Кабанис - вульгарный материализм во Франции

Автор текста: Friedrich Hohenstaufen

Для контекста стоит рассмотреть статьи про Рёдерера, Дону, Ларомигьера, Дежерандо и Гара. Кроме того, на сайте есть отдельная статья с пересказом его главного сочинения я его полным переводом.

Также смотрите содержание Мемуаров Института Франции.

Несмотря на то, как называется эта статья, мы совсем не хотим сказать, что Кабанис был «плохим» материалистом. Мы также не хотим сказать, что такими были Ламетри, Бюхнер, Молешотт и т.д. Наоборот, одна из целей нашей группы — реабилитация доброго имени всех этих мыслителей, пострадавших от марксистской клеветы. Но как и в случае с «утопическим социализмом», термин «вульгарный материализм» уже достаточно распространен, и как мы надеемся, с таким названием читателям будет проще найти этот материал. Кабанису вообще досталась одна из самых неблагодарных форм философского бессмертия. Его имя знают люди, которые никогда не открывали его книг: достаточно только вспомнить, что мозг выделяет мысль примерно так же, как печень выделяет желчь. После этого обычно следует приговор «вульгарному материализму», и знакомство с автором считается завершённым. Между тем фраза, послужившая поводом для столь продолжительного скандала, находится в исследовании, посвящённом гораздо более трудным вопросам. Каким образом из жизни чувствующего организма складываются представления, желания, характер и способность управлять собственным поведением? Кабанис пытался проследить этот процесс через изменения всего тела, от первых движений зародыша до болезней и привычек взрослого человека. Так вышло, что история философии сохранила удобную мишень для насмешек, но содержание этого исследования она оставила врачам и немногим любопытным читателям. Говоря в целом, Пьер-Жан-Жорж Кабанис (1757-1808) принадлежит к той части французского Просвещения, в которой философия человека соприкасается с медициной самым непосредственным образом. До него в этом направлении работал Ламетри, а в широком смысле слова он становится последователем Демокрита, Эпикура, Гиппократа и Локка. Он сам отлично знал эту родословную, и открыто её излагал. Кабанис хотел объяснить человеческие способности при помощи средств, которые позволяли наблюдать их возникновение, нарушения и развитие, т.е. в динамическом процессе. Больной, ребёнок, спящий человек или животное — изменения их состояния показывали, насколько недостаточно привычное изображение души, получающей сведения через пять органов чувств и затем распоряжающейся телом.

Для нашей философской традиции Кабанис особенно важен именно этой попыткой расширить классический сенсуализм изнутри. Он сохраняет положение о чувственном происхождении идей, но заставляет нас задаться вопросом, что именно мы называем чувством. Организм получает впечатления и тогда, когда человек не рассматривает внешний предмет, да и вообще ничего отчётливо не сознаёт. Голоду, утомлению, половому созреванию, болезни, привычному движению принадлежит собственное место, и все это вместе также участвует в образовании нашей мысли. Мозг, в свою очередь, перерабатывает эти впечатления — и сам же воздействует на остальные органы. В этой физиологической картине остается достаточно места и для внимания, воображения и воспитания, но то, что деятельность человека получает телесное объяснение — это безусловный плюс такого изложения.

Однако, мы не получим хорошей истории материализма, если заранее освободим своего автора от всех неудобных для нас убеждений. Кабанис слишком уверенно выводил общественные различия из темпераментов, облекал свои сексистские предрассудки о женщинах в язык физиологии, а в своем позднем письме к Фориелю он даже обратился к разумной первопричине, к возможности посмертного существования и материалистической версии спинозизма. Эти стороны его мысли нужно рассмотреть столь же внимательно, как и знаменитое сравнение мозга с пищеварительными органами. Тогда станет понятно и то, что действительно принадлежит его материалистическому наследию, и те места, где исследователь перестаёт следовать собственному методу.

От поэзии к врачебному искусству

Кабанис родился 5 июня 1757 года в Саланьяке, в приходе Конак близ Брива (чуть-чуть на юго-запад от самого центра Франции). Он происходил из старинной лимузенской семьи, с XVI века являвшейся крупными землевладельцами и полу-наследственными владельцами юридических должностей в местных парламентах. Поэтому его семья была совсем уж не бедной. Его отец, Жан-Батист Кабанис, как раз был юристом. Будучи при этом физиократом, он занимался вопросами сельского хозяйства и инновациями в сельской экономике. Также он был одним из соратников Тюрго, в то время интенданта в Лимузене (с 1761 по 1774 гг.). Впрочем, детство Кабаниса не было безоблачным. Он потерял мать в возрасте 7 лет, и отчасти поэтому во время своего первого обучения у местных священников — уже проявлял бунтарскую натуру. В возрасте десяти лет его отправили в Доктринерский колледж в Бриве, где он провел четыре года (1767-1771), прежде чем был исключен за недисциплинированность. Раздосадованный отец отправил его в Париж, с рекомендательным письмом от Тюрго, к своему протеже, молодому поэту Антуану Руше (который, за поддержку конституционной монархии по Британскому образцу, во время якобинского террора будет казнен). В это время Кабанису было 14 лет, и под влиянием Руше он увлёкся литературой. Мальчик даже переводил Гомера и пробовал себя в стихах. После жизни в Париже его отец больше не мог убедить Кабаниса вернуться в Брив. Обзаведшись неплохими связями, в 1773 году шестнадцатилетний мальчик сопровождал князя-епископа Виленского в Варшаву, в качестве его секретаря. Поэтому с 1773 по 1775 годы он путешествовал по Германии и Польше. Вернувшись, он последовал настояниям отца, и под влиянием своих первых литературных неудач выбрал для себя будущую профессию врача.

В 1777 году в Париже он познакомился с врачом Жаном-Батистом Леоном Дюбреем (1743-1785), прикрепленным к госпиталю Сен-Жермен-ан-Ле. Дюбрей стал его наставником и руководил его медицинскими образованием. Кабанис сам подтвердил важность роли своего учителя, с которым он некоторое время жил вместе, в компании писателя Жана де Пехмежа, автора наиболее резких анти-рабовладельческих отрывков в «Истории Обеих Индий». Человека, от которого Кабанис получил и медицинские знания, и представление о нравственных обязанностях врача он и позже вспоминал с большой благодарностью. Как врач, Дюбрей был связан с традицией школы Монпелье, где жизнь организма объясняли через чувствительность, согласованную деятельность органов и особые свойства живого тела. В этой среде недоверие к отвлечённым системам могло запросто сочетаться с признанием жизненных сил (витализм), механизм которых оставался неизвестным. След такого воспитания сохранится у Кабаниса надолго. Он будет требовать строго наблюдения, но одновременно пользоваться физиологическими понятиями, далеко не всегда имевшими достаточно определённое содержание. Но медицинское образование не заставило его сразу же порвать с литературой. Знание языка, привычка к чтению древних, интерес к человеческому характеру вошли в его врачебную работу. Поэтому и главный его труд был обращён к образованной публике, а не только к специалистам. Кабанис хотел, чтобы философ понял значение медицинского наблюдения, а врач научился видеть в своём больном — полноценного человека с желаниями, памятью, общественными привычками и собственной историей. Но это будет потом, а пока что он ещё ничего не написал.

В 1778 году Тюрго и Руше организовали прием Кабаниса в литературном салоне мадам Гельвеций на улице д’Отёй. Настроения этого кружка были открыто анти-клерикальными, благоприятными для социальных реформ и полными энтузиазма по поводу Американской революции. В этом кружке Кабанис познакомился с Кондорсе, Траси, Ласепедом, Шенье и многими другими выдающимися людьми, которые позже сформировали общество «идеологов». Наиболее влиятельными представителями этого круга в жизни и политической мысли Кабаниса были Мирабо, Сийес и Дюпон де Немур. Уде с первого своего появления Кабанис стал одним из важнейших представителей кружка. У госпожи Гельвеций даже возникла «материнская привязанность» (ей тогда было 59 лет) к Кабанису, вошедшему в весьма замкнутый круг её «вечных гостей». Через мадам Гельвеций он сблизился с Гольбахом, в доме которого встречал также Дидро и д’Аламбера. А в решении окончательно бросить литературу и заняться медициной его убедил… лично Вольтер. По свидетельству де Траси, в 1778 году, в последние месяцы жизни, Вольтер одобрил первые литературные опыты молодого Кабаниса, и как бы благословил его на дальнейшие занятия. Но также он сделал ряд замечаний, и по сути намекал на то, что больших успехов в литературе Кабанис не добьётся.

Закончив в 1783 году свое медицинское образование, Кабанис написал первое произведение «Serment d`un medesin» («Клятва врача») — в подражание одноименному сочинению Гиппократа. Эта работа показывает, какое нравственное значение он придал своей новой профессии. Это было стихотворное исповедание призвания, обращённое к благому Богу. Подлинным служением Богу становится помощь страдающему; больничное убежище оказывается храмом, где культ состоит в благотворительности. Врач обещает искать истину, служить прежде всего бедному и одинокому, уважать способности другого человека, хранить нравственную сдержанность и передать ученику ту заботу, которую сам получил от Дюбрёйля. В числе обещаний стоит открытое признание всякой ошибки, и особенно собственной. Рядом с этим есть и обет не помогать прислужникам тирании. Эта «Клятва» представляет нам молодого просветителя, соединяющего сострадание, религиозный язык и ненависть к угнетению. Но здесь он очевидно далек от выраженного атеизма.

Находясь в кругу Отёй, Кабанис был близко знаком с представителями молодой республики США, такими как Джефферсон и Франклин. И он произвел настолько благоприятное впечатление на Франклина, что тот 21 июля 1786 г. избрал его иностранным членом Американского философского общества, хотя к тому моменту Кабанис еще не опубликовал ни одной серьезной работы. Кроме того, в кружке Отёй располагалась масонская ложа «Девять сестер». Большинство участников их кружка были членами этой ложи, и сам Кабанис не стал исключением. Его приняли в масонство вместе с Руше и Гара. Но степень связи и влияния этой ложи не совсем ясна. По мнению исследователя Стаума, ложа «Девять сестер», как и масонство в целом, не играли активной и скоординированной роли в качестве политической протестной группы во время Революции, поскольку многие ложи включали консервативных членов королевской семьи или высшего дворянства. Частные связи, которые Кабанис мог поддерживать с тем или иным членом, были гораздо важнее, ведь философам и будущим идеологам не требовались ритуалы и внутренние дискуссии масонства для разработки принципов Просвещения. Особенно запомнится Кабанису из этих принципов, ведущих свое начало из мысли Дидро и Гольбаха, принцип единства природы и знания.

Первые годы революции и дружба с Мирабо

В 1788 году Кабанис подготовил первоначальную редакцию книги «О степени достоверности медицины» (Du degré de certitude de la médecine). Опубликована она будет ещё очень не скоро. Здесь медицинское призвание превращалось в самостоятельную философскую задачу, в вопрос — каким знанием располагает врач, и на каком основании он вправе вмешиваться в течение болезни? Возможно, от публикации этой работы его отвлекло то, что всего через год начнется Французская Революция. Она придала его философским и научным занятиям новый практический смысл. Вопрос о человеческой природе теперь касался людей, которые составляли законы, организовывали образование, преобразовывали больницы и пытались понять, почему общество, только что провозгласившее свободу, так быстро оказывается во власти насилия. Это касалось как управляющих, так и подчиненных, и намекало на масштабы полноценной теории общественного устройства. В самом начале Кабанис горячо принимает принципы революции, и связывает с ней большие надежды. Будучи вполне типичным мыслителем эпохи Просвещения, он отвергал тиранию, наследственные привилегии, «искусственное» неравенство и рабство. Особенно это проявилось во время волнений, произошедших в его родном регионе Бас-Лимузен зимой 1789-1790 годов, за которыми последовали жестокие репрессии со стороны полиции. Весной 1790 года Кабанис поддержал делегацию из Брива (революционной коммуны), прибывшую в Париж для защиты своего дела и восстановления справедливости. Его политическая среда тяготела к реформаторам, желавшим соединить новые права с устойчивыми учреждениями.

Ещё в 1789 году Кабанис сблизился с Мирабо, а в 1790-91 годах стал его личным врачом, обеспечивающим медицинский уход во время болезни, в конечном итоге унесшей его жизнь. Находясь в таких доверительных отношениях, Кабанис помогал ему в работе над вопросами общественного образования. В 1790 году он примкнул к «Клубу 1789 года», созданному в кругу Кондорсе и Сийеса. Повседневные партийные вопросы и политическая деятельность занимали его меньше вопросов школы, врачебного искусства и помощи нуждающимся, однако работа над этими вопросами всё теснее связывалась с политикой. Всего за несколько лет после революции медицина Старого режима рухнула, так и не восстановившись. В 1791 году закон Ле Шапелье отменил все профессиональные гильдии. В результате «искусство врачевания» стало полностью свободным, и появилась надежда на возрождение античной свободы, когда каждый мог быть врачом для себя и для других. Уже очень скоро в этой свободе будут обнаружены серьезные проблемы, главным образом связанные с шарлатанством. И все же, потребовалось почти десять лет, чтобы установить новую систему, основанную на профессиональном медицинском образовании и сети госпиталей.

Сам вопрос о реформе больниц назрел уже очень давно. Ещё в 1772 году, в результате сильного пожара — была уничтожена большая часть парижской больницы Hôtel-Dieu. Эта катастрофа вызвала широкую дискуссию о больницах, и по всей Франции в академиях и научных обществах обсуждались многочисленные тексты, доклады и предложения. Кульминацией этой долгоиграющей истории стала знаменитая публикация Жака Тенона «Мемуары о госпиталях Парижа» (1788). Кабанис тоже внес свой вклад в эту дискуссию. В 1790 году он опубликовал «Наблюдения о больницах» (Observations sur les hôpitaux). Там он критиковал предложения архитекторов по созданию крупных больниц на несколько тысяч коек (от 1200 до 5400 двухместных). Это была опасная ситуация, способствующая возникновению «искусственных» или обостренных заболеваний, которые не проявляются в обычных условиях. Кабанис пришел к выводу, что целесообразно использовать небольшие больницы на 100-150 коек, поскольку в них уход за пациентами будет максимально приближен к «естественной» среде. Он предположил, что Париж мог бы приобрести около тридцати небольших больниц без каких-либо затрат на строительство, за счет приобретения частных особняков. Также он предложил использовать «больничные дневники», основанные на «медицинском наблюдении» (в современном понимании: ежедневное ведение медицинской карты госпитализированных пациентов).

Кроме того, Кабанис напрямую связал проблему больниц с проблемой бедности и доступа к медицинской помощи. Больницы должны находиться под государственным контролем, как в плане обслуживания, так и в плане управления. Плохо распределяемая благотворительность и милостыня (которой занимались церковь и ее духовенство) являются лишь дополнительным бичом для бедных. В то время как общественная, государственная благотворительность, оказываемая с пониманием, гарантирует одновременно интересы бедных и богатых. Этот отчет был положительно воспринят Огюстеном Туре из Комитета по попрошайничеству, который в июне 1790 г. включил его в свою программу. Но в 1792 году этот доклад был отброшен в сторону, в связи с приходом Национального конвента, а чуть позже и радикальной политикой Комитета общественного спасения. Например, среди жирондистов Лантена утверждал: «Свобода, равенство, и конец бедности искоренят болезни», а среди монтаньяров Барер провозгласил, что: «больше нет ни милостыни, ни больниц, эти два слова должны быть вычеркнуты из республиканского лексикона». Однако немного позже военные потери 1792-1794 гг. показали нехватку квалифицированных медицинских кадров и, напротив, эффективность хирургов в лечении ран и лихорадок. В результате заметно возрос престиж хирургов и врачей, знающих анатомию. Уже недостаточно было надежд на свободу медицинской профессии и стало меньше людей, которые считали, что профессиональные клиники не нужны.

Пожар в Hôtel-Dieu в 1772 году, картина Женильона

2 апреля 1791 года Мирабо умер. Для Кабаниса это было одновременно личной потерей, крушением политических ожиданий и тяжёлым испытанием для его собственного врачебного искусства. В соответствии со своими принципами, он выпустил публикацию, позволявшую рассмотреть случившееся в серии последовательных наблюдений. «Дневник болезни и смерти Мирабо» (Journal de la maladie et de la mort d’Honoré-Gabriel-Victor Riquetti Mirabeau, 1791) представляет собой обстоятельную запись развития заболевания, принятых им решений и последних дней жизни Мирабо. Здесь сообщается о болях, изменениях дыхания и пульса, переменах состояния, средствах помощи и совместном обсуждении болезни с другими практиками. Это даёт возможность проследить его рассуждение во времени. Вскрытие позволяет соотнести наблюдавшиеся признаки болезни с внутренними изменениями органов. Однако это ещё не современная диагностика. Гуморальные представления, идеи спазма и старые способы лечения сохраняют влияние на каждое решение. Кабанис не мог располагать объяснением всех отношений, которые пытался установить. Но кроме всей этой технической части, этот текст также был свидетельством о близком друге и государственном деятеле. Кабанис защищает его память, и описывает проведенные с ним разговоры. В том же году Кабанис издал «Работу об общественном воспитании, найденную в бумагах Мирабо» (Travail sur l’éducation publique, trouvé dans les papiers de Mirabeau l’aîné). Иногда считается, что на большую половину это работа Кабаниса, а не Мирабо, но точный вклад каждого оценить уже невозможно. Четыре речи посвящены преподаванию, гражданским и военным празднествам, национальному Лицею и воспитанию наследника престола. Перед нами программа 1791 года, рассчитанная на конституционную монархию. В последнем разделе этой книги описывается, что будущего носителя исполнительной власти необходимо вывести из-под влияния придворной лести, познакомить с обычными людьми, и воспитать для исполнения ограниченной законом функции. Общую задачу выражает понятие привычки. Свобода требует людей, умеющих ею пользоваться; привычка повиноваться, бояться исследования и принимать чужой авторитет вместо собственного суждения — переживёт и пересилит самую красивую декларацию прав. Поэтому нужно прививать новые привычки с самого начала, чтобы вне зависимости от политических событий будущего, люди сохраняли стремление к свободе.

«Общество существует только благодаря отдельным людям; следовательно, оно должно не только существовать для них и, если потребуется, посвящать защите каждого силу всех и средства, которые они объединили, но прежде всего само уважать это отдельное существование — единственное, данное природой, единственное, нарушение которого не может быть оправдано никаким интересом».
— «Работа об общественном воспитании», из Полного собрания сочинений, т. II, с. 490-491.

В экономическом продолжении эта мысль получает либеральное истолкование. Преподавание сравнивается с другими занятиями, которым свободный интерес и соревнование могут дать больше, чем правительственная опека. Из пользы обучения для общества ещё не выводится безусловное право власти руководить всей жизнью ученика, или оплачивать совершенно любую образовательную деятельность. Государству отводят защиту равных условий, и такие предприятия, которые отдельным людям недоступны. На начальной ступени обсуждаются чтение, письмо, счёт, полезные знания и знакомство с общественным устройством; особенно учитывается положение тех, кто не способен самостоятельно оплатить обучение. Более высокое образование уже требует библиотек, физических кабинетов, химических занятий и ботанических садов. Там ученику должны быть доступны все предметы и действия, на основании которых возникают понятия. Помещения и собрания прежних учреждений можно использовать для новых целей.

Вторая речь выводит воспитание за пределы кабинетных уроков. Музыка, состязания, совместные действия, чествование полезных поступков и гражданская память должны придать законам эмоциональную силу. Свобода обращается здесь к чувству и воображению, используя формы, прежде связанные с церковным и монархическим церемониалом. Национальный Лицей из третьей речи — это большое учреждение для высшей науки и преподавания, однако оно не совпадает с позднейшими наполеоновскими средними школами. Сосредоточение средств должно облегчить общение наук и распространение новых результатов. Проект рассчитывает соединить достоинства общего центра с самостоятельностью интеллектуальной работы. Это даже чем-то напоминает прообраз будущего Национального Института. Но предел универсальности Кабаниса уже здесь обнаруживается в вопросе о женщинах. Домашнее воспитание и материнский надзор признаются более подходящими для них, чем публичное обучение, разработанное для мужчин. Предполагается, что приобретение мужских качеств будет куплено утратой женского очарования и счастья. Поэтому объявленное право индивидуальности на развитие уступает заранее принятому представлению о предназначении женского и мужского пола.

Вообще в представлениях Кабаниса образование должно брать за образец земледелие; рост ребенка проводится по аналогии с ростом растения, и особенно в детстве, когда хорошие привычки должны прививаться в противовес плохим. Такое образование должно было стать «наукой свободы». Эта свобода, то есть свобода честного труда, который позволяет приобретать собственность. Частная собственность — это священная основа общества, способствующая всеобщему процветанию. Хотя Кабаниса очень волновали вопросы создания и распределения богатства, желательно как можно более равного распределения, но определенное экономическое неравенство он всё же рассматривал как относительно «естественное». Это постоянное сравнение искусственного и естественного напоминает элементы руссоизма, в смешении с элементами физиократии. Поэтому в целом политико-экономические взгляды Кабаниса, как и у его собственного отца, можно назвать физиократическими.

Террор и Идеология

Несмотря на то, что в истории с Мирабо произошел скорее провал, Кабанис приобрел репутацию известного врача, которая дала ему доступ к роли администратора. Тем временем, около 1791 года происходит знакомство Кабаниса с Шарлоттой де Груши (1768-1844), сестрой знаменитой Софи, жены Кондорсе. В ближайшие несколько лет у них появятся несколько детей. В некотором смысле можно даже сказать, что Кабанис находился с Кондорсе в отдаленных родственных связях. Но такие связи могли стать опасными в эпоху якобинского Террора. В 1793 году, когда был издан указ об аресте Кондорсе, Кабанис стал подозреваемым в том, что помог ему в побеге (говорят даже, что он дал ему дозу яда для самоубийства, но эта легенда не подтверждена). Террор поразил и остальных людей в его ближайшем окружении: как мы уже упоминали выше, наставник его юности, поэт Жан-Антуан Руше, был казнен в 1794 году. Вик д’Азир, крупный врач и исследователь, также умер среди революционных потрясений. Если самого Кабаниса пощадили, то наиболее правдоподобным объяснением является то, что его уважали за бесплатную помощь бедным и постоянный интерес к теме общественной благотворительности.

Уже после падения Робеспьера (июль 1794 г.), Кабанис стал советником Фуркруа, знаменитого ученого-химика и депутата парламента с большим политическим опытом, в то время отвечавшего за образование и преподавание. Кабанис выполняет роль теоретика, выдвигающего идеи, а Фуркруа облекает их в форму декретов и законов, чтобы представить и защитить их перед депутатами. Декретом от 4 декабря 1794 года были учреждены три медицинские школы в Париже, Монпелье и Страсбурге. В Париже обозначены три «учебных хосписа»: Hôtel-Dieu, La Charité, а также помещения Академии хирургии. Все имущество бывших медицинских факультетов было передано этим трем учебным заведениям. Главной причиной этого было стремление удовлетворить насущные потребности вооруженных сил, опередив потребности здравоохранения страны. Но в практическом плане эти меры окончательно оформились только при Консульстве и Империи.

В 1795 году Кабанис подготовил «Общие соображения о революциях врачебного искусства». Вопрос о восстановлении медицины побуждал обратиться к её истории: каким образом наблюдения превращались в системы и почему системы переставали помогать врачу? Это был первоначальный этап отдельного большого замысла, который будет воплощен значительно позже. В первые месяцы IV года Республики, в 1795 году, Кабанис написал «Заметку о мнении Эльснера, Зёммеринга и гражданина Сю относительно казни посредством гильотины». Она выросла из публичной дискуссии о том, свидетельствуют ли движения отсечённой головы о продолжающейся сознательной боли, т.е. приносит такая смерть страдания, или нет. Здесь Кабанис сопоставляет наблюдения животных, судороги, параличи и боль, ощущаемую в уже ампутированной конечности. Он различает деятельность отдельной части и ощущение, относимое к сознательному «я». Все приведённые рассказы, по его мнению, не доказывают длительного сознательного страдания. Сознательные ощущения после отсечения головы невозможны, а движения обезглавленного тела носят чисто рефлекторный характер. Этот вывод базировался на выдвинутым Кабанисом представлении о трех уровнях поведения: рефлекторном, полусознательном и сознательном. Для каждого имеется своя система органов. Преемственность между ними выражается в том, что низшие центры при отпадении высших способны к самостоятельной активности. Но из этого Кабанис вовсе не выводит одобрения казни, а требует заменить данный способ умерщвления, и надеется на законодательство, которое научится применять лучшие средства против преступления.

Вообще период 1796-1802 гг. является наиболее значительным в философской, политической и медицинской карьере Кабаниса. После падения Робеспьера — ведущую роль в восстановлении учебных заведений и преподавательского состава взял на себя «кружок Отёй». Начиная с 6 апреля 1795 г. Кабанис уже был назначен профессором гигиены в новой Парижской медицинской школе, а 14 декабря 1795 г. он стал членом Института Франции (класса моральных и политических наук). Новое учреждение позволило сделать предметом общего обсуждения то, что прежде находилось преимущественно в его частных занятиях. Приступая к составлению труда всей своей жизни, в 1796 году Кабанис наконец женился на Шарлотте де Груши, сестре Софи де Кондорсе и будущего маршала Груши. Уже в 1796-1797 годах Кабанис прочитал в Институте первые шесть мемуаров из будущих «Отношений между физической и нравственной природой человека» (Rapports du physique et du moral de l’homme). Его длительный медицинский опыт становился основанием для более общего исследования ощущений, возраста, пола и темперамента. Здесь рядом с ним работал Дестют де Траси, изучавший образование идей, выражение мысли и рассуждение. Их занятия дополняли друг друга, и физиология Кабаниса значительно меняла сам предмет сенсуалистического анализа.

«Достоверность медицины» и работа в Совете пятисот

В 1797 году Кабанис одобрил государственный переворот 18 фруктидора, направленный против роялистов, даже несмотря на то, что это наносило серьезный удар по всем республиканским институциям. И уже в следующем, 1798 году он был избран в Совет пятисот. Здесь ему пришлось решать задачи, гораздо менее благодарные, чем вопрос о достоинствах хорошего учебника. Директория существовала посреди войны, финансовых затруднений, угрозы роялистского возвращения и борьбы с радикальными республиканцами и прото-коммунистами (Гракх Бабёф). Сам Кабанис принадлежал к тем умеренным сторонникам революции, которые всё настойчивее искали гарантии в сильном и просвещённом управлении. Будучи депутатом, он часто высказывается по разным практическим вопросам из повестки дня, и его выступления позволяют проследить, как его изменившиеся предпочтения постепенно меняли и представления о политической свободе. 1798 год оказался довольно насыщенным на различные выступления Кабаниса. В том же году вышло и первое издание книги «О степени достоверности медицины». Замысел, подготовленный им ещё десятью годами раньше, получил публичную форму в тот момент, когда разрушение прежнего профессионального порядка заставляло особенно настойчиво задавать вопросы о праве врача на доверие своих пациентов. Начинает Кабанис с возражений против медицины, причём излагает их без снисхождения к профессиональному самолюбию. Таких возражений семь. (1) Неизвестны сущность жизни и (2) первоначальные причины болезней; (3) сами больные и обстоятельства их болезни бесконечно разнообразны; (4) действие лекарств не объяснено; (5) выздоровление от действия врача трудно отделить от самостоятельного течения болезни; (6) все врачебные школы непримиримо расходятся; (7) и даже хорошие правила могут оказаться бесполезны, если для их применения требуются редкие способности. Достоверная наука ещё не гарантирует, что рядом с нуждающимся окажется человек, умеющий ею пользоваться.

Пятое возражение содержит самую неудобную для врача постановку. Допустим, после назначения лекарства больной поправился. Однако за тот же промежуток времени могла измениться и сама болезнь, питание больного, его окружение или душевное состояние. Последовательность событий ещё не доказывает причинной связи. Тут Кабанис оспаривает требование узнать все последние причины прежде, чем будет признано достоверным хотя бы одно наблюдаемое отношение. Земледелец вполне способен улучшать урожай, не раскрывая сущности растительной жизни. Мореплаватель пользуется опытом движения воздуха и воды, хотя не обладает окончательным объяснением их природы. Врач тоже может знать условия появления, развития и прекращения болезни, не отвечая на каждый вопрос о её скрытом механизме. Поэтому первые два возражения устанавливают предел объяснения, но не уничтожают доступного для применений знания. Важно различить то, что мы не можем пока объяснить, и то, что умеем достаточно устойчиво узнавать. Кабанис защищает такую степень достоверности, которой хватает для разумного действия и для дальнейшего исследования. Неизвестная сущность не должна ни останавливать наблюдение, ни тайно подменять его вымышленным началом.

Разнообразие случаев требует другого ответа. Возраст, пол, работа, местность, привычки и прежние болезни меняют течение заболевания. Общее правило должно включать условия применения, а врач — проводить различия между существенными изменениями и случайныыми особенностями. Само лишь название болезни не даёт готовой истории каждого больного. Чем точнее известны обстоятельства, тем больше оснований для решения проблемы. Отсюда возникает необходимость долгого обучения наблюдению, которую Кабанис позднее будет переводить в проекты для реформ школ и больниц. В отношении лекарств он проводит сходное различие. Лекарство может иметь установленную на опыте пользу, даже без полного химического объяснения его работы. А стройная теория лекарственного действия может не иметь никакой лечебной ценности в конкретном случае. Нужно всегда сопоставлять обстоятельные наблюдения между собой и исследовать изменения естественного хода болезни. Но пока что у Кабаниса нет развитой системы статистической проверки, или организованных сравнительных испытаний. Сам он рассчитывает прежде всего на опыт и суждение подготовленного клинициста. По этой причине достоверность имеет разные степени. Диагноз, прогноз и оценка отдельного вмешательства могут обладать неодинаковой надёжностью. Но только не стоит говорить, что ошибка или неудача превращает всё искусство в сплошной произвол. Опытный земледелец получает лучшие результаты на протяжении много ряда лет, но всё же град способен погубить и его посев. Преимущество врача также нужно искать в последовательности обоснованных решений, а не в обещании победить любую болезнь. Ожидание безусловного успеха заставляет судить о медицине по мерке, которой не соответствует никакая практическая деятельность.

Возражение о несогласии между школами приводит уже к истории наук. Некоторые теории падают, но не все наблюдения исчезают вместе с ними. Из старой системы можно извлечь верно замеченную последовательность признаков, полезный способ помощи, или правильно поставленный вопрос. Нужно разобрать учение на отдельные утверждения и установить, что поддерживает каждое из них. Такая работа гораздо плодотворнее выбора между полным почтением к авторитету и полным презрением к прошлому. Она объясняет и будущий интерес Кабаниса к истории медицинских революций. Седьмая трудность возвращает исследование к самому врачу. Знание реализуется через внимание, такт, точность, образование и нравственные привычки. Перед наукой врач обязан быть честным и не скрывать полезные результаты; перед больным — обязан проявлять участие, осторожность в словах и уважение к его страху; перед обществом — бороться с невежеством и помагать людям независимо от их ранга. Один из принципов звучит предельно ясно:

«Жизнь могущественного или богатого человека не драгоценнее жизни слабого или неимущего».

Кабанис не выводит отсюда равенства имуществ и общественных функций. Однако необходимость предоставления помощи определяется страданием и пользой, а не положением пациента. Нравственные обязанности получают основание в самой жизни чувствующего существа.

Зал заседаний Совета пятисот, после превращения в Сенат, уже во время правления Наполеона.

Такова главная работа Кабаниса 1798 года, вышедшая аккурат после публикации первых набросков его основной книги (с цитатой про печень и мозг) в сборнике мемуаров Института. К экономическим выступлениям этого периода относится «Мнение о налоге на соль при её добыче» 1798 года, так и оставшееся непроизнесённым. Кабанис поддерживал подать для восстановления государственных финансов. Сравнение со старой габелью, по его мнению, заслоняло устройство новой меры. Нельзя оценивать налог только по тому, на какой предмет он формально наложен. Так ведь и земельный налог отражается на стоимости хлеба, а обложение роскоши затрагивает работников, производящих дорогие вещи. Недостаточно просто отмечать, что кто-то пострадает. Нужно проследить действительное распределение нагрузки, а также последствия от отсутствия государственных средств. Если второе окажется хуже, чем первое, то придется пойти на такую меру. Это серьёзная попытка выйти за рамки непосредственного впечатления, в сторону логики утилитаризма. Но предположение, что восстановление кредита и торговли возместит бедняку подорожание необходимого продукта, ещё требует доказательства, которых у Кабаниса нет. В период Директории он подготовил также «Мнение о собраниях, занимающихся политическими вопросами». Оно предлагает систему ограничений для общественных ассоциаций. Политическое обсуждение признаётся в целом полезным, однако его участники должны быть местными жителями того города, в котором проходит собрание. Им запрещается соединяться в межгородскую организацию. На руководителей возлагается ответственность, а администрации предоставляется возможность закрытия любого клуба, если он угрожает политической стабильности. В небольших коммунах число участников ограничивается пятьюдесятью; в коммунах с населением от пятидесяти тысяч — сотней. Объяснение этих ограничений психологическое. Страх, самолюбие, подозрительность и возбуждение делают людей восприимчивыми к манипуляциям интригана; собрание способно совершить несправедливость, искренне считая её защитой общего блага. Однако он почти не учитывает, что чиновник, закрывающий собрание, обладает теми же страстями, что и ловкий популист. В реальности же собрания были разрешены в полной мере, после чего расцвели нео-якобинские клубы, возникла угроза повторения левого террора, и в страхе перед этой угрозой была запрошена помощь Наполеона. Возможно, мнение Кабаниса могло бы послужить сдерживанием от этих событий и продлить жизнь республике. Но если даже это так, то это было прямым нарушением демократии. И Кабанис, и члены самой Директории — одинаково не считались с подлинной демократией и собирались назначать на руководящие места только тех людей, которых сами считали достойными. Поэтому и в «Мнении о назначении судей Кассационного трибунала», произнесённом 21 мая 1798 года, Кабанис поддержал назначение судей исполнительной властью. Возражение было очевидным — зависимость судей от Директории затрагивала конституционные гарантии. Но Кабанис отвечал ссылкой на чрезвычайную опасность и всеобщее доверие к нынешним директорам. Временная необходимость, по его мнению, оправдывала такое исключение. Движение в сторону приемлемости жесткой вертикали власти здесь очевидно.

22 июня 1798 года Кабанис представил доклад о временном порядке медицинского надзора. После разрушения старой корпоративной системы нужно было защищать пациента от неподготовленного практика, сохраняя при этом освобождение от прежних привилегий. Слово police в оригинальном французском названии означает упорядочение и надзор. Кабанис требует общественной проверки компетентности: наследственное или купленное право принадлежать корпорации и доказанное врачебное умение имеют совершенно разное значение. Отсюда следует требование проводить экзамены, требования к судебной медицине, и запрет бесконтрольной продажи секретных лекарств. Тайна состава затрудняет проверку реальной пользы препарата. Ни выгода продавца, ни профессиональная вражда не могут заменить необходимости исследований. Доверие к лекарству должно опираться на доступную оценку. Но при этом сам врач (если он прошел все проверки) получает значительную власть определять интерес пациента; защита от шарлатана ещё не решает вопроса о границах этой власти. 25 июня 1798 года Кабанис выступил с мнением о необходимости соединить законодательство о тюрьмах и общественной помощи. Наказание предлагалось рассматривать вместе с условиями, способствующими нужде и преступлению (ср. Беккариа). Государство не вправе ссылаться на нарушение порядка, не спросив прежде об исполнении собственных обязанностей:

«Как можно объявлять нищенство преступлением, если публичная власть не установила от имени нации достаточной помощи, чтобы предупреждать или облегчать нужду, если она не обеспечила работой каждого, кто её не имеет или говорит, что не имеет?».

Нужда требует предупреждения и помощи, а тюрьма — исправления условий содержания. При этом объединение исследования двух областей не означает тождества бедности и преступления: основания помощи и основания наказания должны оставаться различными.

В речи 14 июля 1798 года об обращении и даре «Объединённых ирландцев» Кабанис обращается к международному значению революционной свободы. Это буквально тематика революции на экспорт. Освобождение другого народа представлено как общее дело всех противников угнетения. Однако конкретные действия передаются исполнительной власти. Объявлять войны ради смены режима в соседней стране, или нет — это уже дело обладателей высшей властью. 31 июля 1798 года, передавая Совету гравюру портрета Мирабо, Кабанис добивался восстановления справедливой памяти о человеке, которого политическая борьба уже сделала предметом осуждения. Представить изображение означало предложить законодателям снова оценить заслуги покойного. Личная верность, прежде выраженная в дневнике, теперь касалась восстановления места Мирабо в истории революции. В отдельном выступлении того же дня, посвященного собранию сочинений Кондильяка, предметом памяти становится сам научный метод. Кабанис представлял это двадцатитрёхтомное издание как средство для работы, достойное библиотеки любого законодателя. Внятный анализ идей полезен даже вне специальной философии: он мешает принимать привычные фразы за точное знание.

4 августа 1798 года Кабанис выступил против неудобств зала Совета. Жара, дурной воздух и плохая слышимость мешают сосредоточиться; сама необходимость кричать изменяет внутреннее состояние спорящего. Напряжение голоса способно возбуждать гнев, а не только выражать его. Следовательно, вентиляция, защита от солнца и возможность спокойно услышать довод — тоже участвуют в процессе законодательства. Законодатели остаются чувствующими телесными существами даже тогда, когда обсуждают самые общие принципы. Улучшить условия их работы иногда полезнее, чем ещё раз призвать их к самообладанию.

Речь 17 октября 1798 года о посмертном труде Кондорсе об арифметике соединяет два мотива. Учебник, изданный при участии Софи де Груши, должен помогать ученику понимать операции, а учителю — понимать способ их объяснения. Кабанис напоминает, что автор этой книги работал под угрозой гибели. Тем самым он противопоставляет созидательный труд человека той политической мести, которая оборвала его жизнь. Отказ от преследования прежних противников становится условием возвращения к общему делу. Представляя новое издание академического словаря 8 ноября 1798 года, Кабанис говорит о языке как об орудии знания и общественной связи. Революция меняет отношения и учреждения, а вместе с ними и употребление привычных слов. Словарь должен учитывать эту историю, сохраняя точность. Само происхождение труда ещё в старой Академии — не даёт основания его отвергнуть; новый политический режим не избавляет от потребности в накопленном раньше знании.

Доклад об организации медицинских школ, представленный 19 ноября 1798 года, разъясняет, чему и как должна учить такая школа. Кабанис исходит из единства врачебного искусства. Историческое разъединение медицины и хирургии позволяло одной стороне презирать практическую работу, другой — обходиться без достаточного общего знания. Различие занятий всё равно сохраняется, но исходная подготовка должна соединять понимание организма с умением воздействовать на болезнь. Фармация входит в тот же круг вопросов: назначение средства требует знания его свойств и приготовления. Само же медицинское образование невозможно заменить простым слушанием лекций. Особенно показателен довод о клинической группе: сто пятьдесят или двести студентов у одной постели мучают больного, но не дают каждому возможности увидеть и самостоятельно исследовать случай. Следовательно, преподавание необходимо разделить так, чтобы учащийся выполнял собственную работу. Присутствовать рядом с действием — ещё не значит приобрести способность действовать самому.

«Учащиеся будут изучать анатомию, препарируя; химию — производя опыты; фармацию — приготовляя лекарства; практическую медицину — наблюдая за лечением больных и леча их сами».
— Доклад об организации медицинских школ; из Полного собрания сочинений, т. I, с. 387-388.

Доклад охватывает анатомию и патологию, клиническое обучение, акушерство, химию, экзамены и связь преподавания с научными обществами. Школа не должна превращаться в хранилище однажды полученных мнений. Ей нужны новые исследования, для которых нужны люди, способные ясно передавать результаты.

Наполеон во время переворота 18 брюмера

В «Мнении против проекта раздела общинных земель» от 26 января 1799 года Кабанис уже проявляет осторожность. Раздел имущества между нынешними жителями не обеспечивает будущих нуждающихся, а полученный участок можно быстро потерять. Под названием общинной собственности скрываются различные варианты раздела земли, обременения и права пользования. Прежде чем распоряжаться ими, необходимо установить, кому и чем они служат. Кабанис предлагает исследовать ресурсы, обеспечить устойчивую помощь бедным, и только после этого выбирать полезное назначение остатка: пустить его на образование, дороги, каналы, другие общественные нужды. Он сохраняет убеждение в достоинствах частной собственности, однако отказывается превращать это в приказ о немедленном уничтожении всякого общего владения. С одной стороны он классический либерал, но с другой стороны признает необходимость государственного вмешательства в социальную сферу.

Рядом с этими парламентскими выступлениями продолжалась и работа над темой воспитания. Если способность рассуждать развивается со временем, то недостаток образования нельзя объявлять доказательством природной неспособности целого народа к самостоятельности, этого недостаточно для обоснования рабства. Вместе с тем обучение требует времени, средств и подготовленных учителей. Оставить его на усмотрение отдельных семей означало бы сохранить огромное неравенство условий, а затем принять последствия этого неравенства за естественное различие людей. В подготовленном в 1799 году «Мнении о проекте организации начальных школ и вообще об общественном образовании» Кабанис защищал общественную организацию обучения, т.е. государственные школы. Этот текст остался непроизнесённым и был опубликован значительно позднее, поэтому его нельзя использовать как свидетельство уже осуществляемой школьной реформы. Его предмет — условия, при которых полезное знание перестаёт быть преимуществом состоятельных семей. Свободного состязания частных школ для этого недостаточно: возможность заплатить и качество первоначальной подготовки учеников слишком различны. Государству надлежит создать общую основу, развивать понятные способы преподавания, и связывать приобретение знаний с развитием способности судить.

В том же году Кабанис вмешался в спор о Политехнической школе. Тома де Марн предлагал её упразднить; Кабанис в письме редакторам «Философской декады» защищал это учреждение, соединяющее фундаментальные науки с подготовкой к различным специальным занятиям. Обучение одному набору практических приёмов быстро устаревает, а знание общих оснований позволяет понимать, почему конкретный приём действует, исправлять его и переносить решение в новую ситуацию. Наука должна иметь место, где опыт разных профессий встречается между собой, и где будущий специалист выходит за пределы собственной специализации. Отсюда же его защита сильного научного центра в Париже (того же Института, например). Она не означала, что просвещение должно навсегда остаться столичной привилегией: центр важен прежде всего своей способностью производить и распространять знания. Кабанис также возражал против слишком узкого понимания технического образования. Литература, ясное изложение и способность понимать человека нужны также и тому, кто будет строить, преподавать и управлять. Развитие одной способности не должно покупаться ценой беспомощности во всём остальном. Наиболее открыто его взгляд на прогресс знаний изложен в «Письме по поводу одного места из “Философской декады” и вообще о совершенствовании человеческого разума». Кабанис защищает просветительскую идею совершенствования, прогресса в духе Кондорсе, и не обещает предельного состояния, после которого история словно остановится. Установленный результат становится средством для следующего открытия. Поэтому философу положено радоваться, когда его превзошли. Человек, обиженный дальнейшим успехом науки, фактически предпочитает собственное первенство её развитию.

Такое совершенствование имеет вполне земные средства. Точные понятия сокращают напрасные споры; правильная последовательность делает обучение легче; доступный учебник позволяет усвоить то, что прежде требовало долгого пребывания в образованной среде. Анализ здесь крайне полезен. Само название «метафизика» (термин идеология ещё не устоялся на этот момент) не делает исследование бесплодным, если речь идёт о происхождении идей, устройстве способностей и проверяемых способах ими пользоваться. Хотя всегда остается возможность пустого рассуждения, которое не умеет перейти от своих слов к какой-либо работе. Качество и точность объяснения особенно существенно для бедного ученика. У него меньше свободного времени, меньше возможностей исправить плохое преподавание, и гораздо меньше помощи со стороны его привычной среды. Простота учебника должна компенсировать эти обстоятельства. Он обращается к способности человека понимать, а не сообщить ему сокращённую порцию чужих убеждений.

«Повсюду, где большая масса людей остаётся без образования, равенство в действительности не существует: напрасно его провозглашают во всех законах и освящают во всех общественных формах — оно не может тогда войти ни в привычки, ни даже в чувства. Невежество увековечивает нужду и зависимость бедного; оно устанавливает между ним и другими людьми отношения унижения и господства, устранить которые бессильны даже самые мудрые законы».

Это одно из самых сильных политических положений Кабаниса. Закон может признать равное достоинство граждан, но пользоваться признанными правами можно только в отношениях с более осведомлёнными людьми. Кто не понимает обязательства, и не умеет проверить чужое утверждение или выразить собственное требование, тот остаётся зависимым. Распространение знания меняет само содержание равенства. Кабанис одновременно сохраняет особую роль образованного меньшинства: правильные взгляды философов должны распространяться и становиться мнением всей нации. Его надежда на самостоятельность каждого всё ещё соединена с надеждой на разумное руководство. Стоит также отметить, что он не сводит обучение к сухому усвоению тезисов. Поэзия, музыка, красноречие и празднества обращаются к чувствам, которые столь же естественны, как и способность рассуждать. Аналитическая философия обязана понимать их действие, а не требовать исчезновения воображения. В этом отношении её общественный проект значительно богаче известной карикатуры на холодный разум, желающий всё измерить и запретить искусство и все человеческие чувства.

Кабанис и Наполеон

Как и большинство его друзей, Кабанис поддержал переворот 18 брюмера, опасаясь возвращения якобинцев (Клуба Манежа и Клуба Пантеона). Эта угроза, как мы уже отмечали выше, стала вполне реальной. Помимо чистой филантропии, которую мы встречали в предыдущих его работах, в массе бедняков он видел угрозу социальных волнений, подобных тем, что произошли в 1792-1795 годах, и которые могут повториться, но уже в пользу роялистской реакции. Как многие люди его круга, он надеялся, что сильное правительство остановит потрясения, сохранит результаты революции и даст время для просвещения общества. В политических вопросах он отстаивал «хорошую демократию», свободную от влияния клубов и демагогов (ср. почти все идеологи, особенно Рёдерер и Боден дез Арденн). Кабанис разделял мнение Руссо о том, что чистая демократия может существовать только в небольшом городе, тогда как крупным странам нужна сильная исполнительная власть. По словам Кабаниса, «все должно делаться для народа и во имя народа, и ничего — народом или под его дурную диктовку». Критерием политической дееспособности является принадлежность к «среднему классу», где обнаруживаются таланты и добродетели. Управление — это «социальное искусство», которое заключается в том, чтобы направлять законы и привычки, поскольку народ ещё недостаточно просвещен. Не удивительно, что с такими взглядами он поддержал переворот Наполеона. Но несмотря на такую позицию, и в целом либеральные взгляды в экономике, он был достаточно реалистичен, чтобы отвергнуть подход laissez-faire к проблеме бедности. Даже при власти Наполеона он продолжал настаивать на необходимости централизованной государственной программы по социальной помощи.

После успеха переворота Кабанис участвовал в обосновании нового порядка. Уже 10 ноября 1799 года, в речи после доклада комиссии семи, он объявил старую конституцию причиной близкой гибели республики, и выступил за временное правительство, которое подготовит новое устройство. В представленном в тот же день проекте обращения к французскому народу — парламентскому решению придавался публичный смысл спасения общего дела, республики. «Мнение о принудительном займе» 16 ноября 1799 года было направлено против чрезвычайного прогрессивного взыскания налогов. Кабанис признаёт желание уберечь бедных, но утверждает, что подрыв кредита и безопасности вложений передаст удар и самому работнику. Его предпочтение — устойчивые финансовые правила и защищённое имущество. При этом обещанная политическая умеренность нового режима включает в себя сохранение приобретённого национального имущества, отказ от мести за прежние ошибки и недопущение новой реакции. Наиболее цельный политический текст Кабаниса — «Некоторые соображения об общественном устройстве вообще и особенно о новой конституции», опубликованные 16 декабря 1799 года. Его исходный довод направлен против вымышленного Робинзона, первоначально одинокого человека. В действительности младенец живёт благодаря заботе других. Семья, совместный труд и передача опыта предшествуют любой взрослой самостоятельности. Расширение занятий увеличивает эту взаимную зависимость. Поэтому общество следует объяснять через человеческие потребности и способы их удовлетворения, а не через соглашение существ, прежде якобы обходившихся друг без друга. Представительное устройство должно, по Кабанису, соединить достоинства всех прежних форм правления. Единство исполнения берётся у монархии, устойчивое руководство способных людей — у аристократии, народное происхождение власти и достоинство гражданина — у демократии (ср. как римские философы оправдывали Империю). Наследственное преимущество заменяется заслугами. Но граждане лишь обозначают доверенных людей, а последующий отбор для должностей совершают специальные органы. Чем выше ступень отбора, тем больше уверенность в его качестве:

«Выборы должны исходить не снизу, где они всегда необходимо совершаются плохо, а сверху, где они будут необходимо совершаться хорошо; ибо избиратели, если учреждение правильно организовано, всегда будут иметь самый большой интерес в поддержании порядка и общественной свободы, в устойчивости учреждений и в прогрессе идей».
— «Некоторые соображения об общественном устройстве».

Кабанис считает такую фильтрацию средством, позволяющим сохранить народный источник власти, но при этом убрать вредные последствия массового невежества. Между тем интерес отборщика к хорошему управлению ещё не равен интересу гражданина к сохранению собственной свободы. Образованный человек также может защищать положение своей группы. Чтобы его компетентность помогала другим, необходимы способы оспаривать решение и лишать доверия. Одни списки способных лиц этой задачи не решают. Сам Кабанис понимает часть опасностей нового порядка. Поэтому он защищает свободу печати и независимое обсуждение решений правительства, он отводит Трибунату роль публичного обличителя злоупотреблений (см. как в беседах с Наполеоном Рёдерер указывал на это мнение Кабаниса, подчеркивая что сам он готов уничтожить Трибунат во славу нового вождя). С точки зрения Кабаниса — исполнительная власть не должна становиться безграничной, поскольку чрезмерная сила сама способствует тирании. Однако эти ограничения соседствуют у него с отстранением большинства от непосредственного управления. Рассуждение об образовании требовало уменьшать зависимость от чужого суждения, а конституционный проект частично закреплял её, предлагая довериться тому, кто уже умеет судить.

В заключительной речи 24 декабря 1799 года, произнесённой в качестве члена комиссии Совета пятисот, Кабанис приветствовал принятую конституцию, сильную исполнительную власть, самого Бонапарта и те правительственные органы, что были составлены из образованной элиты. Пока что ему казалось, что воплощается просвещенная меритократия. Чрезвычайное решение, обращение к народу и признание нового устройства составляли последовательные ступени легитимации режима, и к концу 1799 года Кабанис стал сенатором нового парламента.

Вскоре после победы Наполеона происходит ещё одна крупная потеря в жизни Кабаниса, в 1800 году умирает мадам Гельвеций. Для Кабаниса, много лет жившего под её покровительством, это была утрата человека, которого он считал своей второй матерью. Именно он унаследовал её поместье, и Отёй на какое-то время сохранил значение места встреч идеологов. И уже совсем скоро отношения идеологов с новым правителем изменились. 24 декабря 1800 г. на улице Сен-Никез было совершено покушение на Бонапарта, в то время ещё первого консула. Это было нападение роялистов, но Бонапарт использовал его для депортации 120 ни в чем неповинных нео-якобинцев, устранив таким образом самую неприятную для себя оппозицию. Несмотря на свои старые опасения перед этими же людьми, Кабанис оказался одним из сенаторов, пытавшихся противостоять этому решению. Вскоре Бонапарт выражает свое презрение к идеологам и материалистам, поскольку он стремится восстановить связь со Святым Престолом и утвердить Францию в качестве католической страны. И где-то с этого момента Кабанис становится противником режима, считая, что Конституция 1799 года была грубо нарушена. Оставаясь сенатором, он отсутствовал на многих заседаниях, особенно на тех, где он выступал против голосования: например, по Конкордату (с Римским Папой) или пожизненному консульству. При провозглашении Империи в 1804 г. Кабанис отсутствовал якобы по состоянию здоровья. Постепенно он отдалился от режима, которому прежде помог утвердиться.

Портрет Кабаниса

«Отношения физического и нравственного в человеке»

В 1802 году отдельным двухтомным трудом выходят «Отношения физического и нравственного в человеке», главный труд всей жизни Кабаниса. Читавшиеся в Институте исследования были дополнены новыми, и теперь книга объединила двенадцать частей. Человек рассматривался здесь через всю историю развития его организма. Рассматривалось всё, от внутренних потребностей до приобретённых привычек и воздействия идей на само тело. Внешний предмет действует на существо, обладающее собственной историей, потребностями и способом деятельности. Поэтому анализ идей должен исследовать условия, при которых впечатления возникают, различаются и преобразуются. Софи де Кондорсе участвовала в этом интеллектуальном разговоре через исследование симпатии (этика Адама Смита). В предисловии Кабанис обращался также к Дежерандо, Ларомигьеру и Мену де Бирану. Все трое, в будущем главные отступники идеологической школы, здесь ещё воспринимаются как одни из самых многообещающих сотрудников.

Слово «нравственное» в названии требует пояснения. Французское moral обозначает здесь не только моральную оценку, но и умственные операции, желания, страсти, характер и поведение. Кабанис изучает отношения телесной и психической жизни, включая обратное воздействие мысли на организм. Из этого исследования затем выводятся вопросы нравственности.

Первый мемуар: единство науки о человеке

Первый мемуар устанавливает единство предмета. Физиология, анализ идей и наука о нравственности образуют связанные ветви знания о человеке (антропологии, если современным языком). Возникновение понятий зависит от ощущений; возникновение воли — от потребностей; воспитание — от способностей воспринимать и действовать. Эти отношения требуют совместной работы наблюдателя организма и исследователя мысли. Кабанис формулирует свой общий принцип особенно резко:

«Нравственное есть лишь физическое, рассматриваемое с некоторых более специальных точек зрения».

Эта формула определяет принадлежность мышления и желания к естественной жизни. Но она ещё не объясняет ни одного отдельного желания. Для этого и нужны остальные исследования. Состояния и изменения организма должны показать, каким образом возникают различия, которые мы привыкли описывать как чисто душевные свойства. Здесь же излагается историческая родословная этой позиции. Кабанис обращается к Демокриту, Гиппократу, Аристотелю, Эпикуру, Бэкону, Гоббсу, Локку, Гельвецию и Кондильяку. Правда у него этот ряд шире собственно эпикурейского направления, и выражает поиски предшественников общей науки о человеке, но всё же оценка Эпикура для нас особенно существенна:

«Эпикур воскресил философию Демокрита: он развил её принципы, расширил её взгляды и основал нравственность на физической природе человека. Но несчастье употребить слово, которое можно было понять в дурном смысле, обесчестило его учение в глазах многих людей, более достойных уважения, чем просвещённых, и со временем исказило его даже в представлениях и, возможно, даже в поведении некоторых его последователей».

Слово, о котором говорится, — удовольствие. Кабанис видит нравственное значение этой философии в самом её основании. Человеческое благополучие рассматривается через природу человека. Репутация школы затем меняется, под действием ложных истолкований и враждебной полемики, и это обстоятельство должно быть особенно заметно читателю, знакомому с судьбой самого Кабаниса, чью работу тоже нередко заменяли осуждением одного единственного высказывания. К другим направлениям древней философии он относится гораздо суровее:

«Аристотель, несмотря на весь свой гений, немало способствовал этому [упадку философии]; Платон — ещё больше. Мечтания Платона, в высшей степени склонявшие к восторженности, лучше соединялись с невежественным и мрачным фанатизмом; поэтому первые назареяне поспешили слить свои верования с платонизмом, который находили утвердившимся почти повсюду. Перипатетизм требовал более образованных умов. Чтобы стать изощрённым спорщиком, нужно внести кое-что от себя; чтобы стать восторженным приверженцем, достаточно слушать и верить».

Такова полемическая история Кабаниса. Рассказ о древности здесь весьма тенденциозен, но направленность ясна. Для понимания его места в эпикурейской традиции этот собственный выбор автора значительно важнее внешней классификации. Современных предшественников он оценивает иначе. Локк возвращает понятия к опыту; Гельвеций расширяет исследование нравственности, интересов и воспитания; Кондильяк показывает порядок образования сложного из простого. Их результаты позволяют продолжить работу. Но Гельвеций недостаточно учитывает различия организмов, а Кондильяк оставляет без подробного исследования внутреннюю жизнь чувствующего тела. Кабанис намерен внести именно эти условия в анализ, сохраняя положение о чувственном происхождении идей.

Второй и третий мемуары: ощущения и деятельность мозга

Во втором и третьем мемуарах впечатления получают несколько источников. Человек воспринимает внешние предметы, испытывает воздействия собственной органической жизни, и, наконец, в нервном центре возникают процессы, зависящие от его текущего состояния и прежних изменений. Голод, половое созревание, пищеварение, болезни и общее возбуждение — участвуют в мысли даже тогда, когда не представлены в сознании как отдельные предметы. Поэтому впечатление не совпадает с отчётливо пережитым ощущением. Оно может обнаружиться по изменению настроения, новому побуждению, отвращению или направлению внимания. Человек не всегда знает, что именно действует на него. Кабанис тем самым расширяет исходное пространство сенсуализма. Пять внешних чувств не исчерпывают чувственную жизнь. Статуя Кондильяка, получающая очередной внешний предмет, позволяет исследовать определённую задачу, но не изображает весь процесс возникновения человеческих способностей. У реального существа уже существует внутренняя деятельность. Именно в таком контексте появляется знаменитое сравнение мозга. Чтобы не заменить аргумент его карикатурой, приведём последовательные абзацы без сокращений:

«Чтобы составить правильное представление об операциях, результатом которых является мысль, нужно рассматривать мозг как особый орган, специально предназначенный для её производства, подобно тому как желудок и кишечник предназначены для пищеварения, печень — для выделения желчи, околоушные, подчелюстные и подъязычные железы — для приготовления слюнных соков. Впечатления, достигая мозга, приводят его в деятельность, подобно тому как пища, попадая в желудок, возбуждает в нём более обильное выделение желудочного сока и движения, способствующие её собственному растворению. Особая функция одного состоит в восприятии каждого отдельного впечатления, присоединении к нему знаков, соединении различных впечатлений, сравнении их между собой, извлечении из них суждений и решений; особая функция другого — действовать на питательные вещества, присутствие которых его возбуждает, растворять их и усваивать их соки нашей природе.

Скажут ли, что органические движения, посредством которых осуществляются функции мозга, нам неизвестны? Но действие, которым нервы желудка определяют различные операции, составляющие пищеварение, и способ, которым они сообщают желудочному соку самую деятельную растворяющую силу, не менее ускользают от наших исследований. Мы видим, как пища поступает в этот орган со свойственными ей качествами; видим, как она выходит из него с новыми качествами, и заключаем, что он действительно произвёл в ней это изменение. Мы также видим, как впечатления посредством нервов достигают мозга: тогда они обособленны и не связаны между собой. Орган вступает в действие; он воздействует на них и вскоре возвращает их превращёнными в идеи, которые язык выражения лица и жеста или знаки речи и письма обнаруживают вовне. Мы заключаем с такой же уверенностью, что мозг в некотором роде переваривает впечатления, что он органически осуществляет выделение мысли.

Это вполне разрешает затруднение, выдвинутое теми, кто, считая чувствительность пассивной способностью, не понимает, каким образом судить, рассуждать, воображать может всегда быть только чувствованием. Затруднение больше не существует, когда в этих различных операциях признают действие мозга на передаваемые ему впечатления».

Здесь Кабанис содержательно близок к Ламетри. Изменения тела открывают путь к естественному изучению того, что называли деятельностью души. В центре аргумента стоит функция. Впечатления преобразуются — они получают знаки, сравниваются и участвуют в итоговом решении. Результат выражается в действии и сообщении. Кабанис не предлагает химического состава «мысленной жидкости». Он связывает мысль с работой определённого органа и объясняет, почему незнание внутреннего механизма ещё не доказывает необходимости искать источник деятельности где-то вне организма. Таков перенос принципа, уже сформулированного им в книге о достоверности медицины. Правда, такое сравнение всё же не решает задачи. Пищеварение, железистая секреция и образование мысли устроены неодинаково; слово «выделение» не объясняет смысл понятия или содержание воспоминания. Но ограниченность этой аналогии вовсе не делает бесполезным исследование зависимости. Не стоит также забывать о том, что физиолог Вирей ещё в 1801 году сравнивал мысль с выделением спермы из члена, так что пример Кабаниса это ещё не самая жесткая из аналогий.

Третий мемуар особенно важен для понимания активности мозга. Воспоминание, сновидение, болезненное возбуждение и появление образа без наличного предмета — показывают, что новая мысль не обязана каждый раз начинаться с нового внешнего раздражителя. Прежние воздействия уже оставили изменения, и орган продолжает действовать даже при ослабленной или нарушенной связи с окружающим. Тем самым становится возможным исследовать память и воображение через историю развития организма. Клинические наблюдения повреждений мозга и нарушений способностей служат проверкой этой постановки. Природа меняет условия деятельности и обнаруживает отношения, которые трудно заметить в обычной жизни. У Кабаниса ещё нет современной карты локализации функций мозга, а отдельные случаи он иногда обобщает слишком смело. Однако сам предмет уже четко определён: внешнее воздействие, внутренняя потребность и сохранённый след опыта соединяются в одном процессе. Так, внутренняя активность человека получает естественные условия, вместо того чтобы исчезнуть из объяснения.

Мемуары с четвертого по седьмой: возраст, пол, темперамент и болезни

Четвёртый мемуар рассматривает влияние возраста. Организм меняется вместе с ростом, питанием, половым развитием и старением; меняются потребности, восприимчивость и возможности человека. Поэтому ребёнок, взрослый и старик не обладают одним и тем же набором способностей, помещённым в тела разного качества и размера. Постоянное обновление вещества и изменение функций позволяют исследовать развитие личности как процесс. Из этого следует требование учитывать конкретную стадию развития при воспитании или лечении. Детская впечатлительность, юношеские стремления и зрелая сосредоточенность нуждаются в разных подходах. Но Кабанис продолжает пользоваться представлениями о периодических возрастных переломах, и придаёт некоторым общим наблюдениям слишком точную календарную форму. Плодотворный принцип зависимости способностей от развития тела не удостоверяет каждую предложенную им схему возраста. В пятом мемуаре, который касается различия полов, медицинская постановка переходит в общественные выводы. Кабанис рассматривает созревание, половое влечение и состояния, связанные с воспроизводством. Затем предполагаемые особенности организма превращаются в объяснение подходящих женщине занятий и границ её интеллектуальных возможностей. Один из его приговоров не оставляет сомнений в силе его предубеждения и открытом сексизме:

«Вообще учёные женщины в сущности ничего не знают: они путают и смешивают все предметы, все идеи».

И это ещё далеко не самое проблемное выражение в этом разделе книги. Дальнейшие замечания об их неспособности долго удерживать внимание развивают уже принятое заранее решение. Почти не исследуется, каким образом ограниченное образование, домашняя кабала и недоступность занятий влияют на проявление способностей. Кажется ясным, что различия организма ещё не следует подобный вывод о знании. Кабанис обрывает свой причинный анализ именно там, где социальное объяснение могло бы существенно изменить физиологическое. Обращение к природе не обеспечивает защиты от предрассудка; более того, оно может дать предрассудку даже более авторитетный, научный язык. В другом месте книги Кабанис сам же признает проницательность исследования Софи де Кондорсе. Работа женщины, которую он хорошо знал, вступает в противоречие с его же собственным общим приговором, но всё равно не заставляет его пересмотреть свое мнение.

Шестой мемуар посвящен темпераментам. Здесь происходит попытка наполнить старую античную классификацию новым содержанием. Кабанис сопоставляет строение грудной клетки, состояние печени и пищеварения, половую деятельность, плотность тканей, силу движения и чувствительность. Сангвинический, желчный, меланхолический и флегматический типы должны обозначать наблюдаемые отношения. Но само существование «чёрной желчи» как особой жидкости не принимается им за доказанный факт. Названия переносятся скорее исторически. К классическим четырём типам добавляются ещё два, связанные с преобладанием чувствительной нервной или двигательной мышечной деятельности. При этом шесть простых темпераментов образуют бесчисленные смешения. Пациент не обязан совпадать с эталонным образцом; такие обобщенные типы нужны для сравнения сочетаний, а не для окончательного распределения человечества по четким категориям. Но множество соответствий между устройством органов и нравственным характером всё же остаётся недостаточно доказанным.

Возражение против Гельвеция получает у него более конкретную форму. Одни и те же уроки неодинаково действуют на людей, ведь у них отличаются сила потребности, устойчивость внимания, восприимчивость и сопротивление впечатлению. Из этого, однако, не следует бесполезность воспитания. Начальные условия участвуют в последующем опыте, а сам опыт постепенно меняет условия. Седьмая часть, о болезнях, даёт уже чисто врачебный материал. Лихорадка, нарушение внутренних функций или нервное расстройство меняют не только внутренние движения, но и саму оценку мира. Привычные предметы вызывают уже совсем иной страх, раздражение или подавленность; человек иначе судит о собственном положении. Особенно существенно, что источник нарушения не обязательно находится внутри мозга. Внутренние органы тоже действуют на нервную систему, а смутное неблагополучие способно перерасти в устойчивое представление о собственной судьбе. Вместе с тем нужно различать воздействие от самого расстройства, от вызываемой им боли, от применяемого лечения, лишения привычных занятий и отношения окружающих к больному. Сам же Кабанис не всегда умеет разделить эти причины, и порой слишком уверенно связывает характер с определённым органом.

Восьмой и девятый мемуары: режим и климат

Восьмой мемуар рассматривает режим в широком смысле этого слова. Он включает питание, питьё, воздух, движение, работу, отдых, сон и устойчивый порядок занятий. Все впечатления действуют непрерывно, поэтому повседневный образ жизни изменяет чувствительность даже без яркого события, которое человек запомнит как особенно значительное. Разный труд и разное питание способны постепенно создать разные способы воспринимать и реагировать. Кабанис обсуждает влияние от вина, кофе, возбуждающих и наркотических веществ, а также тяжёлую работу, сидячие занятия, однообразие и разнообразие впечатлений. Такие изменения внимания и настроения делают связь психической жизни с телом доступной наблюдению. Стимуляция возбуждения (школа Брауна) бывает полезной или вредной в зависимости от состояния; успокоение (школа контр-стимулистов) также имеет разные последствия. И здесь решение требует детального изучения того человека, к которому относится.

Через распределение возможностей в исследование входит и общественная история. Одни люди вынуждены расходовать силы на тяжёлый труд, другие должны сохранять неподвижность, а третьи вовсе живут среди избытка пищи и непрерывных развлечений. У всех них различается возможность выспаться, отдохнуть и изменить свое окружение. Следовательно, привычка не всегда выражает свободный выбор. Закон и воспитание действуют на организм, уже сильно изменённый профессией и острой нуждой. Эта мысль позволяет увидеть, как общественное положение становится частью физиологии.

Девятый мемуар, о климате, распространяет анализ на длительные влияния со стороны местности проживания. Кабанис сопоставляет мнения Гиппократа и Монтескьё с возражениями Гельвеция против преувеличения географических причин. Температура, воздух и вода действуют вместе с питанием, жильём, одеждой, занятиями, законами и привычками. Среда влияет непосредственно на тело даже через те ремесла, благодаря которым люди в ней живут. В примечании он принимает существенную оговорку, что богатый и бедный человек, разные группы ремесленников и работников неодинаково испытывают влияние одного и того же климата. Одна географическая точка не означает одинакового жилища, защиты от холода и условий труда. Политическое устройство тоже имеет собственное действие. Человек, не участвующий в законах и не получающий пользы от победы, совсем иначе относится к войне, чем свободный гражданин. Температура не содержит готового объяснения рабской покорности или активной общественной энергии.

Но даже при таких оговорках национальные характеристики Кабаниса остаются слишком широкими. Рассказы путешественников и общие впечатления о жарких и холодных странах нередко превращаются в свойства целых народов и рас. Заключительная часть этого мемуара подробно связывает язык с мышлением и накоплением знания. Далее он делает крайне широкие отрицательные выводы о китайском языке и письменности, вплоть до предсказания невозможности крупных будущих открытий (ср. похвалы в адрес китайцев от Рёдерера). Значение этого раздела состоит в признании сочетания причин и их зависимости от общественных условий; а отдельные географические приговоры нуждаются в более строгих оценках современного читателя. Здесь необходимо применить к автору тот же критерий, который он сам применял к медицинским системам.

Десятый и одиннадцатый мемуары: инстинкт, симпатия и действие идей

В десятом мемуаре физическая история человека соединяется с вопросом о возникновении инстинкта и симпатии. Первоначально отдельные части книги должны были рассмотреть также сон и бред, но Кабанис изменил план, чтобы не расширять книгу без меры. Некоторые из этих тем уже были распределены по другим исследованиям. Сам инстинкт создаёт затруднение для слишком простой модели воспитания. Детёныш ищет молоко и выполняет некоторые движения раньше, чем приобретёт достаточный внешний опыт. Здесь Кабанис обращается к развитию органов, внутренним впечатлениям и характерным для вида побуждениям. Чтобы голод направил животное к пище, не нужно вкладывать в него отвлечённую идею питания. Требуется лишь определённым образом устроенный организм. Признание врождённых условий действия он считает совместимым с отрицанием врождённых абстрактных понятий.

Такое объяснение должно было помочь соединить организованную жизнь с остальной, в том числе неживой природой. Кабанис считает материю способной при определённых условиях существовать в живом и чувствующем состоянии. При этом часть его аргумента опирается на представления о самопроизвольном возникновении простейших животных в изменяющемся веществе. Увы, но последующая наука опровергнет эти наблюдательные объяснения.

Симпатия имеет как медицинский, так и нравственный смысл. В первом случае речь идёт о взаимном действии органов друг на друга, а во втором — о способности участвовать в переживаниях другого существа. Кабанис ищет отношения между телесной отзывчивостью и общественным чувством. Сострадание не должно появиться словно каким-то чудом в совершенно чуждой для него природе; необходимо проследить условия, из которых складывается привязанность. Для этого он обсуждает Хатчесона, Адама Смита и Софи де Кондорсе. Анализ Смита оценивается им высоко, но, по мнению Кабаниса, недостаточно связывается с физическими условиями; Софи посредством рационального исследования существенно прояснила предмет. Собственное определение объединяет участие, взаимность и стремление действовать на другого:

«Нравственная симпатия состоит в способности разделять идеи и чувства других; в желании заставить их разделять собственные идеи и чувства; в потребности воздействовать на их волю».

Такой состав делает её значительно шире простой жалости. Человеку нужно понимать и быть понятым, находить признание, сообщать своё состояние, связывать действие с чужим действием. Отсюда можно идти к языку, дружбе и общению. Но потребность влиять на чужую волю означает также желание управлять. Симпатия не обеспечивает автоматически доброго результата каждого отношения; её следствия зависят от того, что именно люди разделяют и к чему склоняют друг друга.

Одиннадцатый мемуар посвящен обратному влиянию нравственного на физическое. Это особенно затрудняет изображение всей книги как учения об одностороннем телесном принуждении. Страх, ожидание, дурная весть, воображение и доверие — способны изменять пищеварение, движения и другие функции организма. Кабанис рассматривает их действие как физиологическую задачу. Если мысли и чувства принадлежат организму, то их обратное влияние означает связь процессов внутри одной жизни, а не возвращение к какой-то независимой нематериальной душе. Слова и способ сообщения сведений способны улучшить или ухудшить состояние человека; тревогу пациента нельзя считать внешним обстоятельством, не относящимся к лечению. Кабанис иногда придаёт отдельным рассказам чрезмерную силу, но правильно расширяет предмет своего наблюдения.

Двенадцатый мемуар: приобретённые темпераменты

Двенадцатый мемуар, о приобретённых темпераментах, возвращается от среды к изменению человека. Повторение воздействий облегчает определённые движения и создаёт устойчивый порядок реакций. Если привычка органов меняется, исходная организация не может оставаться совершенно неподвижной:

«Частое повторение одних и тех же впечатлений и связанных с ними движений способно значительно изменять действие органов и даже первоначальные предрасположения чувствительности».

Болезнь, работа, упражнения и питание могут изменить то, что прежде казалось постоянным темпераментом. Поэтому спор с Гельвецием не заканчивается признанием врождённого приговора и отрицанием концепции чистой доски Локка. Организация тела влияет на опыт, который затем влияет на саму организацию. Для воспитания необходимо одновременно учитывать различие исходных условий и исследовать возможности их преобразования. Кабанис допускает также закрепление приобретённых особенностей в последовательности поколений. Это представление принадлежит тогдашнему кругу идей о наследовании изменений, и вскоре будет выражено в полноценном виде Ламарком (который даже говорил, что его труд об эволюции является прямым продолжением работы Кабаниса). Оно показывает, однако, что природа человека мыслится во времени. Ещё в шестом мемуаре он затрагивал эту тему, и предлагал воздействовать на человеческий вид, сравнивая эту задачу с улучшением животных и растений (т.е. с селекцией). Кабанис намеревался создать отдельное исследование физического совершенствования, обсуждать продление жизни и облегчение её последних часов, следуя вопросам, намеченным ещё Бэконом. Среди опубликованных работ завершённой самостоятельной книги об этом нет, «Отношения…» лишь сохраняют следы задуманного проекта.

Этим завершается главный ход двенадцати мемуаров. Чувствующее существо меняется в развитии, испытывает внутренние и внешние воздействия, сохраняет их следы, вступает в отношения с другими и может воздействовать на собственные условия. Такая философия требует изучать возможности разумно устроенной жизни. Её педагогическое и политическое продолжение уже подготовлено всей медицинской работой Кабаниса.

Институт Франции

Институт, медицинская профессия и общественная помощь

Между 1799 и 1802 годами отношение Кабаниса к новому режиму начало существенно изменяться. И само собой, Наполеону тоже не нравилось, что его режиму противостоит оппозиция со стороны философов. Именно поэтому уже в 1803 году класс моральных и политических наук в Институте был упразднён. Свою последнюю роль в организации медицины Кабанис сыграл при разработке закона 10 марта 1803 года, в сотрудничестве с Туре. Этот закон закрепил требования к подготовке и праву практиковать, установив различия между докторами медицины, докторами хирургии и более ограниченно подготовленными медицинскими служащими — officiers de santé. Принцип единства врачебного искусства, который защищал Кабанис, наконец вошёл в более сложную профессиональную систему. Её создание было совместной работой многих реформаторов; а сам закон представлял все тот же химик Фуркруа. Значение Кабаниса состояло прежде всего в последовательном объяснении того, какая подготовка нужна врачу, почему клиника должна соединяться с теорией, и по каким основаниям общество вправе проверять профессиональную компетентность.

В том же году Кабанис выпустил переработанное издание книги «О степени достоверности медицины». Социальное продолжение этой работы наиболее полно изложено в «Некоторых принципах и соображениях об общественной помощи» (Quelques principes et quelques vues sur les secours publics, 1803). Книга опирается на исследования и проекты первых революционных лет, и объединяет их в программу. Семь разделов рассматривают общие основания помощи, экономические вопросы, нищенство, тюрьмы, подкинутых детей, лечение бедных и учреждения для людей с психическими расстройствами. Здесь нужда рассматривается как отношение между человеком и устройством всего общества, а не просто как случай для проявления частной милостыни. Обычная благотворительность ещё не может обеспечить устойчивой защиты беднякам. Кабанис обсуждает общественные средства, порядок их распределения, и связь местной помощи с более общей ответственностью. В его программе даже предусмотрено перераспределение ресурсов между регионами с разными возможностями.

Он намерен предупреждать и нужду, и беспорядок. Работные дома должны соединять расходы на содержание, полезный труд, воспитание и надзор. Для способного работать допускаются принуждение и строгие правила. Поэтому признание социальной причины бедствия ещё не означает полной самостоятельности того, кому помогают. В программе постоянно соседствуют забота о страдающем и управление его поведением. Тюремная реформа строится по сходной логике. Сырость, голод, грязь и болезни создают дополнительное мучение, которое не содержится в самом лишении свободы. Человек, совершивший преступление, сохраняет способность страдать, и право на человеческое обращение. Кабанис обсуждает английские и американские примеры, трудовое воспитание, изоляцию, постепенное возвращение к общению и возмещение вреда, когда это возможно. Изменение условий должно помочь выработке привычек, пригодных для жизни после заключения.

Но такой подход, к сожалению, способен оправдать расширение власти. Если преступник рассматривается как больной, нуждающийся в длительном лечении, то специалист получает возможность управлять всей его жизнью, ради предполагаемого будущего выздоровления. Кабанис верит, что хорошая организация общества приведёт к более полезной жизни, но эта вера одновременно поддерживает гуманную реформу и делает длительный надзор более приемлемым.

Для подкинутых детей общество обязано устроить содержание и воспитание; для больных бедняков — доступную помощь, которую можно связать с обучением врачей. В вопросе о психических расстройствах Кабанис особо защищает личную свободу. И он настаивает, что одного лишь пожелания родственников или соседей недостаточно, чтобы легко заключить человека в закрытое учреждение. Забота не должна давать семье удобного средства избавиться от нежелательного члена. Он различает благотворительный приют и место наказания. Бедность, болезнь и преступление требуют неодинакового обращения, даже если учреждения для них имеют много внешних сходств.

«Обозрение революций и реформы медицины»

В 1804 году вышло «Обозрение революций и реформы медицины» (Coup d’œil sur les révolutions et sur la réforme de la médecine). Первоначальные «Общие соображения» получили здесь значительно более широкое развитие. История врачебного искусства должна была объяснить, как оно пришло к современному состоянию, и что необходимо изменить в методе исследования и образовании врача. «Обозрение» включает пять больших частей: (1) предварительные соображения о науке, (2) её историю, (3) разбор методов, (4) рассмотрение медицинских отраслей и (5) вспомогательных знаний. Поэтому даже обстоятельный пересказ смены школ ещё не исчерпывает содержания книги. Кабанис хочет установить, какие операции позволяют превратить множество сведений в науку, и каким образом из этой науки складывается образование будущего врача.

Первая часть объясняет необходимость теории. При небольшом числе фактов память ещё может удерживать каждый из них отдельно. Но умножение наблюдений уже требует порядка, общих обозначений и правил для сравнения. Теория особенно помогает исследованиям, если её понятия сохраняют связь с основной работой. Но однажды удачная группировка идей может стать препятствием, когда новые случаи представляют нам прежде не замеченные различия. В таких случаях изменять нужно сам способ организации знания. Научная революция не обязательно представляет торжество окончательной системы; она может означать только освобождение от прежней системы, переставшей помогать наблюдению. Здесь особенно опасна власть слова. Само название симптома можно незаметно принять за объяснение его происхождения (ср. Т. Морган); условному общему признаку могут приписать самостоятельное действие. Затем целые поколения врачей будут воспроизводить рассуждение, ошибка которого состоит всего-лишь в злоупотреблении словами. Поэтому история методов соединена здесь с историей языка. Кабанис переносит аналитическую требовательность Кондильяка в область, где ошибка слова имеет последствия для живого больного.

Во второй части само происхождение медицины связывается с естественным поиском облегчения боли. Первые удачные действия очевидно предшествовали полноценным учёным теориям. Их сохранение постепенно соединялось с наследственными занятиями, в основном с храмами и жреческим авторитетом. Религиозные учреждения могли накапливать полезные сведения, и одновременно скрывать способ их получения, пользуясь ореолом тайны и запретами. Центральная фигура греческой медицины — Гиппократ. Его достоинство состоит в наблюдении конкретного случая в целостности всех элементов: состояния человека, предыстории, образа жизни, влияния местности, последовательности симптомов и поворотов болезни. Уже он считал, что если древняя гипотеза противоречит новым сведениям, то следовать ей означало бы предать сам смысл врачебной дисциплины. Гиппократ становится образцом для исследовательского поведения, но никак не владельцем окончательного ответа. Позднейшие школы выделяли отдельные стороны врачебного искусства. Догматики искали скрытые причины болезней; эмпирики опирались на практический опыт; методисты пытались свести разнообразие болезней к немногим общим состояниям, пытаясь систематизировать опыт эмпириков и вывести какие-то закономерности в нем. У каждой позиции есть свое полезное требование, но превращение его в исключительное правило только ослабляет медицину. Голое накопление случаев ещё не объясняет сходство и различие; система причин без достаточных наблюдений узнаёт повсюду одну и ту же логику; слишком простая классификация освобождает от исследования как раз там, где оно необходимо. Для нашей традиции особенно интересен Асклепиад. Кабанис связывает его маленькие тела и поры с атомизмом Демокрита и Эпикура. Но эта философская близость не заставляет его одобрять каждое медицинское применение этого учения. Талант врача им признаётся, но механизм, объясняющий слишком многое при слишком малом основании, остаётся слишком слабым. У его последователя Темисона описывается деление на стеснённое, расслабленное и смешанное состояния, и это ещё сильнее упрощает задачу. Когда смешанная категория допускает в себя почти любой случай, то удобство схемы покупается потерей важных различий. Материальное объяснение болезни нельзя считать верным только потому, что оно материальное.

Гален представлен как великий собиратель и устроитель медицинской науки, стремление которого завершить систему лишь умножило неподтверждённые объяснения. Далее Кабанис рассматривает передачу этого древнего наследия арабской медициной, затем схоластическое влияние, Возрождение, новую химическую медицину, анатомические открытия и исследование кровообращения. В оценке этих эпох заметны ограничения того времени. Арабская учёность слишком часто выступает лишь посредником, а сложная история средневековых исследований оказывается подчинена борьбе с церковным авторитетом. Новая физика и химия также не дают готового ключа ко всей жизни. Представить организм гидравлической машиной, системой рычагов или лабораторией можно ради изучения определённых процессов. Ошибка начинается, когда удачная модель одной связи подменяет ещё не исследованные остальные. В обсуждении Шталя, Гофмана, Бургаве, школ Эдинбурга и Монпелье — Кабанис ищет возможность учитывать чувствительность и взаимное действие органов, не прикрывая неизвестное словом «душа», «архей» или «жизненная сила». Бордё здесь особенно важен для понимания связи частей, но используемое им название жизненного начала само по себе не сообщает, как именно они связаны.

Увы, но здесь мы видим, что Кабанис вовсе не считает, будто верность естественному объяснению обязывает заранее уподобить чувствующий организм знакомой механикам неживой машине. Свойства целого обнаруживаются в действии. Изучение отдельной части организма после смерти не исчерпывает её состояния в живом существе. Медицина принадлежит наукам о природе вместе со своеобразием собственного предмета. Объяснить это своеобразие и предстоит исследованию.

Третья часть уточняет сам анализ. Кабанис различает описание предмета, разложение и восстановление его состава, исследование последовательности изменений, и выведение отношений между определёнными идеями. Эти операции соединяются, но не заменяют одна другую. Примеры Кондильяка — рассматривание пейзажа, разборка часов, преобразование выражений — помогают понять, какую работу выполняет мысль. Однако положение о неизменном сохранении полной тождественности в последовательных преобразованиях требует оговорок при переходе от формального рассуждения к различным реальным предметам. Для врача решающее значение имеет исторический анализ, то есть восстановление процесса во времени. Форма желудка ещё не даёт истории пищеварения; перечень признаков не сообщает, как возникла болезнь и куда она движется. Нужно видеть начало, порядок изменений, их длительность, условия усиления и ослабления. При этом история наблюдаемого процесса должна оставаться доступной читателю независимо от объяснения автора:

«Нужно видеть то, что есть, а не то, что воображают. Воспроизводя эту картину, нужно изображать увиденное, не примешивая к самому изложению никаких выводов или предположений, которые сочли возможным из него извлечь».

Именно такое изложение позволяет другому исследователю поставить иной диагноз, или иначе оценить вмешательство. Если же гипотеза уже встроена в описание, то повторная проверка оказывается крайне затруднена. Хорошая история болезни, точные обозначения и сопоставимые записи образуют общественную сторону метода: знание становится доступным продолжению другими людьми.

Четвёртая часть распределяет работу между отраслями медицины. Анатомия устанавливает строение, физиология — действия, патология — нарушения; гигиена изучает условия сохранения здоровья, хирургия и лекарственная практика — способы вмешательства. Медицинская химия, фармация и ботаника дают сведения о средствах для лечения. Исследование мыслей и страстей относится к той же системе, поскольку они участвуют в состоянии больного. Ветеринария расширяет сравнение живых существ. Кабанис показывает взаимную необходимость отраслей: подробное знание одной не упраздняет вопросов, относящихся к другой.

Пятая часть посвящена вспомогательным наукам и общему образованию. Естественная история, физика и математика тоже бывают полезны для врача. Расчёт требует знать, насколько точно установлены исходные величины, но правда, придание предметам численной формы ещё не исправляет их неопределённости. Философский метод помогает располагать сведения и проверять выводы. Языки открывают накопленный опыт и различия значений. Литература и искусства развивают внимание к человеку, способность описывать и сообщать. Книга Кабаниса завершается образом врача, который пользуется многими знаниями, сохраняя ответственное суждение о каждом конкретном случае.

Последний период жизни Кабаниса

В 1805 году появилось второе издание «Отношений физического и нравственного в человеке», сопровождавшееся систематическим извлечением, подготовленным Дестютом де Траси. Физиологические наблюдения получили последовательное философское изложение. Такое сотрудничество показывает устройство их общего проекта: Траси исследовал операции ума и их выражение, Кабанис — чувствующее тело и условия этих операций. Разделение занятий позволяло проверять общую науку о человеке с разных сторон. При этом итогом не становился закрытый перечень окончательных объяснений. В самой книге оставались вопросы, на которые могли ответить дальнейшие наблюдения, сравнение случаев и уточнение понятий. Второе издание закрепляло результаты длительной работы, сохраняя необходимость её продолжения.

Тем временем, здоровье самого Кабаниса ухудшалось, и его политическое участие стремительно сокращалось. Возможно уже предчувствуя приближение старости и смерти, он начинает обращаться к религиозным идеям. К 1806-1807 годам обычно относят «Письмо Фориелю о первопричинах» (Lettre à M. Fauriel sur les causes premières). Его опубликует в 1824 году Фредерик Берар, врач из Монпелье. Это письмо было адресовано Клоду Фориелю, который тогда работал над историей стоицизма. Кабанис поощряет его в его работе, излагая свои собственные взгляды на единый рациональный космос, одушевленный единой силой, которую он уподоблял вере древних стоиков в мир, одушевленный единой силой, пневмой или дыханием. В частной беседе Кабанис говорил о вероятном существовании вселенского разума и даже о возможности существования бессмертной души. Может ли совокупность отдельных движений объяснить целое? Указывает ли разумное устройство на разумную причину? Кабанис склоняется к чувствующему, мыслящему и волящему первоначалу. Да, тут он говорит только о вероятности, а не об установленном наблюдением факте, но всё же считает эту гипотезу вполне предпочтительной.

Его рассуждение основано на аналогии. В человеческой деятельности целесообразный результат связывается с разумным действием; похожую связность автор узнаёт в природе, и распространяет объяснение на весь мир. Но действие человека доступно сравнению с результатом; нарушение органа можно сопоставлять с изменением способности. В случае мировой первопричины у нас нет ряда наблюдаемых миров, позволяющего отличить следствия разумного замысла от иных объяснений. Но самого Кабаниса это почти не волнует, ведь он хочет поверить.

Правда, нужно все таки уточнить, что это не совсем классическое возвращение к Богу, который произвольно меняет естественный ход ради отдельных просьб молящих его людей. Первоначало действует через общие законы, так что это ближе к аллегории Природы. Но в любом случае, назовём ли мы это религией природы или дадим иную историческую характеристику, но такое мировоззрение в корне расходится с эпикурейским отказом от целеполагающего устройства мира. При этом Кабанис вовсе не отказывается от физиологического происхождения наших отдельных идей и чувств. Основная трудность переносится на отношение организма ко всеобщему жизненному началу (витализм). Возможно, предполагает он, что это начало сохраняется после разрушения временного телесного соединения. Гораздо труднее ответить, сохранится ли личное «я» — вместе с памятью, привычками и прежними переживаниями. Сам он отмечает ослабление своей уверенности. Жизненный принцип обоснован даже хуже разумной первопричины, а продолжение нашей личности — ещё слабее. Перед последним вопросом нить аналогии, по его признанию, обрывается. Если определённые мысли были результатом определённых органических функций, то их существование после прекращения функций уже не следует из прежнего объяснения. Недоказанность полного исчезновения и желание справедливого воздаяния оставляют надежду, но ещё не устанавливают факт. Здесь Кабанис остается верен своим физиологическим взглядам. Более того, нравственность не ставится в зависимость от надежды на посмертное существование:

«Каковы бы ни были религиозные мнения, принятые людьми, и даже если бы они отвергли их все, они всё равно обнаружат, что нравственность имеет прочные основания в их собственной природе, то есть в их потребностях, способностях и в отношениях, которые те и другие необходимо устанавливают между ними в общественном состоянии. Поэтому следует тщательно остерегаться попытки найти для неё иные основания в верованиях столь различных, столь неустойчивых, столь сомнительных и даже, нужно сказать, почти всегда столь противных самым простым указаниям здравого смысла».
— «Письмо Фориелю о первопричинах»

Таким образом, естественное основание морали переживает даже изменение взглядов Кабаниса на космологию. Люди нуждаются друг в друге, чувствуют последствия поступков и способны понимать устойчивые отношения между собственным благополучием и действием. Это основание доступно им при любых личных убеждениях. Кабанис хочет дополнительно возвысить чувство при помощи образов служения мировому порядку, но логически нравственное обязательство уже установлено, ещё задолго до этой прибавки.

Его религия природы также связана и с воспитанием привычек. Достойные примеры, общие формы выражения чувств и устойчивость характера должны помогать человеку переносить бедствия и действовать. Стоики привлекают его мужеством. Однако Кабанис не принимает утверждения, будто боль вообще не является злом. Её отрицательная ценность засвидетельствована чувствующим существом слишком непосредственно, чтобы устранить её возвышенными фразами. Стойкость позволяет выдержать страдание, но она не превращает причиняемое человеку мучение в безразличный предмет. На этом месте Кабанис остаётся ближе к эпикурейской этике, чем к крайней стоической апатии.

Это письмо вызвало множество разноречивых комментариев в XIX веке. Некоторые считали, что Кабанис скрывал свои глубокие религиозные убеждения из-за враждебных условий Революции, и смог открыться только благодаря смене курса Наполеоном. Кто-то лишь приветствует «замечательное обращение» Кабаниса; кто-то наоборот обвиняет его в пантеизме, когда он отождествляет Бога и мир. Кто-то настаивает на подложности письма, или на том, что здесь был только набросок вероятных гипотез, и это никак не сказывается на его более строгом анализе. Немного пофантазировать может каждый. Но как бы там ни было, здесь видно, что Кабанис готов принимать пантеизм в духе стоицизма, и тем самым его воззрения могут по праву считаться разновидностью материалистического спинозизма. Материя и ее уникальная сила (греч. pneuma или «энергия») организованы по степеням: физическое притяжение, химическое сродство, затем жизненный принцип инстинкта и чувствительности, вплоть до индивидуального «я». В вопросе о религии Кабанис отвергал все уже сложившиеся религии, считая, что они принесли больше вреда, чем пользы, и приходил к выводу, что им следует не доверять. Происхождение религиозных идей он объясняет естественной человеческой потребностью. Религиозное чувство он воспринимает как часть человеческого достоинства. Чтобы спокойно жить во Вселенной, человек должен преодолеть «неуверенность и страх» перед тайнами, выходящими за рамки науки. Поэтому он выступает за приемлемую для философа религию, т.е. такую, которая не оскорбляет разум, гарантирует добродетели индивидов и спокойствие социального порядка.

Философия Кабаниса, восходящая к локковскому отрицанию врожденности, представляет собой своеобразный возврат к ней, но только после выведения врожденности из духовной сферы и помещения ее в рамки материализма. Но даже в таком виде она образует опору для идеализма в области медицины, использованную впоследствии Шопенгауэром в его философии воли и Меном де Бираном в его психологии. Таковы последствия того, что Кабанис постоянно пытался примирить физиологический детерминизм (физическая природа человека) со свободой выбора (моральная природа человека), и до конца своей жизни боялся сделать последовательные выводы из материалистической теории.

В 1807 году Кабанис опубликовал «Наблюдения над катаральными заболеваниями вообще», особенно над состояниями, известными как головные и грудные простуды. Книга обобщает более чем двадцатипятилетнюю практику и обращена прежде всего к молодому врачу. Автор снова разделяет хорошие древние наблюдения и объяснение, с которым они были соединены. Представление о катаре, стекающем из мозга, ошибочно. Эпиграф из сочинений Бэкона — «Не выдумывать, а открывать» — определяет притязание работы. Но Кабанис спорит также и с практиком, который отвергает всякое обобщение. Без сравнения невозможно использовать накопленный опыт; нужно лишь сохранять возможность исправления общей картины. Поэтому он различает местные проявления, общие лихорадочные состояния, осложнения и переходы к длительному заболеванию. Исследуются обстоятельства возникновения болезни, холод и влажность, питание и пищеварение, предшествующие болезни, степень ослабления. То, что принято назвать обыкновенной простудой, может обозначать неодинаковые по тяжести случаи. Его объяснение всё ещё сохраняет гуморальные элементы. Исчезновение высыпания и последующее поражение внутреннего органа иногда связываются с перемещением болезненного начала; последовательность событий принимает вид причинности. Кабанис умеет поставить вопрос о недостаточности систем, но не всякий раз замечает те же недостатки за собой.

22 апреля 1807 г., уже имея слабое здоровье, во время проживания в поместье Груши, он, по-видимому, перенес свой первый инсульт. Он достаточно быстро оправился, чтобы отправиться на охоту и заботиться о бедных людях поблизости. Но вдруг наступивший второй, более тяжёлый приступ — оборвал его жизнь 5 мая 1808 года в замке Рюэй близ Мёлана. На тот момент ему было пятьдесят лет. Менее чем через три недели после своей смерти Кабанис получил жалованную грамоту, возводившую его в ранг графа Империи. Создавая в 1808 году дворянство Империи, Наполеон возвел в это звание всех сенаторов. Уже через восемь дней после смерти, Наполеон перенес тело Кабаниса в Пантеон. По мнению Ж.-К. Сурниа, этот поступок апостериорно свидетельствовал о ключевой роли Кабаниса во время государственного переворота 18 брюмера. Похоронную речь произнес Гара в окружении делегаций Института, Сената и Медицинской школы. Даже самые критически настроенные оппоненты Кабаниса почти не сомневались в его личностных качествах. Его вдова Шарлотта боготворила его до самой своей смерти в 1844 году. Она покоится вместе с сердцем своего мужа на кладбище Отёй, рядом с могилой мадам Гельвеций.

Посмертные издания и сохранение наследия

В 1823 году начало выходить «Полное собрание сочинений Кабаниса». Оно сохранило и большие книги, и парламентские речи, и клинические заметки и даже литературные работы. Во втором томе собрания была помещена небольшая «Заметка об особом виде апоплексии» сосредоточена на опасности принять внешнее сходство за тождество причины. Под апоплексией тогда объединяли разные тяжёлые нарушения сознания. Бледность, слабость пульса и желудочные проявления, по Кабанису, могут склонить врача к сильному рвотному средству, хотя такое вмешательство усугубит состояние. Он обсуждает полнокровие, спазм, атонию и взаимодействие органов, сопоставляет объяснения Куллена и Бордё. Эта работа не содержит будущей классификации неврологических заболеваний — её смысл в том, чтобы заставить врача остановиться перед привычным решением и спросить, действительно ли имеющихся признаков достаточно для выбранного действия. В 1824 году было впервые опубликовано «Письмо Фориелю о первопричинах». В 1825 году издание завершил пятый том, озаглавленный «Посмертные сочинения». Помимо письма, он включал речи о Гиппократе, портреты учёных, рассуждение о Гомере и стихотворные переводы. Этот материал расширяет представление о Кабанисе, известном прежде всего по физиологии.

Вступительная речь к курсу о Гиппократе связывает чтение древних наблюдений с реформой врачебного искусства. Почтение к Гиппократу должно воспитывать способность наблюдать, сопоставлять и понимать ход болезни. Древняя книга становится средством самостоятельного исследования; но её достоинство теряется, когда ученик принимает имя автора за доказательство каждого положения. Заключительная речь к курсу о Гиппократе обращается к поведению будущего врача, и нравственному смыслу приобретённого им знания. Умение слушать, говорить ясно, успокаивать и сохранять уважение к больному входит в обязанности профессионального врача. Пациент не должен становиться зрителем чужой учёности. Счастье врача связывается с полезной работой, дружбой и разумным устройством собственной жизни. «Похвальное слово Вик д’Азиру» восстанавливает образ врача и исследователя, работавшего ради соединения медицинских знаний. Кабанис описывает анатомические и сравнительные исследования, взаимодействие медицины человека и животных, научные учреждения и обмен сведениями. Учёный ценен не только своими новыми открытиями, он также создаёт условия, в которых наблюдения многих людей становятся сопоставимыми и доступными взаимной проверке. Такова деятельность Королевского медицинского общества, собирающего сведения о местных заболеваниях, условиях жизни и эпидемиях. Таким образом из разрозненного наблюдения образуется совместная работа. Всегда необходимы корреспонденты, записи, классификация и исправление ошибок. Кабанис внимательно относится также к литературному таланту Вик д’Азира, умевшего изображать своих предшественников.

Его «Заметка о Бенджамине Франклине» основана, по собственному заявлению автора, на многолетних личных разговорах, и дополняет публичную славу сведениями о частном человеке. Кабанис убеждён, что самое поучительное в жизни не обязательно является самым знаменитым. Отдельный эффектный поступок ещё мало говорит об устойчивом устройстве характера. Именно повседневные привычки позволяют понять, как человек сохраняет свои способности. Поэтому в центре портрета оказываются труд, простота, экономия усилий и искусство общения. Франклин умеет вести большие дела, не производя впечатления вечной занятости. Он не обременяет работу лишними бумагами, сохраняет внимание к собеседнику и распоряжается временем так, чтобы полезная деятельность не уничтожала удовольствия жить. Хорошее здоровье облегчает такую жизнь, а постоянная работа над собой делает её устойчивее. Кабанис замечает и предел для подражания: отдельные приёмы режима, удачные для крепкого организма Франклина, оказались вредны для менее сильных людей.

Вежливость Франклина описана как привычная благожелательность. Она предупреждает мелкие уколы, из которых вырастают крупные ссоры, и делает совместную жизнь приятнее. Поступок оценивается по тому, как он затрагивает другого человека. Церемониальная почтительность, скрывающая холодность или презрение, такой задачи не выполняет. Разумеется, Кабанис отбирает черты, отвечающие его собственному пониманию человека. Его Франклин — свидетельство близкого наблюдателя и философский образ хорошо устроенной жизни.

«Письмо к Т*** о поэмах Гомера», помещённое в том же томе, предпослано «Фрагментам перевода “Илиады”». Работа над переводом прерывалась и возобновлялась; сохранившаяся редакция письма выражает зрелые литературные взгляды Кабаниса. Она позволяет увидеть, как прежнее увлечение древней поэзией соединялось с философским исследованием чувств, нравов и способов изображения. В письме Кабанис рассматривает поэму внутри породившего её общества: через нравы, устройство войны, отношения вождей, характер власти и язык того времени. Древний поэт не обязан отвечать французским правилам хорошего вкуса. Чтобы понять силу его изображения, нужно представить себе людей, для которых оно создавалось. Внимание к вещам, движениям и поступкам позволяет читателю пережить событие через определённую чувственную картину. При этом удовольствие от изображения не означает согласия со всеми нравами изображённого мира.

Особенно интересно, что такое понимание искусства не сводится к копированию природы. Художник выбирает подробности, сближает предметы, меняет их расположение и исключает то, что разрушило бы нужное впечатление. Кабанис обсуждает идеальную красоту и обращается к посмертным сочинениям Адама Смита. Точная похожесть сама по себе бывает неприятна: восковая фигура или окрашенная статуя с настоящими волосами может вызвать отвращение. Художественное удовольствие предполагает понимание того, что мы видим изображение. Следовательно, чувство действует вместе с различением и воображением; сенсуализм вовсе не обязывает представить зрителя пассивной поверхностью, на которую падают копии вещей.

Источники:

Этот перечень охватывает разобранные книги, статьи, речи и литературные произведения. В случае небольших текстов, для которых не установлена первая отдельная публикация, указан том использованного собрания: год его издания не следует принимать за время написания. Педагогическая работа из бумаг Мирабо включена с учётом редакторского участия Кабаниса и сложности атрибуции. Частная переписка, не образующая самостоятельного названного сочинения, в таблицу не входит.

Русские заглавия передают французские названия и не предполагают наличия русского издания под каждым из них. Цитаты переведены с французского для этой статьи. Страницы указаны по печатной пагинации, а не по номеру изображения в электронной копии.

Сочинение	Дата или использованная редакция	Текст
«Клятва врача» — Serment d’un médecin	1783; собрание, т. V, с. 451-457	Текст
«О степени достоверности медицины» — Du degré de certitude de la médecine	Первоначальная редакция 1788; первое издание 1798; переработанное издание 1803. Цитируется собрание 1823, т. I, с. 399-531	Собрание, т. I; издание 1803
«Наблюдения о больницах» — Observations sur les hôpitaux	1790; собрание, т. II, с. 307-362	Издание 1790; собрание, т. II
«Дневник болезни и смерти Мирабо» — Journal de la maladie et de la mort d’Honoré-Gabriel-Victor Riquetti Mirabeau	1791; собрание 1823, т. II, с. 1-74	Отдельное издание; собрание, т. II
«Работа об общественном воспитании, найденная в бумагах Мирабо» — Travail sur l’éducation publique, trouvé dans les papiers de Mirabeau l’aîné: четыре речи	1791; издана Кабанисом, позднее включена в его собрание, т. II, с. 363-582.	Первое издание; собрание, т. II
«Заметка о мнении Эльснера, Зёммеринга и гражданина Сю относительно казни посредством гильотины» — Note sur l’opinion de MM. Oelsner et Soemmerring, et du citoyen Sue, touchant le supplice de la guillotine	Написана в первые месяцы IV года Республики, 1795; собрание, т. II, с. 161-184	Текст
Доклад об организации медицинских школ — Rapport… sur l’organisation des écoles de médecine	29 брюмера VII года, 19 ноября 1798; собрание, т. I, с. 361-398	Отдельное издание; собрание, т. I
Доклад и проект о временном порядке медицинского надзора — Rapport… et projet de résolution sur un mode provisoire de police médicale	4 мессидора VI года, 22 июня 1798	Отдельное издание
Мнение о необходимости соединить в одной системе законодательство о тюрьмах и общественной помощи — Opinion… sur la nécessité de réunir en un seul système commun la législation des prisons et celle des secours publics	7 мессидора VI года, 25 июня 1798	Отдельное издание
Мнение о назначении судей Кассационного трибунала — Opinion… sur la nomination des juges du Tribunal de cassation	2 прериаля VI года, 21 мая 1798	Отдельное издание
Мнение о налоге на соль при её добыче — Opinion… sur l’impôt du sel à l’extraction	1798; не произнесено, по авторскому примечанию	Отдельное издание
Речь об обращении и даре «Объединённых ирландцев» — Discours… au sujet de l’adresse et de l’offrande des Irlandais-Unis	26 мессидора VI года, 14 июля 1798	Отдельное издание
Речь о неудобствах зала Совета — Discours… sur les inconvéniens que présente la salle du Conseil	17 термидора VI года, 4 августа 1798	Отдельное издание
Речь при передаче гравюры портрета Мирабо — Discours… en offrant… la gravure du portrait de Mirabeau	13 термидора VI года, 31 июля 1798	Отдельное издание
Речь при передаче собрания сочинений Кондильяка — Discours de Cabanis en offrant au Conseil les œuvres de Condillac	То же заседание, 31 июля 1798; напечатана вместе с предыдущей речью	Текст
Речь при передаче посмертного труда Кондорсе об арифметике — Discours… en offrant… un ouvrage posthume de Condorcet sur l’arithmétique	26 вандемьера VII года, 17 октября 1798	Отдельное издание
Речь при передаче нового издания академического словаря — Discours… en offrant… la nouvelle édition du dictionnaire de la ci-devant Académie française	18 брюмера VII года, 8 ноября 1798	Отдельное издание
«Мнение о проекте организации начальных школ и вообще об общественном образовании» — Opinion sur le projet d’organisation des écoles primaires, et en général sur l’instruction publique	Подготовлено в 1799; рукопись опубликована в Œuvres philosophiques, изд. C. Lehec и J. Cazeneuve, PUF, 1956, т. II	Содержание и история рукописи разобраны в исследовании Р. Мрозовски, с. 98 и далее
Письмо в «Декаду» о Политехнической школе — Lettre aux auteurs de la Décade philosophique sur l’École polytechnique	1799; также опубликовано в Œuvres philosophiques, 1956, т. II	Пикаве, «Идеологи», с. 219-220: содержание и выдержки
«Письмо по поводу одного места из “Философской декады” и вообще о совершенствовании человеческого разума» — Lettre sur un passage de la Décade philosophique et en général sur la perfectibilité de l’esprit humain	1799	Текст в приложении к книге Пикаве, с. 590-596
«Некоторые соображения об общественном устройстве вообще и особенно о новой конституции» — Quelques considérations sur l’organisation sociale en général, et particulièrement sur la nouvelle Constitution	25 фримера VIII года, 16 декабря 1799	Отдельное издание
Мнение против проекта раздела общинных земель — Opinion… contre le projet de partage des biens communaux	7 плювиоза VII года, 26 января 1799	Отдельное издание
Мнение о принудительном займе — Opinion… sur l’emprunt forcé	25 брюмера VIII года, 16 ноября 1799	Отдельное издание
Речь после доклада комиссии семи — Discours… à la suite du rapport de la Commission des sept	19 брюмера VIII года, 10 ноября 1799	Отдельное издание
Проект постановления об обращении к французскому народу — Projet de résolution portant qu’il sera fait une adresse au peuple français	19 брюмера VIII года, 10 ноября 1799	Отдельное издание
Заключительная речь члена комиссии Совета пятисот — Discours… membre de la Commission du Conseil des Cinq-Cents	3 нивоза VIII года, 24 декабря 1799	Отдельное издание
«Отношения физического и нравственного в человеке» — Rapports du physique et du moral de l’homme: предисловие и все двенадцать исследований	Первое книжное издание 1802; в статье используется второе издание 1805	Текст и оглавление
«Некоторые принципы и соображения об общественной помощи» — Quelques principes et quelques vues sur les secours publics	1803; собрание 1823, т. II, с. 185-306	Текст
«Обозрение революций и реформы медицины» — Coup d’œil sur les révolutions et sur la réforme de la médecine	1804; собрание 1823, т. I, с. 1-359	Первое издание; собрание, т. I
«Письмо Фориелю о первопричинах» — Lettre à M. Fauriel sur les causes premières	Обычно датируется 1806–1807; первое издание 1824; собрание, т. V, 1825, с. 1-90	Издание 1824 с комментарием Берара; само письмо в собрании
«Наблюдения над катаральными заболеваниями вообще, и в особенности над заболеваниями, известными под названиями простуды головы и простуды груди» — Observations sur les affections catarrhales en général…	1807; в собрании заглавие начинается Courtes observations…, т. II, с. 75-160	Отдельное издание; собрание, т. II
«Заметка об особом виде апоплексии» — Note sur un genre particulier d’apoplexie	Собрание 1823, т. II, с. 583-590	Текст
Вступительная речь к курсу о Гиппократе — Discours d’ouverture du cours sur Hippocrate	Собрание, т. V, издание 1825, с. 91-128	Текст
«Похвальное слово Вик д’Азиру» — Éloge de Vicq-d’Azyr	Собрание, т. V, издание 1825, с. 177-216	Текст
Заключительная речь к курсу о Гиппократе — Discours de clôture pour le cours sur Hippocrate	Там же, с. 129-176	Текст
Мнение о собраниях, занимающихся политическими вопросами — Opinion… sur les réunions s’occupant d’objets politiques	Период Директории; брошюра не содержит даты заседания	Отдельное издание
«Заметка о Бенджамине Франклине» — Notice sur Benjamin Franklin	Там же, с. 217-274	Текст
«Письмо к Т*** о поэмах Гомера» — Lettre à T** sur les poèmes d’Homère*	Там же, с. 275-374	Текст
«Фрагменты перевода “Илиады”» — Fragments de la traduction de l’Iliade	Там же, с. 375-450; предуведомление издателя отделено от стихотворного текста	Текст