Теперь, когда мы наглядно убедились, что британский материализм представлен как минимум фигурами Белшема, Лоуренса, Моргана и Карлайла, пришло время перейти к фигуре, которую в то время ещё почти не заметили, и которая вскоре станет гораздо знаменитей, чем все перечисленные деятели вместе взятые. Поскольку самым характерным обвинением в адрес вульгарных материалистов всегда оказывается сведение сознания к физиологии мозга, ещё и с характерной цитатой про выделения желчи печенью, вполне естественно, что таких материалистов можно найти в среде сторонников френологии. Эта псевдонаука возникла в самом конце XVIII века, оформившись уже в первые годы XIX века, и именно она стала главным образцом теорий про материальное происхождения сознания (и поэтому, рухнув в своей вульгарной и шарлатанской форме, она нанесла урон по всей нейрофизиологии вообще, даже по строго научной и доказанной её части). Важнейшим представителем и популяризатором френологии в Британии стал шотландский юрист Джордж Комб (1788-1858). Его младшим братом был врач и ещё один френолог Эндрю Комб, но о нем мы не станем здесь говорить, чтобы не растягивать и не дублировать материал (достаточно отметить, что Эндрю в свое время был личным врачом королевы, так что это не какой-то малозначимый маргинал). Свое образование Джордж Комб получил в Эдинбургском университете, правда, оно было связано с юридической наукой, и точно также с ней была связана и первоначальная карьера Комба. Первое знакомство с френологией произошло у Комба в 1815 году, когда в «Эдинбургском обзоре» была опубликована статья о «краниологии» (почти буквально черепомерка), системе разработанной Галлем и Шпурцгеймом. Но в этой статье новая наука была названа «полным шарлатанством от начала до конца», поэтому сначала Комб решил, что так оно и есть. Всё изменилось, когда Шпурцгейм лично приехал в Эдинбург, уже в следующем, 1816 году. Тогда Комб был приглашен в дом одного своего друга, где наблюдал за препарированием человеческого мозга. Впечатленный этой демонстрацией, Комб посетил второй цикл лекций Шпурцгейма. Вскоре после этого, изучив этот вопрос самостоятельно, Комб убедился в истинности основных принципов френологии: «мозг — это орган разума и совокупность нескольких частей, каждая из которых выполняет отдельную умственную функцию; и размер головного мозга является, caeteris paribus, показателем силы или энергии функционирования». Его первое эссе по френологии было опубликовано в журнале Scots Magazine в 1817 году, и скоро за ним последовала серия статей в журнале Literary and Statistical Magazine. Все эти работы были собраны и опубликованы в 1819 году в виде книги под названием «Эссе по френологии», а в более поздних изданиях — под названием «Система френологии».

Эти первые пробы пера Комб делает в то же самое время, когда в Лондоне разгорается «спор о витализме», и одно за другим выходят сочинения Моргана, Лоуренса и Карлайла. Вскоре все эти авторы тоже будут, так или иначе, апеллировать к френологии, но с разной степенью недоверия. Хотя как бы сомнительно не выглядела френология с точки зрения практики (примитивное ощупывание голов с предсказаниями способностей), все они одинаково питали большие надежды, и надеялись, что в будущем эта наука получит развитие, и сможет послужить делу развития материализма. В отличии от них, недоверие Комба было значительно слабее. Однако, пересказывать содержание его самой первой книги почти бессмысленно, поскольку это просто популярное изложение оригинальной органологии/краниологии Галля и Шпурцгейма, а их главную книгу мы уже детально разобрали в отдельной статье. Обойдемся несколькими уточнениями. У меня в руках издание уже 1822 года, опубликованное в США, и здесь оно предварено посвящением и редакторскими правками Джона Белла (!), родного брата того самого, знаменитого нейрофизиолога Белла, который конкурировал с Мажанди! Характерно, что в этом предисловии Белл пытается защитить религиозные верования, а заодно и возможность примирить с ними френологию. Предпринимается даже попытка отделить френологию от бунтарской философии Вольтера и Юма. Это вполне согласуется с духом системы самого Галля, и также согласуется со взглядами Комба. То, что Белл защищает медицинскую профессию от обвинения в материализме и неверии, по видимому, может быть как-то связано и с недавними скандалами вокруг Лоуренса и т.д. Белл считает несправедливым автоматически подозревать врачей и анатомов в безбожии. Достается здесь также Эпикуру, Гоббсу, Даламберу, Спинозе, и многим другим врагам человечества, но даже несмотря на такое явное желание оградиться от материализма, он вполне похвально отзывается о Мажанди, и целый абзац посвящает важности книги Кабаниса. Но, всё таки, это не сам Комб, а лишь его фанат и последователь. Просто это хорошо иллюстрирует, насколько по разному могли трактовать френологию в то время.

Сам Комб достаточно близок к такой позиции, только выражает её не так резко, и поэтому может местами выглядеть лучше. Он тоже пользуется авторитетом Мажанди и Кабаниса в своих целях, цитирует их к месту, когда это удобно, но и Комб, прямо следуя за Галлем и Шпурцгеймом, выступает против сенсуализма Локка, высеивает концепцию Tabula Rasa, философию Кондильяка и т.д. Точно также он с яростью нападает на Гельвеция, и его мнение о том, что строение кисти руки послужило для человека главной причиной развития искусств, и значит также его разума. Комб резко отрицает это мнение, чтобы не отвязывать разум от его главного органа, и вслед за Галлем произносит тавтологию, что причина разумности человека лежит в его мозге, и отличиях этого органа от аналогичных органов других животных. Комб отрицает одновременно и крайность сенсуализма, и крайность спиритуализма, а вместо этого предлагает нечто посередине. Мы уже писали в статье про Галля, что это был буквально физиологический фундамент для априоризма Канта, и почти тоже самое можно сказать про Комба. При чем он даже сам зачем-то берется сравнивать французскую философию последних лет с тем, что немцы назвали антропологией, и выдает свое знакомство с Кантом.

В общем, Комб стоит у истоков развития френологии в Британии, наряду с Джорджом Стюартом Маккензи и Томасом Форстером (который, к слову, открыто поддержал Лоуренса в споре о витализме). К тому моменту в стране уже было достаточно много видных френологов в серьезных научных кругах. В 1820 году Комб фигурирует среди основателей Эдинбургского френологического общества, а в 1823 году был создан «Френологический журнал», где он становится одним из самых главных авторов. Его лекции и труды также привлекли внимание к френологии в других странах Европы и в Соединенных Штатах. Он брал частные уроки ораторского искусства, а современники описывали его как довольно умного и самоуверенного человека. В 1822 году Комб начал читать лекции в Эдинбурге, а в июне 1824 года он опубликовал «Руководство по френологии» и «Основы френологии», к тому моменту превратившись в ведущего френолога страны. Рассказывали, что лекции Комба отличались театральной напористостью. Постепенно приходили новые последователи, возникали общества и начинались споры. Но уже в 1825 году его книги подверглись критике со стороны Фрэнсиса Джеффри, а позже френология снова подверглась критике в 1826 и 1827 годах, но уже со стороны сэра Уильяма Гамильтона, в выступлениях перед Королевским обществом Эдинбурга. Гамильтон к тому моменту уже очень крупный и уважаемый философ (идейно почти как аналог Гегеля и Виктора Кузена). Эта острая полемика была нарочно публичной, и включала в себя взаимные обвинения в искажении фактов. В спорах на эту тему участвовал даже сам Шпурцгейм. Главная польза этой борьбы оказалась в том, что споры о френологии привлекли много внимания к самой проблематике физиологического материализма.

Конституция человека (1828)

Через год после скандальных споров с Гамильтоном, выходит в свет самая популярная работа Комба — «Конституция человека» (1828). Практически сразу после публикации она была осуждена как материалистическая и атеистическая. Не успело пройти и 5 лет с того момента, как были подавлены выступления Лоуренса и Моргана, и вот снова теологи запускают волну истерики. Она выходит в то же самое время, что и радикально-материалистический трактат Бруссе «О раздражении и безумии» (и через несколько лет Бруссе, став лидером французских френологов, начнет активно цитировать работы Комба), и можно было бы даже решить, что здесь Англия выдвинула свой аналог бруссеизма. Однако это не так. Не стоит думать, что это был триумф материализма в Британии. На самом деле работа Комба оказывается довольно плохой, и даже открыто анти-материалистической. Как обычно, консерваторы оказались просто слишком глупыми, чтобы понять, что перед ними на самом деле был эффективный союзник, способный защитить их от материализма при помощи контролированной инъекции заразы. Ещё бы им это понять, если они не верили в действенность прививок от оспы, и даже моя аналогия показалась бы им опасной. Тем не менее, в течение XIX столетия «Конституция человека» значительно превзошла по продажам даже такие книги, как «Остатки естественной истории творения» Роберта Чемберса (1844) и «Происхождение видов» Чарльза Дарвина (1859). Это был настоящий издательский феномен: к 1860 году в Великобритании было продано 100 000 экземпляров, а в Америке — около 200 000. Это сделало книгу Комба четвёртой самой продаваемой книгой в Великобритании во второй четверти века после Библии, «Путешествия пилигрима» и «Робинзона Крузо». Её влияние сохранялось даже тогда, когда френологию окончательно изгнали из официальной науки.

В отличие от более ранних работ Комба, «Конституция» была не простым френологическим руководством (хотя френология занимает здесь центральное место). Мы начнем с ее самой известной и сильной стороны. Эта книга была скорее всеобъемлющим видением человеческой природы и взаимоотношений человечества с природным миром, в основе которого лежала идея всеобщего прогресса. Даже при таком, самом общем её описании, уже очевидны сходства как с работами Ламарка, так и с работами Моргана и Лоуренса. Это была попытка вывести законы функционирования общества из законов природы человека. Так, читая «Конституцию» мы узнаем, что френология раскрывает принцип, по которому все склонности и таланты могут передаваться по наследству. Изначально умственные качества определяются размером, формой и строением головного мозга. Сам мозг является частью нашей организованной системы и, как таковой, он подчиняется законам органического строения тела. Здесь нужно учитывать, что для Комба, даже если относительный размер мозга оставался неизменным на протяжении всей жизни человека, его активность могла варьироваться в зависимости от обстоятельств и уровня стимуляции, обеспечиваемой социальной и физической средой. Активность органов, очевидно, могла изменяться в течение жизни человека, и это отражалось на изменениях в характере человека. Таким образом, способы проявления умственных способностей в характере человека, в значительной степени зависели от их связи с внешним миром. И выходило так, что мозг может развиваться в течении жизни, а поэтому человек, который стал умнее, согласно принципам наследственности Комба, передаст приобретенные характеристики своим детям. Поэтому и возможен всеобщий прогресс человечества, через наследование приобретённых умственных качеств. Сам Комб при этом не был последователем Ламарка, но их идеи настолько пересекаются, что его можно даже посчитать нео-ламаркистом. Из близких к этой теме авторов он сам упоминает разве что Причарда и Эразма Дарвина, но для Комба они слишком аккуратны.

В десятилетия, предшествовавшие публикации «Происхождения видов» Дарвина, «Конституция» была, вероятно, самым важным средством распространения натуралистического прогрессивизма в англоязычном мире. Работы Комба были невероятно популярны среди квалифицированного рабочего класса и радикальной буржуазии. Сама идея о том, что статус человека определяется не аристократическим происхождением, а естественными законами природы и самосовершенствованием, была мощным инструментом эмансипации. И это действительно была неплохая попытка модернизации френологии, хотя сам же Комб очень быстро приходит к выводам в духе евгеники, и все равно советует заключать браки с лучшими особями, чтобы производить качественное потомство. Есть тут и очень заметные проявления расизма, с типичными сравнениями мозгов европейцев и негров. А в остальном текст «Конституции» строится на том, что человек подчинен тем же естественным законам, что и остальная природа, и это выглядит даже неплохо, если добавить к этому ещё и около-социалистические идеи Комба, которые мы рассмотрим дальше.

---

Всё это это могло бы оказаться действительно хорошим сочинением, если бы не одна проблема. Этой проблемой стало желание Комба завалить текст колоссальным количеством самого тупого и дешевого морализаторства, постоянной критикой падших нравов, гедонизма, эгоизма и т.д. и т.п., которые он даже считает ключевой причиной экономических кризисов (см. дальше), проигранных войн и много чего ещё. Это выглядит очень глупо даже в качестве абстрактной идеи, но не менее глупо и как конкретные примеры из книги. Местами эти идеи бывают оформлены так, будто это божественная кара за грехи. Почти каждое рассуждение Комба завершается тем, что низменные функции человека должны подчиняться высшим, интеллектуальным и моральным. При этом Комб ещё свято верит в объективное существование неких «законов природы», созданных лично Богом, и он даже разделил их на три категории: физические, органические и моральные или интеллектуальные. К физическим законам относятся те, которые определяют, что неисправный корабль затонет, а исправный — останется на плаву; органические законы определяют, что тот кто придерживается здорового питания и занимается спортом, будет здоров, а кто питается неправильно и недостаточно занимается спортом, — тот заболеет. Ну а моральные законы указывают на то, что тот, кто

«соблюдает заповеди христианства — будет наслаждаться источником нравственного и интеллектуального счастья».

Буквально с первых страниц книги мы будем постоянно встречать упоминания Творца! Без преувеличений — на каждой второй-третей странице книги есть Бог. Эта книга сильно перегружена попытками Комба доказать всем и каждому, что он самый верующий из всех верующих, мракобеснейший мракобес! Но самого себя Комб считал последовательным деистом. Даже люди, которых он цитирует в первой главе книги уже говорят о многом. Вот буквально все, кто был там упомянут, без никаких исключений и недомолвок: Шпурцгейм, Сократ, Дугалд Стюарт, Хатчесон, Адам Смит, Томас Рид, Томас Браун, Батлер и Пейли. Абсолютно все они квази-религиозные моралисты и святоши, и только один Адам Смит выглядит здесь как небольшое исключение, да и то не совсем. Комб активно цитирует того самого Уильяма Пейли, который на полном серьезе доказывал, что мы живем в лучшем из миров, который полон любви и гармонии. Того самого Пейли, который ставил своей задачей проинтерпретировать абсолютно каждое явление до мельчайших деталей с точки зрения Творения Бога, продумавшего всё наилучшим образом, и ради счастья всех живых существ на планете. В устах последователей этого проповедника даже открытие динозавров не было проблемой, и этот доисторический мир рисовался как царство счастья и гармонии, где хиппи-динозавры из милосердия убивали друг друга быстро и безболезненно (для чего Бог и даровал им такие мощные челюсти). Этот подход к интерпретации всех явлений мира назывался естественной теологией, и Комб буквально призывает остальных ученых действовать в стиле Пейли. Так вот, дальше по книге ссылки на внешних авторов будут не сильно лучше, чем в первой главе. Сам Комб не только искренне верил в Творца, но также ещё категорически отрицал то, что он материалист. Френология не утверждает, будто разум является материей; она лишь доказывает, что в этой земной жизни разум зависит от материального органа (мозга) для своего проявления. Возможно поэтому вскоре нападки церкви и консерваторов свелись просто к одной основной причине — к тому, что идеи Комба подрывали христианскую концепцию первородного греха и свободы воли. Если характер человека и его склонность к преступлениям (или к добродетели) определяются формой черепа и органическими законами, то традиционная мораль и концепция божественного воздаяния рушатся. Действительно, детерминизм был проблемным местом. Но во всем остальном Комб мог бы даже обойти самого консервативного священника и ещё бы смог поучать его нравам. 

В общем, прочтение «Конституции человека» (1828) оставляет очень двойственные, и скорее негативные впечатления. Такой текст при всем желании (а ведь какой уровень популярности у него был!) невозможно встроить в вульгарно-материалистическую традицию. Но он интересен в особенности для реконструкции истории социалистической мысли. Как всегда, идейный консерватор оказывается тактическим союзником социалистов. Так, морализируя экономику, и обвиняя во всех проблемах животные склонности человека, Комб обвиняет во всех бедах аморальность, эгоизм и погоню за богатством. Именно поэтому он говорит, что политэкономы ошибались, принимая накопление богатства за summum bonum; будущая экономическая наука должна ограничивать физический труд и увеличивать морально-интеллектуальные занятия. Комб критикует паровые машины, станки и железные дороги, но не сами по себе, а потому что они служат почти исключительно накоплению богатства, а не сокращению рабочего времени и развитию людей. Я не буду приводить все объемные цитаты, но укажу места, где об этом можно почитать в оригинальном издании 1828 года. Главный фрагмент находится в главе III, раздел III — “Бедствия, проистекающие от попрания нравственного закона”. Этот раздел начинается на стр. 202, но именно критика системы труда, перепроизводства и коммерческого процветания идет примерно на стр. 226-237. В начале он заявляет, что при рациональном ограничении численности населения и правильном использовании машин достаточно «умеренного труда», который оставляет людям время для морального и интеллектуального развития:

«Благодаря машинам и помощи со стороны науки землю можно возделывать, а любые мыслимые блага и предметы роскоши производить в изобилии при условии умеренных трудозатрат со стороны любого населения, которое само по себе не является избыточным. Если бы люди останавливались, едва достигнув этой точки, и посвящали остаток каждого дня нравственным и интеллектуальным занятиям, следствием этого стали бы активные и стабильные рынки, не страдающие от перепроизводства. Труд, направленный на достижение достатка, но не избыточного излишества, находил бы верную и справедливую награду; он также приносил бы огромное приращение счастья, ибо ни одна радость не сравнится с той, что рождается в нравственных чувствах и разуме, пробужденных созерцанием, изучением и соблюдением установлений Творца.

[…] Трудящееся население Британии обречено на изнурительный труд по десять, двенадцать, а порой и четырнадцать часов в день, что истощает их мышечную и нервную энергию, доводя до полной потери сил и не оставляя времени для нравственных и интеллектуальных занятий. Следствием этого становится перенасыщение всех рынков товарами; цены сначала падают до разорительно низкого уровня; затем рабочие остаются без дела и лишаются самого необходимого для жизни, пока не будут потреблены излишки продукции, созданные их прежним чрезмерным трудом, а возможно, и нечто сверх того. Когда это происходит, цены поднимаются слишком высоко из-за того, что предложение оказывается ниже спроса; рабочие возвращаются к труду по прежней системе чрезмерного напряжения; они снова переполняют рынок товарами и снова оказываются без работы, претерпевая ужасающие лишения. В 1825–1827 годах мы наблюдали действие этих естественных законов: огромные массы голодающих и безработных тружеников существовали тогда лишь за счет благотворительности».

Сам Бог заложил в природу вещей, что трудится стоит не больше, чем нужно для производства самого необходимого. Начиная с 231 страницы говорится о том, что коммерсанты называют термином «времена процветания». Эти времена, согласно принципам Комба, являются периодом наибольшего нарушения естественных законов (т.е. работать только для поддержания жизни). Потому что “процветанием” тут считается такое состояние, когда всё трудящееся население занято весь день, кроме еды и сна, производством богатства. Комб называет это посвящением всей жизни службе низших склонностей. Там же он защищает рабочие объединения 1825 года, как естественный тормоз спекулятивного перепроизводства фабрикантов. Рабочие истощены чрезмерным трудом; средние классы мучаются неопределенными прибылями, спекулятивным духом и “неутолимой жаждой богатства”; после делового возбуждения у них наступает внутренняя пустота, которую они пытаются заполнить модными развлечениями или алкоголем. Высшие классы, если не имеют активного занятия, страдают от тоски, раздражительности и расслабления функций тела и ума. Вот итог всей этой капиталистической гонки. Позже по тексту Комб ещё вернется к этой теме несколько раз:

• Стр. 254–255 — где есть важный итог о технике. Комб говорит о паровом двигателе, механическом ткацком станке, железных дорогах, пароходах, каналах и газовом освещении: физическая наука дала массу полезных изобретений, но они становятся источником бедствий, потому что почти исключительно служат накоплению богатства, стяжательству и эгоизму. Он прямо пишет, что мало кто предлагает использовать паровую машину для сокращения рабочего дня низших классов, чтобы дать им досуг для морального и интеллектуального развития.
• Есть еще одно место в главе IV (стр. 281-282), где он возвращается к этому как к примеру “смешанного действия” законов природы. Там Комб снова говорит о “торговом кризисе 1825–6”, выводит его из чрезмерного развития функции Стяжательства и господства эгоистических способностей над моральными и интеллектуальными, а затем описывает цепочку: моральное нарушение → разорение и крушение надежд → душевное страдание → болезненное действие мозга → телесная болезнь → иногда самоубийство → наследственное ослабление детей.
• И есть документальное дополнение в Appendix, Note IV — “Попрание нравственных законов”, начиная со стр. 313. Там он приводит материалы о безработных ткачах Ланаркшира как иллюстрацию деградации рабочих классов из-за чрезмерного труда, колебаний зарплаты, безработицы и нужды.

В качестве дополнения и завершения, чтобы увидеть стиль Комба и лучше понять его внутреннюю мотивацию, приведем полный перевод последнего, заключительного раздела всей его книги. Конечно, здесь уже не так много теологии и морали, ведь в заключении он должен суммировать все идеи в самом общем виде, подавая свою книгу как некую панацею от всех бед, и желательно с таким пафосом и саморекламой, чтобы теория была благосклонно принята, но даже здесь мелькает упоминание о Творце.

Заключение (глава из книги)

Часто задают вопрос: в чем заключается практическая польза френологии, даже если предположить, что она истинна? Несколько замечаний позволят нам ответить на этот вопрос и одновременно представят краткое резюме доктрины, изложенной в предыдущем эссе. До эпохи Галилея Земля и Солнце являли взору явления, в точности подобные тем, что они демонстрируют и ныне; однако их движения представали перед человеческим разумом в совершенно ином свете. До эпохи Ньютона вращение планет было известно как установленный факт, но разум не ведал о принципах их движения. До зари современной химии многие свойства физических тел были установлены путем наблюдений, однако их основополагающие начала и взаимосвязи оставались непостижимыми. Знание может приносить пользу двумя способами: либо делая открытую сущность непосредственно служащей человеческому благу, либо — если это невозможно — путем изменения поведения человека в соответствии с ее свойствами. Пока знание о любой из областей природы остается несовершенным и эмпирическим, непознанные свойства принадлежащих к ней объектов могут сделать наши попытки применить уже известные качества или сообразоваться с ними совершенно бесплодными. Следовательно, лишь тогда, когда открыты фундаментальные принципы, установлены их взаимосвязи, а само знание приведено в систему, наука обретает характер подлинной практической пользы. Заслуга Галилея и Ньютона заключается именно в том, что они оказали подобную услугу астрономии. До появления докторов Галля и Шпурцгейма человечество было на практике знакомо с чувствами и интеллектуальной деятельностью собственного разума, а анатомы знали внешнее строение мозга. Однако наука о Духе пребывала в том же состоянии, что и наука о небесных телах до Галилея и Ньютона. Данное утверждение подтверждается следующими соображениями:

• Во-первых, среди философов не существовало единодушия относительно элементарных чувств и интеллектуальных способностей человека. Личности, обделенные, к примеру, Добросовестностью, отрицали, что чувство справедливости является изначальным свойством человеческой психики. Другие же, лишенные Благоговения, утверждали, что человек по природе своей не склонен к поклонению, и приписывали возникновение религии жреческому вымыслу.
• Во-вторых, вопрос о том, в какой степени первоначальные способности различаются по своей относительной силе, оставался предметом споров или туманных догадок; не существовало и согласия относительно того, являются ли многие действительные достижения дарами природы или же результатом исключительно воспитания.
• В-третьих, различные формы проявления одного и того же чувства часто ошибочно принимались за разные чувства; а способы действия интеллектуальных способностей — за сами эти способности.
• В-четвертых, мозг — по общему признанию, важнейший орган тела, с которым непосредственно сообщаются нервы чувств, движения и ощущений, — не имел установленных функций. Человечество пребывало в неведении относительно его предназначения и его влияния на умственные способности. Более того, до сих пор оспаривается тот факт, что различные его части являются органами различных психических сил и что интенсивность их проявления пропорциональна — cæteris paribus (при прочих равных условиях) — размеру органа.

Если в физике несовершенные и эмпирические знания делают неизвестные свойства тел способными расстроить усилия человека по применению их известных качеств или согласованию с ними своих действий; и если только полное и систематическое изложение фундаментальных принципов и их взаимосвязей может наделить науку её подлинной полезностью, то это положение применимо с равной или даже большей силой к философии человека.

Например, Политика охватывает формы государственного устройства и отношения между различными странами. Любое правление призвано объединять усилия отдельных личностей и регулировать их поведение в обществе. Чтобы изыскать наилучшие средства для достижения этой цели, систематическое познание человеческой природы представляется делом первостепенной важности. Деспотизм, к примеру, способен обуздать некоторые злоупотребления низменными наклонностями, однако он неизбежно препятствует развитию способности к размышлению, а также иных, высших и благороднейших сил человеческого духа. Форма правления может соответствовать природе человека лишь в том случае, если она призвана допускать законное применение и сдерживать злоупотребления всеми его душевными чувствами и способностями. Но как можно создать подобный строй, пока сами эти принципы, сферы их действия и внешние связи остаются недостаточно выясненными? Равным образом и любые отношения между государствами должны находиться в согласии с природой человека, чтобы оставаться неизменно благотворными; и вновь возникает вопрос: как выстроить их, пока сама эта природа остается лишь предметом догадок? Наполеон не верил, что чувство справедливости является врожденным качеством человеческого ума. В своих отношениях с другими державами он полагался на страх и личную выгоду как на главные мотивы поведения. Однако чувство справедливости существовало; и оно, в сочетании с иными способностями, которые он попирал, побудило Европу низвергнуть его с престола. Если бы Наполеон постиг законы человеческой природы и их взаимосвязи так же глубоко и ясно, как принципы математики, в которой он столь преуспел, его разум внес бы существенные поправки в его деяния, и Европа избежала бы неисчислимых бедствий.

Законодательство, как гражданское, так и уголовное, призвано регулировать и направлять человеческие способности в их стремлении к удовлетворению; и, чтобы быть полезными, законы должны соответствовать самому устройству этих способностей. Однако как могут издаваться благотворные законы, пока сам объект управления — человеческая природа — не изучен во всей точности? Противоречивость и запутанность законодательства даже у самых просвещенных народов во все времена служили мишенью для сатириков; да и могло ли быть иначе? Законодатели устанавливали правила для управления свойствами человеческой натуры, которые, как им казалось, они постигли; однако либо заблуждения в их собственных представлениях, либо влияние иных свойств — неведомых или оставленных без внимания — неизменно сводили их намерения на нет. Например, закон, каравший за ересь сожжением на костре, был обращен нашими предками к таким качествам, как Осторожность, Самолюбие и прочим низшим чувствам; однако Интеллект, Благоговение, Совестливость и Твердость были исключены ими из оценки движущих мотивов человека — и именно эти качества заставили пренебречь данным законом.

В сводах законов по сей день остается немало установлений, находящихся в столь же явном разладе с природой человека.

Образование имеет целью просветить интеллект и нравственные чувства, а также развить их силу. Но как можно успешно достичь этой цели, когда сами способности и чувства, законы, которым они подчинены, и их отношения с внешними объектами остаются не выясненными. Соответственно, теории и методы, применяемые в образовании, неисчислимы и противоречивы, чего не могло бы случиться, если бы люди знали устройство того объекта, который они развивают.

Нравственность и религия также не могут обрести систематический и доказательный характер до тех пор, пока не будут определены первичные свойства разума и их взаимосвязи. Можно предположить, что Божество, сотворив нравственные силы и внешний мир, действительно согласовало их между собой; так, чтобы отдельные личности и целые народы, следуя законам морали, в каждом отдельном случае содействовали своим высшим интересам, а отступая от них — неизбежно приносили эти интересы в жертву страстям или иллюзорным представлениям о выгоде. Однако до тех пор, пока природа человека и её связь с внешним миром не будут научно установлены и систематически изложены, будет невозможно подкрепить мораль убедительным доказательством её совпадения с личным интересом, как предполагалось выше. Свойственная большинству людей склонность считать, что целесообразность не всегда совпадает со справедливостью, служит ярким свидетельством того, насколько ограниченные знания об устройстве человека и внешнего мира всё ещё преобладают в обществе.

Разногласия в религиозных доктринах также, очевидно, берут своё начало в неведении относительно первичных способностей и их соотношений. Эти способности у разных людей развиты в различной степени, и каждый человек наиболее восприимчив к тем объектам и взглядам, которые созвучны силам, преобладающим в нем самом. Вследствие этого при чтении Писания один убеждается, что оно утверждает кальвинизм; другой, обладая иным сочетанием способностей, обнаруживает в нем лютеранство; а третий твердо верит, что единственно верным толкованием является социнианство. Эти люди, как правило, не имеют ясного представления о том, что взгляды, поражающие их воображение с наибольшей силой, предстают в совершенно ином свете перед умами, имеющими иную организацию. Верное толкование откровения должно пребывать в гармонии с велениями нравственных чувств и разума, удерживающих животные наклонности в подчинении. Оно может по праву выходить за пределы того, чего они способны достичь самостоятельно, но оно не может им противоречить. В противном случае библейское откровение оказалось бы противопоставлено врожденным велениям способностей, заложенных Творцом, что недопустимо, ибо Божество слишком могущественно и мудро, чтобы быть противоречивым. Однако человечество никогда не удастся склонить к подобным толкованиям, доколе каждый принимает свой собственный разум за мерило человеческой природы в целом и полагает, будто его личные впечатления тождественны абсолютной истине. Таким образом, утверждение природы человека на научной основе и в систематической форме должно послужить делу как нравственности, так и религии.

Профессии, занятия, развлечения и продолжительность усилий каждого индивидуума также должны соотноситься с его физической и ментальной конституцией; однако до настоящего времени не существовало никакого руководящего принципа, который регулировал бы практику в этих важных аспектах — еще одно свидетельство того, что наука о человеке оставалась неизведанной. Достаточно лишь обратить внимание на сцены, ежедневно разворачивающиеся в обществе, чтобы получить неопровержимое подтверждение тех последствий, что проистекают из отсутствия истинной теории человеческой природы и её взаимосвязей. Каждый школьный наставник, каждый профессор колледжа, каждый автор, редактор и публицист, каждый член Парламента, советник и судья обладает набором собственных представлений, которые в его сознании занимают место системы философии человека. И хотя он, возможно, не привел свои идеи в систему и даже не признает их теорией, они, тем не менее, служат для него эталоном, на основании которого он на практике судит обо всех вопросах морали, политики и религии. Он отстаивает любые взгляды, совпадающие с его собственными, и осуждает всё, что от них отличается, с такой же непоколебимой догматичностью, как и самый упрямый теоретик на свете. Каждый также презирает идеи своих собратьев в той мере, в какой они расходятся с его собственными. Короче говоря, человеческие способности слишком часто действуют просто как инстинкты, проявляя всю противоречивость и неопределенность слепого чувства, не просвещенного пониманием собственной природы и целей. Отсюда и общественные меры государственного масштаба — касаются ли они образования, религии, торговли, промышленности, помощи бедным, уголовного права или любых других насущных интересов общества — вместо того чтобы рассматриваться как части единой системы общественного устройства и приводиться в соответствие с научными принципами в гармонии друг с другом, поддерживаются или отвергаются на узких и сугубо эмпирических основаниях. Это зачастую порождает проявления невежества, предрассудков, корысти, нетерпимости и фанатизма, которые значительно препятствуют прогрессу. В самом деле, единодушие даже среди людей здравомыслящих и добродетельных останется недостижимым до тех пор, пока не будет принят некий эталон философии разума, способный направлять индивидуальные чувства и восприятия. Нынешнее положение вещей было бы невозможным, если бы образование включало в себя истинную систему познания человеческой природы и её связей.

Следовательно, если френология истинна, то по мере своего развития она восполнит указанные выше недостатки. Однако здесь естественным образом возникает иной вопрос: каким образом изложенные взгляды — в предположении, что они содержат долю истины — могут быть применены на практике? В ответ я замечу, что общественные институты и нравы отражают состояние умов тех влиятельных классов, при которых они господствуют. Суды над старыми женщинами и сожжение их как ведьм ясно указывают на преобладание Деструктивности и Чудесного над Интеллектом и Благожелательностью в душах тех, кто был повинен в столь жестоких нелепостях. Практики судебных поединков, равно как и испытания огнем и водой, свидетельствуют о том, что у людей, их допускавших, в высокой степени были активны Склонность к борьбе, Разрушительность и Благоговение, сочетавшиеся с глубоким интеллектуальным невежеством относительно естественного устройства мира. Подобным же образом огромные суммы, с готовностью растрачиваемые на войны, и скудные средства, с неохотой выделяемые на общественные улучшения; неистовая энергия, проявляемая в погоне за богатством, и всеобщее равнодушие к поиску знаний и добродетели — всё это недвусмысленно провозглашает активность Склонности к борьбе, Разрушительности, Стяжательства, Самолюбия и Тщеславия при сравнительно умеренной живости Благожелательности и Интеллекта у нынешнего поколения. Следовательно, прежде чем изменятся привычки человечества, должно измениться состояние его ума. Нет более пагубного практического заблуждения, чем создание институтов, значительно опережающих ментальное состояние народа. Рациональный метод заключается в том, чтобы сначала просветить разум, затем пробудить чувства и, в последнюю очередь, выстроить общественные порядки в гармонии с ними, опираясь на них как на свой фундамент.

Взгляды, изложенные в предыдущих главах, если они основаны на самой природе, со временем должны, как ожидается, привести к значительным переменам во многих обычаях и стремлениях общества; однако для достижения этого результата сами принципы должны быть сначала признаны истинными; затем их следует усердно преподавать; и лишь тогда, когда общественное сознание будет полностью подготовлено, можно будет предлагать важные практические преобразования. Мне представляется, что потребуется долгая череда лет, прежде чем даже цивилизованные народы придут к состоянию, позволяющему им систематически повиноваться законам природы.

Предыдущие главы можно рассматривать, в некотором смысле, как введение к «Очерку о воспитании». Если изложенные в них взгляды в целом верны, то из этого следует, что подлинное образование еще едва ли началось. Если Творец наделил тело, разум и внешнюю природу определенным устройством и расположил их так, чтобы они взаимодействовали друг с другом, принося человеку счастье или страдание согласно неким четким принципам; и если это воздействие происходит неизменно, неуклонно и непреодолимо, независимо от того, обращают на него люди внимание или нет, — то очевидно, что сама основа полезного знания должна заключаться в ознакомлении с этим природным миропорядком. Ценность образования будет прямо пропорциональна тому, в какой мере оно передает подобные сведения и тренирует способности человека действовать в соответствии с ними. Чтение, письмо и счет, составляющие суть обучения, доступного низшим сословиям, являются лишь средствами приобретения знаний, но не составляют их сути. Древнегреческий и латинский языки, а также математика, добавляемые в образование средних классов, — все это по-прежнему лишь средства получения информации: таким образом, за исключением тех немногих, кто посвящает себя естественным наукам, общество уделяет крайне мало внимания изучению законов природы. Следовательно, придерживаясь изложенных выше взглядов, каждому человеку по мере ознакомления с естественными законами надлежит повиноваться им и передавать свой опыт их действия другим. При этом следует избегать любых попыток насильственного ниспровержения существующих институтов или оскорбления общественных чувств несдержанными дискуссиями. Изложенное учение, если оно верно, позволяет нам утверждать, что наиболее успешным методом улучшения участи человечества будет тот, который обращается непосредственно к нравственным чувствам и разуму людей. На основании собственного опыта и наблюдений я могу добавить: по мере того как человек постигает истинное устройство человеческого разума, его убежденность в действенности этого метода будет лишь возрастать. Следующим шагом должно стать преподавание этих законов юношеству. Их умы, еще не обремененные предрассудками, воспримут эти законы как нечто созвучное их собственной природе. Первое же поколение, усвоившее их с младенчества, приступит к преобразованию общественных институтов в соответствии с их велениями; и с течением веков они могут, в конечном счете, быть признаны практически полезными. Все истинные теории со временем брались на вооружение и оказывали влияние на практику; я не вижу причин опасаться, что нынешняя станет исключением. Крах всех предшествующих систем — естественное следствие их беспочвенности; если и эта окажется подобной им, она заслужит — и, несомненно, встретит — ту же участь. Осознание важности естественных законов приведет к их соблюдению, что повлечет за собой совершенствование развития мозга, тем самым увеличивая как само желание, так и способность к повиновению им.

Наконец, если верно, что соблюдение естественных законов является необходимым условием счастья в этом мире, и если добродетель и счастье неразрывно связаны, то религиозные наставники человечества, вероятно, обнаружат в повсеместном неведении этих законов одну из причин того скромного успеха, который до сих пор сопутствовал их собственным усилиям по улучшению участи человеческого рода. Возможно, они сочтут вполне согласным с их священным долгом наставлять людей в естественных установлениях Творца в дополнение к Его явленной воле и призывать к повиновению и тем, и другим. Они обладают столь обширным влиянием на лучших членов общества, что их поддержка может ускорить, а их противодействие — задержать на целое столетие практическое принятие естественных законов в качестве ориентиров человеческого поведения.

Моральная философия (1840)

Если даже отвлечься от книги «Конституция человека» (1828), то и в других отношениях Комб тоже выделяется из того усредненного образа, который обычно связывают с физиологическим материализмом. Например, Комб стремился улучшить государственное образование посредством национальной и несектантской системы. Он твердо придерживался мнения, что государство должно участвовать в системе образования. Также вполне в духе либералов своего времени, Комб был очень обеспокоен реформой тюремной системы. Он и Уильям А.Ф. Браун начали дискуссию о введении гуманного обращения с психиатрическими пациентами в финансируемых государством психиатрических лечебницах (совпадение ли, что из всех французских физиологов френолог Галль больше всего цитировал и одобрял работы психиатра Пинеля?). 

В 1833 году Комб женился на Сесилии Сиддонс, дочери знаменитой актрисы Сары Сиддонс и сестре Генри Сиддонса, автора книги «Практические иллюстрации риторических жестов и действий» (1807). Она принесла ему состояние и счастливый брак, которому предшествовала френологическая проверка на совместимость. Несколько лет спустя он ушел из юриспруденции, живя в достатке. После женитьбы Комб посвятил свои последние годы продвижению френологии на международном уровне. Переехав в Германию в 1837 году и закрыв свою юридическую практику, чтобы полностью посвятить себя френологии, он вместе с женой посетил Соединенные Штаты. Он оставался там два года и за время своего визита прочитал 158 лекций по френологии. Находясь в США он оказал огромное влияние на Горация Манна (отца американской системы государственного образования), который использовал идеи Комба для обоснования своих школьных реформ. В 1838 году Комб опубликовал «Ответы на возражения против френологии». Вернувшись в Великобританию в июне 1840 года, он опубликовал свою «Моральную философию» (1840) и «Заметки о Соединенных Штатах Северной Америки» (1841).

В 1842 году Комб провел курс из 22 лекций по френологии в Гейдельбергском университете имени Рупрехта-Карла; он также много путешествовал по Европе, посещая школы, тюрьмы и психиатрические лечебницы. Около 1848 года Комб даже помог основать школу в Эдинбурге, работавшую по принципам Уильяма Эллиса, и преподавал там френологию и физиологию. Это было вызвано открытием лондонской школы Биркбек 17 июля 1848 года. В 1855 году вышла работа «Френология в живописи и скульптуре». Кульминацией автобиографической философии Комба стала работа «О взаимосвязи науки и религии», впервые опубликованная в 1857 году. Комб даже обратился к экономической сфере с брошюрой «Вопрос о валюте» (1858). Более полный френологический подход к политической экономии был позже изложен Уильямом Баллантайном Ходжсоном, но много чего можно узнать даже из трактатов самого Комба, написанных в 40-е годы.

---

Теперь вкратце о том, из чего состоит «Моральная философия» (1840) Джорджа Комба. Всего в этой книге 20 лекций, к которым добавлено приложение о причинах коммерческого кризиса. В основном всё это просто повторение идей из «Конституции человека» (1828), только немного в расширенном виде. Ничего совершенно нового здесь нет. В начале Комб объясняет происхождение курса. Ещё в 1832 году в Эдинбурге возникла ассоциация, созданная «индустриальными классами» для вечернего самообразования после работы, в общем, читались лекции для рабочего класса. Поэтому курс не был рассчитан на узких академиков, и Комб сознательно избегает чрезмерно абстрактных споров и выбирает темы с прямым практическим смыслом — здоровье, воспитание, брак, бедность, преступность, правительство, поручительство, опека и т.д. В зимний сезон 1835-1836 годов Комб прочитал там 20 лекций по моральной философии; параллельно с этим читались курсы астрономии и химии. Аудитория была довольно широкой, несколько сотен слушателей обоего пола. Как и в тот раз, Комб строит моральную философию на френологии. Он признаёт, что для тех, кто не принимает френологию, его основание будет выглядеть сомнительным. Но сам он считает френологию не гипотезой, а индуктивно установленной наукой о мозге и душевных способностях. Он сравнивает сопротивление френологии с сопротивлением гелиоцентризму или с неверием современников Гарвея в кровообращение, но отрицание факта не отменяет самого факта. Так что, моральная обязанность выводится из строения человеческой природы, а человеческая природа, по Комбу, познаётся через мозговые органы и соответствующие им способности. В предисловии он также отвечает критикам, прежде всего обвинению, будто он ставит «моральную науку» выше Откровения и тем самым «отменяет» Библию. Но сам Комб считает, что подлинное толкование религии не может устойчиво противоречить строению природы, и наука может только усилить христианскую веру. Ещё один важный пункт: Комб не считает, что «простое знание» автоматически делает человека добродетельным. Он подчёркивает, что нужно тренировать чувства, привязанности и моральные склонности. Но без знания законов природы эта тренировка слепа. Он говорит, что «высшее влияние» религии действует не вместо естественных законов, а через них и в согласии с ними. Незнание природы не спасло прежних людей от сожжения «ведьм»; философия и естествознание, по его мысли, сделали больше для прекращения этой практики, чем одно благочестие без знания. В конце предисловия появляется формула, которая станет стержнем книги: морально правильно то, что одобрено просвещённым интеллектом, действующим вместе с моральными чувствами (отраженными в особых отделах мозга): благожелательностью, совестливостью/справедливостью и почтением/религиозным чувством. На возможный вопрос о том, кто будет выступать тем самым Просвещенным, который задает стандарты, Комб отвечает, что наиболее авторитетны те умы, в которых лучше всего развиты моральные и интеллектуальные органы, где животные склонности не господствуют над высшими способностями.

Это настолько буквальный повтор прошлой книги, что можно было бы и не суммировать, но я вкратце сделаю этот повтор, тем более, что может быть так система будет изложена более цельным образом. 

Главная идея книги в том, что мораль — не произвольный свод правил, не простая воля государства, не чистая польза или божественное откровение, а система из естественных законов, вписанных в телесно-психическую конституцию человека. Человек создан с определенными органами и способностями, с животными склонностями, моральными чувствами и интеллектуальными силами. Каждая способность имеет законное применение и злоупотребление. Поэтому нравственная задача состоит не в подавлении природы вообще, а в правильной иерархии природы: низшие склонности должны служить высшим моральным чувствам и просвещенному разуму. Нравственно правильно то, что одобряется «просвещенным интеллектом», действующим вместе с благожелательностью, совестливостью и благоговением; действия, которые эти способности отвергают, неправильны. Комб спорит сразу с несколькими традиционными теориями морали. Гоббсу он противопоставляет мысль, что мораль не может зависеть только от воли гражданского правителя. Мандевилю — что добродетель не сводится к социальной дрессировке и философии эгоизма. Юму — что полезность конечно важна, но сама по себе она не исчерпывает морали. Пейли и его версии религиозного утилитаризма — что долг не следует выводить только из расчета на будущую награду. Саму Комбу ближе версия епископа Батлера: внутри самого человека есть высший регулирующий принцип, которому низшие склонности должны повиноваться. Но он хочет заменить батлеровскую моральную психологию более «физиологической» версией. Моральные чувства имеют, как он думает, свои мозговые органы, а это значит, что этика может стать естественной наукой о правильном употреблении человеческих способностей.

Очень важна его теория естественных санкций. Комб отвергает грубое представление о Провидении как о внешнем судье, который произвольно вмешивается в каждый случай. Мол сегодня он утопил грешника, завтра погубил ребенка, послезавтра чудом наказал или наградил. Это, по его мнению, суеверная картина. Истинное божественное управление миром действует через устойчивые законы природы: физические, органические, моральные и интеллектуальные. Если падает башня или ломается карета, то причина этого события не в тайном наказании конкретных людей за грехи, а в нарушении физических условий прочности башни и кареты. Если человек разрушает свое здоровье, то страдает не потому, что его сверхъестественно покарали, а потому что были нарушены органические законы тела. Если общество порождает преступность и бедность, то оно пожинает последствия дурных социальных условий. Отсюда у Комба возникает довольно жесткий натуралистический морализм. Незнание естественных законов не освобождает от наказаний, потому что наказания заложены в саму причинность мира. Он подчеркивает, что «высшее влияние» не спасает людей, если они пренебрегают законами природы; пример с ведьмами ему нужен для того, чтобы показать, как религиозные люди, не знающие естественной философии, могут совершать чудовищные преступления. И это именно знание природы, а не мистическое вдохновение, уничтожает такие формы варварства. В этом месте Комб наиболее близок к линии просветительского натурализма.

Из этой основы он выводит индивидуальные обязанности. Первая обязанность человека это знание. Не просто книжная ученость, а знание себя, своего тела, ума, общества и законов, по которым работают все вещи. Человек, в отличие от животного, не имеет достаточного набора слепых инстинктов; ему дан разум, чтобы он сам открыл условия собственной жизни. Поэтому невежество для Комба это не безобидная слабость, а источник нравственного зла. Человек, не знающий органических законов, губит свое здоровье; не знающий законов воспитания — портит детей; не знающий политической экономии — участвует в устройстве бедствий; не знающий психологии — неправильно судит преступников. Вторая индивидуальная обязанность состоит в сохранении телесного и душевного здоровья. Здоровье у него становится моральным долгом. Тело это не какая-то низшая и грязная оболочка, а инструмент исполнения всех остальных обязанностей. Мозг, нервы, мышцы, пищеварение, сон, воздух, движение — все это не мелочи, а условия для реализации нравственной жизни. Человек, который разрушает себя чрезмерной работой, пьянством, неправильным режимом или умственным перенапряжением, не просто вредит себе, а он уменьшает свою способность быть полезным, разумным и добродетельным. Отсюда же его защита развлечений. Комб не пуританин в смысле полного запрета удовольствия. Он считает, что разные способности утомляются от однообразной работы, и потому человеку нужна смена занятий. Музыка, прогулки, игры, эстетические удовольствия, умеренные развлечения — все они не зло сами по себе. Зло начинается, когда частная способность выходит из подчинения моральным чувствам и разуму. Поэтому он призывает не уничтожать институты, основанные в природе, а очищать их от злоупотреблений. 

Далее он переходит к домашней морали. Человек, по Комбу, по природе существо социальное; вне отношений с другими его способности остаются без правильного объекта. Брак он выводит из сочетания полового чувства, привязанности, любви к детям, моральных чувств и интеллекта. Поэтому брак для него не искусственное изобретение церкви или государства, а естественный институт. Он защищает моногамию и верность как форму, в которой семейные чувства получают наиболее полное и нравственно организованное удовлетворение. Полигамия отвергается не только по религиозным, но и по натуралистическим причинам: она, по Комбу, несправедлива к женщинам, разрушает полноту взаимной привязанности и не согласуется с равновесием полов. Особенно характерен его разбор ранних браков. Он утверждает, что гражданский закон может разрешать брак в слишком раннем возрасте, но естественный закон тела и мозга этого не одобряет. Ранние браки, по его мнению, заключаются при недостаточной физической и умственной зрелости, они ведут к неудачному выбору партнера, бедности и передаче детям худших органических условий развития. В вопросе развода Комб не держится за абсолютную нерасторжимость брака. Если брак как естественный институт существует ради взаимной поддержки, нравственной симпатии и воспитания детей, то союз, превратившийся в постоянную ненависть и разрушение, противоречит собственной цели. Он считает жестоким приносить полностью несчастных супругов в жертву абстрактному устрашению легкомысленных людей. Большой блок книги посвящен детям. Родители обязаны не только родить и кормить, но и воспитывать, образовывать, развивать тело, моральные чувства и интеллект детей. Если родители передали детям «хорошо уравновешенные» способности и правильно их воспитали, то они редко будут жаловаться на неблагодарность. Если же дети дурно устроены или дурно воспитаны, то страдания родителей являются естественными последствиями их собственных действий. 

Социальная философия Комба начинается с критики фантазий о «естественном состоянии» и общественном договоре. Общество, разделение занятий и неравенство рангов он тоже выводит из человеческой конституции. Люди имеют разные сочетания способностей, разные темпераменты, разную силу тела и ума; поэтому одни естественно склонны к механике, другие к торговле, третьи к искусству, четвертые к управлению или религии. Разделение труда не просто хитрое изобретение разума, а следствие природного разнообразия способностей. Но при это Комб различает естественное разнообразие способностей и искусственные привилегии. Поэтому титулы, наследственные преимущества, юридические фикции, которые дают высокий ранг без соответствующих качеств, он считает злоупотреблением, и этот текст можно читать даже как атаку против аристократии. И все же, его анализ современного общества строится вокруг конфликта между низшими и высшими способностями.

История, по Комбу, слишком долго была царством животных склонностей, полная борьбы за имущество, за власть, славу и господство. Современная коммерческая цивилизация уже лучше варварства, потому что она развивает трудолюбие, порядок и разумные расчеты; но даже современная система все еще подчиняет людей конкуренции за богатство и статус. Дети с раннего возраста вводятся в систему соперничества; взрослые работают до истощения; торговцы, фабриканты, профессионалы вынуждены участвовать в бесконечной гонке; рабочие превращаются в придатки для крайне узкой операции в системе машинного производства. Разделение труда повышает продуктивность, но без образования оно делает человека интеллектуально беспомощным. Поэтому его социальный идеал — не уничтожение труда, а его очеловечивание. Техника и механические изобретения, по Комбу, должны не просто увеличивать массу товаров, а освобождать время для морального и интеллектуального развития. Он мечтает об обществе, где производительный труд занимает умеренную часть дня, а остальное время идет на образование, общественные обязанности, культуру, религию, науку и развитие высших способностей. Причины пауперизма Комб видит не в одной «лени бедных». Он выделяет телесно-умственные дефекты, наследственные и приобретенные привычки пьянства, грубое невежество и даже влияние коммерческих кризисов, которые выбрасывают людей из труда, и приучают их к зависимости. Поэтому помощь бедным — долг общества, но простая раздача или дешевое содержание в работных домах не решает проблему. Нужно устранять причины. Например, устроить здоровое питание, следить за состоянием здоровья в целом, а также неплохо бы развивать общественное воспитание, давать образование, придумать варианты досуга, чтобы предотвратить алкоголизм, а также стоило бы уменьшить рабочее время и продумать нормальную организацию промышленности.

Пьянство он объясняет физиологически. Алкоголь, по Комбу, усиливает кровообращение, возбуждает крупные мозговые «органы» животных склонностей и подавляет меньшие, более тонкие органы моральных и интеллектуальных способностей; затем наступает упадок, тяга к новому стимулу и постепенное разрушение нервной системы. Причины пьянства он ищет в наследственной предрасположенности, чрезмерном труде при плохом питании, невежестве, скуке и недостатке благородных занятий. Преступность Комб также трактует не через чистую свободную волю, а через сочетание мозговой организации, воспитания и обстоятельств. Он считает, что если человек с сильными животными склонностями и слабыми моральными органами помещен в среду соблазнов, то преступление становится почти неизбежным. Отсюда его спор с карательной юстицией. Общество сначала оставляет человека на произвол, затем ждет преступления, потом тратит силы на полицию, суд, тюрьму и казнь, даже не исследуя причин. Это неразумно, и стоило бы искать способы предупреждения преступлений, такие как моральное и интеллектуальное воспитание, правильный подбор людей к должностям, устранение соблазнов, или хотя бы провести реформу тюрем. Самый спорный элемент здесь — его вера, что френология позволит заранее распознавать людей с опасным преобладанием низших склонностей. Он приводит пример с почтовой службой, и утверждает, что правительство могло бы отбирать людей с преобладанием моральных и интеллектуальных органов, чтобы уменьшить кражи. В его логике общество несет часть вины, если ставит людей с неустойчивым характером в обстоятельства, где соблазн сильнее их способности сопротивляться. Это одновременно гуманнее старой карательной доктрины и опаснее ее: гуманнее, потому что ищет причины; опаснее, потому что легко превращает социальную политику в биологическую сортировку. В тюремной политике Комб выступает против мести. Наказание должно защищать общество и исправлять преступника, а не удовлетворять разрушительные чувства публики. Тюрьма должна отсекать преступника от вредных влияний, приучать к труду, дисциплине, порядку. Но и этого мало, ведь нужны учителя, нравственное воспитание и развитие интеллекта. Нужна постепенная проверка способности к свободе. Человек должен возвращаться в общество не после механически отмеренного срока, а когда видны признаки, что его способности перестроены и он способен жить без преступления. 

Политическая теория Комба тоже выводится из психологии. Государство, по его мнению, не возникает ни просто из договора, ни из божественного права королей. Оно возникает из социальных инстинктов, благоговения перед силой и авторитетом, стремления некоторых людей к господству и потребности общества в порядке. Народ может быть независимым от внешнего завоевателя, но при этом внутренне несвободным, если у него нет моральной и интеллектуальной зрелости. Свобода требует не только институтов, но и развитого населения. Отсюда его типология форм правления. Деспотизм, по Комбу, естественно возникает у грубых и невежественных народов, где преобладают животные склонности и требуется сильное принуждение для поддержания порядка. Смешанная монархия соответствует переходному обществу, где уже есть образованные классы, но масса еще не готова к полному самоуправлению. Демократия выше по принципу, потому что дает всем классам участие в законодательстве, и ослабляет классовые привилегии в пользу меньшинства; но она требует массового образования, иначе политические институты будут опережать моральное развитие народа. Он даже замечает, что в США политическая машина равенства уже создана, но нравственное и интеллектуальное образование массы, по его мнению, еще не соответствует высоте этих институтов.

Религиозная часть книги в очередной раз показывает, что Комб не атеист и не строгий материалист. Природа для него есть текст Бога. Но его теизм сильно натурализован. Естественная теология, по Комбу, должна быть индуктивной наукой. Как физика изучает устройство глаза и приходит к выводу о замысле, так моральная философия изучает человеческие способности и выводит обязанности из их правильного употребления. Откровение, по его схеме, не уничтожает разум и естественную теологию; оно сообщает истины, которых разум сам не достиг бы, но разум и знание природы нужны, чтобы правильно понимать и применять религию. Религиозные чувства он связывает с благоговением, удивлением и надеждой (за что отвечают отдельные органы мозга). Интеллект не создает религию, а направляет эти чувства к правильному объекту. Если интеллект темен, религиозные чувства обращаются к идолам, суевериям и фанатизму; если он просвещен, то они ведут к почитанию единого Бога и к практической нравственности. Каждая из 10-ти заповедей не только дана Моисею, но и «написана» в человеческой конституции. В заключительной части Комб отвечает на обвинение, что популярные лекции, библиотеки, журналы, науки и «полезное знание» якобы отвлекают народ от Евангелия. Но он считает, что науки не враги христианства, а скорее подготовка для его практического осуществления. Нельзя ожидать, что люди будут жить по христианским заповедям братства и любви, если они не понимают законов тела, ума, общества, экономики и воспитания. Наука раскрывает устройство мира, а религия должна опереться на это знание, а не проклинать его. В этом смысле Комб ведет наступление против церковного антиинтеллектуализма, хотя сам остается внутри религиозной картины мира.

---

Отдельно от лекций идет приложение о причинах коммерческого кризиса. Комб перепечатывает статью 1826 года о коммерческом кризисе в Британии, и добавляет ее для американской публики, потому что США пережили аналогичные потрясения в 1837 и 1839 годах. Схему мы уже встречали. Когда низшие способности — жажда накоплений, самолюбие, любовь к одобрению, азарт обогащения — подчиняют себе общественные институты, тогда и возникает бедствие. Коммерческий кризис для него не просто техническая ошибка рынка, а морально-экономическое наказание за нарушение естественной справедливости. Но чисто материально, главный виновник кризиса — бумажная валюта и банковские билеты (см. аналогичная критика бумажных денег у Джефферсона, Дестюта де Траси, Т.Ч. Моргана и т.д.). Комб рассуждает так: если человек имеет £20 000 капитала, вложенного в землю, дома или государственные бумаги, и получает с него доход, а затем под залог этого имущества выпускает банкноты еще на £20 000 и дает их в кредит, то он фактически получает двойную выгоду. Его реальный капитал продолжает приносить доход, а выпущенная бумага тоже приносит процент. Поэтому банкир, выпускающий банкноты, может давать кредит дешевле, чем тот, кто распоряжается реальным денежным капиталом. В этом Комб видит несправедливость, ведь один участник рынка как будто «и имеет пирог, и съедает пирог». Дальше он описывает механизм пузыря. При металлической валюте, по его мнению, производство ограничено количеством золота и серебра, которые нельзя мгновенно увеличить. Если товаров произведено слишком много, то деньги становятся относительно редкими, цены падают, производство охлаждается. Бумажная валюта переворачивает этот порядок. Чем больше сделок, векселей и кредитов, тем больше банкнот; чем больше банкнот, тем выше цены; поэтому рынок может показывать рост именно тогда, когда в реальности идет перепроизводство. Сигнал опасности заглушается кредитной эмиссией.

Кризис наступает, когда бумага возвращается к банкам и возникает требование реальной оплаты. Банки требуют платежей от торговцев; торговцы имеют не деньги, а товары; товары произведены не под реальную потребность, а под иллюзию прибыли; тогда цены обваливаются и за этим следуют банкротства. Если у банков есть реальное имущество, то они выживают, но сокращают выпуск банкнот, сжимают обращение и тем самым усиливают падение цен. Потом запасы товаров исчерпываются, торговля оживает, доверие возвращается, банкноты снова идут в печать — и цикл повторяется. Однако Комб считает, что проблема не только в мелких банкнотах, а в бумажной валюте как таковой. Он хочет устранить денежную форму, которую можно производить без труда и расширять без естественного ограничения. Его денежная теория жестко «антибумажная» и довольно наивно привязана к идее особой природы золота и серебра; но в ней есть и сильная критика спекулятивного кредита.

Самая интересная социальная мысль в этом приложении — связь кризиса с рабочим временем. Комб считает, что если бы труд не вытягивался до десяти-двенадцати часов, а часть из каждого дня систематически отдавалась школам, библиотекам, и в целом моральному и интеллектуальному развитию, то перепроизводство уменьшилось бы, рынок стал бы устойчивее, преступность снизилась бы, а рабочие получили бы человеческое развитие. Иначе говоря, кризис для него связан не только с банками, но и с тем, что общество организовано вокруг низшей приобретательности, а не вокруг всестороннего развития. Он даже защищает рабочие коалиции и забастовки как естественный тормоз перепроизводства. Когда рабочие добиваются повышения зарплаты и временно прекращают труд, то промышленники жалуются, что страна вот-вот погибнет; Комб отвечает, что в конкретном случае это задержало дальнейшее накопление лишних товаров, и тем самым только смягчило кризис. Он приводит пример Глазго и пример кожевенного производства. Там, где предложение не могло быть искусственно раздуто жадностью производителей, цены держались устойчивее.

В постскриптуме 1840 года он считает последующие события подтверждением своей теории. Он ссылается на Манчестерскую палату торговли и производства. Расширение бумажной валюты тогда поднимало цены, а сокращение опускало их примерно на 25% за несколько месяцев. В аналогичной ситуации в штате Нью-Йорк, по его словам, система позволяла закладывать недвижимость или государственные бумаги контролеру и получать банкноты на их стоимость. Это Комб называет идеалом бумажной системы, когда человек как будто тратит ферму и одновременно продолжает иметь ферму. Следствием из этого становится банковская мания, рост цен, спекуляции, импорт товаров, требование металлических платежей, последующие банкротства и общий обвал. В этом приложении виден лучший и худший Комб одновременно. Лучшая его часть — критика финансовых иллюзий, перепроизводства, чрезмерного труда и слепой конкуренции. Худшая — там, где он выступает как моралист, который слишком быстро переводит сложные экономические процессы в схему «низшие органы против высших», и где он показывает себя, как сторонник довольно грубой антибумажной денежной доктрины. Но в любом случае он довольно близок по своим идеям к усредненному политику-радикалу, чартисту или даже социалисту. Это совсем не тот социал-дарвинизм, которого можно ожидать от настолько идейного френолога.