Граф де Вольней - идеолог и просветитель. Материалистическая история человечества

Автор текста: Friedrich Hohenstaufen

Для контекста стоит рассмотреть статьи про Рёдерера, Дону, Ларомигьера, Дежерандо и Гара. Кроме того, на сайте есть отдельные статьи с переводом мемуаров Дестюта:

Также смотрите содержание Мемуаров Института Франции.

Среди французских «идеологов» Константен Франсуа де Шассбёф, граф де Вольней (1757-1820) занимает несколько необычное место. Он не выстраивал таких же подробных теорий мышления, как Дестют де Траси, и не занимался физиологией столь систематически, как Кабанис. И все же он попробовал показать, как из ощущений, потребностей и человеческих действий вырастает вся история цивилизации. Земледелие, государственная власть, религиозные мифы, нравственность и образование становятся у него разными сторонами одного и того же процесса. Чувствующее существо приспосабливается к миру, учится пользоваться его силами и постепенно создает условия для собственного благополучия. При этом человек сам же способен испортить созданное им общество, превратить взаимную помощь в господство, или подчинить свой разум продуктам собственного воображения. Поэтому история для Вольнея одновременно объясняет как происхождение человеческого счастья, так и происхождение тех заблуждений, которые ему мешают. Обычно его вспоминают как путешественника по Египту и Сирии, или как автора знаменитых «Руин». Но такое разделение оставляет в тени связь между всеми его занятиями. Путешествия давали ему материал для философии, сама философия позволяла разобраться в устройстве увиденных обществ, а критика религии прямо продолжала исследование языка, самого познания и возникновения власти. Вольней хотел выяснить, почему люди, одинаково нуждающиеся в пище, безопасности и отдыхе, создают столь разные учреждения; и почему эти учреждения нередко оборачиваются против своих создателей. Этот вопрос вполне можно проследить ещё от античных рассуждений об удовольствии и происхождении общежития (софисты, Лукреций), и вплоть до Гельвеция, французских материалистов и утилитаристов XIX века.

Особенно интересно, что Вольней соединяет свою философию с довольно определенной политической позицией. Он защищает личную свободу, собственность на результаты труда, гражданское равенство и освобождение общества от власти духовенства. Одновременно с тем он не доверяет и политическому фанатизму, революционной жестокости и обещаниям спасти человечество при помощи неограниченной власти. Ему довелось пережить и Старый режим, и революционную тюрьму, и возвышение Наполеона. Поэтому его рассуждения о деспотизме нельзя считать отвлеченными фантазиями, речь идет о проблеме, которая несколько раз вторгалась в его собственную жизнь.

Для истории материализма Вольней ценен еще и тем, что показывает широту французской сенсуалистической философии. Здесь рядом оказываются медицина, география, история, политическая экономия, филология и религиоведение. Та мысль, что нравственный мир нужно объяснять через живого человека и условия его существования, уже давно вышла за пределы физиологических исследований. Вольней переносит эту идею на целые народы. И когда позднее историки философии начинают изображать Просвещение как наивную веру во всемогущество отвлеченных идей, его сочинения дают достаточно материала, чтобы усомниться в таком портрете.

Вольней до Революции. Путешествие на Ближний Восток

Вольней родился 3 февраля 1757 года в городе Краоне (северо-запад Франции, почти возле Бретани), в семье, связанной с юридической службой и давно известной своим либерализмом. Прадед Константена был сыном королевского пристава, работал нотариусом, а брат этого прадеда был профессиональным хирургом. Франсуа Шассебёф, дед Константена, был адвокатом и прокурором, а с 1741 года исполнял обязанности мэра. Отец мальчка, Жак-Рене Шассбёф, был адвокатом и сенешалем приорства Сен Клеман. После революции он сделался председателем окружного суда и оставался на этой должности до смерти 25 апреля 1796 года. Будущего философа окружала среда, хорошо знакомая с правом, управлением и городскими делами. Поколения его семьи занимались свободными профессиями. Его мать, Жанна Гиго, была дочерью владельца поместья Ла Жироде возле Канде. Она умерла летом 1759 года, когда Вольнею было всего два года. С отцом Константен никогда не ладил, поэтому в определенном смысле можно сказать, что он рос без родителей. Однако после второго брака отца его новая мачеха, Мари-Рене Юмфре, все таки заботилась о пасынке. Вольней и сам сохранял к ней тёплое отношение. Эта история чем-то напоминает биографию Кабаниса, но гораздо менее удачную её версию.

В семь лет его отправили в коллеж Ансени, но школьная дисциплина там мало походила на разумное воспитание. Затем он учился у ораторианцев в Анже. Отец велел ему пользоваться именем Буажире (Boisgirais; встречался также вариант Boisgiret), оно происходило от названия земельного владения и избавляло от насмешек над фамилией Chassebœuf, буквально напоминающей о погонщике быков. Вольней впоследствии сменит и это имя.

В середине 1770-х годов он получил самостоятельность и стал распоряжаться оставленным матерью доходом — около 1100 ливров в год. Старые биографии расходятся относительно его возраста при освобождении от отцовской опеки: называют семнадцать и девятнадцать лет. В Париж он перебрался около 1775-1776 года. Отец хотел видеть его адвокатом, и начальные юридические занятия у него уже были, но семейная профессия не привлекала. Его занимали медицина, история и восточные языки. Медицинскому обучению он отдал несколько лет, хотя практикующим врачом так и не стал. И все же медицинская подготовка оказалась существенной для его философии. Даже когда Вольней рассуждает о литературе или политике, он постоянно возвращается к телу, питанию, здоровью, привычкам и действию внешней среды.

Находясь в Париже, он вошел в круг людей, которых мы встречаем почти во всякой истории позднего французского Просвещения. Каким-то образом он оказался в доме мадам Гельвеций в Отеё, и есть мнение, что его в это общество ввел лично Гольбах, обративший внимание на юного Вольнея. Тогда же он подружился с Кабанисом (это ещё до Революции и «идеологов») и познакомился также и с Кондорсе. Там же Вольней смог принять участие в приеме Бенджамина Франклина, ум которого, свободный от предрассудков, произвел на него глубокое впечатление. Через салон барона Гольбаха, он почти наверняка познакомился с Дидро. Все это утверждает его в его материалистических взглядах и приближает к атеизму. В это же время он совершил поездку в Анже, посетил мадемуазель Валле дю Буарено, перед которой выразил свое остроумие и доброту и которая нашла его в высшей степени неприятным, неуклюжим и дерзким. В общем, перед нами типичный эпикурейский нигилист.

Ещё в 1781 году Вольней начал заниматься историческими вопросами, и представил Академии работу о хронологии Геродота. Она вызвала спор с Пьером Анри Ларше, переводчиком и комментатором древнего историка. Молодой автор был уверен в своих вычислениях и активно отстаивал их. Некоторые первоначальные решения он позднее пересмотрел, но сам вопрос остался с ним на всю жизнь. Как установить последовательность событий, если рассказы древних авторов противоречат друг другу? Каким свидетельствам можно доверять? Можно ли проверить царские списки по астрономическим явлениям? Всё это Вольней начал обдумывать прежде, чем увидел Египет. Наконец, в конце 1782 года начинает свое знаменитое многолетнее путешествие. Небольшое наследство, размером около шести тысяч ливров, позволило ему осуществить свой смелый замысел. Эта сумма была достаточно велика для путешествия, и слишком мала, чтобы существенно изменить его положение рантье, поэтому Вольней решил потратить её на приобретение знаний. Египет и Сирия привлекали его своими древними памятниками, историей религий и возможностью изучить современное состояние Османской империи. Он хотел увидеть страны, о которых европейцы так много рассуждали, но при этом редко располагая надёжными сведениями.

К дороге Вольней готовился почти как солдат. Живя у родственника в Анже, тренировался в ходьбе, приучал себя к усталости, длительным переходам и скудной пище. Биографы рассказывают и о ночёвках под открытым небом, и о попытках измерять расстояния собственным шагом. За этим иногда видели чудачество, хотя подготовка имела вполне понятную цель. Слабое от природы здоровье не обещало ему лёгкого путешествия, а рассчитывать на постоянный европейский комфорт он не собирался. В конце 1782 года он покинул привычную среду; в начале 1783-го отплыл из Марселя. В описании его снаряжения фигурируют ранец, ружьё и пояс с золотыми монетами, который позволял ему держать средства при себе и меньше зависеть от посредников. Вольней отправлялся налегке, но морскую часть пути и расходы на жильё ему всё равно приходилось оплачивать. Спустя двадцать лет, уже после революционных испытаний, он вспомнил настроение своего первого отъезда:

«Когда в 1783 году , — говорил он, — я покинул Марсель, это было по моей собственной воле, с той готовностью, с той уверенностью в других и в себе, которую внушает молодость. Я с радостью покинул страну изобилия и мира, чтобы переехать жить в страну варварства и нищеты, не имея иного мотива, кроме как использовать время беспокойной и активной молодежи для приобретения знаний нового типа и приукрашивания всю оставшуюся жизнь с ореолом внимания и уважения».
— «Описание климата и почвы Соединённых Штатов Америки».

В Египте он провёл около семи месяцев, главным образом в Каире. Он осматривал пирамиды, ездил в Суэц в июле 1783 года, и постоянно расспрашивал торговцев и местных жителей. По всей стране он не путешествовал: сведения о далёких областях часто получал через посредников. Осенью 1783 года он перебрался в Сирию (включавшую также Ливан и Палестину). Около восьми месяцев Вольней прожил в греко-католическом монастыре Святого Иоанна в Шуэйре, в ливанских горах. Там он совершенствовал арабский, разговаривал с монахами и собирал сведения о местном населении. Познание страны требовало доступа к её речи. Без языка европейцу оставалось бы видеть внешнюю сторону чужой жизни и принимать объяснения случайных переводчиков.

После монастырского уединения последовали новые поездки. Вольней бывал в городах и селениях, посещал бедуинский лагерь, знакомился с укладом разных общин. Его интересовали гостеприимство, пища, воспитание, религиозные различия, способы управления. Любезность хозяев не отменяла трудности быта. Он плохо переносил питание, которым довольствовались его спутники, и не мог жить среди кочевников так долго, как первоначально хотел.

Во Францию он вернулся в 1785 году, и уже через несколько лет опубликовал рассказ в двух томах под названием «Путешествие в Сирию и Египет в 1783, 1784 и 1785 годах» (1787). Название в последующих изданиях нередко переставляли, помещая Египет первым, и убира перечень годов. Именно по возвращении на родину он принял псевдоним Вольней, который сам по себе тоже достаточно интересный — это было сочетание имени Вольтера и его поместья Ферней. Но по направлению своих исследований Вольней оказался ближе к тем просветителям, которые стремились продолжить философию эмпирическим наблюдением, чем к более консервативному Вольтеру. Почти сразу после первой публикации его работа была признана шедевром своего жанра, затмив менее точные письма Клода-Этьена Савари про Египет. Благодаря продуманной рекламной кампании, его провозгласили чуть-ли не новым Христофором Колумбом. Его книга отличалась тем, что читателю предлагали разобраться в стране, а не следить за похождениями рассказчика. Однако некоторые люди сомневались в точности его картин. В частности, он свидетельствовал об африканском происхождении древних египтян. Описывая Сфинкса, он приписал ему черты лица и голову негра:

«Но если вернуться к Египту, то тот факт, что он возвращает нас к истории, наводит на размышления для философии. Подумать только, что эта раса чернокожих людей, которые сегодня являются нашими рабами и объектом нашего презрения, — та самая раса, которой мы обязаны нашими искусствами, науками и даже речью. Как трудно представить, наконец, что именно среди народов, претендующих на звание величайших друзей свободы и человечества, была санкционирована самая варварская форма рабства и поднят вопрос о том, обладают ли чернокожие интеллектом белых людей!».
— «Путешествие в Египет и Сирию», т. I, гл. VI.

Но даже в этом курьезе видно, что Вольней выступает против расизма. Народ, которому приписывают природную неспособность к цивилизации, оказывается участником создания той цивилизации, которой так гордятся его поработители. Это значит, что и положение в ныне существующей социальной иерархии не позволяет судить о неизменной человеческой сущности. Вольней использует историю, чтобы разрушить самодовольство европейца. Это продолжение просветительской критики наследственных преимуществ, перенесенной за пределы европейского сословного общества.

Если даже отвлечься от таких примеров, то само устройство книги выгодно отличает ее от обычных записок о приключениях. Вольнея интересуют поверхность земли, вода, климат, растительность, население, хозяйство, налоги, политическое управление и религиозные общины. Он старается выяснить, как все это связано. Так, книга путешественника превращается в исследование условий общественной жизни. В главе о Ниле эта связь дана буквально с первой строки:

«Всё физическое и политическое существование Египта зависит от Нила: он один удовлетворяет эту первую потребность организованных существ — потребность в воде, столь часто ощущаемую в жарких странах и столь мучительно обостряющуюся при лишении этого элемента. Один Нил, без помощи неба, скупого на дожди, повсюду доставляет питание растительности; оставаясь на земле в течение трех месяцев, он насыщает ее количеством воды, которого хватает на остальную часть года».
— «Путешествие в Египет и Сирию», т. I, гл. II.

От этой зависимости нельзя отделить и устройство самой страны. Разлив делает возможным земледелие, но вода должна доходить до полей. Каналы нуждаются в очистке, плотины — в уходе, а земледелец должен иметь возможность дождаться урожая и воспользоваться им. Стоит пренебречь общими работами или лишить людей уверенности в завтрашнем дне, и богатая почва перестаёт приносить прежнюю пользу. Речное плодородие объясняет возможность достатка, а произвол помогает понять, почему этой возможностью иногда не пользуются. Вольней наблюдал Египет, номинально подчинённый османскому султану, но во многом зависевший от соперничавших мамлюкских беев. За борьбой властителей стояли налоги, торговля и эксплуатация деревенского труда. Человек, у которого в любой момент могут отнять накопленное, не станет столь же охотно улучшать своё хозяйство, как защищённый собственник. Крестьянская бедность могла казаться следствием лени, хотя сама «лень» вырастала из положения, при котором лишнее усилие доставляло выгоду чужому господину.

Это рассуждение проходит через всё «Путешествие». Вольней не довольствуется жалобой на плохих правителей. Он хочет понять, какие отношения заставляют людей действовать именно так. Деспотизм повреждает не только непосредственную жертву насилия. Он делает ненадёжными любой расчёт, доверие и накопление; приучает скрывать доходы и избегать заметного успеха. Люди приспосабливаются к опасности, а затем европейский наблюдатель объявляет приобретённую осторожность их врождённым национальным характером.

На сирийском материале этот вопрос становится сложнее. Здесь под одним небом живут мусульманские земледельцы, христианские общины, друзы, кочевые группы; города связаны с торговлей, горные селения имеют иной уклад, чем равнина. Вольней сравнивает способы добывания пищи, привычные занятия, формы зависимости и внутреннее устройство общин. Позднее, в лекциях об истории, он использует этот опыт против слишком общего климатического правила Монтескьё.

Религиозная принадлежность тоже входит в его исследование. Она влияет на браки, образование, отношения с властью и представления о соседях. Но Вольней не принимает её как готовое объяснение, будто мусульманин или христианин обладает неизменным характером, данным его верой. Следует выяснить, в каких условиях сложились привычки общины и как религиозные учреждения их поддерживают. Античные памятники он также оценивает с точки зрения живых людей. Громадный царский гроб способен вызвать восхищение мастерством и одновременно напомнить, сколько чужого труда было потрачено на роскошь мёртвого властителя. Ему хочется знать цену величия и тех, кто эту цену заплатил. В «Руинах» тот же вопрос будет поставлен перед всей историей империй.

Эта книга сделала Вольнея чрезвычайно известным во всей Европе. Ее читали как самое обстоятельное описание Востока. Десять лет спустя, когда французы посетили Египет уже в качестве завоевателей, некоторые из них признали Вольнея точным и просвещенным наблюдателем, надежным проводником и единственным человеком, который никогда не вводил их в заблуждение. Через Гримма экземпляр книги попал к Екатерине II, и в январе 1788 года Вольней получил от неё золотую медаль.

«Руины» и Французская революция

Ученая известность Вольнея довольно быстро перешла в политическую, и преобразование общества уже не казалось ему делом отдаленного будущего. В это время революция уже витала в воздухе. Вместе со своими друзьями он предсказывал, что она прокатится по всей Европе; правда он ожидал, что Италия и Испания получат свой черед раньше Франции. И пока революция еще не наступила, Вольней уже активно к ней готовился. Находясь в городе Ренне (1787-1788) он издавал политический листок под названием «Страж народа», а также был активным сотрудником «Энциклопедического журнала» и «Энциклопедического обзора». В 1788 году Вольней опубликовал книгу «Соображения по поводу турецкой войны с русскими». Знания, приобретенные им во время путешествий, помогли ему в этой политической работе. Книга снова казалась настолько хорошим описанием политики Турции, что когда в 1808 году Вольней переиздал «Соображения», они имели такой же успех, как и последняя его новинка. Но его сильно критиковали за то, что он не предвидел опасного превосходства, которое даст России изгнание турок из Европы. Это был главный аргумент, выдвинутый против него дипломатом Шарлем де Пейсоннелем, а европейские дипломаты были очень недовольны из-за некоторых откровений, которые в то время могли считаться неосторожными; поэтому они спародировали название его памфлета, назвав его «Непродуманные рассуждения».

В конце 1788 года из под его пера выходит пять памфлетов, выдержанных в резком стиле, а также брошюра «Условия, необходимые для обеспечения равенства между государствами». Последние выпуски «Стража» были посвящены региону Анжу и публиковались анонимно. Но в январе или феврале 1789 года появилось «Письмо месье К.-Ф. де Вольнея к месье графу де С…т» (Уолшу де Серранту), которое, осужденное королевским прокурором, было сожжено по приказу парламента 5 апреля 1789 года. Таким образом, ещё до начала революции Вольней уже показывает себя ее активным сторонником.

Он горячо бросился в бой, как только было объявлено о созыве Генеральных штатов 1789 года. Почти сразу после этого его избрали депутатом от третьего сословия под именем К.-Ф. Шассбёф де Вольней. Он участвовал в превращении сословного собрания в Национальное, принёс клятву в Зале для игры в мяч, а позднее был одним из секретарей Учредительного собрания. Вольней выступал за публичность работы этого собрания, за переустройство местного управления и отказ от сословного устройства общества. Он показал себя таким, каким представал в своих произведениях, и каким должен был быть во всех обстоятельствах своей политической жизни — и при народной анархии, и при Империи и после Реставрации — то есть убежденным другом общественных свобод, приверженцем новых идей и врагом всех устоявшихся культов. Благодаря близким отношениям с Кабанисом он часто общался с Мирабо, и стал одним из источников красноречия этого трибуна.

Таким образом, в Учредительном собрании Вольней проявил себя как ревностный противник Старого режима. В вопросах собственности Вольней занимал позицию, характерную для либеральной части просветительского движения. Хозяйственную активность Вольней объяснял непосредственной заинтересованностью работника в результате труда. Он поддерживал низовое самоуправление и продвигал тему конфискации имущества духовенства и дворянства, надеясь разделить его так, чтобы увеличить число мелких собственников. Такая мера может даже показаться социалистической, но это не совсем так. Человек становится гораздо деятельнее, чем дальше он находится от положения пассивного наемного исполнителя, и чем ближе он к положению свободного собственника. Продажа национальных имуществ представлялась способом изменить социальную опору страны, увеличив именно среднюю прослойку общества. Да и если брать в целом, то с точки зрения Вольнея собственность всегда связана с личной независимостью и трудом, тогда как сословная привилегия, напротив, позволяет присваивать плоды чужой деятельности.

В его программу также входило исключение всех религиозных формул из Декларации прав человека. Но самое важное в его политической программе всё то, что касается вопросов войны и мира. Так, в своем выступлении 16 мая 1790 г. он настойчиво и убедительно требовал лишить короля права объявлять войну и заключать мир. Он был автором проекта декрета Национального собрания, где провозглашалось братское содружество всех народов, а также исключение войны как средства решения споров между государствами. В этом проекте имелись знаменательные слова: «Французский народ отныне отказывается вести какую бы то ни было войну, которая преследует цель расширения французской территории». Кроме всего этого, Вольней поддерживал систему добровольного призыва в армию вместо воинской повинности, предлагал введение национальной гвардии, и разделение Франции на коммуны и департаменты, что показывает, что он двигался в ногу с основными веяниями революции. А когда императрица России заняла позицию противника революции — он демонстративно вернул ей подаренную ранее золотую медаль.

В 1790 году, в разгар своей законодательной деятельности, Вольней участвовал в конкурсе, предложенном Академией надписей, на тему «Хронология двенадцати веков, предшествовавших проходу Ксеркса через Грецию»; и хотя других работ не было представлено, он всё равно не получил премию (ср. ранняя работа о хронологии у Геродота). Позже Вольней опубликовал её в третьем томе серии «Античность» Методической энциклопедии.

Что именно разрушается в «Руинах»?

13 сентября 1791 года газета «Moniteur» объявила о появлении работы под названием «Руины, или Размышления о революциях империй» (Les Ruines, ou Méditations sur les révolutions des empires) — произведения, о котором говорилось, что оно способно пробудить любопытство всех и каждого. Чтобы погодогреть интерес публики, 12 октября газета «Moniteur» напечатала отдельную главу из «Руин», где в форме мистического видения автор дает отчет о современных событиях. Вольней писал эту книгу в эпоху, когда вопрос о происхождении и падении государств приобрел особый смысл. Франция перестраивала все свои учреждения, а противники революции изображали любое отступление от старого порядка как начало всеобщей катастрофы. Но Вольней предлагал другой способ поставить вопрос: какой порядок действительно сохраняет общество, и почему государство, кажущееся могущественным, оказывается способно разрушить собственный фундамент? Ответ нужно искать в условиях жизни населения и действиях его правителей.

Первоначальная идея этой книги была задумана ещё в кабинете Бенджамина Франклина. Завязка сюжета такова: автор отправляется на руины древней Пальмиры, и предается глубоким размышлениям о гибели стольких империй, чья колоссальная мощь, казалось, обещала им вечное существование. Тем не менее, все они подчинились закону природы, согласно которому любое творение должно погибнуть. И вот перед авторов появляется Гений, или Дух Руин (можно даже сказать дух самого времени). Это литературный прием, позволяющий развернуть всемирную историю в формате диалога. Вольней не требует верить в существование этого духа, который сообщает ему откровение. Напротив, весь смысл беседы состоит в возвращении от сверхъестественных объяснений к человеческим и природным причинам. Этот магический дух действует таким же образом, как и демон в произведении «Хромой Бес». Он позволяет Вольнею посмотреть на нашу планету со стороны, воспарив в комические пространства. Так мы узнаем всю географию Земли, и постепенно переходим к её истории. Этот прием позволяет Вольнею развернуть полноценную историю формирования цивилизации.

Печаль перед развалинами легко могла бы привести к мысли, что гибель всех государств неизбежна, и что любая цивилизация проходит через возрастные стадии, как и отдельный организм. Теперь Вольней предлагает исследовать механизм разрушения цивилизаций. Почему люди вдруг перестали обрабатывать землю? Что произошло с торговлей? Кто пользовался плодами труда? Как военная сила превратилась в средство истощения собственного населения? При таком подходе развалины древнего города становятся свидетельством определенного общественного устройства, которое израсходовало свои возможности. В пятой главе Гений отвечает на жалобу о судьбе:

«Люди напрасно приписывают свои несчастья тёмным и воображаемым силам; напрасно ищут они для своих бедствий таинственные причины. В общем порядке вселенной его положение, несомненно, связано с тяготами, а существование подчинено превосходящим его силам. Но эти силы — ни постановления слепой судьбы, ни прихоти фантастических и причудливых существ. Подобно миру, частью которого он является, человек управляется естественными законами, правильными в своём ходе, последовательными в своих последствиях, неизменными в своей сущности. Эти законы, общий источник благ и бедствий, не написаны далеко в звёздах и не скрыты в таинственных кодексах. Присущие природе земных существ, неотделимые от их существования, они во всякое время и во всяком месте находятся перед человеком, действуют на его чувства, предупреждают его разум и связывают с каждым действием его наказание и награду».
— «Руины», гл. V, Место человека во Вселенной.

Несчастья объясняются теми же природными отношениями, которые в других условиях позволяют человеку приобретать блага. Поэтому их нужно изучать. Огонь согревает и обжигает в зависимости от того, как с ним обращаются; вода поддерживает жизнь, но она же способна ее уничтожить. Подобным образом действуют и отношения между людьми. Власть может охранять труд и безопасность, а может стать орудием ограбления. В обоих случаях следует исследовать реальные причины и следствия, а не искать благосклонность от некой невидимой силы и уповать на удачу. Дальше Вольней переходит к чувствительности. Именно она позволяет человеку различать полезное и вредное. Боль предупреждает об угрозе, удовольствие привлекает к тому, что поддерживает существование. Из этой способности развивается заинтересованность человека в собственной жизни. Разум появляется у человека, который уже чувствует, нуждается и стремится жить. В том же разделе мы читаем:

«Посредством этой способности всякое действие, вредное для его существования, приносило ему ощущение зла и боли; а всякое благоприятное действие — ощущение удовольствия и благополучия. Благодаря этим ощущениям человек, то отвращаемый от того, что ранит его чувства, то увлекаемый к тому, что им приятно, был побужден любить и сохранять свою жизнь. Таким образом, любовь к себе, желание благополучия, отвращение к боли стали существенными и первоначальными законами, наложенными на человека самой природой; законами, которые установила для управления им устроившая всё сила, какова бы она ни была и которые, подобно законам движения в физическом мире, стали простым и плодотворным принципом всего происходившего в нравственном мире».
— «Руины», глава V, Место человека во Вселенной.

Здесь сходятся линии Эпикура, Гельвеция и французской физиологической этики. Это почти типичный утилитаризм. Человек живет не ради отвлеченного долга перед космосом; он старается избегать страданий и сохранять доступные ему блага. Разум вырастает внутри этого процесса и помогает лучше его направлять. Отсюда возникает и задача законодательства — создать такое сочетание интересов, при котором личное стремление к благополучию будет поддерживать общество. Мораль оказывается продолжением исследования чувствующего существа, а политическая организация становится продолжением морали. Пускай у Вольнея сохраняется «всё устроившая сила» (в понимании скорее законов природы, но всё равно это отдельная реальная сущность), а в более позднем своем тексте, в «Естественном законе» (1793) он даже прямо употребляет слово «Бог». Но объяснение человеческих поступков не нуждается у него в откровении, благодати или особой нематериальной способности. Чтобы объяснить поступок, достаточно лишь узнать о потребностях, опыте и представлениях человека о собственном благе.

В шестой главе «Руин» Вольней рисует исходное положение человека, первобытное состояние. Здесь нет счастливого золотого века в духе Руссо, нет первоначального всезнания и последующего падения. Человек начинает с грубого невежества, он полон слабостей и потребностей. Ни один небесный наставник не обучает его земледелию или устройству жилища. Он сам приобретает знания, потому что иначе не может жить:

«Вначале человек, созданный нагим, телесно и умственно, оказался брошенным наугад на беспорядочную и дикую землю: сирота, оставленный неизвестной силой, которая его произвела, он не увидел рядом с собой существ, сошедших с небес, чтобы предупредить его о потребностях, которые он узнает только через чувства, и научить обязанностям, возникающим исключительно из его потребностей. Подобный другим животным, без опыта прошлого, без предвидения будущего, он блуждал среди лесов, направляемый и управляемый только побуждениями своей природы; боль голода привела его к пище, и он обеспечил свое пропитание; из-за непогоды он пожелал прикрыть тело и сделал одежду; влечение сильного удовольствия приблизило его к существу, подобному ему, и он продолжил свой род. Таким образом, впечатления, получаемые им от каждого предмета, пробуждая его способности, постепенно развивали его разум и начинали рассеивать его глубокое невежество; потребности вызвали его изобретательность, опасности сформировали его мужество; он научился отличать полезные растения от вредных, бороться со стихиями, захватывать добычу, защищать жизнь и облегчил свою бедственную участь».
— «Руины», гл. VI, Первоначальное состояние человека.

Вольней переносит сенсуалистическое объяснение происхождения знаний на человеческую историю. То, что в трактате Кондильяка можно проследить на условном отдельном существе, в «Руинах» разрастается до рассказа о возникновении общественной жизни. Вещи воздействуют на органы чувств, впечатления пробуждают способности, а практическая необходимость заставляет сравнивать и запоминать. Вольней не вводит готовые идеи, якобы заранее помещенные в человеческую душу. Даже обязанности возникают из потребностей, а это значит, что их можно исследовать через изучение самих условий существования. По мере накопления опыта человеку становятся доступны такие действия, которые раньше были невозможны. Даже развитие разума оказывается связанным с развитием техники, хозяйства и способов общения.

«Человек-творец! Воздаю тебе хвалу и дань уважения! Ты измерил пространство небес, вычислил массу звезд, обуздал бороздящую тучи молнию, укротил моря и грозы, подчинил себе стихии. Но почему же вдохновенные творческие порывы и достижения человека сопровождаются огромным количеством заблуждений и ошибок?».
— «Руины», гл. VI, Первоначальное состояние человека.

Здесь легко вспомнить пятую книгу Лукреция, где человеческие искусства также складываются постепенно. Одинокий человек, однако, слишком слаб, чтобы обеспечить себе устойчивое существование, поэтому из личного интереса вырастает потребность в объединении. В седьмой главе этот переход описан следующим образом:

«Между тем первые люди, охотники и рыболовы, блуждая в лесах и по берегам рек в поисках зверей и рыбы, окруженные опасностями, осаждаемые врагами, мучимые голодом, пресмыкающимися и дикими животными, почувствовали, как слабы они поодиночке; и, движимые общей потребностью в безопасности и взаимным чувством одних и тех же бедствий, они объединили свои средства и силы; когда один подвергался опасности, несколько человек помогали ему и спасали его; когда одному недоставало пропитания, другой делился с ним своей добычей: так люди объединились, чтобы обеспечить свое существование, увеличить свои способности, защитить свои удовольствия; и любовь к себе стала принципом общества».
— «Руины», глава VII, Основы жизни обществ.

Для противников эгоизма подобный переход всегда был неудобен. Они предпочитают представлять самолюбие как обязательную враждебность к другим. Но Вольней показывает, что зависимость от помощи другого человека изменяет само направление личного интереса. Чтобы самому жить безопаснее, следует участвовать в создании общей безопасности. Чтобы получить помощь, нужно сохранить отношения, в которых люди помогают друг другу. Социальность не привносится извне сверхъестественным законом, а тоже возникает из положения самого человека, и вполне может быть усложненным вариантом самолюбия. В этой картине Вольней отвечает на привычное противопоставление себялюбия и общества.

Дальнейший рассказ ведет к одомашниванию животных, земледелию и оседлой жизни. Люди получают более надежные источники пищи, сокращают зависимость от случайной добычи, располагают временем для наблюдения и разговора. Даже сам досуг имеет материальное происхождение. Прежде чем сложные рассуждения смогут занять значительную часть жизни, нужно освободиться от непрерывной борьбы за очередную порцию еды. И снова развитие мысли оказывается связано с устройством производства и обеспечением основных потребностей. Само Просвещение получает хозяйственное основание.

Из тех же мотивов философии Гельвеция возникает также и угнетение. Сильный человек обнаруживает, что он может присвоить произведенное слабым; иногда несколько сильных объединяются ради ограбления слабых, а сами слабые объединяются ради защиты. Так любовь к себе становится разрушительной, если человек рассчитывает обеспечить свое благополучие за счет чужого несчастья. Но Вольней не предлагает уничтожить это побуждение. Ведь невозможно искоренить саму природу человека. Он ищет устройство, которое ограничит насилие и сделает взаимную заинтересованность более надежной, чем непосредственную выгоду от грабежа. История развития институтов оказывается историей способов согласовать человеческие потребности. После этого в нескольких разделах Вольней последовательно развивает свои представления о том, как из патриархальной семьи постепенно выросла логика иерархии и подчинения, которая привела к возникновению монархий и империй. Как они развивались (в том числе за счет уязвимостей демократии), и как они рушились. Много места отведено описанию войн, которые с перспективы автора выглядят как совершенное безумство. В одной из глав Вольней даже констатирует что цивилизованность приводит к негативным последствиям:

«Верно, что в некоторых странах Европы мы наблюдаем первый взлет разума, однако и там просвещение остается достоянием отдельных людей. Разве оно доступно всему народу? Разве деятельность и способности стоящих у власти направлены на пользу народам? А сами эти народы, называющие себя цивилизованными, — разве не они вот уже в течение трех столетий творят несправедливость во всех концах нашей планеты? Разве не они под предлогом развития торговли опустошили Индию? Разве не они истребили население Африки, привели к обезлюдению новый материк и ещё в настоящее время держат Африку в состоянии самого варварского порабощения? Разве свобода может быть рождена тиранией? Разве справедливость может осуществляться руками грабителей и жадных стяжателей? О дух руин! Я видел цивилизованные страны, и у меня рассеялась иллюзия, будто в них царит мудрость».
— «Руины», глава XIV, Большое препятствие на пути совершенствования

Помимо этих бед, Вольней обращает внимание на крайнее имущественное расслоение и разнообразие различных религиозных культов и их фанатиков. Правда, на вопрос «Улучшится ли человеческий род?», а это буквальное название XIII главы, автор отвечает в целом оптимистично. Люди вышли из первобытного состояния, а науки дальше развиваются, поэтому не все потеряно. Будущее может становиться всё лучше. Во многом через устранение анархии и децентрализации, которая становится условием войн в мире. Последовательное нарастание централизации должно привести сначала к формированию Евросоюза, если говорить современным языком, а потом и всемирной республики, с одним языком и одной культурой. В такой стране будет меньше поводов для войны и недопонимания, легче будет объединять силы для крупных и полезных проектов, и легче будет реализовать самый благоприятный сценарий развития. В логике Вольнея — человечество в целом проходит те же этапы эволюции, что и отдельные народы. А передовыми государствами мира на данный момент оказываются США и Франция. Они становится образцом для всех народов, и по их моделям будет развиваться всё человечество в будущем.

«Пусть явится доблестный руководитель! Пусть выдвинется могущественный и справедливый народ! И народы земли сделают его своим верховным властелином! Земля ждет народа-законодателя, они зовет его, и его ждет также и мое сердце…
С этими словами дух руин повернул голову к западу и продолжал: Да, мой слух уже улавливает доносящийся сюда издалека глухой шум. Это — требования свободы, провозглашаемой на берегах далекой реки, отголосок которых слышен и древнем материке. При этих возгласах тайный ропот против угнетения поднимается из недр великого народа. Вся нация охвачена спасительным волнением, народ бьет тревогу по поводу своего тяжелого положения. Он спрашивает, чем он является и чем он должен быть. Изумленный своей слабостью и нищетой, он ищет средств и путей осуществления своих прав, обсуждает поведение своих властителей. Пройдет ещё день, день размышлений… и родится великое движение несметного множества людей, наступит новый век! Это будет век, который вызовет изумление и восторг простого человека, век неожиданностей и ужаса для тиранов, век освобождения, для великого народа и надежд для всего человечества».
— «Руины», глава XIII, Улучшится ли человеческий род?

Одна из главных мыслей касательно законов состоит в том, что хорошие законы охраняют результат труда и дают человеку возможность улучшать свое положение, они поддерживают общественную активность и являются по сути своей либеральными законами. Только при таком порядке возможно длительное процветание. Произвольные поборы и бесправие наоборот подавляют активность и разрушают производство. Отсюда понятен и ответ на главный вопрос «Руин»: государство разрушается, когда его внутренний порядок систематически разрушает благополучие тех, чьей деятельностью оно существует.

Историческое объяснение Вольнея поэтому значительно содержательнее известной марксистской формулы о том, что якобы Просветители просто постулировали власть мнений над миром, и предлагали эти мнения изменять (впрочем, сами марксисты, благодаря Грамши, в XX-XXI веках вернулись прямо к теме власти мнений). Мнения у Вольнея действительно имеют огромное значение: они могут убедить человека терпеть поборы или заставить его защищать чужое господство. Но рядом с ними постоянно действуют не только климат и базовые материальные факторы внешней среды, но также собственность, доходы и другие искусственные способы принуждения. Само невежество, т.е. ошибочные мнения — легче поддерживать там, где людям не хватает времени и средств учиться, и это возвращает нас к вопросам материального характера.

Революционный смысл книги тоже рождается из этого объяснения. Раз люди сами создали свои учреждения, и сами поддерживают их своим трудом, то они вправе спрашивать об их пользе. Древность власти не даёт ей права делать население несчастным. И перемена порядка вовсе не обязательно означает гибель общества: она может стать способом устранить причины его разрушения.

Религия как история ощущений и знаков

Во второй половине «Руин» историческое размышление превращается в большое собрание народов. Первая половина книги закончилась тем, что принципы Французской Революции всё таки победили. Были установлены новые правила общежития. Тот самый, ожидаемый духом руин избранный народ наконец появился и начал вести за собой других. Коалиция врагов революции таки объединились для ведения войны, но чудесным образом, когда лидер новой республики призвал решить их разногласия в споре, и предложил лучшим умам всех народов сойтись на конгресс, то это предложение было принято. Если бы вдруг оказалось, что истина будет найдена, то все народы последуют за решением какого-то одного. Теперь вдруг люди всей Земли хотят найти такой общий закон, который позволил бы жить в мире. Но представители религий один за другим объявляют, что именно у них такой закон уже имеется. За каждым их утверждением стоит своё предание, собственная книга и уверенность в исключительной правоте. Всемирное собрание немедленно начинает походить на спор, который человечество вело веками. Вольней предоставляет каждому учителю возможность говорить, а затем показывает, как выглядят его доводы за пределами родной общины. Чужой пророк представляется обманщиком, свой — посланцем истины. Предание одной стороны достойно уважения, аналогичное предание другой отвергается без всякого труда. Примеры мученичества предлагаются как доказательство правоты, забывая, что люди разных религий также умирали за свои убеждения. Если готовность страдать сама устанавливает истину, то нам придётся признать истинными взаимоисключающие утверждения. Главы с описанием собрания выполняют попутно ту же функцию, что и первые главы всей книги — они дают краткое описание религий на всех континентах мира.

Эта сцена особенно удачна своей расстановкой участников. Ни одна церковь не получает заранее права судить все остальные. Читатель видит множество сходных претензий. Вольней не обязан немедленно опровергать каждый догмат по отдельности: достаточно спросить, почему одно свидетельство следует принимать по правилу, которое сам верующий не согласен применять к чужой вере. Среди многочисленных голосов собрания в самом конце появляется и последовательно материалистическое объяснение человека. Один из восточных собеседников (буддийская секта талапоин в Таиланде) связывает жизнь с устройством тела:

«Душа есть лишь жизненный принцип, возникающий из свойств материи и взаимодействия элементов в телах, где они создают самопроизвольное движение. Предполагать, что этот продукт деятельности органов, рождающийся вместе с ними, развивающийся вместе с ними, засыпающий вместе с ними, продолжает существовать, когда их больше нет, — значит создавать, возможно, приятный, но в действительности химерический роман обманутого воображения».
— «Руины», глава XXI, О религиозных противоречиях

Такая формулировка вполне могла бы стоять рядом с рассуждениями Ламетри. Зависимость психической жизни от состояния организма используется как аргумент против ее самостоятельного существования. Жизнь нельзя сначала описывать через работу органов, а затем без доказательств сохранять ее даже после уничтожения этих органов. Ответ на обвинения в безбожии также устроен очень показательно. Материалисты-буддисты допускают, что они способны ошибаться, но они спрашивают, каким образом из предполагаемой ошибки следует право лишить их жизни. Ещё резче звучит требование объяснить употребляемые богословами слова. Материалисты предлагают объяснить выражения вроде «субстанция без материи», «существование без тела», «жизнь без органов и ощущений». Если за словами стоят доступные человеку предметы, то нужно сделать их доступными для всех. Если имеется только предание, то требуется исследовать его происхождение и достоверность. Одного сочетания слов недостаточно, чтобы произвести новую действительность. Вольней приближает этот богословский спор к сенсуалистической критике языка: человек легко принимает знакомое выражение за знание, хотя за ним не умеет указать ничего определённого.

Если идеи о богах существуют в человеческом уме, то нужно ещё объяснить, каким образом они туда попали. Нельзя просто объявить их врожденными или принять рассказ об откровении за доказательство самого откровения. Вольней исследует их происхождение из впечатлений и обстоятельств жизни. В двадцать второй главе он подводит итог первоначальному этапу:

«Таким образом, идеи Бога и религии, наравне со всеми другими, получили свое происхождение в физических предметах и были в человеческом разуме продуктом его ощущений, его потребностей, обстоятельств его жизни и последовательного состояния его знаний».
— «Руины», гл. XXII, § I, Происхождение и взаимосвязь религиозных идей

Основная часть религиозной половины книги касается изложения разных религиозных систем, расположенных в порядке их усложнения, истории того, как они возникали одна за другой. От самых примитивных верований, до сложных мистических систем дуализма, стоического пантеизма и классических форм монотеизма. Первый человек сталкивается с силами, которые помогают ему или наоборот угрожают его существованию. Солнце согревает тело, но буря имеет разрушительные свойства; вода поддерживает жизнь, но иногда она же уносит ее. Человек уже знает, что его собственное движение связано с желанием, и рассуждая по аналогии приписывает желание всем движущимся природным явлениям. Потом он переносит на эти явления формы отношений с другими людьми: если сильного соседа можно смягчить просьбой и подарком, то подобным образом можно попытаться воздействовать на солнце, ветер или грозу. Из этого предположения возникают молитва, приношение и образ могущественного существа, которое следует умилостивить. История религии не сводится к внезапному заговору нескольких обманщиков, она появляется из ошибочно направленного человеческого опыта. Сначала люди сами создают способ объяснения, соответствующий ограниченности их знаний и характеру их потребностей. Уже затем возникают посредники, которые закрепляют этот способ, и превращают его в источник дохода и власти. Для первоначальной веры достаточно простого страха, но для устойчивой корпорации жрецов уже необходима общественная организация. Вольней различает эти моменты и связывает их с изменением хозяйства.

Земледелие требует наблюдения за сезонами и небесными явлениями. Нужно знать время посева, ожидать разлива реки, рассчитывать возвращения определенных условий. Солнце, луна и звезды становятся не только предметами наблюдений и восхищений, но и средствами для ориентации в хозяйственной жизни. Человек видит постоянную связь между их движением и появлением плодов, и от этой связи он переходит к представлению о действующей власти светил. Так Вольней объясняет развитие астрального культа. Само наблюдение имеет практическое основание, даже если истолкование оказывается мифологическим.

Как уже говорилось выше, силу ошибки значительно увеличивает человеческий язык. Часто для обозначения созвездий используются названия животных и знакомых предметов, а связь между знаком и обозначаемым со временем забывается. Постепенно образ получает самостоятельную биографию: небесный знак становится действительным животным, героем или божеством, а описание периодического их появления превращается в рассказ о его действиях. На этом основании Вольней вместе с Дюпюи развивает астральное объяснение множества мифов. Для него особенно существенно, что религиозная фантазия складывается из переработки земных впечатлений и человеческих знаков. Отсюда он переходит к истории христианства, которую включает в сравнительное исследование всех древних культов. В его реконструкции образ спасителя и рассказы о его смерти и возвращении связаны с предшествующими религиозными системами и солнечной символикой (каждый день Солнце умирает и потом вновь воскресает). Это одна из ранних и довольно влиятельных попыток рассматривать христианство как продукт мифообразования. Конечно, нужно учитывать, что сопоставления Вольнея соответствуют уровню знаний его эпохи, но важно не то, как он это делает, и то, какова его цель. Методологический удар Вольнея направлен прежде всего против исключительного положения христианства. Оно рассматривается в общем ряду человеческих религий, и обязано предъявлять свои свидетельства на тех же основаниях, что и любые другие культы. Объяснение должно быть материалистическим. Оно должно показать, откуда взялась фантастическая идея, если никакого соответствующего сверхъестественного существа нет. И Вольней отвечает как строгий сенсуалист. На каждом этапе этого механизма действуют вполне человеческие способности.

Почти в самом конце, в XXIII главе спор вновь возгорается с невиданной силой, поскольку выслушав все стороны, инициатор собрания вдруг заявил, что сам ход их спора наглядно продемонстрировал, почему все религии это мусор. Он даже обозначил их цель — работать в содействии с земными правителями, чтобы эффективнее управлять невежественной толпой. Это почти открыто-атеистическое выступление Вольнея против самого класса духовенства как такового, в какой бы стране мира они не находились. Когда же он вывел своих врагов на чистую воду, то словно в сказке, виновники начали раскаиваться в своих поступках:

— Скажите сами, наставники народов, ведь именно так вы их обманывали?
(И смущенные, пристыженные священники ответили:)
— О законодатель! Мы только люди, а народы так суеверны! Они сами побудили нас совершить эти ошибки.
— О законодатель! — заявили правители, — народы так невежественны и так низки душой, так проникнуты рабским духом! Они сами распростерлись ниц, сами надели на себя ярмо — стоило им только его показать.
— Народы! — сказал тогда законодатель, — запомните то, что вы только что услышали. Это две глубокие истины. Да, вы сами виноваты в несчастьях, на которые жалуетесь. Вы сами поощряете тиранов своим трусливым угодничеством и низкопоклонством перед их могуществом, своим неразумным восхищением их фальшивой добротой, своим приниженным повиновением; тем, что понимаете свободу как право на своеволие и распущенность; тем, что легковерно позволяете себя обманывать. Кого вы можете наказать за ваше невежество и вашу алчность?

Озадаченные народы ответили на его слова лишь сумрачным молчанием.

Решение религиозной проблемы

В последней главе законодатель возвращает собравшихся людей к предметам, о которых они способны судить вместе. Какова форма солнца? Тяжёл ли металл? Сладок ли сахар? Здесь представители враждующих религий дают сходные ответы. Их органы устроены достаточно сходным образом, чтобы доступный опыт стал общим основанием для всех. Разногласие начинается там, где они пересказывают недоступные проверке вещи:

«Во всех тех случаях, когда предмет доступен восприятию ваших чувств, вы согласны в решении вопроса и даете одинаковый ответ. Вы расходитесь во мнениях, в понимании вопроса лишь тогда, когда речь идет о предметах, которых нет — они отсутствуют и не могут быть вами поняты, находясь вне пределов досягаемости.
[…] Реальные существа имеют сами по себе одинаковый, постоянный, единообразный способ существования, и в ваших органах имеется сходный способ испытывать их воздействие. Но вместе с тем, вследствие подвижности этих органов по вашей воле, вы можете испытывать различные впечатления и находиться с одними и теми же предметами в разных отношениях, так что по отношению к ним вы подобны отражающему зеркалу, способному передавать их такими, каковы они в действительности, но способному также искажать и изменять их. Отсюда следует, что всякий раз, когда вы воспринимаете предметы такими, каковы они есть, вы согласны между собой и с самими предметами; и это сходство между вашими ощущениями и способом существования вещей составляет для вас их истину».
— «Руины», гл. XXIV, Решение противоречивой проблемы

Образ зеркала у Вольнея допускает и отражение, и искажение. Это хорошо узнаваемая линия рассуждений в духе Локка и Кондильяка. Предмет существует независимо от того, что о нем рассказывают, но человеческое представление способно его исказить. Поэтому споры всегда следует возвращать к исходным условиям наблюдения, к сравнению и проверке. Разум работает с опытом, а не получает привилегию устанавливать устройство мира одним только развитием слов. Для Вольнея это становится еще и средством для ограничения власти догматического учителя. Никто не вправе объявить собственное представление обязательным только потому, что оно кажется ему несомненным.

«Отсюда мы должны заключить, что для жизни в мире и единодушии необходимо согласиться не выносить никаких суждений о подобных вещах и не считать их имеющими важное значение. Короче говоря, необходимо провести границу между вещами, которые доступны проверке, и вещами, которые проверке не поддаются, надо отделить нерушимой преградой мир фантастических существ от реального мира. Я хочу этим сказать, что необходимо устранить всякое влияние богословских и религиозных взглядов на общественную жизнь».
— «Руины», гл. XXIV, Решение противоречивой проблемы

Вольней не предлагает создать государственную религию, в которой удастся соединить все прежние верования. Он предлагает лишь вывести религиозные разногласия из под системы гражданского принуждения, отделить одно от другого. Люди могут расходиться во мнениях о загробной жизни и всё же договориться о защите жизни нынешней. Еда, безопасность, труд, помощь и возможность учиться имеют достаточно понятный смысл для представителей разных народов.

Всеобщее собрание из «Руин» можно даже назвать воображаемыми Генеральными штатами человечества. Народы получают здесь возможность говорить друг с другом, а законодателю приходится искать основание, приемлемое за пределами каждой отдельной общины. Вольней оставляет устройство будущего союза открытым. Его надежда держится на сходстве человеческих потребностей: люди способны вместе заботиться о земной жизни, даже когда совершенно по-разному представляют себе небо. Эта мысль соединяет его универсализм с заботой об отдельном человеке. Общая природа не растворяет людей в священном целом, и не даёт одному правителю права говорить от имени всех. Она позволяет каждому предъявлять понятные требования к совместной жизни. Поэтому спор религий заканчивается освобождением гражданских отношений от тех утверждений, которые общими средствами проверить невозможно. С этой стороны «Руины» продолжают просветительскую борьбу за терпимость, но дают ей гораздо более последовательное сенсуалистическое основание.

К слову, сам Вольней, скорее всего, по своим религиозным взглядам был деистом, склоняющися в сторону атеизма. Его часто критиковали за то, что он приписывает различным религиям характеристики, которые их последователи не всегда признают, но даже несмотря на все сопротивление критиков, «Руины» до сих пор считаются одним из самых замечательных произведений литературы конца XVIII века. В романе Мэри Шелли «Франкенштейн, или Современный Прометей» (1818) чудовище Франкенштейна, подслушивая как крестьянин читает «Руины», получает общие представления о географии и истории. Эта работа ещё долгие годы переводилась, цитировалось, и имела широкое признание во всех странах Европы.

Joseph Mallord William Turner — Tintern Abbey The Crossing and Chancel, Looking towards the East Window (1794)

Естественный закон и физические основания морали

После окончания работы Учредительного собрания (сентябрь 1791 года), Вольней пытался заняться хозяйственными опытами на Корсике. Уже в начале 1792 года он приобрел землю неподалеку от Аяччо. Здесь он собирался экспериментировать с выращиванием тропических культур: хлопка, сахарного тростника, кофе и индиго. Иногда встречается мнение, что он был назначен управляющим земледелием и торговлей всей Корсики ещё до начала революции (т.е. около 1788 года), но это мнение трудно подтвердить. Свои владения он даже называл «Маленькими Индиями». Там же впервые Вольней познакомился с молодым Наполеоном Бонапартом, который был еще только артиллерийским офицером, и с Семонвилем, который в то время был послом в Константинополе. Эти занятия тоже соответствовали его пониманию философии: знание должно увеличивать возможности реального человека, в том числе через улучшение земледелия. Однако политические конфликты на острове, в особенности ухудшение отношений с Паскуале Паоли, вынудили Вольнея отказаться от своего предприятия.

В феврале 1793 года он окончательно покинул Корсику, но и раньше он не прекращал поддерживать связи с материком и активно участвовал в политике. При всей своем отрицательном отношении к королевской власти и к личности Людовика XVI он оказался в числе тех, кто был против казни короля. В конце марта 1793 года Вольней опубликовал в газете Moniteur очерк «Краткое описание состояния Корсики», где рассказал в том числе и про неудачу своего земледельческого предприятия. После этого он выполнял правительственное поручение, связанное с обследованием хозяйства и общественного состояния западных департаментов. Его задачей было собрать информацию о сельском хозяйстве, торговле и искусстве региона. Также он отвечал за то, чтобы сделать реку Удон судоходной.

Тем временем Франция входила в новую фазу революции. Один из крупных конфликтов того времени состоял в том, какой должна быть будущая Франция — централизированным унитарным государством (якобинцы), или децентрализированной федерацией коммун (жирондисты). С самого начала Вольней выступил с критикой федерализма, т.е. выступил на стороне якобинцев в их борьбе против жирондистов. Можно было даже подумать, что он сторонник Робеспьера. Разгорающееся противостояние жирондистов и якобинцев завершилось восстанием 31 мая — 2 июня 1793 года, и удалением ведущих жирондистов из Конвента (т.н. Майские события). В результате уже в начале июня была установлена якобинская диктатура. Но даже Вольней оказался для нового режима слишком проблематичной фигурой. Он неизменно придерживался доктрин, выдвинутых им в 1789 году, и хотя он любил республиканский режим, но не мог не порицать разнузданность и преступления 1793 года. Поэтому несмотря на осуждение федералистов, он осмелился выступить против майских событий.

И в этот же период времени Вольней решает опубликовать ещё одно произведение. Ещё на Корсике, в 1792 году он написал «Естественный закон, или Катехизис французского гражданина», и теперь, в конце августа и начале сентября 1793 года он решается опубликовать эту работу. По сравнению с «Руинами» или «Путешествием..» — это очень небольшая книга, однако именно она наиболее последовательно излагает его этику. Форма вопросов и ответов позволяла сделать философский материал доступным для широкого читателя, и вместо заповедей, полученных от жреца, что и ожидается от сочинений-катехизисов, гражданину предлагалось рассмотреть собственную природу и последствия поступков. Один из биографов указывает, что Вольней опубликовал этот труд, чтобы доказать, что он не заслуживает звания еретика. Но точнее было бы сказать, что эта работа ничего не доказывает ни в пользу, ни против католицизма Вольнея. Единственное, что она доказывает, это то, что он не был атеистом, поскольку первое, что он признает за естественным законом, — это «постоянный и регулярный порядок, с помощью которого БОГ управляет вселенной». Это не очень удивительно, учитывая что даже в «Руинах» божественная тематика звучала неоднократно, пускай даже в деистическом и пантеистическом духе. К тому же, в момент публикации Франция уже была под властью Робеспьера, который активно внедрял культ разумного существа, и вообще был скорее врагом философов. Но даже здесь стоит отметить, что в позднейших изданиях этой этической книги Вольнея подзаголовок говорил о «физических принципах морали, выведенных из организации человека и вселенной»; так что, по сути, Вольней хотел доказать, что мораль — это наука физическая и материальная, подчиняющаяся правилам и расчетам как в точных науках, и что у нее нет иной цели, кроме сохранения и совершенствования человеческого рода. Такие же цели он ставил в «Руинах», и здесь от своих взглядов он ни в чем не уступил.

Эта работа тоже была замечена публикой, и ещё долгие годы обсуждалась, как один из основных этических трактатов последнего десятилетия XIX века (рядом могли ставить только работы Адама Смита и Сен-Ламбера). Само собой, что Робеспьеру и его товарищам не понравилось, что Вольней, уже осудивший репрессии против жирондистов, а прежде голосовавший против казни короля, обладает большой популярностью, а значит и некоторым влиянием. Ещё в начале осени 1793 года, почти сразу после публикации «Катехизиса..» Вольней пытался устроить новое путешествие, явно намеренный сбежать от режима террора. При содействии знакомых он уже обсуждал свое назначение и поездку в Соединённые Штаты; 18 октября исполнительная власть даже предложила ему исследовательское поручение. Но отъезд не состоялся. 16 ноября, 26 брюмера второго года республики, его арестовали по распоряжению Комитета общей безопасности. Тот самый человек, которого ранее обвиняли в якобинстве, был заключен в тюрьму Ла Форс, как «подозрительный» и почти-что как роялист. Правда, официальное обвинение было выдвинуто по той причине, что он не внёс положенный платёж за приобретённое на Корсике национальное имение.

Под предлогом болезни ему всё таки удалось добиться перевода в пансион Бельомма, а затем в пансион Пикпюса. И даже там он продолжал работу над языками, и в письме Бареру излагал предложения об изучении арабского, и о практической подготовке людей, которым предстояло общаться с Востоком. Освободился Вольней в сентябре 1794 года, уже после падения Робеспьера. Вряд ли ему грозила смерть, но пережитый опыт сильно обострил его недоверие к политическим силам, объявляющим себя единственными выразителями общей воли. Для него фанатизм не переставал быть фанатизмом, если вместо религиозного догмата начинал защищать политический. Насилие над человеком нельзя оправдать одним переименованием того идеала, во имя которого оно совершается.

Арест жирондистов в Национальном Конвенте 2 июня 1793

Итак, вторая крупная книга Вольнея — «Естественный закон» (1793). Она переносит некоторые положения «Руин» в форму последовательного нравственного объяснения. Что считать добром? Почему требуется умеренность? Из чего следует запрет убийства? Зачем человеку образование? Вольней старается отвечать так, чтобы каждое предписание получало понятное основание. Название «катехизис» звучит здесь почти вызывающим образом. Всем привычная форма церковного обучения используется для освобождения нравственности из-под власти церкви. В первой главе естественный закон определяется как постоянный порядок фактов, посредством которого Бог управляет вселенной, и который открыт чувствам и разуму.

Дальнейшие примеры показывают, о каком порядке идет речь: прикосновение к огню обжигает, лишение воздуха приводит к удушью, а употребление яда разрушает организм. Нарушение естественного закона уже содержит последствия в самом действии. Не требуется отдельного судьи, который спустя некоторое время решит, заслуживает ли человек наказания. Именно такой способ объяснения Вольней переносит на нравственные отношения. Наиболее существенные высказывания начинаются в третьей главе. Первым требованием природы он называет самосохранение, а удовольствие и боль рассматривает как способы направлять чувствующее существо:

«Вопрос. Каким образом природа предписывает человеку сохранять себя?

Ответ. Посредством двух сильных и непроизвольных ощущений, которые она присоединила как двух проводников, двух гениев-хранителей ко всем его действиям: одного — ощущения боли, которым она предупреждает его и отвлекает от всего, что стремится его уничтожить; другого — ощущения удовольствия, которым она привлекает и направляет его ко всему, что стремится сохранить и развить его существование.

Вопрос. Следовательно, удовольствие не является злом, грехом, как утверждают казуисты?

Ответ. Нет: оно становится таким лишь постольку, поскольку стремится разрушить жизнь и здоровье, которые, по собственному признанию этих казуистов, происходят от самого Бога».
— «Естественный закон», гл. III.

Подобное рассуждение уничтожает обыденное представление об удовольствии, как подозрительном отступлении от высшего предназначения. Удовольствие принадлежит к самому организму живого существа и помогает ему жить. Поэтому разумная этика должна учить пользоваться им, учитывать последствия и различать действительную пользу и кратковременное впечатление. Сама же умеренность становится средством сохранения благополучия. Но она приобретает смысл только внутри жизни, которую помогает сделать лучше. Вольней специально отказывается считать удовольствие единственным непосредственным предметом существования. Боль иногда сохраняет жизнь — например, когда приходится удалить пораженный гангреной орган. Удовольствие при злоупотреблении едой или питьем способно повредить здоровью. Цель — сохранение и развитие человека, а не максимизация удовольствия (и здесь он ближе к натурализму античных стоиков, чем к эпикуреизму).

Различие между непосредственным впечатлением и знанием грядущих последствий объясняет роль образования. Мы рождаемся без знания свойств вещей, и если человек так и не узнает, как действует огонь, вода или лекарство, то он постоянно подвергается опасности. Но невежество, несмотря на его первоначальность и естественность, не превращается от этого в нравственный идеал. Поклонникам природной простоты и всяких разновидностей руссоизма Вольней отвечает довольно резко:

«Вопрос. Но если мы рождаемся невежественными, разве невежество не есть естественный закон?

Ответ. Не более, чем оставаться детьми, нагими и слабыми. Невежество вовсе не является для человека законом природы; оно составляет препятствие к исполнению всех ее законов. Это настоящий первородный грех.

Вопрос. Почему же находились моралисты, которые считали его добродетелью и совершенством?

Ответ. Потому что из странности ума или человеконенавистничества они смешивали злоупотребление знаниями с самими знаниями: как если бы из-за того, что люди злоупотребляют речью, нужно было отрезать им язык; как если бы совершенство и добродетель состояли в ничтожности, а не в развитии и правильном употреблении наших способностей».
— «Естественный закон», гл. III

Это одно из самых характерных мест во всем наследии Вольнея. Он не принимает обвинения цивилизации в том, что она испортила первоначально совершенного человека. Неведение не делает жизнь ни свободнее, ни безопаснее. Неспособность понять окружающие силы оставляет человека в зависимости от них, а отсутствие общения лишает его накопленного опыта других людей. Значит, задача состоит в развитии способностей и исправлении общественных условий. Простое возвращение к слабости не решает ни одной из этих проблем.

Отсюда естественным образом вырастает его защита общежития. Отдельный человек не может сам приобрести весь необходимый опыт. Более того, человеческая чувствительность уже устроена так, что чужая боль и удовольствие способны отозваться в нем самом. Вольней включает сочувствие, или симпатию в физиологическое объяснение социальных связей. Здесь он особенно близок Кабанису, Рёдереру и той среде, где нравственные чувства исследовали рядом с памятью, воображением и телесной восприимчивостью. Уже в работе 1793 года идеи Адама Смита синтезируются с идеями Гельвеция. Любовь к себе и способность чувствовать вместе с другим — не требуют двух противоположных человеческих природ. В четвертой главе общее основание морали сформулировано с предельной ясностью:

«Вопрос. Что есть добродетель согласно естественному закону?

Ответ. Это совершение действий, полезных для отдельного человека и общества.

Вопрос. Что означает слово “отдельный человек”?

Ответ. Оно означает человека, рассматриваемого обособленно от всякого другого.

Вопрос. Что есть порок согласно естественному закону?

Ответ. Это совершение действий, вредных для отдельного человека и общества.

Вопрос. Разве добродетель и порок не имеют предмета чисто духовного и отвлеченного от чувств?

Ответ. Нет: в последнем анализе они всегда относятся к физической цели, и эта цель всегда состоит в разрушении или сохранении тела».
— «Естественный закон», гл. IV

Трудно пожелать более прямого выражения связи морали с телесным существованием. Так называемое нравственное зло не образует отдельного мира, который живет по совершенно иным законам. Клевета опасна потому, что изменяет отношение других людей к человеку, лишает его поддержки, нарушает его средства к жизни. Добрая репутация полезна по тем же причинам, но уже в обратном направлении. Вольней предлагает оценивать действия также по масштабу последствий. Последствия проходят через общественные отношения, но в конце концов они касаются живых людей, их безопасности, деятельности и доступных благ. Спасти жизнь важнее, чем спасти имущество; спасти десять человек важнее, чем одного; действие, полезное человечеству, имеет более широкий нравственный смысл, чем действие, полезное для одной нации. Это уже вполне определенная утилитарная логика. Она соединяет величину пользы с числом людей, которых эта польза касается. Ни престиж исполнителя, ни торжественность его намерений не могут заслонить вопроса о том, что действительно изменилось в чьей-то жизни.

В таком понимании морали возникает возможность науки о человеческом благополучии. Действия имеют причины и последствия, учреждения можно сравнивать, правила — исправлять в зависимости от полученных результатов. Эта программа родственна Бентаму, хотя из этого не следует делать вывод о прямом заимствовании. Французский сенсуализм и британский утилитаризм развивали близкую задачу: найти земное, общее и доступное обсуждению основание оценки. Вольней дает этой задаче историческое и гражданское выражение, и скорее всего с Бентамом их связывает простое использование одного общего источника — философии Гельвеция.

Личный интерес и взаимность

Однако полезность сама по себе еще не отвечает на вопрос, почему человек должен считаться с благополучием другого. Вольней решает его через взаимную зависимость и возможность ответного действия. Если я нарушаю чужую безопасность, то этим я создаю порядок, в котором моя собственная безопасность тоже становится ненадежной. Если я поддерживаю отношения сотрудничества, то приобретаю доступ к помощи, доверию и защите. Поэтому разумный личный интерес выходит за пределы немедленного захвата чужого блага. В третьей главе «Естественного закона» он отдельно возражает против подмены любви к себе ненавистью к другим:

«Вопрос. Но разве эта потребность в самосохранении не порождает в отдельных людях эгоизм, то есть любовь к себе? И разве эгоизм не противоречит общественному состоянию?

Ответ. Нет: ведь если под эгоизмом вы понимаете склонность вредить другому, то это уже не любовь к себе, это ненависть к другим. Любовь к себе, взятая в своем истинном смысле, не только не противоречит обществу, но составляет его самую прочную опору благодаря необходимости не вредить другому, из опасения, что другой, в свою очередь, повредит нам».
— «Естественный закон», гл. III

Такое рассуждение продолжает логику Гельвеция, но получает у Вольнея отчетливое правовое направление. Равенство означает взаимность требований. Человек не вправе считать свою жизнь драгоценной, а чужую — несущественной только потому, что речь идет о ком-то другом. Свобода также основана на организации отдельных существ: каждый имеет собственные органы восприятия и действия, каждый живет своей жизнью, а значит, природное различие силы еще не создает права господства. Из этой самостоятельности Вольней выводит владение собственным телом (ср. Дестют де Траси) и результатами труда. В одиннадцатой главе поставлен вопрос о сильном и слабом:

«Вопрос. Но если человек рожден сильным, разве он не имеет естественного права подчинить себе человека, рожденного слабым?

Ответ. Нет: ведь это не составляет ни необходимости для него, ни соглашения между ними; это злоупотребление его силой; и здесь злоупотребляют словом “право”, которое в своем истинном смысле может означать лишь справедливость или взаимную возможность».
— «Естественный закон», гл. XI

Вольней тем самым соединяет сенсуалистическую антропологию с защитой гражданских прав. Сам факт существования более сильного тела не учреждает моральную обязанность слабого повиноваться. Нужны отношения, которые могут быть оправданы для обеих сторон. Личность сохраняет собственные основания для существования и не растворяется в государстве, сословии или священном целом.

В двенадцатой главе он распространяет взаимность на любовь к ближнему. Помогая другому, человек поддерживает возможность помощи и себе; воздерживаясь от вреда, он ограничивает основания для ответного вреда. Однако Вольней не считает добродетелью безмерное самоунижение. Предписание подставить вторую щеку, если понимать его буквально, только поощряет угнетателя. Прощение бывает разумно, пока оно совместимо с самосохранением. Следует различать случайную вспышку раздражения и устойчивую практику подавления. Христианские добродетели также подвергаются проверке по их последствиям:

«Вопрос. Рассматривает ли естественный закон как добродетели надежду и веру, которые соединяют с милосердием?

Ответ. Нет: ведь это идеи без действительности; если же из них возникают какие-либо последствия, то они скорее приносят выгоду тем, у кого этих идей нет, чем тем, кто ими обладает; так что веру и надежду можно назвать добродетелями простаков на пользу плутам».
— «Естественный закон», гл. XII

Здесь особенно хорошо видно его антиклерикальное настроение. Похвала вере не является нравственным аргументом. Нужно спросить, кому выгодна доверчивость, и кто получает возможность управлять человеком благодаря обещанию невидимого вознаграждения. Если реальное добро заключается в помощи живому существу, то обещание загробной компенсации может отвлекать от его настоящего положения. Поэтому Вольней стремится вернуть мораль тому миру, где последствия действительно наступают, вернуть её земной жизни.

Однако в этой же книге сохраняются и привычные для эпохи патриархальные представления о семье (само собой, сексистские), строгое отношение к сексуальному поведению, и даже подозрение к подаянию, которое поощряет праздность. Вольней ценит трудолюбие и устойчивый домашний порядок, а вовсе не предлагает жизнь без обязанностей. Но сам способ обоснования остается утилитарным. Даже когда его вывод кажется нам слишком суровым или узким, он должен опираться на предполагаемый вред или пользу. Такой аргумент допускает проверку и пересмотр на основании опыта — возможность, которую ссылка на безусловное священное повеление закрывает.

Институт Франции

Вольней в кругу Идеологов

История в Нормальной школе

Пережив якобинский террор, Вольней снова сближается со старыми товарищами из круга Отёй. К этому моменту он уже крайне известный автор, за плечами которого «Путешествие в Сирию и Египет» (1787), «Руины» (1791) и «Катехизис французского гражданина» (1793). Это известный политик и сенсуалистический философ. За счет своей репутации, начиная с 1795 года Вольней становится преподавателем истории в Нормальной школе. Среди других преподавателей этого недолговечного, но очень важного образовательного опыта были Лаплас, Лагранж, Бертолле, Монж, Гара и другие представители научного Просвещения. Первое занятие состоялось 20 января. Сама школа просуществовала лишь несколько месяцев и закрылась в мае, но её лекции сохранили важный опыт революционного просвещения. От их слушателя ожидали способности понимать и проверять, а от преподавателя — раскрытия метода своей науки. Основной задачей этой школы была подготовка преподавателей для других школ, и распространение элитарного образования на как можно более широкие массы.

У Вольнея было мало времени и огромный предмет. Он не мог пересказать историю мира, поэтому начал с другого: как вообще можно знать то, чего уже не наблюдаешь? Кто рассказывает о событии, откуда он получает сведения, и почему мы ему верим? Для преподавателя эти вопросы предшествуют передаче материала. Иначе школа будет только воспроизводить авторитеты. Вольней обсуждает историографию, сравнивает методы, оценивает древних и современных писателей, и постоянно возвращается к условиям, в которых человек воспринимает и рассказывает. Историк принадлежит тому же миру, который он исследует. Его настроение, предубеждения, общественное положение и физическое состояние могут влиять на то, какую картину он создаст.

Своё различие между существующим фактом и рассказом о прошлом он сформулировал в первой лекции:

«История, если мы хотим рассматривать ее как науку, совершенно отличается от физических и математических наук. В физических науках факты продолжают существовать; они живы, и их можно представить зрителю и свидетелю. В истории факты больше не существуют; они мертвы, и их нельзя воскресить перед зрителем или сопоставить со свидетелем. Физические науки обращаются непосредственно к чувствам, а история обращается лишь к воображению и памяти. Отсюда между физическими фактами, то есть фактами существующими, и историческими фактами, то есть рассказанными, возникает важное различие в отношении доверия, которого они могут требовать».
— «Лекции об истории», первая лекция.

Так что событие нельзя повторно предъявить слушателю в его первоначальном виде. Между ним и читателем находятся восприятие очевидца, память, язык и все дальнейшие пересказы. И поэтому нам предлагают проводить двойную проверку. Сначала нужно понять, возможно ли описанное событие при известных свойствах мира, а затем — изучить самого свидетеля: где он находился, что мог видеть, какие сведения получил от других, насколько способен был их понять и что побуждало его рассказывать именно так. Уверенный тон автора здесь ничего не значит. Иногда он даже скрывает отсутствие прямого знания.

Вольней разбирает различия между участником события, очевидцем, человеком, расспросившим очевидца, и автором, который пользуется уже ходящими рассказами. Участник не обязательно беспристрастен: он способен оправдывать себя и преувеличивать собственную роль. Очевидец не обязательно все видел. Даже Цезарь, обладавший несомненной осведомленностью о своих походах, зависел от донесений подчиненных, и имел личные причины изображать события определенным образом. Ни большой государственный титул, ни литературная сила текста не отменяют необходимости проверки.

Многократная передача сведения всегда увеличивает искажения. Память сокращает подробности, воображение достраивает недостающее, желание удивить слушателя усиливает всё необычное, а партийная или религиозная привязанность всегда сильно меняет оценку. Так обычное событие может превратиться в чудо, а небольшая община — в центр всемирной истории. Вольней предлагает читателю быть сдержанным в доверии, а для религиозного предания такое правило особенно неудобно. Священный рассказ должен пройти ту же проверку, что и любой другой. Недостаток свидетельств не становится преимуществом только потому, что текст высоко почитают. Давность может увеличивать трудность проверки, но сама по себе не делает содержание истиннее. Вольней тем самым распространяет сенсуализм на работу с прошлым: где нет непосредственного наблюдения, приходится тем тщательнее изучать цепочку, которая связывает нас с фактом.

В предисловии к своим лекциям Вольней объясняет, почему такой курс важен для общества. Он даже предположил, что из тысячи человеческих ошибок едва ли не девятьсот восемьдесят (98%) происходят из некритически принятых рассказов. Рассказы о прошлом направляют религиозные и политические решения, а повседневные слухи определяют огромное число частных действий. Поэтому доверчивость способна иметь весьма материальную цену. Педагогическое следствие этого принципа Вольней высказывает столь же прямо. Учитель не должен заставлять ученика верить тому, чего тот не понимает. Человек, воспитанный в привычке верить приказу, слишком легко отдаёт свой разум очередному хозяину и теряет основания для свободы.

Из похожей установки следовало и предложение не помещать обычную политическую историю в начальную школу. Маленький ребёнок, по мнению Вольнея, ещё не располагает опытом, необходимым для проверки сложных человеческих действий, и будет принимать рассказы на слово. К тому же, обычные перечни царей, войн и смертей оставляют за пределами рассказа большую часть истинно-человеческой деятельности. Первоначальное обучение должно больше опираться на доступные вещи и полезные знания. История должна рассматривать земледелие, торговлю, науки, нравы и законодательство. В шестой лекции он даже предлагает «аналитическую и философскую» историю простого народа: сначала установить обстоятельства его жизни, затем исследовать их внутренние взаимодействия и последовательные изменения. Так критика источников соединяется с объяснением общества, а вместо политической истории царей и их завоевательных походов предлагается история существования простого народа.

Лукиан и Мабли перед судом историка

В пятой лекции Вольней разбирает наставления Лукиана и трактат Мабли об изучении истории. К Лукиану он относится с явной симпатией, общий дух античного автора ему близок. Ни придворные восхваления, ни напыщенная выдумка не становятся историей от того, что они хорошо звучат. Здесь Вольней согласен с эпикурейским литератором. Хотя Лукиан и не освобожден от критики. Само требование правды ещё не даёт всех способов её установить. С Мабли он обходится гораздо резче. Тот предлагал наставления в форме разговора между шведским графом, англичанином и наставником принца, т.е. через выдуманные литературные басни, а сам всё время возвращался к превосходству древних. Для Вольнея эта любовь к античности слишком часто оборачивалась правом судить современность уже заранее предвзято. Мабли не только восхищался вымышленными речами исторических лиц, но и осуждал Вольтера, который относился к подобной литературе гораздо недоверчивее. Сравнивая двух братьев, Вольней замечает, что мягкий и располагающий к себе Кондильяк — анализировал; тогда как жесткий и суровый Мабли выносил вердикты. В одном случае мысль разворачивает предмет, в другом прежде всего выносит приговор.

Вольней видит здесь не только разницу литературного вкуса. Он задаётся вопросом, откуда происходит сам тон нравственного судьи. И вместо того, чтобы завершить разбор обычным нравственным обвинением, он неожиданно предлагает физиологическое объяснение. Мрачность писателя может быть связана с его образом жизни — с неподвижной работой, напряженными занятиями, нарушением пищеварения. Ученому стоило бы лучше знать собственное тело. Отсюда следует большой фрагмент, особенно важный для понимания его отношения к Кабанису:

«Такое исследование особенно подошло бы авторам личных историй и придало бы им род полезности столь же важный, сколь и новый; ведь если бы наблюдатель, одновременно моралист и физиолог, изучал отношения, существующие между состояниями его тела и состояниями его духа; если бы он тщательно исследовал, в какие дни, в какие часы у него бывает деятельность мысли или вялость, теплота чувства или скованность и жесткость, воодушевление или упадок, он заметил бы, что эти обыкновенно периодические состояния духа соответствуют столь же периодическим состояниям тела, медленному или легкому, хорошему или плохому пищеварению, мягкой или острой, возбуждающей или успокаивающей пище, яркие примеры чего дают некоторые напитки, в особенности вино и кофе; задержанному или ускоренному потоотделению: одним словом, он убедился бы, что правильно или неправильно устроенная деятельность телесной машины является могущественным регулятором деятельности мыслящего органа; что, следовательно, называемое недостатком ума или характера очень часто является лишь недостатком темперамента или функций, для исправления которого понадобился бы только хороший режим; и из такой работы, хорошо выполненной и хорошо представленной, проистекла бы следующая польза: показывая нам в физических привычках причину многих пороков и многих добродетелей, она предоставила бы драгоценные правила поведения, применимые сообразно темпераментам, и расположила бы нас к снисходительности, которая заставляла бы видеть в людях, называемых сварливыми и нетерпимыми, обыкновенно лишь больных или плохо устроенных людей, которых следует отправить на минеральные воды».
— «Лекции об истории», пятая лекция

Здесь связь с физиологическим материализмом очевидна. Мыслящий орган включен в работу организма, а «нравственный» характер зависит от питания и телесных функций. Вольней не ограничивается общим заявлением о пользе естественных наук: он предлагает программу наблюдения за собственными психофизическими состояниями. Причем последствия такой программы относятся к этике. Если раздражительность бывает проявлением болезни, то осуждение такого человека следует заменить более разумным отношением и подходящим лечением. Разумеется, суждения о желчи, темпераментах и пищеварении находятся на уровне физиологии того времени. Но главное, что для Вольнея состояние мысли меняется вместе с состоянием тела, а моральная оценка должна учитывать также и причины поведения. Та же исследовательская установка развивалась в трудах Кабаниса, Ришерана, Бруссе и других представителей французской медицинской философии. Вольней дает ей выражение внутри истории и литературной критики. Это еще один пример того, насколько искусственно выглядело бы изображение физиологического материализма как изолированной доктрины нескольких врачей.

Легкая насмешка в конце длинного пассажа тоже вполне характерна. Мрачного законодателя человеческой нравственности отправляют на воды. Убежденность Мабли в собственном превосходстве теряет торжественный ореол. Вольней способен соединить серьезный научный вопрос с той интонацией, которую мы ценим у Лукиана и французских просветителей. Даже самый великий моралист остается человеком с обыкновенным телом, привычками и расстроенным желудком.

Почва, климат и общественные отношения

В шестой лекции он возвращается к своему восточному опыту и объясняет, что хотел бы получить от философской истории народа. Обычная последовательность царей и войн оставляет слишком многое за пределами рассказа. Прежде всего следует узнать, чем население живёт, как распределяется по территории, что производит, как торгует, как устроены его законы и какие привычки приобретает в этих отношениях. Первоначально Вольней начинал с физического состояния страны. Это казалось вполне естественным: вода, почва и рельеф сильнее всего ограничивают возможные занятия. Однако в Сирии он увидел слишком большое различие нравов под одним небом, чтобы довольствоваться простым климатическим объяснением:

«Авторитет Монтескьё явился, чтобы разрешить вопрос общим правилом климата, которое постоянно соединяло, с одной стороны, жару, изнеженность и раболепие, а с другой — холод, энергию и свободу; но авторитету Монтескьё противоречило множество фактов прошлого и существующих фактов, показывавших мне под одним небом, в пространстве менее четырех градусов, три совершенно противоположных характера».
— «Лекции об истории», шестая лекция.

После этого Вольней обращается к Гиппократу, к учению о воздухе, водах и местностях. Но и здесь предмет оказывается значительно шире. Важно учитывать сразу влажность, рельеф, доступность воды, плодородие, виды пищи, привычные упражнения и труд. На одном и том же пространстве земледелец, горожанин и кочевой скотовод живут в совсем разных условиях; их навыки и способы общественной организации не обязаны совпадать. При переселении люди некоторое время сохраняют прежние привычки, так что новое местоположение тоже не создает мгновенно нового характера. Затем необходимо рассмотреть распределение населения между городом и деревней, разновидности их труда и общественные положения групп; устройство торговли и производства; порядок принятия и исполнения законов; доходы и расходы государства; образование и внешние отношения. Вольней предлагает связывать все эти сведения, поскольку они воздействуют друг на друга. Такой замысел содержит гораздо больше, чем «географический детерминизм», если понимать под ним объяснение общества одной природной переменной. Исследованию подлежит конкретная комбинация условий и действий.

Само сравнение обществ дает ему возможность уточнять объяснение. Если разные народы живут при сходных природных обстоятельствах, но отличаются учреждениями и благополучием, то историку или путешественнику нужно выяснять, какие другие связи действуют. Если состояние одного народа изменилось с течением времени, тогда следует сопоставить хозяйство, население и законы в разные эпохи. Вольней требует не подгонять наблюдения под красивую формулу, а расширять число установленных отношений. Поэтому и законодателю необходимо знание реальной страны, которой он хочет управлять, и собирать как можно больше данных именно о хозяйственной жизни страны.

Так у истории появляется практическая цель: определить, какие сочетания учреждений поддерживают жизнь общества, а какие вызывают разрушение. Отсюда вырастает также и возражение против механического уподобления империи стареющему человеку. Государство не обречено погибнуть только потому, что прошло достаточно времени. Причины упадка следует искать в устройстве и действии его частей. Сравнение с организмом полезно, пока оно помогает изучать связи; превращенное в закон обязательной смерти, оно лишь заменяет исследование поэтическим образом. Здесь самым наглядным образом раскрываются те мысли, которые были заложены ещё в «Руинах».

Léon Cogniet, The 1798 Egyptian Expedition Under the Command of Bonaparte (1835; Musée du Louvre).

Вольней отправляется в Америку

В том же 1795 году, пока Вольней работал над составлением курса лекций по истории, появилась «Методика упрощения восточных языков», предлагающая изучать арабский, персидский и турецкий с помощью европейских букв. Замысел этой работы родился из опыта жизни в ливанском монастыре, и продолжался во время заключения во времена Террора. Вольней хорошо помнил, насколько трудно начинать изучение языка, когда одновременно приходится осваивать непривычную систему письма. Он стремился дать звукам последовательные обозначения, чтобы один знак не менял произношение в зависимости от европейской привычки читателя. Такой алфавит должен был облегчить работу путешественника, переводчика и дипломата. Он не заменял словарь или знание грамматики, но помогал точнее записывать услышанное и передавать запись другому человеку. Эпиграф из книги Августина «О граде Божием» напоминал о том, что языковой барьер способен разъединить людей, одинаковых по своей природной организации. Вольней охотно использовал наблюдение церковного автора для совершенно светской задачи. Если люди не понимают друг друга, то многие возможности обмена и совместного знания остаются недоступными. Снять хотя бы часть этой трудности — полезное дело независимо от религиозных убеждений. Также в 1795 году был опубликован и ранний вариант его вопросника о физическом, хозяйственном и общественном состоянии стран. В последующие годы эта программа ещё перерабатывалась, и уже гораздо позже, в 1813-м она вышла как «Вопросы статистики для путешественников». Путешествовать осмысленно означало заранее понимать, о чём спрашивать. Этот подход ему вскоре очень пригодится.

Вынужденный прервать свой курс из-за закрытия Нормальной школы, Вольней, еще слишком молодой, чтобы обрекать себя на покой (ему едва исполнилось 38 лет), решил посетить Соединенные Штаты и наблюдать там реальный опыт свободы. Этот план родился у него ещё раньше, но как мы помним, его реализацию резко прервал арест. Перед отъездом Вольнея снова посетил Бонапарт. с которым он познакомился ещё на Корсике. Эта встреча произошла весной 1795 года, и тогда молодой генерал был крайне недоволен своим положением, и даже обдумывал службу за границей. Он расспрашивал Вольнея о Турции, пытаясь понять, чего мог бы добиться у султана офицер с европейским военным опытом. Как вариант, рассматривалась и Россия. Однако Вольней советовал ему остаться во Франции, где способности генерала имели больше шансов найти применение. Дальнейшая карьера Бонапарта придаст этому частному разговору необыкновенную известность. Биографическая традиция также связывает с фигурой Вольнея знакомство Бонапарта и Ларевельера Лепо, через которого могла укрепиться связь Бонапарта с Баррасом (один из директоров при Директории). Таким образом Вольней стал одним из тех людей, кто сильно способствовал расширению круга знакомств Бонапарта, и возвращению генерала к карьере.

13 июля 1795 года Вольней отплыл из порта в Гавре. После длительного перехода через Атлантику, с заходом к Бермудским островам, судно достигло Делавэрского залива и Филадельфии. В своем прежнем путешествии он искал новые знания и признание, а теперь к этому прибавилось желание найти спокойное место для жизни. После пережитого заключения Европа уже не казалась надёжным убежищем для человека, который дорожил свободой. В США его приняли люди, связанные с местной традицией Просвещения. Он встретился с президентом Вашингтоном, пользовался рекомендациями знакомых и тесно общался с теми французами, которые тоже находились в новой республике. Среди них были Талейран, Ларошфуко Лианкур, Моро де Сен Мери и другие весьма знаменитые тогда личности. Первый зимний сезон прошёл в изучении английского и разговорах с учёными и политиками. Новая страна обещала широту пространства, потребность в работниках, возможность приобрести землю и сравнительно самостоятельную жизнь, и Вольней связывал с ней большие надежды.

Тем временем, 6 декабря 1795 года Вольнея включили в класс нравственных и политических наук Национального института, созданного во Франции. По возвращении на родину этот класс станет его главным научным окружением. В свое отсутствие Вольней оказался также избран в Совет пятисот, но участия в работе Совета не принимал, ведь находился совсем в другом государстве. Пока что он собирал сведения об Америке, и всё ещё надеялся устроить собственную жизнь вдали от прежних потрясений. В июне 1796 года Вольней около двух недель гостил в усадьбе Монтичелло у Томаса Джефферсона, самого известного из американских философов-эпикурейцев. Их сближали интерес к науке, земледелию и устройству свободного общества, а также недоверие к церковной власти. Вольней мог рассчитывать на собеседника, которому его «Руины» были известны и близки. Именно тогда Джефферсон задумал составить новый английский перевод этой книги. В 1797 году Вольнея приняли в Американское философское общество, а Джефферсон в том же году стал его президентом, и примерно тогда же он станет вице-президентом США.

В этот период Вольней осматривал разные области Северной Америки, знакомился с внутренними территориями, дорогами, поселениями и природными условиями. Большие пространства казались ему источником возможностей, но при ближайшем рассмотрении они приносили также одиночество и трудность сообщения. Особенно интересно его общение с представителями коренных народов. В начале 1798 года в Филадельфии он несколько раз беседовал с вождём майами Мичикиниквой, известным европейцам как Маленькая Черепаха. В разговорах участвовал Уильям Уэллс, знавший язык и служивший посредником. Вольней собирал словарь майами и записывал наблюдения после каждой встречи. Он хотел понять различие укладов, но вовсе не был склонен идеализировать жизнь, зависевшую от охоты и постоянного перемещения. Образ «благородного дикаря» раздражал его примерно так же, как похвала невежеству в «Катехизисе». Своим рассуждениям об образованности и земледелии он находил поддержку и в словах собеседника-индейца, замечавшего, как обработка земли позволяет европейцам кормить множество людей.

Но в США у Вольнея всё складывалось не так радужно, как могло показаться. По прибытии в страну у него произошла крупная литературная ссора. Доктор Джозеф Пристли, находившийся в то время в этой стране, опубликовал памфлет, в котором обрушился на Вольнея с критикой, назвав его атеистом, невеждой, китайцем и готтентотом. В 1780-е годы имя Пристли было одним из самых авторитетных в ряду защитников материализма, но в поздний период своей жизни он серьезно погрузился в религию. Сам Пристли считал, что его старая натурфилософия совместима с истинным христианством, и резко возражал против критики религии. Вольней ответил ему с иронической вежливостью, но этого нельзя сказать о Джоне Адамсе, избранном президентом Соединенных Штатов в 1797 году (тогда же, когда Джефферсон стал вице-президентом). Автор «Руин» откровенно раскритиковал книгу Адамса «Защита конституции Соединенных Штатов» (1788), но председатель Конгресса не простил своего недоброжелателя, и после того, как получил пост президента, то заявил, что Вольней — это военный шпион.

Избиратели Адамса считали своих оппонентов — в первую очередь Джефферсона — новыми якобинцами, которые хотят анархии, подобно Франции 1793 года; а наблюдения Вольнея за внутренними областями континента можно было представить подготовкой французского возвращения в Луизиану. Территория тогда принадлежала Испании, а возможность появления сильной Франции рядом с Соединёнными Штатами вызывала тревогу. Из сборщика географических сведений Вольней в подозрительной интерпретации превращался в разведчика.

В 1798 году, на фоне дела XYZ и приближавшейся «квазивойны», враждебность стала особенно сильной. Вольней уехал в июне, не дожидаясь благоприятной перемены. По его собственным словам, против французов разразилась эпидемия вражды, и все указывало на открытый разрыв между двумя республиками. Вскоре законы об иностранцах и мятежных выступлениях расширили возможности преследования. Спустя все два года при всё том же Адамсе — за политический текст с критикой президента был осуждён Томас Купер. Это ещё один автор, крайне важный для истории материализма. Купер получил тюремный срок в шесть месяцев и крупный штраф.

В этом плане Вольнею ещё повезло, что он избежал такого исхода, но надежда найти за океаном место, где друг свободы может не опасаться преследования, не оправдалась. Новая республика оставалась обществом с партиями, предрассудками и борьбой интересов. Следует также отметить, что пока Вольней подвергался преследованиям со стороны Конгресса США, он подвергался ненависти также и со стороны французских дипломатов. Их представление о национальном достоинстве не всегда совпадало с тем, что Вольней считал разумной политикой. Он не советовал разговаривать с американцами так, будто они обязаны бесконечно благодарить Францию за помощь в обретении независимости, и сомневался в выгоде удержания Луизианы. В результате он одинаково раздражал и тех, кто требовал от него французского патриотического восторга, и тех, кто видел во всяком французе врага.

Возвращение во Францию и книга про США

Летом 1798 года Вольней вернулся во Францию через Бордо, а оттуда отправился в Париж. Ему предстояло привести в порядок наследственные дела после смерти отца и заново устроить своё хозяйство. Он приобрёл загородное владение в Приньи, к северу от Мо (восточный пригород совр. Парижа). Уединение снова обещало работу, уютный сад и собственный порядок жизни. После неудавшегося американского убежища всё это приходилось искать уже на родине. Кроме того, он приобрел дом в самом Париже, и часто посещал салон в Отеё, где мог встретить свое старое окружение. Мадам Гельвеций всё ещё принимала гостей, а рядом с ней были Кабанис, Дестют де Траси, Гара, Дону, Андрьё, Женгене и Жан Батист Сэй. За годы его отсутствия эта среда получила новые научные учреждения и более ясную общую программу. Исследование человека должно было связывать происхождение идей с физиологией, языком и общественной жизнью. Вольней возвращался к ним с новым материалом и новым опытом политического разочарования. Как уже говорилось выше, Вольней был принят в Институт Франции ещё когда находился в США, и тогда же он был избран в Совет пятисот. Место в Институте он сохранил, но из-за долгого отсутствия все же потерял место в парламенте. Независимо от того, сообщили ли ему о том, что он был избран, он не принял этого во внимание ни для того, чтобы принять назначение, ни для того, чтобы отказаться от него. Возможно, что такой демонстративный отказ был протестом против режима Директории, а может быть Вольней просто предпочел заниматься научной деятельностью просто потерял интерес к политике.

Но как бы там ни было, в политику он все равно внес значительный вклад. До этого мы уже видели, что Вольней сыграл немаловажную роль в том, чтобы Бонапарт смог построить карьеру во Франции. К моменту возвращения из США далёкая египетская экспедиция Бонапарта уже сильно тревожила французскую публику. Вольней наблюдал за этим как человек, хорошо знавший ту страну в которой сейчас шли боевые действия. После морской катастрофы при Абукире он обсуждал положение французской армии в печати. Расстояния, продовольствие, местная власть и возможность связи с Францией сохраняли значение независимо от военного таланта. Но и состояние самой Франции казалось Вольнею не менее опасным, чем положение армии в Египте. В то время Директория переживала острые кризисы, перевороты и постоянную войну. Возникала угроза возвращения якобинцев. Как и многие люди из круга идеологов, Вольней надеялся, что сильный руководитель восстановит законный и устойчивый порядок, не уничтожая при этом уже приобретённых свобод. В этой надежде сошлись его недоверие к революционному произволу и уважение к способностям Бонапарта.

Во время переворота 18 брюмера Вольней всеми силами поддержал Наполеона. Он даже был одним из тех, кто непосредственно готовил государственный переворот, и был очень близок к знаменитому генералу. Памятуя об этих заслугах, после событий 18 брюмера у Бонапарта даже возникла идея дать Вольнею пост третьего консула, а затем и министра внутренних дел. Но Вольней отказался от этих назначений, и позволил назначить себя только сенатором. И все же, по началу он продолжал оставаться доверенным лицом, другом, а иногда даже врачом Первого консула. Вольней был членом Сената с самого момента его создания. 24 декабря 1799 года он вошёл в первоначальный состав этого учреждения и впоследствии исполнял обязанности его вице-президента. Название «охранительный Сенат» обещало защиту конституционного порядка, и Вольней надеялся, что такое положение позволит удерживать правителя в границах закона. Но разногласия в их мнениях возникли достаточно быстро. Главным поводом стал статус духовенства, которому первый консул готовился вернуть часть своего влияния. Конкордат 1801 года Вольней воспринимал с явной тревогой. Государство снова связывало устройство общества с церковной организацией, власть которой он годами пытался ограничить. Бонапарт видел в ней полезное средство управления, но Вольней хорошо знал, какой ценой такое средство обходится самостоятельности гражданина.

Другой спор касался восстания в колонии Сан Доминго (Гаити). На частном совещании он возражал против отправки экспедиции, начавшейся в конце 1801 года. Свободные люди не пожелают вернуться в рабство, европейская армия столкнётся с непривычным климатом и болезнями, а морское превосходство Англии оставит эту колонию уязвимой. Нельзя строить предприятие так, будто все препятствия исчезнут от желания правителя. Аргументы он пытался приводить скорее прагматичного характера, но мы помним, что осуждение рабства звучало ещё в его египетском произведении. Вскоре крах экспедиции подтвердил правоту Вольнея, и ещё сильнее обозлил Бонапарта.

Вскоре он понял, что его откровенность вызывает недовольство, и что в Тюильри его уже не принимают с прежним радушием. Но его это не беспокоило. После смерти мадам Гельвеций в 1800 году прежняя интеллектуальная жизнь продолжалась уже вокруг Кабаниса и Траси. «Идеологи» ещё имели место в государственных учреждениях, но постепенно они превращались в неудобное напоминание о первоначальных обещаниях Консульства. Само слово, задуманное для науки о происхождении идей, Бонапарт всё чаще употреблял как насмешливое наименование своих слишком оторванных от земли противников.

Описание климата и почвы Соединённых Штатов Америки

Одним из способов сохранить независимость суждения для Вольнея оставалась научная работа. Даже в то время, когда он всё меньше доверял большой политике, его книги продолжали переходить границы. «Руины» уже даже читали по-английски, а в 1802 году в Париже появилось новое издание перевода, подготовленного при личном участии Джефферсона и Джоэла Барлоу. Участие Джефферсона долго оставалось скрытым. По рукописным и библиографическим свидетельствам, исследованным Жильбером Шинаром, ему принадлежал перевод первых двадцати глав. Последние четыре, где религиозная полемика становится особенно развёрнутой, завершил Барлоу. Работа и переписка о ней относятся главным образом к периоду около 1801-1802 годов. Для Вольнея это было продолжением американской дружбы, а для Джефферсона — возможностью сделать близкую ему книгу доступнее англоязычному читателю. Его анонимность имела вполне понятный политический смысл. Джефферсон только что вступил в президентскую должность, и его противники охотно изображали любое религиозное свободомыслие открытым безбожием. Имя главы государства на книге Вольнея дало бы им удобный повод. Перевод вышел для широкой публики, но участие президента осталось тайной.

И вот, спустя целых 8 лет после последних опытов над историческими лекциями и построением нового алфавита, в 1803 году вышла новая книга Вольнея — «Описание климата и почвы Соединённых Штатов Америки». Два тома включали природные наблюдения и приложения о Флориде, французской колонии на Сайото, канадских поселениях и коренных народах; к ним был добавлен словарь языка майами. Вольней первоначально задумывал более широкое исследование американского общества, но опубликовал только часть материала. В предисловии он объяснял, что работу задерживали общественные и частные дела, а также слабое здоровье. В своей книге про США он продолжает ту же исследовательскую программу, что и во всех предыдущих работах. Он начинает с территории, воздуха, воды и природных ресурсов, и его интерес к стране оказывается гораздо шире физической географии. Одна и та же широта не обеспечивает одинакового климата в Европе и Америке. Здесь снова оказывается полезным медицинское образование Вольнея. Он интересуется воздействием среды на здоровье, лихорадками и положением населения в разных местах. Причины болезней он понимает в пределах науки своей эпохи, но старается связать описание страны с тем, что важно для жизни человека. Географический очерк у него естественно выходит к вопросу: где и при каких условиях люди могут жить безопаснее?

Более широкий первоначальный план изложен в предисловии:

«В намеченном мною плане я сначала полагал в основание климат и почву; затем, следуя методу, который считаю наиболее богатым результатами, — расположению по предметам, — я рассматривал численность населения, его распределение по территории, распределение по видам труда и занятий; привычки, то есть нравы, возникающие из этих занятий; сочетание этих привычек с идеями и предрассудками первоначального происхождения».
— «Описание климата и почвы Соединенных Штатов Америки».

Содержание этой программы заслуживает внимания само по себе. Нравы обществ возникают из занятий, а уже сложившиеся привычки соединяются с унаследованными идеями. Переселенцы принесли с собой европейские языки, верования, семейные отношения и хозяйственные навыки. Новые обстоятельства жизни конечно действуют на это наследство, но не стирают его одним лишь объявлением новой республики. Вольней возражает против романтической картины «юного» народа, будто свободного от всей истории. Он замечает и различие интересов: север и юг, торговые и земледельческие занятия, свободный труд и рабовладение не образуют одинакового опыта. Их следует рассматривать, чтобы понять политические столкновения внутри США.

Довольно сурово Вольней оценивает и причины американского благополучия. Большое пространство, доступность земли, потребность в работниках и удаленность от главных европейских войн дают такие преимущества, которые легко приписать одному лишь совершенству конституции. Удобные материальные обстоятельства могут скрывать и недостатки управления. Значит, сравнивая страны, следует учитывать не только текст закона, но и реальное положение, в котором он действует. Свобода становится прочнее, когда мы умеем объяснить ее материальные опоры. Гражданин, имеющий средства к жизни, и человек, целиком зависимый от хозяина — имеют совсем разные возможности для самостоятельного решения. Поэтому любой разговор о равенстве должен доходить до этого обстоятельства, иначе право останется красивым общим словом.

Он не готов также оправдывать неограниченного правителя невежеством народа. Сам правитель остаётся человеком, способным ошибаться, поддаваться страсти и неверно понимать сведения. Власть не придаёт ему нового органа познания. Когда исчезает возможность для возражений, то недостатки деспота лишь получают больше пространства для воплощения. Поэтому условия для свободного обсуждения мнений и исправления решений — важны для любого режима. Американский опыт усилил эту мысль. Республика, в которой Вольней надеялся найти покой, оказалась способна к враждебности и подозрению в лучших традициях монархий и тираний. Во Франции генерал, обещавший устойчивость, уже приближался к единоличной власти. Обе истории заставляли его внимательнее смотреть на действительные отношения вне зависимости от политической вывески.

The Ruins of the Smaller Temple at Baalbec by David Roberts, 1850, via Christie’s

В Академии при Наполеоне

Итак, некоторое время Вольней был вице-президентом консервативного Сената, где выступал против политики Бонапарта и его Конкордата. В том же году, когда он опубликовал свою книгу про США, репрессии против идеологов усилились. В январе 1803 года класс нравственных и политических наук Института упразднили, а Вольней был перемещен в литературный класс Академии наук, на двадцать четвертую кафедру, которую ранее занимал аббат де Радонвилье. Для идеологов эти реформы стали огромной потерей. Конечно, реорганизация не прекратила их исследований, но ясно показывала перемену отношений между властью и философской средой. В отличии от многих других оппозиционеров, Вольней в значительной степени сохранил свою прямоту, и когда Бонапарт захотел обменять консульское достоинство на императорскую корону, то строгий сенатор позволил себе сказать ему, что лучше было бы сразу вернуть Бурбонов. Мечты о конституционной республики теперь стали окончательно несостоятельными.

Вольней даже подал прошение об отставке с поста члена сената; но эта отставка, вызвавшая много шума в Европе, так и не была принята. Уступая ласковым просьбам нового государя, подчиняясь, кроме того, советам самого сената, который предусматривал, что не примет отставку ни одного из своих членов, Вольней продолжал заседать в этом собрании. В парламенте он постоянно входил вместе с Ланжуином, Кабанисом, Дестютом де Траси, Коло, Домиником Жозефом Гара и др. в слабое меньшинство оппозиционеров. Но даже несмотря на это, император пожаловал титул графа Империи (1808 г.). Вольней также позволил наградить себя титулом командора Почетного легиона (1804 г.). Однако, совсем не тронутый всеми этими почестями, которые были в некотором роде обязательными, он не простил Наполеона. Вольней практически не принимал участия в государственных делах, и крайне редко появлялся в Сенате. В основном он жил в Париже, на улице Ларошфуко, в доме, который был исполнен в египетском стиле, и проводил свои дни в упорнейшей учебе и работе. В те же годы Вольней изучал санскрит у Александра Гамильтона, британского востоковеда (не путать с американцем). Это относится к пребыванию Гамильтона в Париже в 1803-1806 годах, когда возобновление войны с Англией задержало его во Франции. Вольней содействовал сохранению возможности его научной работы. Теперь интерес к древним языкам расширялся за пределы арабского и древнееврейского, с которыми начались его занятия.

Научная жизнь шла своим ходом. В 1805 году в Кельтской академии он представил разбор сравнительных словарей языков, подготовленных Петром Симоном Палласом. Последний раз Вольней принимался за языковые вопросы ещё десять лет тому назад, и теперь его занимала возможность сопоставлять словесный материал разных народов. Запись должна передавать звук достаточно последовательно, иначе сравнение будет искажено различием европейских орфографических привычек. Вопрос об алфавите поэтому становился частью вопроса о надёжности исследования. В 1808 году появился «Дополнительный разбор Геродота господина Ларше», а в 1809-м — «Хронология Геродота, согласная с его текстом, в опровержение предположений переводчиков и комментаторов». Старый спор, который занимал Вольнея ещё до Революции, вновь вернулся после десятилетий новых занятий. Он пытался построить хронологическую сеть, где сведения разных авторов можно проверить друг через друга. Особенно его привлекали затмения. Если древний рассказ связан с астрономическим явлением, то современные астрономические расчёты дают возможность поставить точную дату, независимую от последовательности рукописных царских списков. Вольней использовал таблицы Александра Ги Пингре и по-своему выстраивал отношения между событиями. Затмение, связанное у Геродота с Фалесом, он относил к 625 году до нашей эры. Анализ и сравнение нескольких отрывков из греческого историка достаточны для того, чтобы критик с такой же уверенностью указал на 557 год как на точную дату взятия Сард и падения лидийской монархии. Вся хронология мидийских и лидийских царей может быть легко выведена из этих двух хорошо установленных дат.

В 1810 году жизнь Вольнея заметно изменилась. Он женился на своей родственнице Шарлотте Гиго де Ла Жироде, овдовевшей годом раньше. Их брак состоялся 6 ноября. Вольнею тогда уже было пятьдесят три года, но он знал эту женщину ещё со времен своей юности. Их союз часто связывают с давней привязанностью, которую прежде прервало её замужество. В 1813 году вышли его «Вопросы статистики для путешественников», подготовленные ещё до поездки в США. Слово «статистика» тогда означало прежде всего систематическое описание состояния страны, а не только работу с числовыми рядами. Вольней переработал программу, которую начал публиковать ещё в 1795-м. Теперь накопленный опыт должен был помочь другому наблюдателю не растратить поездку на случайные впечатления.

В начале 1814 года вышли «Новые исследования древней истории», объединившие и расширившие его многолетнюю работу в области истории. Вольней рассматривает древности Персии, Иудеи, Вавилонии и соседних областей; сопоставляет Геродота, Иосифа Флавия и сохранившиеся через позднейших авторов фрагменты. Почти без изменений сюда входят две его предыдущие работы на тему хронологии («Дополнение» и «Хронология» 1808-09 гг.). Вольней открыто нападает на свидетельства Священных книг и обсуждает их с такой же свободой, как и источники светской истории. Он обсуждает происхождение Пятикнижия, отказывается принимать традиционное авторство Моисея как достаточное объяснение текста, и сравнивает предания о потопе с вавилонскими мифами.

Реставрация и поздняя критика духовной власти

Весной 1814 года Империя Наполеона рухнула. Вольней подписал протокол заседания Сената от 1 апреля, когда создавалось временное правительство. При голосовании о низложении Наполеона он воздержался. Хотя он и участвовал в очередном переходе власти, но собственной подписи под свержением бывшего союзника давать не захотел. 4 июня Людовик XVIII назначил его пэром Франции, и Вольней оказался среди людей, которым предстояло работать при восстановленной монархии. Из-за такой сдержанной своей позиции, возвращение Наполеона с Эльбы в марте 1815 года первоначально встревожило Вольнея, и он в спешке уехал из Парижа в свой родной регион, но когда страсти улеглись, то вернулся назад. Его не было среди пэров, назначенных Наполеоном во время «Ста дней», поэтому он продолжал заседать в наследственной палате и после Второй реставрации.

Политическая деятельность Вольнея теперь была сдержанной. Слабый голос мешал ему выступать с трибуны, но в своих голосованиях он показал себя верным принципам, которые исповедовал всю свою жизнь. Восстановленная монархия не превратила его в защитника церковного господства. Он мог считать ограниченную королевскую власть приемлемее нового революционного потрясения, но не готов был вернуть духовенству право распоряжаться убеждениями граждан. Правда, мемуарная традиция сохранила и его позднее сожаление о возвращённой Екатерине медали:

«А я об этом пожалел. Если бы вместо того, чтобы раздражать королей, проявлявших благосклонность к философии, мы поддерживали эту благосклонность более мудрой политикой и более умеренным поведением, тогда свобода не встретила бы столько препятствий и не стоила бы столько крови».
— высказывание Вольнея, приведённое Адольфом Боссанжем в биографическом очерке.

Это воспоминание не означает отречения от свободы, но показывает значительный пересмотр способа политической борьбы после того, как Франция пережила десятилетия войны и революционного насилия. В 1818 году Вольней продал прежний парижский дом и владение в Сарселе, приобрёл дом с большим садом на улице Вожирар, неподалёку от Люксембургского дворца. Здесь его навещали друзья — Ланжюине, Дону, Траси, Шапталь, Буасси д’Англа и герцог де Бройль. Их взгляды различались, а некоторые разговоры могли быть и насмешливыми — например, религиозность Ланжюине давала Вольнею регулярные поводы для шуток. Обстановка последних лет была гораздо спокойнее прежней, хотя в стране продолжалась борьба за наследие революции.

В 1819 году Вольней опубликовал «Историю Самуила, изобретателя коронации царей». В подзаголовке текст представлен как фрагмент американского путешественника, переведённый с его рукописи. При Реставрации сакральный смысл монархической власти снова обсуждали особенно охотно, и происхождение царского помазания переставало быть какой-то отвлечённой темой. Теперь Вольней обращается к книгам Самуила. Он рассматривает отношения пророка, Саула и Давида с точки зрения человеческих интересов. Общество нуждается в военном руководстве, и тогда появляется царь, но духовный посредник сохраняет за собой право объявлять его избранным или отвергнутым. Кто же тогда получает последнее слово, если власть монарха требует подтверждения пророком? И что происходит, когда тот же посредник помазывает другого претендента? Так обычная церемония оказывается в центре политической борьбы. Самуил у Вольнея не просто сообщает священное решение — он действует как человек, способный укреплять собственное политическое влияние. Саул становится зависимым от духовного признания, а Давид получает через него поддержку в борьбе против прежнего царя. Перемена носителя власти обнажает силу того, кто будто бы только удостоверяет небесную волю.

После исторического разбора следуют вопросы публичного права, связанные с темой царского помазания. Может ли духовное действие создать власть над гражданами? Что именно прибавляет обряд к основанию законного управления? Если достаточно признания священника, тогда народ оказывается в положении, где его политическая жизнь зависит от лица, не получившего на это никаких полномочий от самого же народа. Вольней доводит этот древний эпизод до современного вопроса о том, кому принадлежит право учреждать власть. И в этом смысле «История Самуила» продолжает «Руины» гораздо сильнее, чем могло показаться. Раньше религиозное предание просто лишалось права принуждать, а теперь уже исследуется конкретный случай, когда оно оправдывает монархическое господство. Перед нами поздний Вольней, пэр королевской Франции, который использует собственное место внутри режима, чтобы обсуждать пределы священных притязаний.

В том же 1819 году появился и «Европейский алфавит в применении к азиатским языкам». Вольней снова возвращался к своему замыслу 1795 года, но теперь он располагает гораздо большим опытом. Ему нужен был способ записывать разные языки так, чтобы читатели могли восстанавливать звук и сопоставлять материал. Старые европейские орфографии этому мешали, ведь даже одинаковая буква читалась неодинаково у француза, англичанина и немца. По сути, даже эта задача имела отношение к философскому сенсуализму. Язык передаёт мысли через знаки, а ошибочное употребление знака способно исказить то, что человек полагает известным. Поэтому вопрос о записи звука касается самой надёжности знания. Если исследователь неправильно слышит или неверно передаёт название, то дальнейшее сравнение рискует стать сравнением собственных ошибок. Но Вольней ожидал от облегчённого общения и общественного результата. Он надеялся, что более прямые отношения, торговля и доступ к чужим научным достижениям уменьшат дистанцию между народами. Языковой барьер поддерживает незнание, а незнание позволяет без труда представить соседа существом совсем иной природы. Понять его речь означало бы получить возможность проверить свои фантазии и развеять предвзятые заблуждения.

При этом «универсальный алфавит» не был готовым универсальным языком. Он хотел только улучшить средство передачи. Конкретные технические решения в этой книге вызывали возражения востоковедов, а позднейшие системы транскрипции развивались совсем иначе. Однако это всё равно был ценный вклад в развитие лингвистики, и по крайней мере он указывал направление для поисков. В последние месяцы своей жизни Вольней готовил «Упрощённый древнееврейский язык» и выступление о философском изучении языков. Эта работа вышла уже после его смерти. В апреле 1820 года здоровье Вольнея окончательно ухудшилось. 22 апреля он продиктовал завещание, а 25 апреля умер в Париже, в возрасте шестидесяти трёх лет.

Последние религиозные таинства он не принял. Его друг аббат Грегуар также не изображал конец Вольнея возвращением к церковной вере. Человек, всю жизнь исследовавший происхождение священных рассказов, до конца сохранил независимость от церковного авторитета. Похороны, тем не менее, состоялись с католической церемонией в Сен Сюльпис, после чего его погребли на знаменитом кладбище Пер Лашез. На продолжение философского изучения языков он оставил капитал в 24 тысячи франков. Из его дохода должен был выплачиваться ежегодный приз. Премия Вольнея получила развитие после смерти основателя; комиссия начала работу в 1822 году. Так последний его замысел вышел за пределы собственных книг.

В 1821 году началось издание полного собрания его сочинений с биографическим очерком Адольфа Боссанжа. В нём рядом оказались путешествия, «Руины», моральный катехизис, лекции, хронология и языковые работы. Взятые все вместе эти занятия показывают последовательную жизнь его мысли. Он начинает с человека, который воспринимает мир телом и нуждается в средствах существования. Из этого исходного положения объясняет обучение, сотрудничество и труд. Затем он исследует учреждения, способные помогать жизни или отнимать её результаты, и предания, которые убеждают людей признавать такое устройство необходимым. Отсюда вырастают и его право на сомнение, и требование проверять свидетельства, и интерес к языку, без которого чужой опыт часто остаётся недоступным.