно мыслитель (хотя и не как теоретик искусства) получил самостоятельную и притом восторженную оценку у Л. Н. Толстого. Уже при посещении Герцена в Лондоне Толстой хорошо знал о Мадзини и выпросил у Герцена только что принесенную от него записку, которую потом долго хранил. Толстой перевел известное «Письмо Мадзини о бессмертии», широко пользовался цитатами из его произведений в «Круге чтения»; он умиленно плакал, когда только что вышедшую в переводе Л. П. Никифорова книгу Мадзини «Об обязанностях человека» читал ему в 1902 году А. М. Горький, сам увлеченный Мадзини. В определении искусства Толстой практически сходился с Мадзини. Искусство, по Л. Толстому, есть «необходимое для жизни и для движения к благу отдельного человека и человечества средство общения людей, соединяющее их в одних и тех же чувствах» («Что такое искусство», V). Но и жизнетворческая сила искусства, и его нравственная функция, и его обращенность к будущему, и, главное, его социальный смысл — все это центральные положения эстетики Мадзини. «Искусство не есть наслаждение, утешение или забава; искусство есть великое дело. Искусство есть орган жизни человечества, переводящий разумное сознание людей в чувство». Это слова Л. Толстого («Что такое искусство», XX). А вот что пишет Мадзини: «Искусство не есть фантазия, каприз личности, миссия искусства — подвигать людей на воплощение мысли в действие».

[…] Сочувственный разбор идей Мадзини дает А. В. Луначарский в работе «Ибсен и мещанство», на материале статьи «Байрон и Гёте». «Прежде всего, статья поражает искренностью тона, блеском изложения, страстью, — начинает А. В. Луначарский, — Теперь так что-то не пишут. Публицистика либо ругается, либо ходит в перчатках и белом галстуке. Но главное в статье юноши Мадзини — глубина мысли». «Задача новейшего времени… по мнению Мадзини, заключается в том, чтобы соединить свободу и общественность, индивида и коллективность». В устремленности к искусству будущего, в раскрытии пророческого значения гениев искусства прошлого, продолжает А. В. Луначарский, Мадзини близок нашему времени. «Мадзини был в полном смысле этого слова гениальным человеком». Вместе с тем он «неясно представлял себе, в чем будет заключаться опора, материальный базис нового духа, великого коллективизма». «Коллективизм Мадзини был скорее поздним ответом Великой французской революции, Конвента, он мечтал о ее продолжении, о законченности демократии, опирающейся на народ. Народ и государство противопоставлял он личности, хотя, конечно, не был слепым последователем Руссо и думал о республике, в которой громадная солидарность не убьет индивидуальности, в которой новая «личность» — народ, не убьет своей составной части — человека».

Вот таким видели Мадзини теоретики, заложившие основны эстетической традиции в СССР. И есть в этом что-то ироничное, что из этого автора черпали идеи как итальянские фашисты, так и советские марксисты.

Источники

1. Джон Сазерленд Блэк и Луиджи Виллари — «Джузеппе Мадзини» (1911) — из Британской энциклопедии.
2. Саймон Левис Суллам — «Джузеппе Мадзини» (2012) — из энциклопедии Treccani.
3. В. В. Бибихин — «За социальное искусство» (1976).
4. Salvo Mastellone — «Mazzini and Marx: Thoughts upon Democracy in Europe» (2003)
5. Дж. Мадзини — «Письмо к Карлу Савойскому» (1831) — наш обзор.
6. Дж. Мадзини — Ранние эстетические работы (1826-1834) — наш обзор.
7. Дж. Мадзини — «Философия музыки» (1833-36) — наш обзор.
8. Дж. Мадзини — «Вера и будущее» (1835) — наш обзор.
9. Дж. Мадзини — Небольшие политические сочинения (1839-1871) — наш обзор.
10. Дж. Мадзини — Поздние эстетические работы (1838-1847) — наш обзор.
11. Дж. Мадзини — «Обязанности человека» (1860) — наш обзор.