Ричард Карлайл - «плебейский» материализм и феминизм XIX века

Автор текста: Friedrich Hohenstaufen

Версия на украинском

Некоторые статьи Карлайла, переведенные на русский.

Остальные авторские статьи можно прочитать здесь

В контексте знаменитого спора о витализме, где главные роли защитников материализма достались таким врачам, как Лоуренс и Морган, нельзя обойти стороной ещё одного деятеля, который в каком-то смысле даже важнее их обоих, ибо он занимался важнейшим делом популяризации знаний. Его звали Ричард Карлайл (1790-1843), и в историю он вошел, как радикальный английский журналист и видный защитник свободы прессы. Хотя Карлайл был убежден, что свободное распространение идей даже важнее конкретных реформ, он был одним из первых сторонников почти всех радикальных идей своего времени, включая отмену монархии, всеобщее избирательное право, полностью светское образование и эмансипацию женщин. Ричард Карлайл родился 8 декабря 1790 года. Он был вторым из трёх детей Уильяма Карлайла и Элизабет (урождённой Брукингс). Его отец, выходец из семьи из Девона, работал сапожником, и в разное время он был акцизным чиновником, учителем и солдатом. Уильям Карлайл даже опубликовал книгу по математике, но позже стал пьяницей, в 1794 году он бросил семью, и вскоре умер. Ричарду в это время было всего 4 года. Его мать держала магазин в Эшбертоне (крайний Юго-запад Англии), и была набожной англиканкой, обеспечив своим детям строгое христианское воспитание. Карлайл получил начальное образование в двух местных бесплатных школах до 12 лет, но не посещал престижную местную гимназию. После окончания школы он работал в аптеке Эдварда Ли в Эксетере (город неподалеку), но вскоре вернулся в магазин к матери. В 1803 году, благодаря связям семьи отца, он стал подмастерьем жестянщика в Лондоне. В течение следующих 15 лет он работал странствующим жестянщиком, изготавливая предметы домашнего обихода. Упадок этой профессии вынудил его часто переезжать по южной Англии, живя в постоянной тревоге по поводу будущей работы. С 1812 по 1813 год, находясь в Портсмуте, он даже рассматривал возможность вступления в Англиканскую церковь, вдохновленный проповедями теологов-реформаторов Ланта Карпентера и Дэвида Боуга. Это были трудные годы для Карлайла, усугубленные его женитьбой на Джейн Казинс (1780-1843), ещё одной бедной девушке. В этот момент Карлайлу было 23 года, а Джейн была на 10 лет старше. После свадьбы пара переехала в Лондон в надежде на лучшие перспективы. Живя в Блумсбери, Карлайл работал в компаниях Benham & Sons и Masterman, Matthews & Co. с 1813 по 1817 год. Уже через год после свадьбы у них появится сын Ричард. Интерес к политике у Карлайла впервые возник из-за экономических условий зимы 1816 года, когда Карлайл был переведен на сокращенный рабочий день, что создало серьезные проблемы для его семьи: «Я разделял всеобщую скорбь 1816 года, и именно это открыло мне глаза». Тогда на него оказали влияние ведущие борцы за экономические и парламентские реформы, такие как Генри Хант и Уильям Коббетт. В качестве способа заработка он продавал на улицах Лондона радикальные издания, такие как «Политический регистр Коббетта» и «Черный карлик» Томаса Вулера, часто проходя «тридцать миль за прибыль в восемнадцать пенсов». В эти трудные годы у Карлайла появился второй сын — Альфред. В апреле 1817 года он основал издательское дело с печатником Уильямом Шервином и арендовал магазин на Флит-стрит. Вместе они выпускали радикальный журнал «Еженедельный политический регистр Шервина», который Шервин редактировал, а Карлайл издавал. Он также публиковал брошюры, в том числе несанкционированные копии пародии Уильяма Хоуна на части Книги общей молитвы, за что сам Хоун уже был арестован. И за это же Карлайл тоже был заключен в тюрьму, по обвинению в подстрекательстве к мятежу и богохульстве. Он оставался там четыре месяца, пока не был освобожден после оправдания Хоуна.

Тюрьма не остановила Карлайла от радикальной деятельности. Он погрузился в литературу религиозного свободомыслия и написал свою первую брошюру «Порядок управления хлебами и рыбами», пародию на англиканскую службу причастия. Он также начал переиздавать политические эссе Томаса Пейна, включая «Здравый смысл» и «Права человека». Чтобы охватить как можно более широкую аудиторию, эти работы сначала публиковались в «Еженедельном политическом регистре», затем в виде брошюр за два пенни, и наконец, в виде переплетенных томов. Собственно поэтому двое последующих сыновей Карлайла были названы одним и тем же именем, Томас Пейн (умер в младенчестве) и Томас Пейн. После освобождения Карлайл с головой погрузился в популяризацию радикальных идей. Он издавал профсоюзную газету «Горгона» под редакцией Джона Уэйда, Фрэнсиса Плейса (!) и Джона Гаста, а также помогал Генри Ханту в его неудачной кампании по избранию в парламент. Он также продолжил свой проект по переизданию всех работ Пейна. Это укрепило его репутацию в рабочих кругах, но также усилило решимость правительства заставить его замолчать. В 1819 году, после публикации давно уже запрещенной книги Пейна «Век разума», Карлайл столкнулся с рядом судебных исков, как от генерального прокурора, так и от «Общества по борьбе с пороками», которое станет в последующие годы главным врагом Карлайла. Все эти действия властей привели к увеличению продаж, и к лету 1819 года Карлайл заявил, что получает прибыль в размере 50 фунтов стерлингов в неделю.

Карлайл был одним из главных выступающих на реформаторском собрании 16 августа 1819 года в Сент-Питерс-Филдс в Манчестере. Как раз когда Генри Хант собирался выступить, толпа подверглась нападению йоменов, что стало известно как бойня при Петерлоо. Карлайлу удалось бежать, и его спрятали друзья-радикалы, прежде чем он сел в почтовый дилижанс до Лондона и опубликовал свои показания очевидца, впервые подробно рассказав о произошедшем, в «Еженедельном политическом реестре Шервина» от 18 августа 1819 года. На его плакатах было написано: «Ужасная резня в Манчестере». В ответ на эти действия, правительство закрыло «Политический регистр Шервина», конфисковав запасы газет и брошюр. Напарник Карлайла умыл руки, и поэтому теперь он стал главным владельцем запрещенной газеты, которую он тут же переименовал в «Республиканец» («The Republican»), и в номере от 27 августа 1819 года Карлайл уже требовал, чтобы:

«Резня, устроенная 16 августа йоменской кавалерией и полицией по наущению магистратов над мирными жителями Манчестера, должна стать ежедневной темой прессы, пока убийцы не будут привлечены к ответственности. Капитан Надин и его бандиты-полицейские ежечасно занимаются грабежом и злоупотреблениями в отношении мирных жителей; в то время как каждое обращение к магистратам с просьбой о возмещении ущерба, вызванное этими неоднократными нападениями, встречает насмешки и оскорбления. Каждый человек в Манчестере, заявляющий о необходимости реформ, никогда не должен ходить безоружным — возмездие стало долгом, а месть — актом правосудия».

Вот так, всего за каких-то три года, Карлайл превратился из обычного бедного работяги, в одного из самых известных борцов против правительства. Он не только описал, как военные разогнали толпу, но и раскритиковал правительство за его роль в инциденте. Поэтому вскоре Карлайла привлекли к ответственности, обвинив его в богохульстве, клевете и подстрекательстве к мятежу. Материалы в его газете, по мнению полиции, могли побудить людей ненавидеть правительство. Также его признали виновным за публикацию книг Томаса Пейна «Здравый смысл», «Права человека» и «Век разума» (в которой критиковалась Англиканская церковь). В октябре 1819 года он был признан виновным и приговорен к трем годам тюремного заключения в Дорчестере, со штрафом в 1500 фунтов стерлингов. Когда он отказался заплатить штраф, его помещение на Флит-стрит было обыскано а товар конфискован. Но даже находясь в тюрьме, он продолжал писать статьи для газеты «The Republican», которую теперь издавала его жена Джейн, и благодаря рекламе она превосходила по продажам проправительственные газеты, такие как «The Times».

Деист, или Моральный философ (1819)

Если не считать многочисленные статьи в газете «Республиканец», которая насчитывает 14 полноценных томов (!), и которую мы рассмотрим в конце этой статьи отдельно, то Карлайл иногда издавал сборники статей и краткие манифесты вне самого журнала. К 1819 году самым знаменитым был «Деист, или Моральный философ: Беспристрастное исследование нравственных и богословских истин» (2 тома). Примерно тогда же, уже из тюрьмы, он пишет «Письмо Обществу по борьбе с пороками: об их злонамеренных попытках воспрепятствовать свободному поиску истины и разума» (1819), где он обещает своим торжествующим врагам, что не прекратит своей борьбы, и призывает их сдаться, поскольку в борьбе истины и лжи, у последней нет шансов в долгосрочной перспективе. В «Деисте…» были собраны статьи самых знаменитых и самых радикальных деистов XVIII века и начала XIX веков, вперемешку с собственными высказываниями Карлайла. Сама по себе книга очень проста, и пересказывать её даже не интересно. Это набор всех возможных на то время критических возражений по поводу Библии, христианства, существования Иисуса и т.д. Обычная анти-религиозная и почти атеистическая литература. Местами она даже неплохая, но в ней нет ничего такого, чтобы стоило отдельно отмечать, кроме нескольких моментов. Из них самый важный, это упоминание Эпикура в хорошем ключе, и то, как выделено библейское сочинение Экклезиаст. Оно даже выведено из-под критики, как редкое хорошее исключение; при этом автор отмечает, что Экклезиаст имеет в себе следы знакомства с эпикурейской философией, и собственно поэтому он и хорош. Второй неплохой момент состоит в том, что автор высоко ценит и упоминает здесь не только многих французов, включая Вольтера, но также и Вольнея и его «Руины». Но все же перескажем основной сюжет этого двухтомника в крайне сжатом виде.

Первый том «Деиста…» открывается язвительным посвящением «Обществу по подавлению порока» (Society for the Suppression of Vice). Карлайл благодарит его почти издевательским образом. «Общество…» начало преследование нового издания «Principles of Nature» Элиу Палмера, и, тем самым, помогло его распространению. Так что, гонители фактически только рекламируют вольнодумную литературу. Он также напоминает о преследовании богословских сочинений Томаса Пейна. Вводное обращение первого тома формулирует общий тезис о том, что религиозные предрассудки и фанатизм уходят из человеческого ума, и потому публикация под названием The Deist становится своевременной. История религий здесь подана через насилие. Евреи начинают с Авраама и жертвоприношения, затем идут войны и истребление соседних народов; ислам, набрав силу, действует мечом; христианская Европа, почувствовав собственную мощь, начинает крестовые войны против мусульман. Всякая секта, получив власть, стремится уничтожить более слабую, и поэтому задача деизма — не построить еще одну секту, а освободить ум от самого механизма религиозной ненависти. Если сжать оба тома в одну цельную картину, то получится такая схема. Первый том в основном наносит удар по преследованиям вольнодумцев и церковной цензуре, высмеивает апологетику Библии и политико-моральные следствия из христианства. Второй том расширяет эту атаку: он дает историю христианства как продукта смешения иудаизма, восточной мифологии, платонизма, церковных подделок, мистерий и политического насилия; затем он переводит критику в защиту от религиозного страха, и в конкретное разоблачение Давида как «святого» преступника. Всё это ещё не атеизм в современном смысле, а радикальный деизм, но уже настолько близкий к атеизму, насколько это возможно, и местами он уже переходит в натуралистическую и почти материалистическую этику (в спинозистски-марксистом духе). Бог природы еще сохраняется, но он почти не нужен для догматической системы. Источник знания — природа, опыт, разум, общественные отношения и наблюдение за человеческими потребностями. Источник морали — не откровение, а связь людей между собой, необходимость взаимной помощи, стремление к счастью и избегание страдания. Источник зла — не «грехопадение», а невежество, страх, церковная власть, политический деспотизм, плохое воспитание и ложные интересы.

Так что даже из тюрьмы он продолжает довольно таки дерзкие атаки. А кроме того, есть ещё десятки других радикальных журналов, не менее досаждающих правительству. Чтобы ограничить распространение газет, правительство повысило налог в ½ пенса на газеты, впервые введенный в 1712 году. Сначала он вырос до 3½ пенсов в 1797 году, а затем до 4 пенсов в 1815 году. Теперь, начиная с декабря 1819 года была установлена минимальная цена сразу в 7 пенсов (рост почти в два раза!), с дальнейшими ограничениями. В то время, когда рабочие зарабатывали менее 10 шиллингов (120 пенсов) в неделю, им было трудно позволить себе радикальные газеты, и поэтому издатели пытались использовать различные стратегии, чтобы уклониться от налога. Группы объединяли свои ресурсы в читательские общества и общества подписки, чтобы совместно покупать книги или журналы, и часто читали их вслух друг другу, как это было в случае с Джеймсом Уилсоном. В общем, издательства сталкивались с целой массой препятствий, а такие издатели как Карлайл, как не трудно понять уже по его язвительному и атакующему тону, имели даже больше проблем.

Обращение к мужам науки (1821)

Пока что Карлайл выглядит обычным наследником традиции Вольтера в начале XIX века. Активный борец с религиозным мракобесием. Но если ранее Карлайл ещё был деистом, то к 1821 году он уже объявил себя открытым атеистом. В течении тех трех лет, пока Карлайл сидел в тюрьме, в интеллектуальном мире Британии произошло немало событий, в том числе — были опубликованы две книги материалиста Моргана, и разгорелся крупный спор вокруг лекций материалиста Лоуренса. Этот спор, известный как спор о витализме — привлек внимание Карлайла, который тоже принял в этом участие. В 1821 году он публикует свое «Обращение к мужам науки», выступая за материализм и реформы образования. Это обращение сравнительно невелико (и переведено нами на русский целиком). В основном это всё та же атака на священников и официальную церковь, но уже с некоторыми важными и интересными дополнениями. Во-первых, эта книга — всё таки призыв к ученым, чтобы они перехватили инициативу у священников и сами занимались Просвещением и образованием народа. Во-вторых, хотя здесь и гипертрофированно много критики религии, но основная тематика относится к состоянию науки в начале XIX века. Карлайл ставит в центр всего этого манифеста новейшие достижения в химии, которые революционизируют всю науку в целом, и сильнее всего наносят урон по теологии. С его точки зрения химия важнее всего потому, что она самая материалистическая из наук, ведь она единственная изучает непосредственно саму материю, как таковую, во всех её превращениях. На второе место он ставит астрономию, по очевидной причине того, что эта наука наносит значительный урон христианским представлениям о том, как устроен мир, и особенно своим тезисом, что человек не в центре Вселенной. И только где-то на третьем месте или даже дальше находится физиология и зоология, и то по большей мере за то, что они ставят человека в ряд животных, чем тоже рушат теологическую иерархию. То, что физиология помогает низвести разум к материи, Карлайл хорошо знает, и позже он даже это проговорит, но когда он называет достоинства самой этой науки отдельно, то говорит только о низведении человека к животным, и больше ничего. В основном Карлайл просто взывает к совести ученых, и обвиняет большинство из них в трусости и лицемерии. Из прошлого он берет примеры Ньютона и Бэкона, как врагов просвещения, которые, даже несмотря на свои заслуги перед науками, верили в самый нелепый религиозный бред, и дали возможность для врагов просвещения использовать свои имена. Ньютона он ещё и сверх того критикует за его паршивый характер. Меньше всего достается Локку. Пускай он не был атеистом, но здесь он объявлен главным революционером прошлой эпохи, с которого собственно и началось всё то движение, идеалы которого отстаивает Карлайл. Правда, к началу XIX века Локк уже устарел, его идеи больше не ужасают врагов, и вообще стали чем-то обыденным и общепринятым, и поэтому теперь уже нужно выдвигать более радикальные идеи, можно даже сказать, квази-социалистические. Добавляя сюда всё больше политических высказываний, Карлайл связывает церковь и монархию, как двуглавое чудовище и единого врага.

Из странностей и слабостей можно отметить, что Карлайл выступает против изучения истории в школах, потому что история не может ничему научить, и скорее может воодушевить ребенка массой дурных примеров и глупостей, внушить что войны это круто и весело и т.д. Поэтому же он предлагает изъять из школьных программ Гомера, Горация, Вергилия и вообще все текста, где активно используются мифологические персонажи и древней религии, равно как и все произведения, основанные на христианстве. Так что выходит, что изъять придется довольно таки много. А вместо всего этого стоит преподавать в первую очередь химию, а затем математику, астрономию и все остальные естественные науки. Причем весь этот корпус наук предлагается приспособить под разные возрасты, чтобы обучение можно было начать уже с четырех лет (ср. Фурье). Восхваляя химию, он даже умудряется напрямую нападать, и весьма жестко нападать — на атомизм! Сам же он использует слово атомы из удобства, но атомизм как идею высмеял, и это стало одним из его самых главных аргументов против Ньютона, который верил в неделимые корпускулы. В общем, вся эта благородная миссия по защите истины и подавлению невежества — возлагается на современных ученых. И как раз когда он больше всего сокрушается, что из-за страха или каких-то иных причин — ученые забились по углам; он приводит пример с борьбой Лоуренса, которая станет центральной темой второй половины этого воззвания. В конце он даже начнет сравнивать Лоуренса, как мученика науки, с Галилеем, но здесь мы приведем только небольшой фрагмент, где отчасти можно оценить и его социальный пафос:

«Таково следствие всеобщего просвещения народа, такова прогрессивная сила печатного станка, что я преисполнен моральной убежденности: взгляды, открыто провозглашенные мною, станут общепринятыми уже в следующем поколении. Это столь же верно, как и то, что ныне никто не осудит политические воззрения Джона Локка за их чрезмерность; скорее их сочтут слабыми, пресными и недостаточно последовательными в честном следовании принципам. Так выступите же вперед, о люди науки! Именно вам суждено нанести смертельный, сокрушительный удар суеверию и идолопоклонству. Время пришло — вы ограждены даже от мимолетных преследований, если выступите многочисленно и отважно. С вами будет народ, всемогущий народ — обстоятельство, на которое прежде не мог рассчитывать ни один философ. Вам нечего бояться и нечего терять, но обрести вы можете всё — даже то, что вам дороже всего: благосклонное принятие ваших наставлений и признание ваших принципов, основанных на истине и самой природе вещей.

[…] В подтверждение моего утверждения о том, что люди науки доселе слишком раболепствовали перед укоренившимся обманом наших дней, мне достаточно лишь заметить: я не знаю ни одного случая, когда какой-либо химик в этой стране решился бы на открытую атаку против этих суеверий или публично подверг их сомнению. Еще одно доказательство моей правоты можно найти в среде врачей и хирургов. Из самых достоверных источников мне известно, что за редким исключением всё это сословие джентльменов в столице изгнало из своих умов все суеверные догмы, измышленные жречеством. Они приняли те принципы, что имеют зримое основание в Природе; и далее того, что зримо и постижимо, их вера не простирается. Однако, когда этот пылкий молодой человек, мистер Лоуренс, облекшись в профессорскую мантию в Коллегии хирургов, выказал в своих публичных лекциях намерение осудить и атаковать сей общепринятый обман и суеверия жречества, всё профессиональное сообщество проявило то же трусливое и малодушное поведение, коим заклеймило себя позором нынешнее поколение неаполитанцев. Они допустили, чтобы с этого украшения их профессии и их отечества сорвали профессорскую мантию и лишили его всякой практики, не выказав при этом ни публичного протеста, ни даже мало-мальски слышимого ропота!».

Это не единственный такой фрагмент, и местами Карлайл даже призывает к революции; также там есть и серия других интересно звучащих выражений, в том числе о вечности и неуничтожимости материи и её мощи, о цели человечества приумножать больше наслаждений для большего числа людей (а-ля Бентам), но все это цитировать было бы слишком долго. Если искать его воззрениям какой-то доступный и более известный аналог, то я бы сказал, что перед нами новая версия Джона Толанда. И это очень странно, что сам Карлайл, похоже, не цитирует его ни здесь, ни в других своих работах. Впрочем, Палмер и «Ходящий» Стюарт вполне справляются как современная альтернатива Толанду. Примерно тогда же, когда выходит в свет это обращение к ученым, Карлайл издает ещё и краткую биографию своего кумира Томаса Пейна, с целью сделать её предисловием к очередному сборнику сочинений, и он само собой рисует Пейна как передового борца против церкви. То, о чем идет речь в «Характере иудейских книг» (1821), не трудно догадаться уже по самому этому названию.

Возвращаясь к случаю с Лоуренсом, его книга «Лекций…» с материалистическими выводами о природу разума и сознания — не была запрещена цензурой напрямую. Там произошло нечто более интересное. Лорд-канцлер Элдон отказал книге в защите авторского права. Государство думало, что такая мера уничтожит книгу, но эффект оказался обратным. Отсутствие копирайта позволило Карлайлу легально и абсолютно бесплатно пиратить текст, печатать его дешевыми тиражами и массово продавать рабочему классу. Помимо Лоуренса и Томаса Пейна, к тому моменту он уже издавал работы Гольбаха и других просветителей.

Книга каждой женщины, или Что такое любовь? (1826)

В том же году, когда выходит «Обращение к мужам науки» (1821), его жена Джейн Карлайл была приговорена к двум годам тюремного заключения за подстрекательскую клевету, и ее место издателя заняла сестра Ричарда Карлайла, Мэри. Но в течение следующих шести месяцев и она тоже была заключена в тюрьму, за то же преступление. Этот процесс повторился потом с восемью работниками его магазина, включая Сюзанну Райт, и в целом более 150 мужчин и женщин были отправлены в тюрьму за продажу «Республиканца». Джейн оказалась в той же тюрьме и в той же камере, что и ее муж, и там же, находясь в тюрьме, она родила дочь, Гипатию, в 1822 году (умерла в возрасте 3 лет). Формально срок заключения Карлайла истек в 1823 году, но его немедленно арестовали снова, и вернули в тюрьму — за неуплату штрафа в размере 1500 фунтов стерлингов. Поэтому процесс продолжался до тех пор, пока он, наконец, не был освобожден 25 ноября 1825 года. В тюрьме Карлайл отредактировал 12 томов журнала. И любопытно, что правительство даже не пыталось остановить его редакторскую работу в тюрьме, в то же самое время, когда его жена, сестра и другие лица, работавшие в его типографии, подвергались преследованиям со стороны полиции. И дело не только в том, что ему не мешали! Пускай и одиночная, но его камера была светлой и просторной, у него был собственный диван, раковина, туалет и ванна. Там также был письменный стол, за которым он продолжал писать и редактировать «Республиканца». В те времена заключенные могли позволить себе лучшее питание и жилье, и у Карлайла были состоятельные сторонники, в том числе Джулиан Хибберт, богатый владелец сахарной плантации на Карибах. После выхода из тюрьмы Карлайл выразил надежду, что после такого длительного заключения он обретет свободу публиковать радикальные политические идеи. В газете «The Republican» он писал:

«Мое длительное заключение, по сути, было своего рода карательным представлением для всего общества. Я признаю, что затронул крайности, которые многие сочли неразумными, и которые я хотел бы видеть полезными только для того, чтобы приучить правительство и народ ко всем крайностям в дискуссиях, и чтобы искоренить все неуместные идеи из наиболее полезных средств массовой информации. Если я обнаружу, что мне это удалось, я стану очень счастливым человеком; если же нет, то у меня сохранилось то же самое, с чем я начал свою нынешнюю карьеру, — склонность терпеть штрафы, тюремное заключение или изгнание, лишь бы никто не имел права и не осмеливался утверждать и действовать в соответствии с представлением, будто любые дискуссии неуместны и наносят публичный вред».

Примером поддержки, которую он получал со всей страны, является 1 фунт 5 шиллингов 1 пенс, отправленный ему в тюрьму Дорчестера сорока рабочими (!) из деревни Ханслет в Западном Йоркшире, сопровождаемый благородным письмом от имени тех «немногих друзей истины и справедливости». Затем он опубликовал еще несколько журналов: «Лев», который боролся против детского труда, и «Промптор», где он защищал права рабочих. Ещё в журнальных статьях 1822 года Карлайл начал выступать как убежденный сторонник прав женщин. Он утверждал, что «равенство полов» должно быть целью всех реформаторов. Карлайл писал статьи в своих газетах, предлагая женщинам иметь право голоса и быть избранными в парламент. Карлайл указывал: «Мне не нравится доктрина о том, что женщины должны оставаться дома и заниматься домом и семьей. Это дело мужчины и женщины в равной степени; и женщина, которая так ограничена, не является подходящей спутницей человеку, который полезен для общества». Теперь Карлайл стал более активно утверждать, что «равенство полов» должно быть целью всех реформаторов, и вскоре он опубликовал «Книгу каждой женщины» (1826), в которой пропагандировал контроль над рождаемостью и сексуальную эмансипацию женщин. Для Карлайла контрацепция служила двум целям: она помогала предотвратить зачатие и способствовала… удовольствию! Даже бывший кумир Карлайла, либеральный радикал Коббетт осудил эту книгу как:

«настолько грязную, настолько отвратительную, настолько зверскую, что она шокирует даже самых распутных мужчин и женщин».

Это был важный вклад в дискуссию о контроле над рождаемостью в XIX веке, но книга нанесла ущерб его поддержке среди радикалов и недовольного рабочего класса, которые, будучи классическими маркобесами-консерваторами, прямо как Гракх Бабёф, проповедовали неограниченную рождаемость, а все подобные тезисы считали издевательством над самой природой, унижением рабочих, посягательством на их священные права и вообще пропагандой теорий Томаса Мальтуса (имя которого среди рабочих и социалистов до 1945 года заменяло Гитлера). И поскольку эта книга единственная, которая немного похожа на полноценное произведение, а не просто крупную статью, то её мы перескажем детальнее всего, как основное сочинение Карлайла.

Начинается всё с программной формулы, что любовь есть источник человеческого счастья. Но этот источник отравлен невежеством. Люди не знают, что такое любовь, каковы её телесные причины, каковы её злоупотребления и как избежать её несчастных последствий. Главные бедствия — это вынужденное воздержание, чрезмерность, нежелательная беременность, продажные связи, принудительные союзы и несчастные браки. Карлайл объявляет открытую войну ханжеству, потому что считает его не добродетелью, а формой лицемерия — «Только порок требует тайны», в любви нечего стыдиться. Первый объект для критики — романтическая иллюзия. Девушка восемнадцати лет думает, что любовь это её особая возвышенная тоска; да и юноша думает примерно так же. Но они оба просто не понимают себя. Они чувствуют возбуждение, ревность, муку разлуки, желание присутствия любимого человека, но не знают причины этого состояния. Карлайл специально отвергает поэтический культ «сердца». Любовь, говорит он, лежит глубже, и её место — всё тело, каждый орган участвует в ней. Любовь не объясняется духовными фантомами, не сводится к сентиментальному словарю, не нуждается в мистике — это телесная страсть, такая же естественная, как голод и жажда. Поэтому в животном смысле любовь есть желание полового общения, свойственное хорошо организованным животным; оно существует независимо от воли. Человек не может приказать себе не хотеть любви так же, как не может приказать себе не быть голодным. В этом месте книга максимально близка к физиологическому сенсуализму. В поздних разделах книги даже будет прямо высказана эпикурейская формула сенсуализма:

«Всякое состояние животного бытия есть состояние удовольствия или боли. Удовольствие — это отсутствие или ослабевание боли. Любое состояние боли есть зло; любое состояние удовольствия есть благо».

Главное теоретическое различение книги — физическая любовь и моральная любовь. Физическая любовь это животное, телесное, самое простое половое влечение. Оно общее человеку, животным и даже, в расширительной аналогии автора, растениям, потому что период пыльцы у растений он называет периодом их «любви». Женщина и мужчина здесь рассматриваются как две формы одного животного вида, различающиеся прежде всего репродуктивной функцией и физической силой. В остальном мужчины и женщины равны. Моральная любовь — это уже работа воображения, привычки, привязанности, родственных и социальных связей. Карлайл не отрицает дружбу, благодарность, любовь к добродетели, любовь к родине и даже ко всему человечеству, но отделяет всё это от половой страсти. Такие формы любви он относит к моральной сфере, тогда как физическая любовь между мужчиной и женщиной остаётся самостоятельным телесным явлением. И тут важна последовательность. Если романтики начинают с души и воображения, то Карлайл начинает с тела. Это уже потом общество наслаивает на половую страсть разные культурные символы, законы и моральные фантазии, но если забыть про телесную основу, то вся культура любви превращается в лицемерие. Выходит, что суммарно любовь — это физическая страсть плюс работа воображения вокруг неё. Моральная любовь почти целиком есть действие воображения на физическую любовь, её удовольствия и последствия. Но один из самых сильных радикальных тезисов книги это право женщины на инициативу:

«Это варварский обычай — запрещать девушке проявлять инициативу в любви или же ограничивать эти проявления лишь взглядом, движением пальцев, жестом, походкой или манерами. Подобный запрет столь же нелеп, сколь и смехотворен. Почему женщина не может открыто заявить о своей страсти мужчине так же, как мужчина — женщине? Разве есть в этом нечто предосудительное? К каким дурным последствиям это может привести? Разве это нескромно? Но почему же? Разве это лишает добродетели? Но на каком основании? Найти разумные ответы на эти вопросы было бы крайне затруднительно. Мы заявляем о праве женщины на равенство и на свободное проявление чувств во всех делах, касающихся истинной любви. Лицемерие и жестокость, стремящиеся подавить или скрыть страсть — будь то в мужчине или в женщине, — порочны; их следует разоблачать, порицать и отвергать с негодованием. Юные девы! Осознайте своё равенство; не бойтесь говорить о своей страсти, когда она пробуждается в сердце, и обращайте свои признания к тем, кто их заслуживает.

Почему бы нам не высказываться об этом столь же свободно, как и на любую другую тему? Ведь это вопрос удовольствия и счастья, а значит, он должен быть предметом обычного обсуждения, подобно иным простым радостям жизни, каждая из которых, будучи разумно употребленной, приносит счастье. Нет ни единой причины, по которой любовь следовало бы скрывать или по которой она должна была бы вызывать неприязнь при обсуждении в смешанном обществе мужчин и женщин. Употребление табака и нюхательных смесей — это мерзкие привычки, оскорбительные для тех, кто им не подвластен; это своего рода проституция рта и ноздрей ради постоянно раздражающего вещества, подобная самой отвратительной форме порока, встречающейся среди людей, ибо это проституция, к которой стремятся вечно и которую покупают добровольно. Если бы любовь стала темой повседневных бесед, с ней не ассоциировалось бы иных мыслей и о ней не высказывалось бы иных замечаний, кроме тех, что ныне сопровождают удовлетворение обычных потребностей — таких как голод или жажда — или наслаждение роскошью: фруктами, вином и тому подобным. «Будем упиваться любовью» — это одно из лучших наставлений в Библии, одно из прекраснейших обращений, когда-либо сделанных женщиной к своему возлюбленному.

Если бы любовь сделалась предметом рассудительного и философского разговора, удовольствие, ею доставляемое, значительно возросло бы, желание никогда не подавлялось бы столь тиранически, а многих страданий и болезней удалось бы избежать».

Карлайл считает, что запреты не уничтожают половую страсть, а делают её грязнее и опаснее. Он сравнивает сексуальные ограничения с чрезмерными налогами: когда налог слишком высок, то появляется контрабанда; когда любовь загоняют в запреты, то появляются тайные связи, проституция, насилие, обман, болезни и несчастные беременности. Ханжеское общество уже сейчас производит разврат, только лицемерный и жестокий. Так что открытое знание сделает любовь не грубее, а честнее. Если бы о любви говорили спокойно и философски, родители объясняли бы её детям вовремя, женщины не становились бы жертвами соблазнения, а проституция не была бы главным выходом для мужского желания. И дальше Карлайл заявляет, что он не отрицает парной связи, и даже говорит, что при равном числе мужчин и женщин каждый должен быть доволен одним партнёром. Но он резко выступает против нерасторжимого брака как юридической и церковной клетки. Его идеальный союз можно передать так: ты принадлежишь мне, пока хорошо со мной обращаешься и пока действительно любишь; когда любовь прекращается, то лучше честно расстаться и искать новые союзы. Здесь он почти формулирует договор свободной любви, но не как беспорядочные случайности, а в духе взаимности и отсутствия собственности на человека. Отсюда и критика измены. Женская измена, по автору, часто имеет физическое и моральное оправдание — это мужская неспособность, пренебрежение или отсутствие любви толкают женщину к другой связи. Закон должен карать насилие, но не должен вмешиваться в добровольные отношения взрослых людей дальше вопроса содержания детей. Но всё таки даже этот текст противоречив. Например, рядом с защитой женского равенства есть фрагмент, где автор рассуждает о женском «нет» как о возможном скрытом согласии.

Главный практический тезис книги — предотвращение нежелательного зачатия. Карлайл видит в этом огромное общественное открытие. Если любовь полезна для здоровья и счастья, но беременность часто разрушает жизнь женщины, семьи и ребёнка, то это значит, что нам надо отделить половое удовольствие от обязательного деторождения. Он перечисляет бедствия от неконтролируемой рождаемости: это незаконнорождённые дети, детоубийство, брошенные дети, больные дети, а также нищета многодетных семей. Даже трудолюбивые и «добродетельные» родители могут быть раздавлены количеством детей. Поэтому рождение ребёнка — это благо только тогда, когда ребёнок желанен, здоров, обеспечен и не уничтожает здоровье матери. Однако, Карлайл резко отличает предотвращение зачатия от уничтожения уже наступившей беременности. Аборты он считает и незаконными, и морально тяжёлым решением; именно поэтому надо предупреждать зачатие заранее. Контрацепция это также и средство против абортов. Примеров контрацепции здесь всего четыре, и среди них есть как совершенный бред (смена угла вхождения члена), так и просто забавные методики, которые вряд-ли могли хорошо работать, с губкой на веревочке в стиле тампона. Из значимых для нашей истории личностей, здесь он ссылается на Джеймса Милля, и особенно на «Основы политической экономии». Также упоминается Фрэнсис Плейс и его «Иллюстрации принципа народонаселения». Так что подобные ссылки напрямую связывают книгу с неомальтузианской аргументацией.

Как и в других работах Карлайла, антирелигиозный слой здесь очень силён. Религия превращает любовь в мнимый грех, уродует тело, портит здоровье, плодит страх, тайные практики и лицемерие. Особенно резко он атакует католические учреждения, где женщины изолированы от мужчин. Там, по его мнению, страсть не исчезает, а принимает скрытые и уродливые формы. Для него религиозная мораль плоха, потому что она анти-физиологична. Она идёт против тела, а потому производит страдание. Финал книги подводит нас к утилитарной формуле. Карлайл говорит, что общество ещё не имеет настоящего кодекса доброй морали и здравых физических принципов, через которые можно достичь наибольшего счастья наибольшего числа людей. Эта книга объявляется развитием одного из первых принципов такого будущего общества.

Республиканец (1819-26)

За время выхода газеты «The Republican» Карлайл успел издать 14 полноценных томов из статей. Они охватывают все лучшие годы Карлайла, самый радикальный период его активной писательской деятельности, и лучше любой отдельной работы раскрывают развитие его мысли на всех её этапах. Пересказывать всё это в деталях было бы слишком трудно, учитывая колоссальные объемы, поэтому я постараюсь обратить внимание только на самые ключевые точки этих томов, имеющие хотя бы какое-то отношение к истории материализма. В основном здесь повторяются все те же вопросы, что уже были рассмотрены нами выше, просто с большего количества ракурсов. Кроме того, здесь больше политических тем, критики разных королей, обзоров революций 20-х годов, восстаний в других странах Европы и т.д. Он формулирует мечты о Британской Республике, защищает наследие Французской Революции, а также пытается постоянно сохранять память о резне в Петерлоо, и как обычно, ведет бесконечную борьбу с христианскими теоретиками. В этом журнале хорошо виден его переход от деизма к атеизму. С самых первых томов Карлайл выстраивал культ Томаса Пейна, однако уже в 5-м томе, в некрологе Walking Stewart (1747-1822), говорится о том, что Пейн не смог отказаться от «спиритуализма» в пользу материальных принципов Стюарта; Карлайл даже называет это остатком предрассудка перед словом «атеист». Там же он связывает фигуру Стюарта с Элиу Палмером, и предполагает влияние Стюарта на «Principles of Nature». Эти двое выступают как боле радикальная версия идей Пейна. Если верить этой газете, то для британской радикальной среды Элиу Палмер (1764-1806) стал одним из важнейших персонажей. Говорится даже, что большинство заключенных сидят именно за продажу «Principles of Nature», причем защитники сравнивают этот текст с Юмом и Гиббоном, а противники называют его чудовищным богохульством. Так что в иерархии значимости сначала идет (1) Стюарт, как непризнанный гений, затем (2) Палмер, и только потом уже (3) Томас Пейн. И это очень симптоматичный пример для той эпохи. Даже беглое прочтение статьи про Стюарта показывают, что это типичный пантеистический мракобес в духе Спинозы или Бруно, местами напоминающий бредни Генриха Чольбе про одушевленную Вселенную. Не удивительно после этого, что Стюарт зарядился идеями индуизма, дружил с платониками и романтиками по типу Вордсворта. Тем не менее, Карлайлу всё равно кажется, что это радикальный материалист, аналогов которому в это время нет! Да и фигура Палмера не менее сомнительная. Это обыкновенный деист в духе Вольтера, но никак не боевой материалист уровня хотя бы Гольбаха. Почему Карлайл ставит этих двоих настолько высоко — тот ещё вопрос. Кстати, уже во втором томе Карлайл защищает Эпикура от традиционного церковного обвинения в распутстве и обжорстве. Он формулирует эпикурейство почти в классическом виде:

«Философия Эпикура в её применении к человеку в обществе кажется мне более разумной, чем любая другая из предложенных систем; а именно: сделать стремление к удовольствию делом жизни, а изучение того, как избежать боли — её главной задачей. Священники пытались очернить это учение, выставляя Эпикура символом обжорства и порока; но в этом, как и во многом другом, они приписали человеку, который менее всего того заслуживал, черты, в полной мере свойственные им самим.
Эпикур был крайне воздержан в еде и довольствовался хлебом и водой, находя это более благоприятным для здоровья и радости как тела, так и духа, нежели обилие тяжелой пищи. Эпикур учил, что для повседневного употребления следует предпочитать наименьшее количество пищи, достаточное для поддержания телесного здоровья, на том основании, что именно здоровье является источником удовольствия.
Философия Эпикура получила значительное распространение в Греции; но, будучи столь чистой по своей природе и имея добродетель своим основанием, она подверглась нападкам и насмешкам со стороны других корыстных сект. Последним удалось превратить эпикурейство в символ того, чего сам Эпикур более всего стремился избегать».

В одном месте четвертого тома Карлайл даже выделяет саддукеев как наиболее рациональную и уважаемую еврейскую секту, потому что они держались «законов природы», в отличие от фарисеев с их небом, адом, духами и бессмертием. Как известно, в античности саддукеев считали еврейским аналогом эпикуреизма, а в пятом томе одна из статей написана анонимным автором под псевдонимом Эпикур. Отдельные материалы, посвященные Эпикуру и его аргументам против теологии будет посвящено ещё несколько статей в последующих томах газеты. К этому моменту он также активно цитирует Кондорсе, разбирая его работы прямо таки на афоризмы, популяризирует Байрона и Шелли, и вообще всё, что может относиться к радикальной традиции в начале XIX века. Особенно часто встречаются разборы книги Гольбаха «Здравый смысл», как в ранних томах, так и в самых поздних.

Как раз во время перехода к атеизму, в пятом томе Карлайл активно рекламирует и переиздает «Лекции..» (1816-19) Уильяма Лоуренса. В этом же томе есть около-материалистический аргумент против бессмертной души. Карлайл говорит, что если человек обладает бессмертной душой, то почему бы не дать бессмертные души всем живым существам и даже траве? Ведь известно уже, что все тела имеют один и тот же состав, что их отличие — только в формах организации. Трава становится частью быка, а бык частью короля, священника, дворянина или нищего. Круговорот материи он превращает в социальную иронию и критику иерархии, при этом сравнивая человека с травой. Уже в 6-м томе газеты около 30% статей либо прямо включают слово материализм в заголовки, либо содержат его внутри. Лоуренс прямо связывает с материалистической мыслью работы Перси Шелли, который как раз тогда умер, и очень часто упоминает Лоуренса, как мученика науки.

В 7-м томе Карлайл заявляет, что человек отличается от других животных не бессмертной душой, а наличием речи, руками, письмом, накоплением и передачей знаний. Он говорит, что у млекопитающих те же чувства что и у нас. Слепой не имеет идей цвета, глухой не представляет что такое звук, и все наше знание приходит через чувства. Из этого можно сделать вывод, что животные тоже разумны, и что человек не исключение из всей природы. Здесь материализм Карлайла в очередной раз соединяется с сенсуализмом в стиле Локка. При этом уже здесь наконец-то появляется упоминание о френологии, скорее хвалебное, как новая и важная материалистическая наука, хотя Карлайла и смущает то, что Галль выделил сектор отвечающий за религию. Месмеризм он высмеял, но френологии доверяет. То, что доктрина Галля прямо противоречит сенсуализму, по-видимому, не особо сметило Карлайля, или он даже этого не осознал. В 8-м томе много статей написано «Эпикуром», и появляется ещё автор под псевдонимом «Аристипп». Все старые темы остаются на месте, но снова усиливается чисто-религиозная критика, и начинается активное использование французского идеолога Дюпюи.

Девятый том содержит очень важный блок о памяти и мозге. Там приводится медицинский случай, когда человек после травмы черепа потерял сознательные и умственные функции, а после трепанации и снятия давления на мозг к нему вернулась память. Автор использует это как аргумент против «нематериальной души», ведь если маленький кусок кости, давящий на мозг, может приостановить работу души, то что это за нематериальная сущность? Затем разум описывается как картина, «выгравированная» чувствами на мозговом веществе. В 10-м томе дается формула: «Материя в движении — великая первопричина». Затем идет тезис о неуничтожимости частиц, о человеке, животных, деревьях, воздухе, воде, огне, земле и планетах как разновидностях материи; как обычно, сверхъестественные причины объявлены продуктом невежества. Для усиления споров о мозге, Карлайл пользуется уже не только ссылками на Лоуренса, но теперь уже и прямыми ссылками на Галля и Шпурцгейма. В том же десятом томе можно найти критику астрологии и вообще «оккультных наук». Карлайл требует объяснить, каким образом планета Меркурий действует на нервную жидкость младенца при рождении; пока это не объяснено, астрология ставится рядом с пророчествами священников как обман, который держит невежественных людей в рабстве.

И это далеко не все высказывания о материи и материализме, но цитировать все было бы избыточно. В целом это типичный материализм в духе Моргана или французских энциклопедистов XVIII века, особенно Гольбаха. Как уже говорилось выше, из всех известных авторов Карлайл больше всего напоминает Толанда, хотя местами и более радикального, и не так сильно заигрывающего с гилозоизмом, как другие спинозисты. Одной из особенностей Карлайла стало политическое измерение его идей, провозглашение союза материализма и республиканизма. На страницах газеты прямо декларируется, что

«Принципы материализма истинно республиканские, а принципы республиканства истинно материальны».

Невозможно добиться подлинного уничтожения политического угнетения (королевской власти и аристократии), не разрушив одновременно ментальное угнетение (власть священников и религиозные химеры). Борьба против Церкви и Государства должна идти единым фронтом. Вообще газета интересна тем, что она не просто публиковала оригинальные статьи, но и активно знакомила радикальных рабочих с классикой материализма. На её страницах регулярно печатались, пересказывались или рекламировались переводы трудов Поля Анри Гольбаха (издававшиеся под именем Мирабо, в частности «Система природы»), которые многие рабочие называли своей «моральной библией». Сочинения Клода Адриана Гельвеция («Об уме»). Антирелигиозные и политические работы Томаса Пейна. Философско-исторические трактаты Вольнея («Руины»). Особое внимание уделялось современным научным публикациям. Очень часто цитировались знаменитые естественнонаучные «Лекции по физиологии, зоологии и естественной истории человека» Уильяма Лоуренса. В 7-8 томах постоянно всплывают подписчики газеты с самоидентификациями: «Материалист», «Настоящий материалист», «Ученик Мирабо» (в дополнение к уже упоминаемым псевдонимам «Эпикур», «Аристипп» появляется ещё и «Левкипп»). Один из подписчиков даже говорит, что, прочитав «Систему Природы» Мирабо (Гольбаха), «Об Уме» Гельвеция, и The Deist’s Magazine, он начал выходить из рабства суеверия, хотя у него только один день в неделю для чтения из-за работы.

Но вообще стоит отметить, что для Карлайла материализм не ведет к аморализму. Даже наоборот, он постоянно доказывает, что это религия разрушает мораль, а настоящая мораль возникает из знания, равенства, воспитания и социальных интересов. Нет более прочного источника морали, кроме отказа от сверхчеловеческих сил, создания равных законов, равного управления и равного распространения знания. Ещё в восьмом томе он говорит, что все люди в каком-то смысле атеисты, потому что никто не может продемонстрировать своего бога, и сам он знает о боге ровно столько же, сколько другие, то есть ничего. Дальше он хочет заменить все эти различия неким «кредо и кодексом морали», основанном на материализме. В 10-м томе его критика превращается в различные лозунги: «Религия это порок», «Знание это свобода», «Лишь невежество есть рабство», «Нет такого Бога… как и вообще какого-либо Бога». А в 11-м томе заявлено, что человек не имеет разумного сверхначальника под видом бессмертной души, и вполне «смертная душа» человека — это единственный разумный властитель материи. Вскоре эта линия становится еще жестче, и теперь деизм становится просто более мягкой формой идолопоклонства; деисты часто путают религию с моралью; сам Карлайл гордится тем, что свободен от всего этого бреда, и имеет не больше религии, чем животные, которых ложно называют неразумными. Он сам же предлагает читателям найти первые тома газеты, чтобы наглядно посмотреть, как он заблуждался и постепенно излечивался от своей слабости.

В 11-м томе есть текст «Golden Age! — Atheism and Morality!», где Карлайл использует индийские верования для удара по библейской хронологии и христианской монополии на мораль. Он утверждает, что индийские и китайские древности содержат «возвышенную мораль» и важные астрономические сведения, а библейская история выглядит по сравнению с ними поздней и провинциальной копией. Параллельно в томах IX–XI встречается Red Jacket, индейский вождь, которого Карлайл использует против миссионеров, пытаясь показать, что нехристианин способен рассуждать морально, рационально и политически лучше чем миссионеры. Но в целом одиннадцатый том посвящен женщине, как равной мужчине. В посвящении Карлайл связывает женское страдание с невежеством, плохим воспитанием, плохими привычками и невниманием к женскому здоровью. Он говорит, что религия отвлекает ум от заботы о теле, и тем самым разрушает и тело, и ум. Собственно здесь он публикует первую часть своей «Книги для каждой женщины».

В 13-14 томах он будет ещё долго продолжать полемику по поводу этой книги, отбиваясь от нападок. Двенадцатый том посвящен прежде всего разоблачению масонства. Карлайл атакует не только церковь, а вообще любые формы мистификации власти, все эти клятвы, секреты, символы, степени, ложи, ритуалы, закрытые братства. Масонство для него — не альтернатива церковности, а ее светская копия. После описания ритуалов он резюмирует, что масонство есть “бессмыслица” в мистифицированной форме; пока оно скрыто, оно возбуждает любопытство, но когда выставлено наружу, то вызывает отвращение. Самая ценная находка тома XII — письмо Джеймса Лоу о необходимости детской книги для материалистов. Он предлагает составить азбуку или начальную книгу для детей, основанную на Пейне, Палмере, Вольнее, Вольтере и других авторах. Лоу прямо пишет, что материалистические родители не имеют времени сами обучать детей, поэтому нужны Materialist-Schools для детей обоих полов, и даже воскресные школы на тех же принципах, чтобы бить священников на их собственной территории.

В начале XIII тома есть важнейший фрагмент “Lawrence — Macartney — Fellows of Trinity College, Dublin. Science and Priestcraft at War”. Карлайл вспоминает, что около семи лет назад крик “Материализм!” был поднят против Уильяма Лоуренса, и теперь подобный крик поднят против Джеймса Маккартни (1770-1843) в Дублине. Обвинение одно и тоже, будто они в лекциях внушали слушателям принципы материализма. Но Карлайл только разводит руками: о чем еще могут читать анатомы и физиологи? Могут ли священники дать лекцию по физиологии или анатомии духа? Могут ли они рассечь и объяснить структуру “воздушного ничто”? Все научные лекции, говорит он, неизбежно являются лекциями по материализму, потому что других принципов для науки нет. Но в самом центре 13-го тома стоит текст “Свод материализма”. Это программная декларация Карлайла. Он начинает с вопроса: что такое материализм? И отвечает: это не ужасная вера и не порочная система, а “сама суть добродетели” и всего полезного человечеству. Материализм — это наука о материи, куда входят химия, геология, астрономия, наука о минеральной, растительной, животной материи, наука о человеке, о животных и об отношениях всех форм материи друг к другу. Спиритуализм, напротив, объявляется доверчивостью, фантомом, ложью и потому пороком. Противопоставляя веру и знание, он говорит, что вера выражает сомнение; а знание выражает доказанную убежденность. Вера это состояние ума, который еще не дошел до знания. Материализм — это знание, включающее в себя умение признать границу своего незнания. Правильное признание незнания Карлайл называет вершиной знания. Когда мы чего-то не знаем, то надо честно признать незнание, а не населять пустоту Богом, душой, духами и метафизическими фикциями. В финале материализм называется “наукой всех наук”, источником искусств, первым пунктом воспитания ребенка и последним занятием старости. Он не связан ни с чем метафизическим, не имеет фантомов, постоянно предлагает уму объект дальнейшего исследования. И главное, что он включает в себя мораль. Моральный человек просто обязан быть материалистом, ведь мораль это знание реальных обязанностей перед живой животной материей.

В XIII томе много места занимает всё тот же Джон “Walking” Стюарт, смешивающий здравые сенсуалистические и материалистические идеи с квази-религиозным бредом. Но в материале о Стюарте есть неплохой антиметафизический фрагмент: “дух”, “абстрактные идеи”, “нематериальные субстанции” объявляются словами без представительных вещей, то есть звуками без смысла. Если и есть какие-то призраки, то это результат расстроенной нервной системы, подлежащий медицинскому объяснению. Нельзя обойти вниманием и полноценную статью с названием “Френология”, где наконец-то Карлайл принимает эту доктрину почти целиком, решив что она уже точно стала материалистической наукой. Правда, всё ещё со скепсисом относительно религиозного органа в мозгу (статьи «Френология» и «Свод материализма» так же переведены нами в сборнике сочинений). И ещё, последнее, что можно указать, это неплохой блок о Перси Биши Шелли в 14-м томе. Карлайл признает, что Шелли часто труден, туманен, слишком высок для обычного читателя, но затем заявляет, что дешевое издание “Королевы Маб” доказывает рост интеллекта среди простого народа.

Капеллан дьявола

В 1826 году Карлайл, как сторонник теории мифа о Христе, по которой Иисуса не существовало, принял участие в дебатах с унитарианским священником Джоном Релли Бирдом. Вскоре после этого, в связи с сокращением тиража, издание газеты «The Republican» прекратило выходить (декабрь 1826). Несколько позже Карлайл внезапно отказался от позиции строгого рационалиста, и начал называть себя «христианским атеистом». Он объединился с радикально настроенным и скептически настроенным священником Робертом Тейлором, и вместе они отправились в «миссионерское путешествие по стране». 21 мая 1829 года их процессия достигла Кембриджа, и они вызвали значительное волнение в Кембриджском университете, где молодой Чарльз Дарвин был студентом второго курса. Карлайл затем открыл ветхое здание на южном берегу Темзы, ротонду Блэкфрайарс, и в условиях широкомасштабных общественных волнений в июле 1830 года это место стало местом сбора республиканцев и атеистов. Среди выступавших были Уильям Коббетт, Генри «Оратор» Хант, Роберт Оуэн, Дэниел О’Коннелл, Роберт Тейлор и Джон Гейл Джонс. Сообщается, что на одном из собраний, призывающем к парламентской реформе, собралось более 2000 человек. Роберт Тейлор устраивал мелодрамы, произнося возмутительные проповеди, за что получил прозвище «Капеллан дьявола». Тысячи экземпляров этих проповедей были распространены в подрывном издании «Кафедра дьявола». Ричард Карлайл был доволен тем, чего он достиг в Ротонде:

«Мы создали лучшую школу, когда-либо открытую человечеству. Оксфорд, Кембридж, Лондонский университет, Королевский колледж — это центры безумия, в отличие от Ротонды. За последний год в Ротонде произошло больше интеллектуального развития, чем во всем остальном мире».

Он объединил силы с Уильямом Ловеттом, Генри Хетерингтоном, Джеймсом Уотсоном, Джоном Кливом и Уильямом Бенбоу, чтобы создать Национальный союз рабочего класса (NUWC). Там он предложил всеобщее избирательное право для мужчин, ежегодные парламентские заседания, тайное голосование и отмену имущественного ценза для членов парламента. Карлайл даже опубликовал статью в своей новой газете «The Prompter» в поддержку сельскохозяйственных рабочих, выступавших против сокращения заработной платы. Карлайл советовал рабочим: «Продолжайте в том же духе». Это было истолковано властями как призыв к оружию, направленный на подрывную деятельность. Карлайл был арестован и обвинен в подстрекательской клевете и предстал перед судом Олд-Бейли в январе 1831 года. Карлайл утверждал, что «ни на деле, ни на словах, ни в мыслях я никогда не поощрял поджоги или поломку машин». Он был приговорен к двум с половиной годам за написание статьи в поддержку сельскохозяйственных рабочих, выступавших против сокращения заработной платы и советовавших бастующим считать себя находящимися в состоянии войны с правительством. Он вышел из тюрьмы с огромными долгами, а государственные штрафы лишили его средств, необходимых для издания газет. В общей сложности Карлайл провел в тюрьме более девяти лет. Где-то между 1829-31 годами Карлайл познакомился с Элизой Шарплес (1803-1852) которая примерно с начала 1832 года стала его многолетней любовницей. У него с ней родилось еще двое детей, при чем первого она родила, пока сам Карлайл сидел в тюрьме. Всего, если не считать умерших в младенчестве детей, у Карлайла от обоих его союзов было шестеро потомков:

Ричард Карлайл-младший (Richard Carlile Jr.) — прожил 41 год (1814-1854). Пошел по стопам отца, занимался издательским делом и распространением прессы.
Альфред Карлайл (Alfred Carlile) — прожил не менее 40–50 лет (родился в 1816 году). Стал издателем и печатником, унаследовал часть отцовского книжного фонда, а позже эмигрировал в США (штат Висконсин).
Томас Пейн Карлайл (Thomas Paine Carlile) — прожил 35 лет (1819-1855). Был книготорговцем в Манчестере и чартистским активистом. Позже переехал в США, где был избран в Законодательное собрание штата Висконсин. Умер в Нью-Йорке от сыпного тифа.
Джулиан Карлайл (Julian Carlile) — прожил долгую жизнь, примерно до 60–70 лет (родился около 1834г.). В юности делил комнату и дружил с Чарльзом Брэдлоу (будущим знаменитым британским политиком-секуляристом)
Ипатия Карлайл (Hypatia Carlile) — прожила около 40-50 лет (родилась в 1836 году). Описывалась матерью как «хрупкая» здоровьем и вела тихую жизнь.
Теофила Карлайл Кэмпбелл (Theophila Carlile Campbell) — прожила около 75 лет (ок. 1837-1912). Переехала в США, вышла замуж, стала писательницей, и в 1899 году издала фундаментальную биографию своего отца под названием «Битва прессы: история жизни Ричарда Карлайла» (The Battle of the Press).

Со своей бывшей женой Джейн он де-факто разошелся в том же 1832 году (либо ещё в 1830-м), почти сразу после того, как завел роман на стороне. Правда, она забрала с собой детей, и он выплачивал ей ежегодные алименты, и Джейн позже открыла свой собственный независимый книжный магазин, продолжая пропагандировать те же идеи. Точно также и Элиза Шарплес была одной из первых женщин в Англии, читавших лекции о свободомыслии, используя имена Леди Ротонды и Исида. В традиции Карлайла и Тейлора она критиковала монархию, политический истеблишмент и организованную религию, утверждая, что христианство способствует суевериям, препятствует распространению знаний и отрицает свободу человека. Кроме того, она выступала за право женщин выступать публично и оспаривала христианскую доктрину первородного греха, провозглашая Еву «олицетворением мудрости, свободы, сопротивления тирании; матерью человеческого знания; достойной помощницей для человека». Первоначально Шарплес приобрела культовый статус, но отсутствие у нее навыков публичных выступлений вскоре привело к снижению доходов от аудитории, и к концу марта Карлайл закрыл Ротонду и отказался от аренды. Шарплес продолжала читать лекции еще три месяца, сначала в театре Роберта Оуэна на Бертон-стрит, затем в доме Карлайла на Бувери-стрит. Затем она тесно сотрудничала с «Друзьями угнетенных», женским отделением Национального союза рабочего класса, произнося речи в честь Французской революции 1830 года,и для сбора средств для семей заключенных за продажу немаркированных газет. Хотя она не была последовательницей Роберта Оуэна, она также произнесла речь о важности сотрудничества, где описала себя как «радикального реформатора, республиканку, сторонницу свободного обсуждения всех вопросов и сотрудницу в лучшем смысле этого слова, в котором я когда-либо слышала».

В 1834 году Карлайла снова судили за создание общественного беспорядка, когда он выставил в витринах своего магазина на Флит-стрит две фигуры: одну в синем, изображающую брокера под названием «Светский брокер», и другую, одетую как епископ, под названием «Духовный брокер». Там часто собиралась большая группа людей, что мешало движению транспорта и вызывало ссоры. Его признали виновным, но в этот раз приговор был отложен. После нескольких лет жизни в крайней нищете в Энфилде, Карлайл вернулся на Флит-стрит в 1842 году, и умер там же в следующем году. Он пожертвовал свое тело для медицинских исследований. Хотя его политические и социальные взгляды никогда не менялись, но его философия претерпела изменения в 1830-х годах, и поэтому уже в 1837 году Х. Робинсон констатировал эту перемену в названии одной из своих книг — «Необыкновенное обращение и публичное провозглашение Ричардом Карлайлом из Лондона христианства». Правда ли, что он стал сильно мягче к христианству, или нет, но на его похороны пришло большое количество людей, и тогда же его сыновья протестовали против христианского обряда погребения, совершаемого в общей могиле, в которой его хоронили, заявляя, что их отец «провел свою жизнь, противостоя всяческому священнослужительству».

Когда Карлайл умер, не оставив завещания, все его имущество перешло к жене, а Шарплес осталась без средств к существованию. Одна из покровительниц Карлайла устроила ей жизнь в утопическом поселении в Алкотт-Хаусе (Конкордия). Через несколько месяцев Шарплес уехала оттуда и, с помощью небольшого наследства от тети, сняла дом в Лондоне, где содержала себя и детей, занимаясь рукоделием и сдавая комнаты. В последние годы жизни Шарплес жила в бедности, и борьба за семью сказалась на ее здоровье и мотивации. Ее публичные выступления ограничивались лекцией в 1846 году «О природе и характере женщины и ее положении в обществе» и короткой речью в годовщину дня рождения Томаса Пейна в 1849 году, обе были произнесены в Литературно-социальном институте Оуэна. В 1849 году некоторые сторонники Карлайла пригласили ее управлять их Залом трезвости. Там она познакомилась с юным Чарльзом Брэдлоу, будущим основателем Национального светского общества, и приютила его, когда его семья выгнала его из дома. Она хотела прочитать серию лекций о правах женщин, но это было запрещено мужчинами, управлявшими Залом трезвости. Она писала, что они считали ее работу подачей кофе и презирали ее убеждение, что «все реформы, которые не учитывают права женщин, окажутся неэффективными».

Использованная литература:

Joel Wiener — Richard Carlile and «The Republican» (1980) — Jstor.
Bob Forder — Books from Bob’s Library #3: Richard Carlile’s ‘The Republican’ and ‘Every Woman’s Book’ (2024) — Freethinker.
Статьи Википедии и Британники.
Джон Симкин — Ричард Карлайл (1997) — Spartacus Educational
14 томов «The Republican» из Google Books и основные сочинения Карлайла из Project Gutenberg.