Биша жил в ту великую эпоху, когда французское общество, по удачному выражению Гексли, сбрасывало с себя, — как делают это личинки насекомых, когда разросшемуся их телу становится тесно и неловко, — старую и негодную кожу, и совершало политическое обновление, вследствие того толчка, который дали ему успехи по всем отраслям знания. Но весь гром проносившейся над его головой катастрофы, по-видимому, проносился мимо Биша и, несмотря на его молодость, не мог оторвать его от науки, которой он отдал все свои силы. Этот необыкновенный человек будто знал, что часы его сочтены, и бессознательно, столько же по собственному призванию, сколько вследствие воспитания, не мог оторваться от своих плодотворных занятий. Поэтому, жизнь его не богата внешними событиями или переменами — это жизнь человека, посвятившего себя науке, жизнь, состоящая из роста, из развития мысли, от первых ее зачатков до полнейшего и всестороннего проявления. Биография Биша займет несколько строк; но мысль его дает богатейший материал для науки настоящего времени, и должна приобретать все большее значение по мере развития наших знаний, как говорит о ней Бокль.

Биша (Marie-François-Xavier) родился 11 ноября 1771 года в Туаретте, в департаменте Юры. Отец его был доктор медицины в знаменитом медицинском факультете в Монпелье. С ранних лет он слышал разговоры о предметах, которые позднее сосредоточили на себе все его внимание. Как говорит Бюиссон, его двоюродный брат и товарищ: «Посвященный с первой молодости в язык, который приобретается другими только уже в то время, когда приходится пользоваться им, привыкший видеть на каждом шагу приложение законов, прежде чем познакомиться с самими законами, он имел случай получить воспитание, которое незаметно располагает мысль к определенному труду, представляя в любопытных и привлекательных чертах то, что позже составит предмет серьезных занятий, воспитание, о могущественном влиянии которого так часто жалеют, когда не получат его, и на которое смотрят с пренебрежением только те, которые не способны оценить его благодетельного влияния». Без всякого сомнения, воспитание не создает ни организации, ни сил ее, тем не менее, оно определяет выбор, оно направляет силы организма в ту или в другую сторону. В этом отношении, детские годы Биша имели весьма сильное влияние на последующее его развитие. Школьное свое воспитание он получил в училище в Нантуа и в Лионской семинарии. Учился он, как говорят его биографы, постоянно хорошо. 

На двадцатом году своей жизни (1791) он приступил к изучению медицины или, вернее, хирургии. В это время хирургия находилась во Франции на высокой степени совершенства, благодаря множеству талантливых деятелей, прославивших старую французскую Хирургическую академию. Толчок, данный ими, был одно время всеобщим и неодолимым. Вследствие этого, все, изучавшие медицину, обратили особенное внимание на анатомию, на которую до этого не обращали такого внимания. Биша испытал на себе этот толчок и, может быть, вследствие этого первые занятия его имели предметом своим хирургию. Представителями этой науки были Дезо в Париже и Пети в Лионе: Биша поочередно был лучшим и любимейшим учеником того и другого. Первые два года, прожитые им в Лионе, посвящены были изучению анатомии, как науки, составляющей основание для всех медицинских наук, особенно хирургии. В непродолжительном времени Биша отличался между своими товарищами такою ловкостью и искусством в операциях, что Пети избрал его своим помощником и сотрудником.

---

После знаменитой осады Лиона 1793 года, Биша оставил этот город и, после непродолжительного пребывания в Бурге, прибыл в Париж, чтобы усовершенствоваться в хирургии, кажется, с целью вступить в ряды армии в качестве хирурга. К счастью этого не случилось, и он не оставил науки. Ничтожное, по-видимому, обстоятельство, имело решительное влияние на его участь. В училище, в котором преподавал Дезо, последний завел обычай, чтобы лучшие ученики поочередно составляли записки по лекции профессора, и в форме извлечения публично читали бы их на другой день после лекции. Обычай этот заведен был с целью возобновить в памяти то, что было прочитано профессором и объяснить, обратить внимание на то, что было непонято или пропущено по рассеянности. Однажды Дезо читал лекцию о переломе ключицы, объяснял удобство своей перевязки и тут же показывал над одним больным, как следует производить ее. Студента, очередь которого была прочитать предыдущую лекцию и помогать профессору при перевязке, не оказалось налицо. Дезо вызвал охочего — тут вызвался Биша. Чтение его лекции произвело сильнейшее впечатление, как оригинальным языком, так и точностью, строгостью идей, развитых из положений учителя — это была скорее лекция профессора, чем студента. По окончании лекции, прослушанной с напряженным вниманием, студенты громкими и продолжительными рукоплесканиями выразили сочувствие своему товарищу. Содержание лекции составлял, как я сказал, улучшенный способ перевязки ключицы, предложенный Дезо, и, стало быть, оно не принадлежало Биша; но тем не менее лекция показала, что в голове молодого студента была готовая физиологическая теория, в которой все было заранее рассчитано, взвешено, строго обсуждено: высказывал он новые положения в форме предположений, сомнений, вопросов. Дезо выразил желание познакомиться с Биша, предложил ему свою дружбу и принял его в свою семью. Этот случай решил дальнейшую судьбу Биша, который теперь совершенно отдался науке, и принялся за работу с необыкновенным рвением. 

Деятельность и трудолюбие его были, поистине, изумительны. Он исполнял в больнице должность хирурга и принимал посетителей; он посещал множество больных, за которыми не мог следить Дезо за отсутствием времени; он присутствовал и помогал своему учителю при его операциях; он отвечал на письма, получаемые со всех концов Франции, с требованиями совета и помощи; он посвящал свои ночи исследованию различных вопросов по хирургии, которые служили предметом лекций Дезо, и, несмотря на все эти занятия, он находил еще время пополнять свои анатомические сведения трупорассечениями, повторять на мертвом теле операции и совещаться с товарищами насчет важных вопросов анатомии и хирургии.

В 1795 году внезапная смерть постигла Дезо, и Биша снова остался в одиночестве. Смерть учителя и друга глубоко опечалила его; он с большим еще рвением принялся за работу. Труды и изыскания его получили теперь независимость и самостоятельность. К этой эпохе должно отнести те блистательные открытия, которые обессмертили его имя. Тем не менее первые печатные труды его посвящены были памяти Дезо. В 1798 и в 1799 он издал хирургические сочинения своего учителя: «Oeuvres chirurgicales de Desault» и, как продолжение их: «Traité des maladies des voies urinaires» (Трактат о болезнях мочевых путей), и редактировал Хирургический журнал. В этих изданиях он излагал, правда, все еще чужие мысли и мнения, но и в них уже проявляется та широта взгляда, тот самый самобытный, оригинальный метод, которым он пользовался позже. Чтобы обрисовать взгляд этот и метод, необходимо припомнить, в каком положении находились медицинские науки перед тем, как начал свою деятельность Биша.

Связи между этими науками не существовало, ибо принимавшаяся тогда грубая, материальная, внешняя, формальная зависимость между, например, анатомией и хирургией, проявляющаяся в сочинениях даже такого человека как Дезо, не может быть обозначена этим словом, как оно принимается в настоящем научном смысле. Без сомнения, в сочинениях Дезо, изданных Биша, уже можно видеть следы более рациональной связи между анатомией и медициной, связи, которая легла в основание его физиологических исследований и в которой нельзя не видеть отпечатка великого духа его эпохи. В это время механическая или динамическая теория, знаменитейшим представителем которой был голландский ученый врач Бургаве, с каждым днем теряла свой кредит; медицинские науки мало-помалу возвращались к великому положению, высказанному еще Гиппократом, что все живые тела управляются силами, вполне отличными от сил, управляющих неорганическими телами. Сочинения Бордо, работы Бартеза (из медицинской школы Монпелье) и более близких к ним по времени профессоров первой парижской «Школы здоровья» считали силы эти за единственно годную и прочную основу для философии медицины.

При таком настроении умов Биша вступил в область медицинских наук. Настроение это неизбежно должно было отразиться на нем, особенно при переходе его от хирургии к физиологии и к медицине. Он ловко воспользовался открытиями своих предшественников, как для своих выводов, так и для того, чтобы вести их дальше. Точкою для отправления послужили ему «жизненные силы», которые, вследствие заблуждений, нелепостей и невежества, для которых они послужили, по-видимому, основой — так пугали всех естествоиспытателей под именем анимализма, витализма и т.д. Биша принял их за точку отправления с условием разъяснения, разоблачения того, что разумелось под этим словом, отвержения всего гадательного, гипотетического, мечтательного и принятия только того, что строго, точно и несомненно доказано наблюдением и особенно опытом, которому Биша отдавал предпочтение пред всяким иным родом доказательства. 

Итак, он принял живые или жизненные силы за источник всех явлений, происходящих в человеческом теле, самобытных при здоровом его состоянии, вызываемых аптечными возбудителями при болезненном состоянии. Впрочем, он осторожно избегает обеих, опасных для всякого философского ума крайностей: (1) как стремления обобщить то, что еще обобщено быть не может, (2) так и предосудительного невнимания, оставления в стороне, непринятия в расчет, отрывочных фактов, не укладывающихся в заранее составленную теорию. В сложной организации человеческой машины он указывает на значение не только каждого из бесчисленных органов, ее составляющих, но и на первоначальные вещества, лежащие в основании органов. Он различает жизненные свойства, которыми они проникнуты, и выводит из них различие в их деятельности, стало быть, различие в их частных отправлениях; на содействии их друг другу, на взаимном соотношении их, он строит всю совокупность жизненных явлений, то есть, единство жизни, как здоровье, так и болезнь. Он перенес на ткани свойства, приписывавшиеся до того самим органам. Таким образом, он создал самостоятельную, вполне законченную теорию, вовсе не имевшую того отрывочного характера, которым запечатлены все, как бывшие до него, так и созданные после его смерти теории. В этом смысле физиологическое учение Биша представляет полную, законченную философскую систему (за исключением теории вида), отдельные части которой собраны были, правда, в предшествовавшие эпохи, но которые никто, кроме него, не мог соединить в одно общее, стройное целое.

Впрочем, созданием последней, должно сказать по правде, Биша обязан столько же великому веку, в который он жил, сколько самому себе, своему гению и избранному методу исследований. «Если я слишком спешил, — говорил он незадолго пред смертью, — то это потому, что я мало читал; назначение книги — быть только записною книжкою для внесения в нее фактов; но нужны ли они в науке, в которой материалы всегда перед нашими глазами, в науке, в которой мы никогда не упускаем из виду живой книги, представляемой мертвыми и больными». Слова эти вполне справедливы по отношению к Биша: вот источник этой необыкновенной общедоступности, этой популярности изложения и простоты выводов, поражающих тем более, чем шире вывод или обобщение. Анатомические рассечения для ознакомления с устройством органов; посещение больниц для наблюдения за болезнями и записывание последовательного хода припадков и изменений в организме; вскрытие трупов для исследования уклонений и беспорядков, производимых каждой болезнью; опыты над живыми животными, чтобы вызвать явления, которые иначе нельзя бы было встретить, и заставить насильственным путем природу раскрыть таинственные ее пружины — вот главные источники, из которых черпал он сведения, и к которым обращался с вопросами в продолжении всей своей жизни.

---

Зимою 1797 года, после двухлетних усидчивых занятий, Биша вступил на профессорское поприще. Он открыл курс анатомии, в котором затронул множество физиологических вопросов, и в решении их уже можно было угадать будущего творца «Общей анатомии». Чтения его сопровождались постоянными трупорассечениями и опытами над живыми животными. Вскоре, к этому курсу он присоединил курс хирургии, которую читал с большим успехом, как талантливейший из учеников Дезо. Среди лекций он вел споры с лучшими и трудолюбивейшими студентами и слушателями, и в этих отступлениях высказывалась более всего быстрая и смелая мысль молодого профессора, охватывавшая одним взглядом великое множество самых разнообразных и далеких фактов и явлений, чтобы воспользоваться ими для наведения. Сильное расстройство груди, при обильном кровохаркании, прервало эти чтения; но по выздоровлении он немедленно открыл еще более широкий курс анатомии и руководил при трупорассечениях группой из 80 человек студентов; и в то же время почти всегда он сам препарировал части трупа для своих лекций, и продолжал свои любимейшие опыты над живыми животными.

Невольные, по-видимому, отступления из области анатомии и хирургии в область физиологии тем не менее были для Биша решительны, и выказывали, так сказать, его истинное призвание. Переходя от одного взгляда к другому, вскоре образовалась у него полная теория, целая система жизни, самая плодотворная для его исследований. Наконец, из-за анатома и оператора выказался в нем в полном блеске физиолог. Переход этот обозначился, с одной стороны, открытием синовиальных (суставных) оболочек, направившим его к исследованиям вообще оболочек и органических тканей, с другой стороны, прочным установлением понятий о жизненных силах, обративших его внимание на явления, свойственные обеим жизням, животной и органической. Двум этим открытиям, из коих первое навеяно было сочинениями Бордо, а второе курсами Гримо, обязан Биша двумя лучшими своими произведениями: «Общей анатомией» и «Физиологическими исследованиями о жизни и смерти».

В это время написаны были им три мемуара для медицинского сборника: 1) о синовиальной оболочке сочленений, в котором он исследует открытый им и неизвестный до тех пор орган, отделяющий жидкость, необходимую для смазывания суставов; 2) об оболочках и об отношениях их к общей организации, в котором он рассматривает эти части человеческого тела независимо от органов, которые ими облекаются, сдерживаются или образуются, и определяет влияние их на болезнь и здоровье, что до него объяснялось общим состоянием органа; 3) наконец, об отношениях, существующих между симметрическими органами и неправильными, мемуар, в котором, рассматривая различные явления в теле, он высказал в первый еще раз мысль о различии так называемых растительных отправлений, общих всем органически устроенным телам, от так называемых животных отправлений, свойственных исключительно одним животным. Несмотря на все эти работы и заслуги, известность Биша не выходила еще за стены его аудитории и медицинских парижских кружков, в которых, к тому же, смотрели на него не более как талантливого ученика Дезо. Не ранее 1800 года он обратил на себя всеобщее внимание как французских, так и иностранных ученых изданием во-первых: «Трактата об оболочках», в котором он развивает идеи, уже изложенные в помянутых мемуарах, идеи, из которых необходимо должны были вытекать все дальнейшие его положения; во-вторых «Физиологических исследований о жизни и смерти».

Описание главного труда Биша

В последнем сочинении, Биша возвращается к жизненным силам, как к источнику всех движений в человеческом теле, проникает до малейших подробностей во все отправления организма, взвешивает взаимные отношения и зависимость между ними. Книга эта делится на две части. В первой на многочисленных признаках он основывает разделение отправлений на органические и животные и выводит многочисленные следствия из такого деления. Во второй он излагает учение о трех средоточиях человеческого тела: сердце, легком и головном мозге, держащих, если можно так выразиться, в своей власти одновременно и в равной степени всю жизнь. При помощи самых остроумных и в то же время самым точным образом придуманных опытов он вызывает наружу влияние этих органов друг на друга и на каждую отдельную часть человеческой машины. Первая часть этой в высшей степени замечательной книги вызвала множество споров, и произвела всеобщее смятение в рядах как друзей, так и противников развивавшейся в ней теории; так что сам Биша намеревался сделать в ней некоторые поправки, как говорят, в пользу тех и других, но смерть не позволила ему исполнить своего намерения. Как бы то ни было, с какими бы то ни было оговорками и ограничениями, разделение, предложенное Биша утвердилось, и легло в основу современного изучения физиологии.

Что касается до второй части книги, то, несмотря на некоторые, весьма впрочем немногочисленные ошибки в ней, она считается лучшим проявлением гения этого необыкновенного наблюдателя. Даже людьми, которые боятся выйти из узкой рамки, в которую они заключили физиологию, и чувствуют боязнь и отвращение к широким и всесторонним выводам. При чтении «Исследований о жизни и смерти» нельзя в самом деле не удивляться точности, строгости его мысли, в особенности, что касается до искусства, с которым он придумывает опыт и выводит из него следствия. Систематический, философский ум, по-видимому, никогда еще не заключал такого тесного союза с опытом и наблюдением; никогда дедуктивные способности человеческие не состояли в такой строгой зависимости от индуктивных.

Замечательно, что все великие писатели, оказавшие самые ценные услуги знанию, всегда представляли теорию или учение, которое может быть приведено к одному общему положению, которое проведено через всю их систему и служит краеугольным камнем для нее. Этим положением исчерпывается, так сказать, вся их деятельность и заслуга. То же самое может быть приложено и к Биша. Он сделал открытие, что все оболочки, все ткани, входящие в устройство наших органов, одарены жизненною силою и самобытным существованием, независимым от сил и жизни самих органов [1]. Развитие идеи этой, основанной сначала на анатомии и на наблюдении явлений здорового и болезненного состояния, идеи, проглядывавшей уже в первом труде его и перенесенной впоследствии на все оболочки и на все состояния их, есть эта плодотворная, великая мысль, послужившая источником для дальнейших его открытий.

Подобно механику, который, для изучения движения, одушевляющего машину, исследует не только колеса, из которых она составлена, но и каким образом устроено каждое колесо в частности, Биша разобрал человеческую машину не только в главных частях, но и в различных веществах, из которых составлены ее части. Таким образом, он нашел, что человеческое тело состоит из 21 первоначальной ткани различного образования и различных жизненных сил, разнообразные соединения которых образуют органы и запечатлевают их различными свойствами и силами; последние и обусловливают здоровое и болезненное состояние их. Таким образом, органы описаны им с четырех точек зрения: со стороны внешних форм, со стороны внутреннего устройства, со стороны свойств физических, химических и жизненных, и со стороны их развития. Вот что составило предмет нового сочинения его, вполне самобытного, вот на какие стороны и задачи физиологии не было сделано и намека никем ранее Биша, который сам считал последнее свое сочинение за окончательный результат всех своих исследований, состоявших всегда из опыта, наблюдения и соображения.

«Общая анатомия в приложении к физиологии и к медицине» есть замечательнейший из трудов Биша, за который он по преимуществу приобрел славу величайшего физиолога и естествоиспытателя всех веков. Невольно приходит в голову мысль, что может быть сделано силами одного человека, и что могло бы быть сделано им во всех других областях медицинских наук, если бы такая ранняя смерть не прекратила его жизни. И мы имеем право сказать это не только на основании последнего труда, но и на основании работ, им предпринятых, и лекций, открытых им по патологической анатомии и медицине.

В 1800 году (28 лет) он назначен был врачом в главную парижскую больницу (Hôtel-Dieu). В практическую медицину ввел он тот же плодотворный метод наблюдения и опыта, при помощи которого он оказал такие услуги физиологии. Не по книге, как сам он говорил, следил он за ходом болезней, а в самих больных и в трупах их после смерти. Исследованию последнего рода он обязан был самыми положительными открытиями в изменениях, вызываемых болезнями в органах и в тканях, их составляющих. Он подозревал, что начало химических изменений поражает сперва ткань органа, а потом уже распространяется по всему органу, и в этом смысле стал производить исследования: в шесть последних месяцев жизни вскрыто им было более 600 трупов. Смерть прекратила эти исследования, но им, без всякого сомнения, обязана патологическая анатомия сделанными в последнее время успехами.

То же самое должно сказать и о терапии, о науке, занимающейся действием медикаментов на человеческое тело, в которой Биша намеревался заменить все смутное и гадательное — ясным, точным и определенным. Пораженный отсутствием согласия между врачами, когда идет дело об означении действия лекарства, и невежеством, внесенным в медицину или шарлатанизмом, или самоуверенною поспешностью выводов и заключений, он хотел перестроить всю науку на новых основаниях. Вследствие этого, он начал ряд наблюдений и опытов как над самим собою, так и в больнице. Он принимал, или заставлял принимать сначала отдельно каждое лекарство и тщательно наблюдал за его действием. Потом, он соединял их по два, по три, чтобы судить о новых приобретенных ими свойствах или об изменении прежде-бывших. 40 избранных им молодых людей содействовали ему в этом обширнейшем предприятии, когда-либо предпринимавшемся совокупными, так сказать, артельными силами. Первые результаты его послужили материалом для вновь открытого курса, который, к несчастью тоже прерван был смертью, и только отрывки его были изложены некоторыми из учеников его в отдельных диссертациях. История науки не представляет ничего, подобного этому колоссальному предприятию, как мудро направленному.

По показаниям самых талантливых учеников Биша занимался даже классификацией болезней, то есть, и на эту, самую трудную и слабую, по недостаточности материалов, задачу медицины он также обратил свое внимание. Несмотря на совершенно новое направление своей деятельности и своих занятий, Биша не оставлял в стороне исследований анатомических, составляющих, по его мнению, главную основу для всех медицинских наук, и предпринял даже огромный новый труд: «Курс описательной анатомии», изданный окончательно впрочем после его смерти, в 1805 году, в 5 томах. Под его редакцией вышли только два первые тома, три остальные изданы товарищами его, Бюиссоном и Ру. Собственно Биша принадлежит начало 3-го тома. 

В этот-то плодотворный период трудов, обращенных на все пять главных отраслей медицинских наук, анатомию, физиологию, медицину, патологическую анатомию и терапию, случилось с ним несчастье, за которым быстро последовала смерть. Выходя из больницы, он упал с лестницы и вследствие падения у него сделалась злокачественная гнилая горячка. Без всякого сомнения, организм его был уже приготовлен к пагубному ее действию работами в анатомических залах и бесчисленными трупными исследованиями среди зараженной атмосферы. Он умер через две недели после падения, 22 июля 1802 года, на руках вдовы своего учителя, с которою он никогда не разлучался. Ему не было еще 31 года. Смерть его глубоко опечалила его товарищей и учеников.

Биша в контексте науки середины XIX века

Слава его громко раздавалась уже во всей Европе между людьми, неуспевшими еще одуреть от славы побед Наполеона, тогда еще Первого консула, хотя еще немного прошло времени с тех пор, как последний знаменитый ученик знаменитой Лейденской школы, Сандифорт, сказал: через шесть лет ваш Биша превзойдет нашего Бургаве. В городской парижской больнице французское правительство поставило двойной памятник Биша и Дезо, как славнейшим представителям науки своего времени, в память услуг, оказанных ими человечеству. Доктор Корвизар, обращаясь за разрешением поставить памятник к Первому консулу, писал: «Биша умер на поле битвы, которое считает тоже (еще бы!) немало жертв; никто в такое короткое время не сделал столько, и не сделал так хорошо». Изображение Биша помещено в числе лиц, красующихся на фронтоне Пантеона. В 1843 году на площади Бурга воздвигнута ему бронзовая статуя, отлитая скульптором Давидом: она изображает Биша, приложившего руку к сердцу отрока, прислушивающегося к его биению и соображающего на основании этих явлений о законах жизни и смерти. Остатки его, около полустолетия лежавшие на одном кладбище в окрестностях Парижа, в 1845 году были перенесены на кладбище Père-Lachaise, на котором покоится столько великих людей Франции.

Я сказал выше, что биография Биша есть исчисление его работ, изложение развития его мыслей. Я считаю необходимым показать теперь отношение добытых им результатов к новейшим теориям и школам, существующим в физиологической науке. В этом отношении я обращу внимание только на отношение теории и метода Биша к так называемой динамической и химической школам в физиологии, оставив в стороне отношения ее к тем застарелым, вовсе ненаучным взглядам, которые к несчастью и к стыду для человеческого ума, несмотря на проникающие их суеверие, бессилие и бесплодность, всюду еще раздаются, опираясь на невежество большинства и на малочисленность людей со здравыми, точными понятиями. Этим теориям и школам нечего делать в будущем; но им принадлежит и будет принадлежать настоящее, пока истинный свет знания не будет разливаться широкими потоками разом на большую часть людей.

Итак, в каком положении находится теория Биша относительно других физиологических теорий, существующих в настоящее время? В этом отношении нас займут не положения, легшие в основание его «Общей анатомии». Полновесность их нисколько не уменьшилась и не подорвалась «теорией клеточки», на которую, как я уже упоминал, перенесены целиком законы, открытые Биша для тканей. Быть может, и это даже весьма вероятно, что и в исследовании жизни клеточки придется снова обратиться к исследованиям ее ткани или тканей. Замечу только, что школа, принявшая самостоятельную, независимую, самобытную жизнь клеточки за исходную точку для физиологических исследований, (что весьма разумно и плодотворно), допускающая в теории Биша такую же самостоятельную жизнь тканей, совершенно в обратном смысле отнеслась к разделению жизни на растительную и животную, с нервной системой для каждой: будто бы существование клеточки менее независимо от существования соседних и всех клеточек организма, будто бы жизнь и отправления одной ткани более самобытны и находятся в более разъединенном состоянии с жизнью и отправлениями прочих тканей, всех тканей организма, чем жизнь растительная и жизнь животная.

Я обращу внимание только на положение, легшее в основание «Физиологических исследований жизни и смерти», именно на так называемые живые или вернее, как называет их Биша, жизненные силы. Биша строго и решительно отличает их от сил физических и химических: Этому различию он посвящает особую главу «исследований»; в примечании я привел более подробное изложение этого вопроса из его «Общей анатомии»; стало быть, повторять его доводов нечего. Замечу только, что он не менее строго определяет, что это за силы, что он разумеет под этим словом. И прежде всего, никаких сил он не знает, он знает только явления, и жизненными силами называет законы, управляющие физиологическими явлениями, которые вовсе непохожи ни на явления физические, ни на явления химические. Дело в том, что защитники и приверженцы этих сил под именем «анимализма», «витализма», и проч., развивали такие теории, теории эти обращались в такие колоссальные нелепости, нелепости эти порождали такой мрак в физиологической науке, что слова эти потеряли всякий кредит и вызывают насмешку прежде чем выслушается, что разумеется за ними. Этим обстоятельством, по-видимому, должно объяснять замену жизненных сил живыми силами: дело осталось то же, но новое слово неудачнее старого.

Защитники динамической и химической теории говорят, и нельзя не согласиться с ними, что все явления в природе управляются весьма немногими силами, переходящими одна в другую, соединяющимися и представляющимися в самых разнообразных проявлениях; что живые силы, управляющие организмом, суть те же самые видоизменения этих простых сил, проявляющихся при тех или других условиях. Не думаю, чтобы Биша не согласился с таким положением, только для его науки оно было бы бесплодно, по крайней мере в его время. Какая мне польза знать, например, что процессы химические управляются теми же силами, что и явления физические? Я не получаю ничего из такого, хотя бы и справедливого, но тем не менее далеко еще строго не доказанного обобщения: ведь законы притяжения не станут вследствие этого тождественны с химическим сродством, и чтобы узнать, что такое первые, я должен изучать явления притяжения, а чтобы узнать, что такое химическое сродство, я должен исследовать процессы химические; полученные выводы из одних наблюдений я не могу приложить к другим, не смею напр. сказать, что элементы химические действуют друг на друга в прямом отношении масс и в обратном отношении квадратов расстояний.

То же самое должно сказать и о физиологических явлениях, вовсе не сходных ни с теми, ни с другими. Если когда-нибудь и доказано будет точно это тождество тех и других сил, то вероятнее всего, что это сделано будет прежде для менее сложных явлений, и затем исследования перейдут к самым сложным явлениям — биологическим; прежде будет доказано, как обращается напр. притяжение в химическое сродство, а потом уже, как механические и химические силы преобразовываются в жизненные или физиологические. И на этом пути предстоит еще решение посредствующей задачи: доказать обращение неорганической материи в органическую простую, потом в сложную, и т. д.

По-моему, подобные недоказанные гипотезы хуже и опаснее непосредственного наблюдения явлений — приложение же выводов из одной области знания к другой, вовсе для нее посторонней, — бесплодно. У Биша была совершенно иная задача. По свойству своего ума он никогда не увлекался вопросами, служившими впрочем не раз источником великих открытий для великих естествоиспытателей с другой организацией: что нужно нам знать, что должно быть доказано? Метод его в этом отношении совершенно обратный. Он постоянно задает вопрос: что мы знаем несомненно, чтобы подвести итог знанию — великим обобщением, великим законом. Он встречает в природе великое множество явлений, из которых выключает все, запечатленные известным характером — это физиологические явления. Он указывает на различие их от всех других явлений, и затем, выводит из них необходимые следствия. Цель других доказать тождество сил и процессов: физических, химических, физиологических. Положим, что тождество это несомненно доказано; что же должно последовать дальше? Нужно будет необходимо проследить изменения этих сил, и вывести все важные следствия из этих изменений, т. е. обратиться к той же задаче, которую не упускал из виду Биша. И в этом отношении нам не менее, если не более, важно знать различие, чем тождество, разнообразие чем единство. Если отвергнуть это великое свойство ума, стремление к выводам, то за объединением закона, за обобщением явлений, должна была бы наступить спячка, застой, смерть мысли. Не то с разнообразием. Это побуждает меня пристальнее взглянуть на свойства мысли Биша, проявляющиеся более всего в употребляемом им методе. Сам он говорит о выводном или дедуктивном мышлении таким образом:

«Человеческий разум заключен в таких тесных границах, что от него почти всегда скрыты первые причины. Заслоняющее их густое покрывало обворачивает своими бесчисленными складками всякого, кто посягнет приподнять его. При изучении природы начала суть немногие общие следствия первых причин, из коих вытекает бесчисленное множество результатов второстепенных: все искусство рассудительного человека состоит в том, чтобы найти связь между первыми и вторыми. Искать совпадения первых причин с их проявлениями то же, что идти слепым по пути, на котором тысячи тропинок ведут к заблуждению. К тому же, к чему послужило бы знание этих причин? Есть ли необходимость знать, что такое свет, кислород, теплота, и проч., для того, чтобы изучать их проявления? Таким же точно образом, разве нельзя, вовсе не зная начала жизни, сравнивать свойства одушевленных ею органов? Поступим в науке о разуме: предположим существование причин и сосредоточим свое внимание только на их великих результатах».

Какою бы искренностью ни дышали слова эти, как бы рачительно Биша ни прилагал их к своим исследованиям, нельзя не видеть, что они не так строго вяжутся со всеми великими его открытиями. Этот Бэконовский, проповедуемый им, индуктивный метод, был любимым методом его века, методом, в котором он воспитывался, и которым он полагал, что насквозь проникнут, но с которым вовсе не согласовались ни его мозг, ни вся его личная организация, так как им видимо свойствен был не в меньшей степени обратный метод, дедуктивный. Но эта неодолимая наклонность к дедукции самым деспотическим образом сдерживалась у Биша Бэконовским методом, который был принят за единственно годный и плодотворный французами XVIII столетия. Это окажется несомненным для всякого, кто хорошенько вникнет в свойства открытых им истин и насколько они неизбежно вытекали из фактов, имевшихся в распоряжении науки того времени. Оба великие обобщения, сделанные Биша в области физиологии: отделение растительной жизни от животной, и страстей от умственных отправлений, явно сделаны дедуктивным способом, хотя доказаны индуктивно. Самый способ изложения доказательства у него геометрический, т. е. такой, в котором дедукция самым тесным образом связана с индукцией: становится положение, и затем оно доказывается.

Так как не подлежит никакому сомнению, что дедукция невозможна без фактов, доставляемых опытом и наблюдением, а индукция немыслима без принятия хотя бы самой условной и на время только принимаемой гипотезы, то становится очевидно, что обе эти способности сливаются: дедуктивный мыслитель рассуждает тем совершеннее, чем вернее выбирает факты, основания для дедукции: свойство гениального ума и состоит именно в том, что из бесчисленного множества явлений он умеет отличить существеннейшие, число которых для обыкновенного ума вовсе еще недостаточно для выводов, и из них выводить общий закон. Обратно, индуктивный ум мыслит тем плодотворнее, чем ближе к истине гипотеза, руководящая его при приведении в порядок явлений, ибо, в обратном случае, такое мышление только собирало бы факты в нестройную, в беспорядочную кучу и было бы бесплодно. Если бы можно было употребить численное сравнение, то я сказал бы, что тот и другой способ мышления вполне однородны, только дедуктивный отличается большей смелостью и самонадеянностью, а индуктивный — большей осторожностью и положительностью: из десяти явлений первому достаточно двух-трех для вывода закона, между тем как второй не произнесет своего слова, пока ему не будет известно восемь. Оба эти свойства мышления соединяются весьма редко в одном лице; обыкновенно преобладает один из них, то есть, или индуктивный или дедуктивный метод, но когда они совпадают, то является Аристотель, Ньютон, Биша.

Вот почему все позднейшие физиологи, согласны ли они в целом с положениями Биша, или только с некоторыми из них, волей-неволей должны признать его своим главою и следовать за ним. Вот почему и самыми плодотворными из всех новейших успехов физиологической науки оказались те, которые вытекали, как дальнейшее следствие, из оснований, положенных Биша. Посмотрим, например, на вопрос, которым не занимался этот физиолог, который он отвергнул даже, как вовсе не подходящий к физиологии: о переходе неорганического мира в органический, самый важный, быть может, из вопросов, подлежащих решению науки. Каковы бы ни были результаты наблюдений над так называемым произвольным самозарождением, результаты эти могут доказать только негодность этого способа доказательства.

«Людям, способным подняться до известной высоты мысли, — говорит Бокль, — должно казаться в высшей степени вероятным, что между органическим и неорганическим миром нет существенного различия. Отделение их, как вообще утверждают, резкой демаркационной линией, которая показывает, где обрывисто кончается один и так же обрывисто начинается другой, кажется положением неосновательным. В природе нет остановок; она не терпит беспорядочного и неправильного хода. В ней нет ни скачков, ни перерывов. Для истинного образованного ума материальный мир представляет одну обширную и непрерывную цепь, постепенно восходящую от низших форм к высшим, и нигде не обрывающуюся. В известных звеньях этой цепи мы видим особое строение, которого средства наши не позволяют еще открыть в других звеньях; находим также особые отправления, которые соответствуют строению и, как мы принимаем, поражаются им. Вот все, что мы знаем. И из таких-то недостаточных фактов мы, находясь еще во младенчестве знания и скользя только по поверхности явлений, самоуверенно заключаем, что должна быть точка в цепи бытия, где развитие и отправления быстро прекращаются, и что за этой точкой мы напрасно стали бы искать признаков жизни! Трудно вывести заключение, более несогласное с целым складом новейшей мысли. Во всех отраслях умозрения передовых мыслителей стремятся к классификации явлений и к признанию их действительно различными, но, разумеется, по степени, а никак не по роду. Прежде, люди основывали свое убеждение в родовом различии на свидетельстве зрения своего, которое, при поверхностном взгляд, в одних телах видело организмы, а в других нет. Такой взгляд долго считался удовлетворительным, но с течением времени он пал; требовалась большая доказательность, и с половины XVII века все стали признавать, что одно зрение наше не заслуживает доверия, и что мы должны употреблять микроскоп, вместо того, чтобы полагаться на плохое свидетельство наших слабых и ненадлежных чувств. А микроскоп постоянно улучшается, и мы не можем указать пределов, до каких возможно его усовершенствование. Следовательно, мы не в состоянии определить, каковы новые тайны, которые он может открыть нам. Мы не можем также сказать, чтобы и самый микроскоп не был когда-нибудь вытеснен какими-нибудь новыми искусственными орудиями, которых показания станут настолько же выше показаний микроскопа, насколько современный микроскоп стоит выше невооруженного глаза. […] С другой стороны, и химический анализ, подобно микроскопическому наблюдению, делает такие быстрые успехи, что каждое поколение, я готов сказать, каждый год разрушает какие-нибудь прежние выводы; так что мы еще долго будем смотреть на эти выводы, как на эмпирические и как бы пробные. Вечный и общий вывод не может быть добыт из таких переменчивых и ненадежных фактов, которые сегодня принимаются, а завтра могут быть опровергнуты. Очевидно, следовательно, что в пользу мнения, будто одни тела живут, а другие мертвы, мы знаем только, что наши исследования, насколько они теперь подвинулись, показывают, что клетчатое строение, рост и воспроизведение не составляют постоянных свойств материи и не встречаются в обширном отделе видимого мира, который мы, на этом основании, называем неодушевленным. Вот весь итог доказательств для одной стороны вопроса. На другой — мы имеем факт, что наше зрение и искусственные инструменты, с помощью которых мы пришли к такому заключению, открыто признаются несовершенными, и тот факт, что как ни слабы эти пособия, они доказали, что органическое царство беспредельно шире, чем могли бы предположить смелейшие мечтатели, тогда как те же пособия не могли расширить пределов неорганического мира до размеров, хотя сколько-нибудь подобных размерам мира органического. Это показывает, что весы склоняются постоянно в одном направлении; другими словами, что по мере того, как наши знания подвигаются вперед, вера в органическое поглощает веру в неорганическое. Если мы, сверх того, прибавим, что все науки явно стремятся к одной простой и общей теории, которая должна обнять всю цепь материальных явлений, и что, с каждым последовательным шагом, устраняются мало-помалу неправильности, сглаживаются неровности, то едва ли можно сомневаться, что это движение должно ослабить устарелые различия, вера в которые была слишком торопливо допущена, и что, на их место, рано или поздно, выступит более широкое воззрение, что жизнь есть свойство всей материи и что деление тел на одушевленные и неодушевленные, или органические и неорганические, есть только временная классификация, годная, пожалуй, для нынешних наших целей, но долженствующая впоследствии, вместе со всеми подобными делениями, исчезнуть в более высоком и обширном строе мысли. Но покуда этот шаг еще не сделан, мы должны ограничивать свои рассуждения тем, что доставляют наши несовершенные инструменты и еще более несовершенные чувства. Поэтому, мы признаем различие между органической и неорганической природой, не как научную истину, а как научную искусственность, помощью которой мы разделяем в идее то, что на самом деле неделимо, чтобы таким образом облегчить себе путь и получить, наконец, результаты, которые сделают прием этот ненужным».

Если принять это в высшей степени вероятное, но тем не менее еще вполне гипотетическое обобщение, то для доказательства его прежде следует обратиться к исследованиям органических веществ или тканей, и к переходу материи неорганической в органическую — метод этот указан Биша. Мало того, он остается не менее плодотворным и в приложении к четырем путям, существующим для исследования этого вопроса в настоящее время, из коих один был создан и указан в первый раз Биша. В самом деле, для создания наших искусственных классификаций, во-первых мы сравниваем существующие организмы животных и растений, и восходим от самого низшего проявления жизни к самому высшему; но такой путь дает нам множество пробелов, которые не могут быть наполнены, множество перерывов, которые не могут быть связаны существующими организмами. На помощь этому исследованию является с одной стороны геология с палеонтологией, с другой — эмбриология. Первые новыми, несуществующими в настоящее время на поверхности земли животными и растениями связывают цепь живых организмов в тех местах, где она порвана; вторая открывает нам, что организмы в зародышевом состоянии претерпевают метаморфозы, намекающие или даже непосредственно указывающие на пережитые формы всего вида в весьма отдаленные эпохи. К этим трем путям для отыскания истины Биша присоединил четвертый, который, хотя со смерти его и не сделал особенных успехов и как бы оставлен в стороне естествоиспытателями за трудностью производить наблюдения и опыты, но плодотворность которого при дальнейших успехах наук не подлежит сомнению: он состоит в исследовании явлений смерти, диаметрально противоположных тем, которые открыты эмбриологией, именно, в умирании, в прекращении, в исчезновении сил в обратном отношении с их нарастанием, т. е., чем позднее приобретено организмом какое-либо свойство, тем скорее оно и исчезает, и чем ранее проявилось оно — тем дольше сохраняется при явлениях смерти; закон, вполне согласный с неустойчивостью признаков, накоплявшихся в виде в последнюю эпоху его существования, и с устойчивостью свойств, полученных от более далеких предков, с законом, так остроумно доказанным в последнее время Дарвином.

Итак, несмотря на выказываемое постоянно Биша пристрастие к индуктивному методу, охватившему в его время всю Францию и принесшему французской науке неимоверную пользу, по свойству своего ума этот великий физиолог принадлежит столько же к дедуктивным мыслителям, но по умению пользоваться в то же время индукцией и сдерживать слишком стремительное напряжение мысли в границах гипотез, которые он всегда в состоянии доказать, он принадлежит к самой малочисленной кучке естествоиспытателей, оказавших наибольшие услуги человеческой науке. Замечу, что дедуктивный метод не пользуется особенным уважением в настоящем веке: все философы-идеалисты, все бесплодные метафизики пользовались исключительно этим методом, злоупотребляли им и подорвали его кредит выводами и обобщениями до того мечтательными, что они походят более на галлюцинации, чем на результаты трезвой мысли. Но, с одной стороны, несомненно и то, что подобные уклонения в сторону, в фантастический мир призраков из мира реальной действительности, делаются с каждым днем менее опасными, вследствие приобретения несомненно твердых оснований для гипотез и увеличившейся трудности схватиться за посылку, не строго доказанную наукой; с другой стороны, неверно направившаяся мысль будет непременно тотчас же остановлена более прежнего просвещенными людьми, которые теперь уже не затруднятся в указании ее ошибки и заблуждения.

Для более справедливой оценки трудов и значения Биша, как для своего, так и для последующего времени, я привожу мнение Бокля об этом великом физиологе, разбору деятельности которого он посвящает не одну страницу в «Истории Цивилизации в Англии», потому что лучшей и более верной характеристики я не могу сделать и, полагаю, что читатель не посетует на меня за мои выписки. Оканчивая оценку трудов Кювье, Бокль говорит:

«Как ни велико впрочем имя Кювье, есть еще другое, более великое имя. Я говорю о Биша, репутация которого постоянно возрастает по мере увеличения наших знаний и который, если сравнить краткость его жизни с богатством и глубиной его воззрений, должен считаться самым глубоким мыслителем и самым совершенным наблюдателем из всех, когда-либо изучавших строение животного тела. Мы можем исключить Аристотеля; но кроме Аристотеля и Биша я не могу никого указать. Правда, ему недоставало всесторонности познаний, которою отличался Кювье; но, хотя в этом отношении обобщениям его было доступно менее обширное поле, они, с другой стороны, были менее временны: они были, кажется, полнее и касались несомненно более важных вопросов. Внимание Биша было главным образом направлено на человеческое тело в обширном смысле слова; цель его была столько же исследовать организацию человека, сколько, если возможно, возвыситься до некоторых познаний касательно причин и сущности жизни. В целом этого блистательного предприятия он потерпел неудачу; но успех его в отдельных частях был изумителен, и дал такой толчок некоторым из высших отраслей знания, что я намерен вкратце изложить его метод, с тем, чтобы сравнить его с другим методом, который одновременно принял Кювье с таким громадным успехом».

«Важный шаг, сделанный Кювье, состоит в том, что он настаивал на общем изучении органов животных вместо того, чтобы ограничиваться старым способом описывания их привычек и внешних особенностей. Это было важным улучшением, ибо поверхностные, общедоступные наблюдения заменил прямой опыт, и внесена была в зоологию точность, до того неизвестная. Но Биша, взглянув в дело глубже, нашел, что даже и этого недостаточно. Он понял, что так как каждый орган состоит из различных тканей, то мы должны изучить эти ткани, прежде чем изучать то, каким образом, посредством их соединения, образовались органы. Идея эта, как и все истинно великие идеи, не была всецело создана одним человеком, ибо физиологическое значение тканей признавали несколько непосредственных предшественников Биша: Кармикаель Смит, Бонн, Борде и Фалопиус. Эти исследователи, несмотря на все свое трудолюбие, не совершили ничего особенно важного: хотя они и собрали много отдельных фактов, но в наблюдениях их недоставало гармонии и заметна была неполнота, отличающая труды людей, которые не возвысились до взгляда, обхватывающего весь предмет».

«При таких условиях начал Биша свои исследования, которые, если принять в соображение их настоящие, а еще более ожидаемые результаты, составят, вероятно, самую значительную услугу физиологии, когда-либо оказанную одним человеком. В 1801 г., за год до своей смерти, он издал свое великое сочинение об анатомии, в котором изучение органов подчинено было изучению составляющих их тканей. Он высказал мысль, что человеческое тело состоит из двадцати одной отдельной ткани, которые все, несмотря на существенные различия между собою, имеют два общих свойства: растяжимость и сжимаемость.[2] Эти ткани он, с неутомимым трудолюбием подверг всякого рода исследованиям: он рассматривал их в различные возрасты и в различных болезненных состояниях, с тем, чтобы определить законы их нормального и патологического развития. Этого рода сравнительной анатомии, едва существовавшей в его время, Биша придавал огромную важность и ясно сознавал ее громадное будущее значение для патологии. К сожалению эти исследования не были надлежащим образом продолжены его непосредственными преемниками, и Мюллер, писавший много лет спустя после смерти Биша, должен был искать исключительно у него «истинных начал общей патологии». Биша изучил влияние на каждую из тканей влаги, воздуха и температуры, а также изменение свойств этих тканей под влиянием различных химических агентов и даже действие их на вкус. Этими средствами и другими опытами в том же направлении, он сделал столь великий и неожиданный шаг, что его скорее можно было бы назвать не нововводителем в старой науке, а творцом новой; и хотя позднейшие исследователи исправили кой-какие из его заключений, но сделали это только на основании его метода, значение которого теперь общепризнано и который принят почти всеми лучшими анатомами, расходящимися между собою в различных вопросах, но соглашающимися в необходимости основывать будущее развитие анатомии на изучении тканей, высшую важность которого Биша заметил первый».

«Методы Биша и Кювье, соединенные вместе, исчерпывают все теперешние средства зоологической науки; так что последующие естествоиспытатели должны были принять одно из двух: или, следуя Кювье, сравнивать органы животных, или, следуя Биша, сравнивать ткани, из которых состоят эти органы. А так как одно сравнение показывает главным образом отправление органа, а другое — его строение, то ясно, что для возведения изучения животного царства на возможно высшую ступень необходимы оба метода; но если бы спросили, который из методов, без помощи другого, способнее привести к самым важным результатам, то пальму первенства следует, по моему мнению, отдать методу Биша. Нет сомнения, что если мы рассмотрим решение вопроса, предлагаемое авторитетами, то увидим, что большинство замечательнейших современных анатомов и физиологов склоняется более на сторону Биша, нежели на сторону Кювье; а рассматривая вопрос исторически, мы увидим, что репутация Биша с развитием знаний возрастала быстрее репутации его знаменитого соперника. Еще убедительнее, по моему мнению, то, что самые важные современные открытия относительно классификации животных составляют прямой результат метода Биша».

«Кто серьезно размышлял о различных ступенях, которыми последовательно проходит наше знание, тот, должен, по моему мнению, прийти к заключению, что, признавая высокие заслуги исследователей животного организма, мы должны наиболее удивляться не тем, кто делал открытия, а скорее тем, кто указывал, как делать открытия. Когда раз указан верный путь исследования, все остальное сравнительно легко. Проторенная большая дорога открыта, и трудность не в том, чтобы найти путников, готовых идти по старой дороге, а в том, чтобы найти людей, способных проложить новую. Каждый век в изобилии порождает людей с проницательностью и значительным трудолюбием, способных увеличивать запас подробностей в науке, но неспособных расширять ее пределы. Причины этого заключаются в том, что такое расширение должно сопровождаться новым методом,[3] и для того, чтобы метод был столько же годен, сколько и нов, творец его должен не только вполне владеть своим предметом, но еще обладать оригинальностью и широтою воззрения — двумя самыми редкими свойствами ума человеческого. Как только какая-либо область знаний доводится до общих законов, так начинает она представлять в себе самой или в своих приложениях три отдельные ветви: изобретение, открытие и метод. Из них первая соответствует искусству, вторая — науке, третья — философии. На этой лестнице изобретение занимает самое низшее место, и умы высшего порядка редко посвящают себя ему. За ним следует открытие; здесь собственно начинается область ума, ибо здесь является первая попытка искать истину для истины, и устранить те практические соображения, к которым изобретение прибегает по необходимости. Это наука в собственном смысле, и как трудно достигнуть такой ступени — видно уже из того факта, что все полуобразованные народы делали много великих изобретений и не делали великих открытий. Но высочайшая из трех ступеней есть философия метода, которая находится в том же отношении к науке, в каком наука стоит к искусству. Летописи знаний полны свидетельств ее громадного и поистине верховного значения; по недостатку в ней некоторые истинно великие люди ничего не сделали, погубив свою жизнь в бесплодных занятиях, — не потому, чтобы труд их был не энергичен, а потому, что их метод был бесплоден. Развитие каждой науки зависит более от плана, по которому она обрабатывается, нежели от действительной способности самих работников. Кто, путешествуя по незнакомой стране, тратит свои силы на ложной дороге, тот не достигнет цели, к которой стремится, и, может быть, ослабнет и падет на пути. В длинном и трудном странствовании за истиной, которое совершает в настоящее время дух человеческий и цель которого наше поколение может только прозревать вдали, успех зависит не столько от быстроты, с которою люди спешат на путь исследования, сколько от того искусства, с которым этот путь выбран для них великими и глубокими мыслителями, как бы законодателями и творцами знания; ибо они восполняют недостаток его не исследованием частных затруднений, а установлением широких и коренных нововведений, которые открывают новый путь мысли, создают новые средства, обработку и приложение которых предоставляют потомству».

«С этой точки зрения мы должны оценивать значение Биша, произведения которого, подобно всем произведениям людей высоко-гениальных, каковы Аристотель, Бэкон и Декарт, составляют эпоху в истории человеческого духа; их можно верно оценить в этом отношении только через сопоставление их произведений с общественным и умственным состоянием того века, когда они появились. Это дает сочинениям Биша важность и значение, вполне понятные только немногим. Два величайшие открытия нового времени касательно классификации животных суть, как мы уже видели, результаты его учения; но его влияние произвело другие следствия, еще более важные».

«Он, с помощью Кабаниса, оказал физиологии ту неоценимую услугу, что удержал ее от участия в грустной реакции, которую испытала Франция в начале XIX века. Предмет этот слишком обширен, чтобы рассматривать его теперь; но я должен упомянуть, что когда Наполеон, не столько по убеждению, сколько из эгоистических целей, пытался восстановить власть клерикального начала, писатели с позорным раболепством содействовали его видам; тогда начался заметный упадок того независимого и прогрессивного духа, с которым в течение пятидесяти лет французы обрабатывали высшие области знания. Тогда возникла метафизическая школа, которая хотя провозглашала себя далекой от теологии, была однако тесно соединена с нею; и ее блестящие фантазии, эфемерным величием своим, составляют поразительный контраст строгим методам, которым следовало предшествовавшее поколение. Против этого движения французские физиологи вообще постоянно протестовали, и легко можно доказать, что эта оппозиция, которую не мог утишить даже Кювье, несмотря на свои великие способности, была отчасти порождена толчком, данным Биша, который, в исследованиях своих, ясно доказал необходимость отрицать те предвзятые понятия, посредством которых метафизики и теологи стараются руководить каждой наукой».

«В пояснение этого я могу привести два замечательные факта. Во-первых, в Англии, где в течение долгого времени влияние Биша было почти нечувствительно, многие даже из замечательных физиологов высказывали наклонность соединиться с реакционной партией и не только отвергали те нововведения, которых не могли немедленно уяснить себе, но даже унизили свою благородную науку, подчинив ее целям естественной теологии. Второй факт тот, что во Франции ученики Биша, почти все без исключения, отвергли изучение конечных причин, которого держится еще школа Кювье; естественным следствием этого было, что последователи Биша в геологии пристали к учению об единообразии, в зоологии — к учению о превращении видов, в астрономии — к гипотезе туманных пятен: к обширным и великолепным воззрениям, под покровом которых человеческий дух старается выйти из веры в сверхъестественное вмешательство, повсюду стесняющей развитие знаний и несогласимой с понятиями о вечном порядке, к которым мы постоянно склоняемся в течение последних двухсот лет».

Последние два параграфа выражены Боклем не совсем ясно: физиологи, занимающиеся в тиши своих кабинетов, или читающие в аудиториях и в анатомических залах, вряд ли оказывали такое непосредственное влияние на политическую жизнь партий и на социальное их положение в реакционный период настоящего века во Франции и в Англии. Вернее, они оказывали несравненно сильнейшее влияние, чем физиологи противоположной теории, на общественных деятелей и на молодое общество, так как в их учении последнее видело или чувствовало стремления и идеалы эпохи. Иначе этого влияния объяснить невозможно. А если это так, то можно подозревать с немалым основанием, что, говоря о влиянии учения Биша на жизнь и на развитие общества, Биша имел в виду не столько его «Общую анатомию», оказавшую в научном отношении бесспорно величайшую услугу знанию, не столько перенесение физиологических изысканий с органов на ткани, сколько его «Исследования о жизни и смерти», представляющие действительно самые широкие и смелые приложения к практической жизни, особенно, что касается до отделения умственной деятельности человека от симпатической, отделения, отличающего действительно ту политическую и социальную партию во Франции, которая одна только поддерживала и поддерживает протест против принципов, унижающих и губящих страну.

В этом случае, как и во многих других, Бокль, несмотря на удивительную трезвость своих взглядов, затрудняется, по-видимому, назвать предметы настоящими их именами, что объясняется впрочем нравственным состоянием даже таких слоев английского общества, которые в этом отношении находятся в самых выгодных условиях. Такое мое воззрение подтверждается еще более тем обстоятельством, что Бокль посвящает далее разбору «Физиологических исследований о жизни и смерти» гораздо более места и подробно излагает содержание всей книги, не делая впрочем из нее никаких выводов. Приступая к изложению сущности этого сочинения Биша, он говорит, что оно считается некоторыми самым важным трудом его, в котором он стремился к полному обобщению всех жизненных отправлений. По его мнению, во многих важных вопросах Биша потерпел тут неудачу, но тем не менее он признает, что книга эта до сих пор стоит особняком и служит самым поразительным образцом гениальности автора.

Приводить изложения Бокля «Исследований о жизни и смерти» я не стану, так как сочинение это предлагается в русском переводе; написано же оно до того популярно и общедоступно, что не требует никаких разъяснений и толкований, ни даже рисунков, без которых не обходится ни одно из современных изданий по физиологии — эта популярность и общедоступность составляют отличительную черту каждого гениального произведения; сами примечания, приложенные мною в конце книги, посвящены не разъяснению вопросов, изложенных в ней, а изложению споров, поднятых ее появлением, или указанию весьма немногих погрешностей, открытых позднейшей наукой. На характеристику этого труда Биша, сделанную Боклем, замечу только что и в ней он уклонился от главного открытия, сделанного великим физиологом. Это важное упущение, особенно, если принять во внимание необыкновенную прозорливость знаменитого историка, упущение намеренное, с этим нельзя не согласиться, судя по духу его оценки и вышеприведенных намеков о влиянии учения Биша на реакционное время во Франции; оно объясняется, как я сейчас упоминал, нежеланием и опасением Бокля поставить великий труд свой сразу в невыгодное положение относительно английского общества, зараженного предрассудками и лицемерием.

Между тем исключить из сочинения Биша главное его положение после разделения жизни вообще на органическую и животную, именно различие между симпатическими отправлениями и рассудочными, значит отнять из него всю душу, сделать его бесплодным, лишить его всякого интереса и влияния на современную эпоху, влияния, не только не прекратившегося, но в сущности едва начинающегося. Вот главные положения Биша.

«Так как наша животная жизнь есть существенно перемежающаяся, а органическая по природе своей непрерывна, то естественно, что первая способна к улучшению, к которому вторая неспособна. Улучшение невозможно без сравнения, так как, только сравнивая одно состояние с другим, мы можем исправить прошедшие ошибки и избежать будущих. Наша органическая жизнь не допускает таких сравнений, ибо, будучи непрерывною, она не распадается на периоды, и, если не является помехой болезнь, течет в скучном однообразии. С другой стороны, отправления нашей животной жизни, каковы мысль, слово, зрение и движение, не могут долго совершаться без отдыха и постоянно прерываются; поэтому и возможно сравнение между ними, а следовательно — и улучшение. Только при помощи этого средства первый крик ребенка постепенно переходит в совершенную речь человека, и несложившаяся молодая мысль возрастает до зрелости, которую ничто не может дать, кроме ряда последовательных усилий; но наша органическая жизнь, общая у нас с растениями, не допускает перерыва, а следовательно — и улучшения. Она подчиняется собственным законам, но не получает никакой пользы от повторения, которому животная жизнь всем обязана. Отправления ее, напр. питание, существуют в человеке за несколько месяцев до рождения и в то время, когда животная жизнь еще не начиналась, когда способность сравнения, источник всяких улучшений, в ней еще невозможна. И хотя по мере увеличения объема тела человека органы его растительной жизни расширяются, нельзя предположить, чтобы их отправления существенно совершенствовались, ибо они обыкновенно совершаются так же правильно в детстве, как и в зрелом возрасте».

Нельзя достаточно измерить и охватить одним общим взглядом значение этих обобщений и дальнейшую судьбу их в приложении к жизни и влияние на общественную практику, на воспитание наприм., на отношения между людьми вообще, на отношения между мужчиной и женщиной, и проч.; ясна также бесплодность всех этих законов при отождествлении рассудочной деятельности с симпатической, при отождествлении, признаваемом не только людьми, не принимающими выводов Биша ни в теории, ни в практике, но и бессознательными защитниками на практике всех принципов, непосредственно вытекающих из его положений, но тем не менее отвергающими его теорию. Достаточно одного беглого взгляда на вопросы, волнующие современное общество, чтобы для строгого и наблюдательного ума была ясна связь этих вопросов с великими обобщениями Биша. Замечу только, что одновременно с Биша то же исследование вопроса, в приложении к нравственной и социальной жизни человека, начато было несколькими реформаторами, ставшими во главе школы, хотя доказательств своих они не черпали из такого ясного, прозрачного и общедоступного источника, как физиологическая наука.

«Таким образом, — заключает Бокль свой обзор деятельности Биша, — хотя есть и другие причины, можно сказать, что прогрессивность животной жизни зависит от ее перемежаемости; непрогрессивность жизни органической — от ее непрерывности. Сверх того, можно сказать, что перемежаемость первой жизни есть следствие симметричности ее органов; непрерывность второй — следствие их неправильности. На эти общие и поразительные выводы могут быть сделаны многие возражения, из которых иные, по-видимому, неотразимы; но я не сомневаюсь, что выводы эти заключают в себе зерно великих истин, и нет сомнения, что нельзя преувеличить значение этого метода, который соединяет изучение отправлений и строения с изучением эмбриологии, растительной физиологии, теории сравнения и влияния привычки: обширное и величественное поле, обнять которое своим взором мог только Биша и на которое после него никто из физиологов и метафизиков не отважился даже кинуть общего взгляда».

«Подобный застой настоящего столетия в столь важном предмете служит решительным доказательством необыкновенной гениальности Биша; несмотря на приобретения сделанные физиологией и всеми другими отраслями естествознания, соединенными с нею, до сих пор не было сделано ничего подобного той теории жизни, которую он успел построить с гораздо меньшими средствами. Правда, он оставил это изумительное сочинение в очень несовершенном виде; но даже и в недостатках его мы видим руку великого мастера, к которому никто еще не приравнивался на этом поприще. Его опыт о жизни можно уподобить обломкам древней статуи, которые, несмотря на несовершенства свои, носят печать создавшего их вдохновения и в каждой своей части представляют следы того единства концепции, которое делает их для нас полным и живым целым».

---

Вот перечень сочинений Биша с обозначением их содержания, кроме того, что говорилось о них в моем кратком критическом и биографическом очерке.

• Notice historique sur Desault. (Vol. IV du Journal de chirurgie de Desault). 
• Description d’un nouveau trépan. (Vol. II des Mémoires de la Société médicale d’émulation). 
  Здесь объясняется необходимость сделать подвижным венчик трепана, (черепного бурава), так, чтобы его можно было поднимать и опускать при помощи винта, и чтобы пирамиду незачем было снимать и она могла бы снова войти в венчик после сверления.
• Mémoire sur la fracture de l’extrémité scapulaire de la clavicule (ibid.). 
  Биша доказывает в этом мемуаре, что в переломе такого рода ключица почти или вовсе не перемещается, так что перевязка Дезо или всякая другая бесполезны.
• Description d’un procédé nouveau pour la ligature des polypes (ibid.). 
  Здесь доказывается, что перевязка Дезо может быть вредна для успешной операции и должна быть отстранена без всякой помехи.
• Mémoire sur la membrane synoviale des articulations (ibid.): 
  В этом мемуаре впервые высказывается великая идея о различии тканей, развитая в анатомическом и в физиологическом отношении в «Общей анатомии». Оболочки сочленений, слывшие до того времени под именем слизистых мешочков, названы синовиальными оболочками, сохранившими с тех пор это название.
• Dissertation sur les membranes et sur leurs rapports généraux d’organisation (ibid.). 
  Диссертация эта есть развитие предыдущего мемуара, в котором на все оболочки распространены исследования над слизистыми мешочками. Паутинная оболочка перемещена в ней в класс влажных оболочек, чего не было замечено никем до Биша.
• Mémoire sur les rapports qui existent entre les organes à formes symétriques et ceux à forme irrégulière. 
  Здесь можно уже заметить то важное значение, которое придавал Биша разделению жизни на органическую и животную. Подобно тому как позже, в «Физиологических исследованиях о жизни и смерти», в этом мемуаре симметрическая форма органов животной жизни и неправильная форма органов жизни органической рассматриваются по отношению к этому различию между той и другой жизнью.
• Traité des membranes en général et des diverses membranes en particulier.
  Трактат об оболочках в сущности составляет первое сочинение Биша. До сих пор он писал по некоторым частным вопросам хирургии, анатомии и физиологии. Здесь Биша разделяет оболочки на простые и сложные. Простые оболочки суть: слизистые, влажные и волокнистые; сложные оболочки суть: волокнисто-влажные, волокнисто-сли…

Примечания:

[1] Это же самое учение в том же самом виде и с теми же последствиями, приложено в настоящее время к органической, (животной и растительной), клеточке — полученные выводы не менее плодотворны.

[2] «Действительно, — говорит Биша, — с какой бы точки зрения мы ни смотрели на них, они нисколько не сходны между собою; демаркационную линию между ними провела не наука, а природа». Впрочем, теперь есть основание полагать, что и животные, и растительные ткани, несмотря на свое разнообразие, могут быть произведены из первоначальной клеточки. Этот высокий взгляд, впервые высказанный Шваном, когда вполне установится, будет самым обширным из всех обобщений касательно органического мира, какими мы владеем; значение его трудно преувеличить. Есть только одна опасность: слишком поспешно достигнув столь обширного закона, мы забудем подчиненные, строго обозначенные различия между тканями, в том их виде, в каком они теперь существуют. Бурдах сделал несколько хороших замечаний о путанице, происшедшей в изучении тканей, вследствие пренебрежения резкими характеристическими чертами, обозначенными Биша.

[3] Под именем нового метода исследования предмета я разумею такое приложение к нему обобщений из другой области, которое расширяет поле мысли. Называть это новым методом несколько неопределенно; но для такого процесса нет другого названия. Собственно методов только два: вывод и наведение, которые, несмотря на существенность своего различия, так сливаются, что их трудно вполне разделить.