• Глава 1. – Позитивизм и искусство.
• Глава 2. – Художник должен услаждать жизнь, а не направлять ее.
• Глава 3. – Политическое влияние поэтов и литераторов. Опасности этого влияния.
• Глава 4. – Общая теория искусства.
• Глава 5. – Роль поэзии.
• Глава 6. – Искусство устанавливает гармонию между чувствами, мыслями и действиями.
• Глава 7. – Эстетический процесс: подражание, идеализация, выражение.
• Глава 8. – Классификация изящных искусств.
• Глава 9. – Поэзия.
• Глава 10. – Музыка.
• Глава 11. – Живопись, скульптура, архитектура.
• Глава 12. – Искусство в древности.
• Глава 13. – Искусство в средние века.
• Глава 14. – Искусство в наше время.
• Глава 15. – Будущность искусства.
• Глава 16. – Искусство и образование.
• Глава 17. – Искусство и общественные празднества.
• Глава 18. – Идеализация великих эпох и великих людей.
• Глава 19. – Новая система образования будет благоприятствовать проявлению эстетических дарований.
• Глава 20. – В будущем художники будут привлечены к участию в духовной власти.
• Глава 21. – Сравнение между эстетическим гением и гением философским или научным.
• Глава 22. – Искусство и женщина.
• Глава 23. – Искусство и пролетарий.
• Глава 24. – Участие искусства в преобразовательном движении.
• Глава 25. – Позитивизм более благоприятен для изящных искусств, чем всякая другая философия.

Глава I.
Позитивизм и искусство.

Охарактеризовав основной дух и социальное назначение единственной философии, которая могла бы прекратить революцию, я достаточно разъяснил, каким образом это систематическое движение должно получить решительное преобладание, благодаря деятельному сотрудничеству пролетариев и искреннему единомыслию женщин. Но преобразующая сила, основанная на этом сочетании трех элементов не обнимает еще всей совокупности человеческих способностей, если она не выполнит важного дополнительного условия, которое мне осталось еще охарактеризовать.

Рассудок должен не только подчиняться разуму, помогая ему руководить деятельностью; помогая ему руководить деятельностью; необходимо также, чтобы он, не отдавая себя всецело во власть воображения, побуждал и регулировал последнее. В нормальном состоянии нашей природы эстетические функции имеют слишком важное значение, чтобы ими можно было пренебрегать в окончательном строе человечества и, следовательно, в систематизации, долженствующей его создать. Но позитивизм настолько удовлетворяет эти дополнительные условия, что, несмотря на эмпирические предубеждения, мне не трудно будет показать его прямую способность надлежащим образом упорядочить современное искусство, которое, начиная с конца средних веков, столь тщетно ищет общего направления и высокого назначения.

Новая философия мне кажется заслуживающей делаемых ей обыкновенно упреков в анти-эстетической тенденции только тогда, когда ее смешивают с ее научным введением, от которого столь немногие судьи умеют теперь ее отличать. Ибо эти обвинения могли, не без основания, направляться по адресу позитивной философии, лишь пока она находилась на своей предварительной стадии, на стадии рассеянной специализации, которую современные ученые неправильно продлили. Ничто так не противоречит изящным искусствам, как узость взглядов и характерные для нашего научного направления злоупотребления анализом и рассуждением; это направление, сверх того, весьма гибельно отражается на моральном развитии, являющемся первым источником всякой эстетической наклонности.

Но позитивный дух необходимо освобождается от своих первоначальных недостатков по мере того, как он расширяется и систематизируется, переходя, согласно моему энциклопедическому закону, к наиболее высоким исследованиям. Дойдя до социальных умозрений, составляющих его окончательное истинное назначение, он, в силу характеризующей его реальности, должен обнять как эстетические понятия, так и аффективные соображения, дабы действительно представить всю совокупность человеческих явлений, как индивидуальных, так, в особенности, коллективных. Примирясь, таким образом, с двумя родами переживаний, которые он сначала отвергал, позитивизм, увлеченный их естественной прелестью, вскоре непосредственно отдается им, и признает, наконец, их нормальное значение в нашей личной или социальной организации. Вот каким образом более полное и более систематическое развитие естественно прекращает раздор, первоначально царствовавший между современным рассудком, с одной стороны, и чувством и воображением, — с другой.

Всякий внимательный читатель, дойдя до этого места настоящего “Обзора”, должен будет убедиться в отсутствии мнимых анти-эстетических тенденций у новой философии. Если бы даже позитивизм не назначал прямо изящным искусствам важной роли, то и тогда его косвенное влияние было бы для них не менее благоприятно, в виду его основного принципа, его характерной цели и его главных средств. Единственная философия, которая может отныне подчинить ум сердцу, должна способствовать развитию наших эстетических способностей уже в силу того, что она вверяет чувству, являющемуся истинным источником последних, главную систематизирующую роль в построении человеческого единства. Поэтому социальная доктрина, стремящаяся прекратить революционное состояние, столь неблагоприятное для изящных искусств, подготовляет для них обширную область и прочное основание, устанавливая твердые убеждения и устойчивые нравы, без которых поэзия не может создавать или пробуждать ничего великого. Побуждая наших пролетариев искать своего истинного счастья в постоянном развитии их аффективных и умозрительных способностей, позитивизм через образование, основание которого преимущественно эстетическое, обеспечивает искусству его естественную аудиторию.

Но чтобы предугадать естественную в в этом отношении способность новой философии, достаточно рассмотреть ее значение в женском вопросе, ее стремление поднять социальное достоинство аффективного пола, укрепляя в то же время семейные устои. Ибо из всех социальных элементов женщина, без сомнения, является элементом наиболее эстетическим, как по своей природе, так и по своему положению; позитивный же строй сильно упрочивает и развивает как то, так и другое. Если наше инстинктивное стремление к добру обыкновенно обязано женщинам своим первым развитием, то они нам еще лучше прививают чувство прекрасного, будучи столь же способны его внушать, сколь и испытывать. Их внешность дает нам представление одновременно о всех видах красоты не только физической, но также интеллектуальной и, в особенности, моральной. Все их действия скрашиваются естественным стремлением к идеальному совершенству относительно всех их занятий, даже невольных. Их домашняя жизнь, освобожденная от внешней деятельности, только сильнее развивает в этом отношении их естественные наклонности. Ибо существо, посвященное чувству, должно само собою искать всюду наилучшего, сперва в реальном мире, затем в идеальном образе.

Таким образом, доктрина, возводящая женщин в первичный элемент умеряющей власти и вверящая им руководство основным образованием, не может дать места какому бы то ни было подозрению в анти-эстетической тенденции.

Показав несостоятельность этих предубеждений, мне остается прямо перейти к характеристике необходимой способности позитивизма отвести искусству надлежащее место в современном строе и дать ему систематическую организацию и нормальное назначение, что породит могущественные средства и даже новые органы. Сверх того, окончательная функция эстетического элемента уже указана его настоящим участием в преобразовательном движении нравов с народным и женским элементами.

Глава II.
Художник должен услаждать жизнь, а не направлять ее.

Прежде чем набросать здесь эту дополнительную оценку, я считаю необходимым исправить по этому поводу глубокое, хотя временное заблуждение, которое стремится извратить все общие понятия, относящиеся к искусству, преувеличивая его значение, в силу весьма естественной реакции, обусловливаемой нашей умственной и нравственной анархией.

От Гомера до Корнеля все выдающиеся эстетические гении всегда считали преимущественным назначением искусства услаждать жизнь, и, следовательно, улучшать ее, но отнюдь не направлять ее. Действительно, ни один здравый ум не мог предположить, что интеллектуальное превосходство будет когда-либо принадлежать воображению. В сущности, подобное мнение было бы равносильно возведению сумасшествия в образцовое мышление, ставя субъективные вдохновения выше объективных понятий.

Наши способности представления и выражения необходимо подчинены нашим функциям понимания и сочетания. Этот статический закон непреложен и никогда не подвергался действительному изменению. Его можно даже установить при извращении мозговых отправлений, что вносит беспорядок в наши внешние отношения, не расстраивая, однако, основную гармонию наших различных внутренних операций.

Хотя тщеславная гордость последних поэтов древности уже внушала им некоторые заблуждения, аналогичные нынешним притязаниям, искусство, тем не менее, никогда не рассматривалось, как регулятор политеистического общества, несмотря на эстетические свойства господствовавших верований. Напротив, Илиада и, в особенности, Одиссея, могли бы в случае надобности служить доказательством того, насколько социальное влияние изящных искусств, даже избавленных от теократической опеки, имело в то время второстепенный характер. В эпоху упадка политеизма, в утопии Платона дана концепция социального строя, в котором систематически отсутствует всякое влияние поэзии. Монотеистический режим средних веков еще более отвергал эти эстетические притязания, хотя истинное назначение искусства в эту эпоху было наилучшим образом понято. Но когда этот режим начал разлагаться, появились, даже у несравненного Данте, зародыши заблуждений, которые в течение последних пяти веков постоянно развивались, благодаря революционному переходному времени, и, наконец, достигли настоящего состояния поэтического высокомерия.

Дойдя до возможных пределов теологического состояния, и будучи еще не в силах предугадать позитивное состояние, Западная республика заняла во всех отношениях такую отрицательную позицию, которая до тех пор была невозможна. Все возрастающее недоверие свело на нет все правила и учреждения, которые некогда сдерживали превратные честолюбивые стремления. Вследствие этого постепенного разложения социальных принципов, наивное восхищение, которым очарованный народ вознаграждал эстетическое вдохновение, вызвало неосновательные политические притязания различных художников и, в особенности, поэтов, их естественных главных представителей. Хотя всякое чисто критическое направление несовместимо с истинной поэзией, тем не менее новое искусство, начиная с момента его зарождения в четырнадцатом веке, принимает все более и более деятельное участие в общем разрушении старого режима.

Однако, пока отрицательная доктрина не была полностью выработана и не получила своего выражения в революциях, предшествовавших великому кризису, эстетическое влияние оставалось просто вспомогательным элементом в разрушительном движении, которым руководили метафизики и законоведы. Но это положение вещей изменилось, и поэтическое честолюбие начало принимать преобладающий характер, в течение восемнадцатого столетия, когда уже систематизированные отрицательные учения стали решительно распространяться. Тогда духовное руководство разрушительным движением все более и более переходит от ученых в собственном смысле слова к чистым литераторам, скорее поэтам, чем философам, но лишенным всякого истинного призвания. Наступление великого кризиса естественным образом позволило этому неопределенному классу извлечь политические выгоды из своего первенствующего положения в революции, которое будет продолжаться до тех пор, пока начнет преобладать направление прямого преобразования общества.

Глава III.
Политическое влияние поэтов и литераторов. Опасности этого влияния.

Данный нами исторический очерк одновременно и объясняет, и отвергает анархические утопии нашего века, предлагающие нечто вроде эстетической педантократии. Эти мечтания, внушенные необузданным высокомерием, могут казаться осуществимыми только метафизикам, всегда склонным безусловно освящать исключительные случаи. Если философы должны быть устранены от управления, то поэты еще менее для этого пригодны. Их умственная и нравственная же устойчивость, позволяющая им лучше отражать соответствующую среду, в то же время делает их непригодными для управляющей власти. Только строгое и систематическое образование может достаточно исправить их естественные недостатки, которые поэтому должны быть у них чрезвычайно сильно развиты в эпоху, чуждую всякого глубокого убеждения. Как второстепенные члены интеллектуальной власти, поэты могут отдаваться своему действительному призванию, лишь когда они еще решительнее, чем главные члены, отказываются от светского главенства. Философы только неспособны действовать, но они могут советовать, между тем как поэты не должны притязать ни на ту, ни на другую роль. Идеализировать и побуждать — такова их двоякая естественная функция, которая может быть надлежащим образом выполнена только при условии исключительного сосредоточения на ней. Эта функция достаточно благородна и достаточно обширна, чтобы поглотить всех действительно предназначенных к ней. Поэтому заблуждения эстетического честолюбия обнаружились лишь со времени наступления порядка вещей, совершенно несовместимого с настоящим искусством, ибо в нем отсутствуют определенные нравы и действительные убеждения. Все эти неудачные или сбитые с пути поэты дали бы другое направление своей общественной жизни, если бы, благодаря преобладанию всеобщей доктрины и социальных взглядов, истинная поэзия стала уже возможной. До этого момента эстетические натуры будут по-прежнему гаснуть или развращаться в атмосфере жалкой политической агитации, более благоприятной для посредственностей, чем для действительных талантов.

Нормальное состояние человеческой природы одинаково подчиняет воображение рассудку и последнее — чувству. Всякое продолжительное уклонение от этого основного порядка равным образом гибельно для сердца и для ума. Мнимое царство воображения стало бы еще более развращающим, чем царство разума, если бы оно не было, еще менее чем последнее, совместимо с действительными условиями жизни человечества. Но, хотя оно неосуществимо, одно стремление установить его, заменяя искусственной и зачастую ложной восторженностью, самопроизвольные и глубокие эмоции могут значительно расстроить частную жизнь. Это неправильное преобладание воображения должно еще в большей степени вредить общественной жизни, когда никакая социальная преграда не сдерживает эстетического самолюбия. Тогда искусство начинает постепенно уклоняться от своего истинного назначения услаждать и улучшать человечество. Если бы оно стало целью существования, оно вскоре пришло бы в упадок, и развратило бы одновременно и своих служителей, и свою публику. Оно постепенно свелось бы к доставлению чувственных наслаждений или даже к простому усовершенствованию техники, без всякой моральной тенденции. Эстетические наклонности, сдерживаемые надлежащим образом, так усовершенствовали современные нравы, что могут, в случае их свободного развития и незаконного господства, стать глубоко развращающими. Известно, до какой жестокости дошла Италия, в течение последних веков преследуя единственную цель — создать красивые мужские голоса.

Вырождаясь таким образом, искусство, столь способное развивать симпатические инстинкты, может прямо пробуждать наиболее отвратительный эгоизм, вызывая полное равнодушие к другим людям у тех, кои полагают свое высшее счастье в наслаждении звуками или формами.

Такова неизбежная опасность, еще более моральная, чем умственная, сопряженная с частным и, в особенности, общественным преобладанием эстетических наклонностей, даже когда они реальны. Но нужно также признать, что это нарушение основного порядка приводит вскоре к неизбежному торжеству посредственностей, которые, благодаря долгому упражнению, усваивают приемы выполнения.

Таким-то образом мы постепенно подпали под позорное господство, — не менее гибельное для искусства, чем для философии — влияний, долженствующих, очевидно, иметь второстепенное социальное значение. Жалкая способность выражать то, чего не чувствуешь и не мыслишь, доставляет в настоящее время призрачное преобладание талантам, столь же неспособным ко всякому эстетическому творчеству, сколь и ко всякому научному пониманию. Эта политическая аномалия, являющаяся главной характерной чертой нашего революционного состояния, должна стать в нравственном отношении гибельной, если эти незаслуженные победы не выпадают, как редкое исключение, на долю настолько возвышенных душ, чтобы суметь сдержать ложный порыв.

Поэты, вследствие более общего характера их искусства, позволяющего им быть еще более честолюбивыми, подвержены этим опасностям еще более, чем художники в собственном смысле слова. Но разработка специальных искусств влечет за собой это зло в еще менее приглядной форме, благодаря жадности к деньгам, оскверняющей ныне столько талантов. Именно тут отсутствие всякого правила дает почву для проявления ребяческого тщеславия, которое ставит в один ряд и истинных творцов в области эстетики и простых подражателей.

Таковы необходимые результаты постепенного роста поэтического честолюбия в течение долгого современного переходного времени. Я должен был с надлежащей полнотой охарактеризовать здесь заблуждения, мешающие теперь всякой здравой оценке природы и назначения искусства. Но это строго-критическое введение не может оскорбить истинно-эстетические души, которые и сами уже близки к пониманию, насколько нынешний режим препятствует проявлению всякого действительного призвания. Вопреки разглагольствованиям заинтересованных лиц, для настоящего подъема искусства требуется подавление посредственностей, по крайней мере, в той же степени, как и поощрение одаренных натур. Истинный вкус всегда неразлучен с отвращением.

В силу только того, что искусство постоянно должно, главным образом, развивать в нас инстинкт совершенства, его искренних ценителей глубоко возмущает всякое слабое произведение. Счастливое преимущество образцовых эстетических произведений вызывать восхищение, не ослабевающее с веками, избавляет нас от мнимой необходимости поддерживать вкус портящими его новинками. Если мне позволено будет высказать мои собственные впечатления, я могу заявить, что вот уже тринадцать лет как я, следуя своему уму, равно как своим наклонностям, ограничиваю круг своего обычного чтения великими западными поэтами, не испытывая ни малейшего любопытства к современным произведениям, отличающимся прискорбной плодовитостью.

Глава IV.
Общая теория искусства.

После этих предварительных замечаний, я должен прямо перейти к характеристике эстетической способности позитивизма и показать сперва, как он естественным образом строит истинную общую теорию искусства, из которой до сих пор существовали только отдельные удачные части. Эта систематизация эстетики вытекает одновременно из субъективного принципа, объективного догмата и активной цели новой философии, которые были определены в двух первых частях настоящего «Обзора».

Искусство всегда состоит в идеальном воспроизведении того, что есть, и назначено развивать наш инстинкт совершенства. Его область поэтому столь же обширна, сколь и область науки. Одно и другое, каждое по-своему, обнимают совокупность реальных явлений, которые наука оценивает, а искусство украшает. Они оперируют над своими предметами, следуя по одному и тому же естественному пути, согласно моему энциклопедическому закону, т. е., поднимаясь от наиболее простых и наиболее внешних умозрений к умозрениям наиболее сложным и наиболее близко касающимся человека. Таким образом, основная лестница истинного, которая, как мы видели во второй части, идет параллельно с лестницей доброго, соответствует также шкале прекрасного, так что устанавливается самая тесная гармония между тремя великими творениями Человечества: философией, политикой и поэзией.

В самом деле, зрелище неорганического мира и, в особенности, наблюдение небесных явлений открывает нам первые черты красоты: порядок и величие, которые тут лучше уловимы, чем в более сложных и менее правильных явлениях. Высшие степени прекрасного не могут быть надлежащим образом оценены душами, нечувствительными к этой первоначальной ступени. Но если философия рассматривает изучение неорганического мира лишь как необходимое введение, чтобы подняться затем к своему высшему назначению — служить человечеству, то поэзия еще с большим основанием должна так поступать. Ее тенденция в этом отношении даже еще резче, чем однородная тенденция политики, которая, ограничиваясь сперва материальным совершенствованием, останавливается долгое время на физическом и затем на интеллектуальном совершенствованиях, прежде чем прямо перейти к своей главной цели, именно, к моральному совершенствованию. Поэзия быстрее проходит три предварительные ступени и с меньшими усилиями поднимается к созерцанию моральной красоты. Чувство естественно составляет ее главную область. Здесь она находит свои средства, равно как свою цель.

Из всех человеческих явлений страсти суть явления наиболее изменчивые и поэтому наилучше идеализируемые, а также наиболее доступные совершенствованию в силу их чрезвычайной сложности, которая, согласно позитивистскому закону, обусловливает их большее несовершенство. Но выражение, даже весьма несовершенное, должно значительно влиять на функции, которые, по своей природе, стремятся выливаться наружу. Если признано, что выражение имеет значение для мысли, то как может оно не влиять на развитие чувств, более склонных к проявлению.

Таким образом, всякая разработка изящных искусств, даже ограниченная чистым подражанием, может стать полезным моральным упражнением, когда она надлежащим образом пробуждает наши симпатии и антипатии. Но эта способность должна быть значительно более совершенной, если воспроизведение, вместо того чтобы быть вполне верным, допускает некоторую идеализацию. Тогда искусство поднимается до своего истинного назначения: создание живых типов, постоянное созерцание которых может весьма усовершенствовать наши чувства и даже наши мысли. Преувеличение этих образов является необходимым условием их назначения, так как они должны превосходить действительность, дабы побуждать нас к ее улучшению. Эти искусственные эмоции, чрезвычайно важные уже для частной жизни, становятся еще более могущественными факторами в общественной жизни, как вследствие более высокого значения их сюжетов, так и вследствие взаимного возбуждения, вытекающего из взаимодействия впечатлений отдельных лиц.

Глава V.
Роль поэзии.

Таким-то образом позитивизм объясняет и подкрепляет всеобщую оценку, отводя поэзии постоянное место между философией и политикой, как вытекающей из одной и подготовляющей другую. Само чувство — это высшее начало всего нашего существования — подчиняется построенному философией объективному догмату о внешнем порядке, господствующем под Человечеством. Еще с большим основанием воображение должно подчиняться этому догмату. Идеальность должна быть всегда подчинена реальности, ибо иначе созданный образ может оказаться слабым или неясным. Политика, ставящая себе целью улучшение естественного порядка, должна сначала его познать. И поэзия, хотя она ограничивается тем, что воображает улучшения, никогда не претендуя на их осуществление, все-таки не может обойтись без этого изучения. Ее вымыслы должны, без сомнения, идти дальше возможностей, которые политика только и имеет в виду; тем не менее, они питаются из одного и того же источника, из оценки того, что есть.

Наши искусственные усовершенствования могут всегда состоять только в мудром изменении естественного порядка, к которому нужно прежде всего постоянно относиться с надлежащим уважением. Но наши воображаемые улучшения, хотя и более обширны, не менее подчинены этому основному закону, который позитивная философия устанавливает одинаково, как для поэзии, так и для политики. Эта необходимость не переставала быть регулятором воображения даже в наиболее поэтические эпохи, когда существовали иные представления о внешнем реальном мире, чем теперь. Индивидуальная эволюция ежедневно воспроизводит этот неизбежный ход, показывая нам, как ребенок всегда расположен подчинять свой идеал своим последовательно приобретаемым понятиям о реальном.

Но если, с одной стороны, поэзия зависит от философии в деле создания своих типов, то, с другой, она влияет на политику касательно их назначения. Во всяком человеческом действии выполнение предполагает воображение, а это последнее — созерцание. Человек может построить вне себя только то, что он сначала мыслил в себе. Этот внутренний тип, необходимый даже для малейших механических или геометрических работ, всегда выше реальности, которой он предшествует и которую он подготовляет. А для всех тех, кто не смешивает поэзию со стихосложением, является бесспорным, что это последнее не составляет эстетической идеальности в ее наиболее элементарной и наиболее всеобщей функции. Эта функция, распространяющаяся прямо на социальные явления, для которых искусство и наука, главным образом, предназначены, зачастую ими игнорируется и лишь иногда несовершенно проявляется, за отсутствием истинной систематизации. Когда она будет надлежащим образом упорядочена, она будет служить регулятором для утопий, подчиняя их реальному порядку, в том его виде, как он рисуется в будущем на основании прошлого. Ибо утопии являются для социального искусства, в собственном смысле слова, тем, чем являются геометрические, механические и т. д. типы для соответствующих искусств. Признавая их необходимыми для наименее значительных построений, как можем мы их избежать для наиболее трудных? Поэтому, несмотря на эмпирическое состояние политического искусства, всякому великому перевороту предшествовала, одним или двумя веками, соответственная утопия, которую внушает эстетическому гению Человечества смутное сознание его положения и его потребностей. Позитивизм отнюдь не изгоняет утопий, а стремится поставить их на надлежащее место в окончательном строе и облегчить одновременно их развитие и их влияние, постоянно подчиняя их совокупности реальных законов, как для всякого другого эстетического явления. Но это систематическое признание утопий рассеет также главные опасности политической поэзии, которая вносит теперь смуту в общественный порядок только вследствие недостатка истинно-философского источника, отсутствие которого должно нас расположить к снисходительности по отношению к этим наивным произведениям человеческого творчества.

Вся эта позитивистская теория сама собою резюмируется одним словом, благодаря счастливой двусмысленности обычного наименования совокупности эстетических функций. Называя их все искусством по преимуществу, народный инстинкт, откуда берут свое начало все наши языки и который гораздо более просвещен, чем это предполагает высокомерие цивилизованного человека, смутно предугадал истинную энциклопедическую позицию поэзии, находящуюся между философией и политикой, но ближе к последней, чем к первой. Хотя усовершенствования, изобретаемые изящными искусствами, осуществляются посредством механических искусств, тем не менее поэзия, видоизменяя наши чувства, совершает уже косвенное, но важное улучшение. Если не отделять от нее красноречие, являющееся, в сущности, ее первым, очень часто незрелым проявлением, то окажется, что она, главным образом, производит наиболее трудное и наиболее решительное воздействие на наши страсти, возбуждая или успокаивая их не по своему усмотрению, но согласно их естественным законам. Этим самым она становится, как это всегда чувствовали, могущественным вспомогательным орудием морали.

Таким образом, ее название, относящееся к действию, скорее чем к созерцанию, является наилучше обоснованным, так как она имеет преимущественно в виду наиболее обширное и наиболее важное совершенствование, в осуществлении которого материальные искусства физические и даже интеллектуальные, несмотря на их значение, являются только второстепенными или подготовительными. Она часто именовалась наукой на всех западных наречиях в начале современной эволюции, в эпоху, когда наука в собственном смысле слова едва была заметна. Но по мере того, как гений научный и гений эстетический свободно развивались, были лучше поняты их характерные различия и всюду название искусство в конце концов одержало верх, и им единственно обозначаются все наши поэтические функции. Это историческое изменение еще более подтверждает позитивистскую характеристику идеализации, как промежуточного звена между оценкой и осуществлением.

Глава VI.
Искусство устанавливает гармонию между чувствами, мыслями и действиями.

После всего вышесказанного нетрудно понять, каким образом искусство является наиболее полным и наиболее естественным выразителем человеческого единства, так как оно непосредственно связано с тремя родами наших характерных проявлений, с чувствами, мыслями и действиями. Его источником служат первые, еще более очевидные, чем два другие. Основанием для него являются вторые, а целью — третьи. Отсюда вытекает его счастливая способность действовать безразлично на все части нашего личного или социального существования и, следовательно, его исключительное преимущество доставлять удовольствие одинаково людям всех рангов и всех возрастов.

Искусство незаметно приводит к реальности слишком отвлеченные размышления теоретиков и в то же время оно толкает практика к благородным и бескорыстным умозрениям. Благодаря своему промежуточному характеру, оно особенно предназначено к тому, чтобы развивать естественные отношения между страстью и рассудком. Оно равным образом способно пробуждать чувство у лиц, слишком занятых умственным трудом, и развивать вкус к размышлению у наиболее страстных душ. Таким образом, известная поговорка, представляющая искусство, как естественное отражение человечества, справедлива не только по отношению к общественной жизни, которая должна была создать почву для его возникновения и лучше обнаружить его реальность. Искусство следует распространить на все наше существование, которое оно воспроизводит и изменяет, ибо оно из него исходит.

Восходя до биологического источника этой социологической гармонии, мы видим, что она вытекает из необходимой связи, существующей между мускульной и нервной системами. Наши движения, сначала невольные, затем добровольные, переводят наши внутренние впечатления и, в особенности, моральные, и воздействуют на них, так как они из них вытекают. Таков первый зародыш истинной теории искусства. В животном царстве всякое представление ограничивается более или менее выразительной мимикой, составляющей также у человека самородное начало эстетической эволюции.

Глава VII.
Эстетический процесс: подражание, идеализация, выражение.

Наше основное определение прямо дополняет статическую теорию искусства, указывая его три ступени или три главные формы. Вопреки напрасным метафизическим различиям между подражанием и изобретением, все искусства подражают, и все также идеализируют. Так как действительность составляет всегда естественный источник идеализации, то искусство сначала бывает чисто подражательное. В нашем индивидуальном или коллективном младенчестве, рабское подражание даже в самых малейших действиях, подобно тому, как у животных, является первым проявлением наших эстетических способностей. Но, вопреки притязаниям ребяческого тщеславия, изображение заслуживает теперь имени искусства лишь постольку, поскольку оно стало красивее, т. е. совершеннее в том отношении, что стало в основе более верным, представляя с большей выпуклостью главные черты, которые сначала уродовались, благодаря эмпирическому смешению. Именно в этом состоит идеализация, которая, начиная от первых образцовых произведений древности, все более и более характеризует эстетическую обработку. Однако, не отрицая превосходства этой второй ступени, не нужно никогда забывать необходимости в первой, при отсутствии которой нельзя было бы ни понять истинного источника искусства, ни даже его собственной природы.

Характеризуемая, таким образом, преимущественно идеальным творчеством, эстетическая обработка дополняется третьей функцией, которая не была необходима для первой ее формы, но становится неизбежной для второй, которой недостает выражения в собственном смысле слова, без которого обнаружение стало бы невозможным. Вот почему язык, располагающий звуками или формами, естественно составляет последнюю эстетическую операцию, которая не всегда соразмерна с предшествующей. Если она слишком несовершенна, поэт может создавать самые возвышенные произведения, и все же его дарование не будет достаточно оценено так, как передача их остается несовершенной. Напротив, великий стилистический талант может доставить незаконное, и поэтому только временное, превосходство, подобное тому, каким Расин долгое время пользовался над Корнелем.

Покуда искусство ограничивается первоначальным подражанием, оно не испытывает потребности в особом языке, место которого оно занимает. Но когда изображение идеализировано, причем некоторые черты выведены ярче, а другие затушеваны или изменены, тогда картина становится прямо понятной только ее автору, который может ее сделать доступной пониманию других лишь с помощью дополнительного труда, единственно относящегося к способу выражения. Эта конечная операция, без которой искусство остается незрелым или, по крайней мере, не имеет успеха, сводится к тому, что поэт приспособляет свои символы к своему внутреннему типу, подобно тому, как он их сначала приноровлял к внешней природе. Только в этом смысле можно принять принцип Грети, распространенный затем на другие специальные искусства, — что пение происходит от слова, причем промежуточным звеном между ними является декламация. Можно было бы применить этот принцип также к наиболее общему искусству, рассматривая ораторский способ выражения как связующий стихосложение с прозой. Но историческое направление, характеризующее новую философию, обязывает исправить эти взгляды и представить это отношение скорее в обратном направлении, по крайней мере относительно эпох, в которые одновременно образуются искусства и языки.

Все наши способности выражения имеют всегда эстетическое происхождение, так как мы выражаем только то, что сильно пережили. Поэтому они, в особенности в начале, касаются более чувств, чем мыслей, ввиду большей энергии первых, являющихся главными возбудителями всякого проявления. Даже в наших наиболее разработанных языках, в которых ум, под давлением общественных нужд, так сковал чувство, можно еще ежедневно констатировать этот необходимый источник, если обратить внимание на музыкальную часть самой незначительной речи. Если тщательно исследовать повышения и понижения голоса, которыми изобилует даже наиболее сухое изложение математики, то придется признать, что они идут от сердца, а не от ума, и что благодаря этому является возможность определить моральный характер даже наименее вдохновенного оратора. Биология легко объясняет этот закон, указывая, что мускульная реакция, словесная или мимическая, из которой вытекает выражение, главным образом управляется аффективной частью мозга, так как его умозрительная часть слишком бездеятельна, чтобы вызывать сокращения, которые не кажутся ей необходимыми. Вот почему социология видит в основе каждого языка собрание всего того, что в эстетической эволюции Человечества есть самородного и всеобщего, служащего для удовлетворения общих потребностей проявления. Специальные искусства сначала эксплуатируют эту общественную область и затем ее расширяют. Но операция не меняет характера, производится ли она народным инстинктом или отдельной личностью. Результат, в большинстве случаев, даже теперь зависит более от чувства, чем от рассудка, несмотря на современное восстание ума против сердца.

Таким образом, слово происходит от пения и письменность от рисования, ибо мы выражаем сначала то, что нас наиболее трогает. Наши социальные потребности затем вызвали усиленное употребление и даже расширение той части пения или рисования, которая касается активной жизни и соответственной степени умозрительной жизни, являющихся главными предметами обычных сообщений. Тогда аффективный характер выражения, обусловивший сначала образование знаков, постепенно исчезает, уступая место практическому назначению, и само выражение становится более быстрым и менее ярким. Начало речи, таким образом, приходится приписать произвольному договору, самородная всеобщность которого была бы, однако, необъяснима.

Такова вкратце социологическая теория человеческого языка, рассматриваемого как стоящего в связи со всеми эстетическими функциями; с ними же совпадает язык всех других животных, но ни одно из последних не украсило настолько свое пение или свою мимику, чтобы подняться до искусства в собственном смысле слова.

Глава VIII.
Классификация изящных искусств.

Чтобы охарактеризовать здесь философию искусства со всех ее статических сторон, достаточно теперь указать эстетическую иерархию. Составляя энциклопедическое промежуточное звено между теоретической иерархией и иерархией практической, она покоится на том же основном принципе убывающей общности, который я уже давно установил, как всеобщий регулятор всех позитивных классификаций. Мы уже видели, что возводимая на нем лестница прекрасного, по существу, эквивалентна той, которая была сначала установлена для истины, затем распространена на добро. Мы должны его применить также для установления ряда изящных искусств в порядке их возникновения и последовательности, подобном тому, который я в моем большом философском трактате установил для научной и промышленной систем.

Действительно, эта классификация исходит из убывающей общности и возрастающей энергии наших различных средств выражения, которые в то же время становятся все более и более техническими. Эстетический ряд, который своим высшим членом непосредственно связан с теоретическим рядом, будет соприкасаться, таким образом, своим низшим членом непосредственно с практическим рядом, соответственно истинному интеллектуальному положению искусства, между наукой и промышленностью. Становясь менее общим и более техническим, искусство, хотя всегда сосредоточено на человеке, касается менее прямо наших важнейших свойств и более стремится к неорганической природе, с тем чтобы предпочтительно выражать простую материальную красоту.

Глава IX.
Поэзия.

Чтобы построить эстетическую иерархию, удовлетворяющую всем этим условиям классификации, необходимо поместить во главе ее, в качестве основания для всех других, искусство наиболее общее и наименее техническое, именно поэзию в собственном смысле слова. Хотя производимые ею впечатления наименее сильны, ее область, очевидно, наиболее обширна, так как она обнимает всю нашу жизнь личную, семейную и общественную. Подобно специальным искусствам, она рисует наши действия и, в особенности, наши чувства предпочтительнее, чем наши мысли; однако, только она одна может применяться к нашим наиболее отвлеченным мыслям, не ограничиваясь тем, чтобы их лучше формулировать, но задаваясь целью их украшать. Она, в сущности, более популярна, чем всякое другое искусство, во-первых, в силу большего совершенства этой последней способности и затем, благодаря природе своих средств выражения, непосредственно черпаемых в общеупотребительном языке, что делает ее сразу понятной для всех. Стихосложение, без сомнения, необходимо для всякой истинной поэзии: но оно отнюдь не составляет особого искусства. Несмотря на свою особую форму, поэтический язык всегда является только простым совершенствованием народной речи, от которой он отличается только лучшими оборотами. Его техническая сторона сводится к просодии, которую каждый может изучить в несколько дней. Эта связь с общеупотребительным языком так тесна, что никогда поэтический гений не мог успешно выражаться на мертвом или чужом языке.

Помимо того, что поэзия отличается большей общностью, самородностью и популярностью, она, как искусство по преимуществу, выше всех других искусств в отношении общей им всем характерной функции идеализации. Из всех искусств она наиболее идеализирует и наименее подражает. В силу этих своих различных качеств, поэзия всегда господствовала над всеми искусствами, и ее превосходство будет все ярче выступать, по мере того, как в эстетике предпочтение будет отдаваться идеализации, значение же выражения будет признаваться второстепенным. Действительно, специальные искусства могут превосходить поэзию только в этом последнем отношении, выражая с большей энергией те сюжеты, которые им доступны, но которые они почти всегда заимствуют у поэзии.

Глава X.
Музыка.

Приняв поэзию за первый член эстетического ряда, легко теперь найти место для всех других изящных искусств, которые сами собою расположатся соответственно их большему или меньшему сходству с ней. Прежде всего их нужно различать по чувству, к которому они обращаются; таким образом, художественный порядок окажется в соответствии с порядком, который биологи, начиная с Галля, установили для специальных чувств соответственно их убывающей общественности. Мы имеем только два действительно эстетических чувства: слух и зрение, единственно способные возвысить нас до идеализации. Хотя обоняние имеет достаточно синтетический характер, оно, однако, слишком слабо развито у человека, чтобы оно могло дать материал для искусства. Наши два эстетических чувства соответствуют двум видам нашей естественной речи, словесному и мимическому. Из первого чувства возникает только одно искусство — музыка, между тем, как второе, хотя и менее эстетическое, обнимает три искусства, относящиеся к формам. Последние носят более технический характер, чем музыка, и их область менее обширна, а в то же время они более удаляются от поэтического источника, с которым музыка остается долгое время в неразрывной связи. Можно также отличать первое искусство, как обращающееся к чувству, функция которого непроизвольна, что значительно способствует тому, что его эмоции более самородны и более глубоки, хотя менее определенны, чем в том случае, когда впечатление не может получиться помимо воли того, кто его испытывает. Наконец, это различие соответствует еще различию между временем и пространством, входящими, как главные элементы, в искусство тонов и в искусства формы, так как первое выражает преимущественно последовательность, а вторые — сосуществование. Рассматриваемая со всех этих точек зрения, музыка бесспорно составляет первое из специальных искусств и второй член нашего эстетического ряда. Хотя педанты, из корыстных соображений, значительно преувеличивают технические требования музыки, однако, как для ее понимания, так и даже для сочинения в этой области, требуется гораздо меньше предварительной подготовки, чем для трех других специальных искусств. Поэтому ее во всех отношениях приходится признать более популярной и более общественной.

Глава XI.
Живопись, скульптура, архитектура.

Что касается трех искусств, обращающихся через посредство сочетаний форм к чувству, функция которого преимущественно произвольная, то тот же иерархический принцип отводит первое место живописи и последнее архитектуре, ставя между ними скульптуру. Живопись одна только развивает все средства зрительного выражения, соединяя цветовой эффект с силой рисунка. Ее область, как частная, так и общественная, более обширна, чем область двух последних искусств. Она более приближается к поэзии, с которой ее так часто сравнивали, хотя техническая ловкость здесь более необходима и труднее достигается, чем в музыке, тем не менее, она здесь менее сковывает эстетический размах, чем в скульптуре и архитектуре. Поэтому эти два последние искусства суть искусства наименее идеализирующие и наиболее подражающие. Наконец, архитектура еще менее эстетична, чем скульптура. Технические приемы становятся здесь преобладающими, и большинство ее произведений должны быть скорее рассматриваемы как промышленные, чем как художественные. Ограниченная почти исключительно изображением материальной красоты, она выражает моральную красоту только посредством приемов, нередко мало понятных. Но постоянство и сила, вызываемых ею впечатлений обеспечивают ей всегда место в ряду изящных искусств, и этому, в особенности, способствуют замечательные общественные сооружения, представляющие наиболее внушительное отражение каждой социальной эпохи. До сих пор наилучшей характеристикой этого высокого назначения являлись поразительные соборы, являющиеся монументальной идеализацией средневековых чувств; на них архитектура с таким достоинством проявила свою естественную способность сочетать все изящные искусства в одном произведении.

Глава XII.
Искусство в древности.

Эти краткие замечания достаточно выясняют тенденцию новой философии систематизировать основную теорию искусства, рассматриваемого с различных статических точек зрения. Теперь нужно, главным образом, оценить высокое социальное назначение, которое позитивизм указывает эстетическому гению, как в конечном строе человечества, так и в долженствующей к нему привести предварительной работе.

Исходя из исторической теории, характеризующей новую философию, приходится прежде всего признать, что, вопреки существующим сильным предрассудкам относительно этого вопроса, эволюция искусства, как и эволюция науки и промышленности, могли носить до сих пор только подготовительный характер, вследствие того, что не было еще достаточного стечения всех существенных условий.

Необходимое преобладание воображения в построении первоначальных доктрин дало ложный повод к преувеличению эстетических наклонностей древних. Таким образом, политеизм рассматривался как произведение искусства с тех пор, как перестали понимать содержащееся в нем религиозное учение. Но тот факт, что политеистические верования так долго господствовали, указывает на то, что они далеко не представляли собой эстетических произведений, а порождались всегда философским гением человечества в единственно возможной тогда самородной форме, как это устанавливает моя теория эволюции. Участие поэзии выразилось, сообразно ее постоянному назначению, лишь в их украшении. Только политеистическая философия по своей природе была более благоприятной для подъема искусства, чем всякая другая последующая философия. Поэтому-то именно к этому теологическому возрасту и относится начало нашего индивидуального или коллективного эстетического просвещения. Тем не менее, искусство не слилось с античным строем. Оно даже могло свободно проявить себя, лишь когда оно избавилось от опеки теократии, которая, отводя ему подчиненную роль, затрудняла его творчество, поддерживая необходимую неподвижность различных верований, к тому же и природа древней общественности была неблагоприятна для искусства. Так как оно почти не могло изображать домашние или личные чувства, то одна только общественная жизнь, благодаря отличавшим ее энергичным и стойким нравам, являлась для него обширным полем деятельности. Но можно заметить, что эстетический гений древности, не исключая и несравненного Гомера, лишь неохотно изощрялся на этой воинственной стороне жизни, за отсутствием более достойного предмета идеализации. Единственная широкая социальная оценка, которую эта сторона жизни допускала, а именно систематическое сравнение на основании последовательности завоеваний, была еще недоступна. Когда оно стало возможным, древний режим приближался уже к своему концу, и эта благородная политика могла внушить Вергилию только несколько поразительных стихов, резюмирующихся характерным полустишием pacis imponere morem.

Глава XIII.
Искусство в средние века.

Вопреки эмпирическим предубеждениям, социальная система средних веков была бы по своей природе гораздо более благоприятна для изящных искусств, если бы она могла дольше продолжаться. То было, правда, не благодаря господствовавшим верованиям, антиэстетическая тенденция которых вызвала странную непоследовательность, выразившуюся в том, что христианство искусственно поддерживало политеистические догматы. Указывая каждому индивидуальную и несбыточную цель, монотеистическая религия поощряла лишь ту поэзию, которая касалась личной жизни, наиболее интимные проявления которой нашли идеализированное выражение в поразительных мистических произведениях, которым недоставало только хорошего стиля. Во всех других отношениях католицизм способствовал подъему изящных искусств только тем, что подготовил для них лучший прием, когда организация духовенства оказалась в состоянии исправить интеллектуальные и моральные недостатки христианских верований. Но средневековая общественная жизнь была гораздо более эстетична, чем древняя. Хотя она сохранила свой военный характер, она, став преимущественно оборонительной, приобрела некоторые высоконравственные черты, сделавшие ее весьма благоприятной для поэзии. Справедливая эмансипация женщин позволила, наконец, развивать все стороны семейной жизни. Новое чувство личного достоинства, вполне совместимое с преданностью обществу, сделало возможной полную идеализацию личного существования. Поэтому удивительное учреждение западного рыцарства, в котором были представлены эти три характерные черты средних веков вызвало всюду свободный эстетический подъем, встретивший лучший прием, чем в какую бы то ни было предыдущую эпоху.

Но этот общий толчок, этот непризнаваемый источник современного искусства, не мог быть достаточно упорным, потому что средние века, во всех отношениях, составляли только переходную эпоху. Когда язык и общество настолько сформировались, что эстетическая способность этого режима могла, наконец, выразиться в создании бессмертных произведений, католико-феодальная система была уже в корень повреждена, благодаря возрастающему преобладанию отрицательного движения. Искусство должно было, таким образом, идеализировать верования и нравы, чувствительный упадок которых лишал поэта и публику глубоких убеждений, являющихся необходимым условием всякого сильного эстетического впечатления.

Глава XIV.
Искусство в наше время.

Падение эстетического импульса, данного искусству в средние века, в долгий революционный период, отделяющий нас от этой эпохи, было еще косвенным образом усилено быстрым разложением, которому все более и более подвергались все умственные и социальные влияния. Хотя отрицательная роль никогда не подобала искусству, оно, однако, испытывало такую потребность избавиться от ига христианства, что с самого начала способствовало современному освободительному движению. Несравненное произведение Данте ясно характеризует это исключительное сочетание двух противоположных импульсов. Это анти-эстетическое состояние, когда все преобразовывалось и даже уродовалось, прежде чем могло быть идеализировано, заставило искусство искать искусственного выхода в древних образцах тех твердых и выразительных нравов, которые оно не находило вокруг себя.

Таким образом, классицизм дает в течение нескольких веков единственное средство для развития изящных искусств, которое, однако, не позволяет ему приобретать характеризовавшие его в средние века оригинальность и популярность. Образцовые произведения, появившиеся при столь неблагоприятном для искусства направлении, служат наилучшим подтверждением самородности наших эстетических функций. Но когда и этот искусственный источник оказался всюду исчерпанным, полный разгар отрицательного движения позволял искусству выполнять только одну важную, хотя временную операцию, именно, идеализировать само сомнение. Это крайнее применение искусства, которое не могло быть долго разрабатываемо, было использовано в поразительных песнях Байрона и Гете, главным образом, для распространения среди протестантского населения освободительных идей, шедших из западного философского центра (Франции).

Итак, прошлое показывает нам, что эстетический подъем вытекает более из самородных стремлений человечества, чем из какого бы то ни было систематического побуждения. Никогда еще умственные условия этого импульса не могли быть выполнены одновременно с социальными. В настоящее время отсутствуют те и другие; между тем ничто не обнаруживает воображаемого упадка наших эстетических способностей. Искусство не только беспрерывно развивалось вопреки всем этим препятствиям, но оно все более и более приобщалось ко всеобщей жизни. Ограниченное у древних исключительной публикой, оно было настолько слабо связано с основным порядком вещей, что доставляемые им наслаждения не находили себе места даже в утопиях о будущей жизни. Средние века породили всюду наивную склонность развивать эти приятные инстинкты, как одно из наших наиболее драгоценных утешений. Культивирование этих инстинктов было тогда возведено в главное занятие небесной жизни. Все классы западного общества все более и более пристращались к этим наиблагороднейшим удовольствиям, сперва в области поэзии, затем в области специальных искусств, особенно к наиболее общественным из них. Лица, разрабатывавшие их и даже только воображавшие себя художниками, приобрели сильное влияние, которое современная анархия довела до того, что вверяет им несоответствующую их природе политическую роль.

Глава XV.
Будущность искусства.

На основании всех предшествовавших соображений мы можем предполагать, что ближайшее будущее явится эпохой эстетического подъема человечества, — эпоха, для которой прошлое могло служить, как во всяком другом отношении, только необходимой подготовительной стадией. Когда закончится это самопроизвольное начало, имевшее место в течение нашего долгого младенчества, наше состояние умственной и моральной зрелости позволит надлежащим образом систематизировать занятия изящными искусствами, равно как и занятия наукой и промышленностью, одинаково пришедшими теперь в расстройство. Окончательное возрождение не может совершаться без включения искусства в современный порядок вещей, подготовленный рядом предшествовавших нам поколений. Вновь предпринимая, на лучших теоретических основаниях, великое социальное сооружение, начатое в средних веках, позитивизм восстановит также поразительное эстетическое развитие, прерванное классической реакцией. Будучи таким образом восстановлено, оно, благодаря своей глубокой солидарности, одновременно самопроизвольной и систематической, со всей совокупностью окончательного режима сможет затем все более и более развиваться. Вот что мне остается прямо выяснить, дабы достаточно охарактеризовать здесь эстетическую способность новой философии.

Как единственно возможный отныне источник твердых и общих убеждений, служащих основанием для стойких и определенных нравов, позитивизм уже необходим для будущего развития современного искусства. Толкователь и зритель должны одинаково выполнить это предварительное условие, дабы наша личная семейная и социальная жизнь стала действительно доступна идеализации. Эстетическими являются только те эмоции, которые глубоко чувствуются и само собою воспринимаются. Когда общество лишено всякого интеллектуального и морального характера, искусство, назначенное его изображать, также не может отличаться последним и сводится к смутному упражнению способностей, слишком прирожденных для того, чтобы оставаться бездеятельными, даже если они не служат для достижения какой-либо великой цели. Таким образом, важное значение позитивизма для эстетики вытекает прежде всего из его способностей завершить революцию путем доставления прямого преобладания органическому движению.

Но важно понять здесь, что помимо этого бесспорного значения, общего для всякого преобразования, принцип позитивистского переустройства, главным образом, благоприятен подъему изящных искусств именно потому, что он приводит к господству мнений и нравов, наиболее пригодных для искусства.

Нельзя представить себе более эстетического миропонимания, чем то, которое возводит чувство в необходимое основание человеческого единства и единственной целью всего нашего существования считает всеобщее совершенствование, в особенности моральное. Хотя с первого взгляда кажется, что новая философия ставит себе задачей только сделать людей более систематическими, приходится, однако, вскоре признать, что она устанавливает это необходимое согласование человеческих поступков только для того, чтобы сделать нас более симпатизирующими и более солидарными, основывая нравственную деятельность на непоколебимых убеждениях. Уча, что главное удовлетворение каждого состоит в содействии счастью другого, позитивизм указывает, наконец, искусству его наилучшее назначение, именно, развивать доброжелательные чувства, гораздо более эстетичные, чем инстинкты ненависти и угнетения, единственно до сих пор воспевавшиеся. Когда развитие этих чувств станет нашей главной целью, тогда поэзия прямо войдет, как составная часть, в окончательный порядок вещей и приобретет важное значение, бывшее доселе невозможным для нее.

Несмотря на научное происхождение новой философии, наука будет тогда сведена к ее настоящей роли, именно строить объективное основание человеческой мудрости, которое должно служить необходимым фундаментом для искусства и промышленности, долженствующих особенно привлекать к себе наше постоянное внимание. Заменяя всюду абсолютное относительным, относя все к Человечеству, наука ограничит изучение истины тем, чего требует развитие добра и прекрасного. Разработка же научных вопросов, идущая далее этого назначения, будет считаться уклонением по пути праздных умозрений от главной цели нашего индивидуального или коллективного существования.

Необходимое подчинение идеальности действительности не помешает искусству систематически оказывать на науку благотворное влияние, которое до сих пор не могло иметь места, благодаря господству абсолютного. Когда достигнута степень истины, удовлетворяющая все наши потребности, тогда даже для малейших явлений всегда остается некоторая теоретическая свобода, которую мы со спокойной совестью и можем использовать для скрашивания наших научных концепций, дабы сделать их более понятными и, следовательно, более полезными.

Это воздействие прекрасного на истину, в особенности, целесообразно по отношению к важнейшим теориям, прямо касающимся Человечества. Так как точность здесь одновременно и менее возможна, и менее важна, то эстетические соображения должны будут более видоизменить научные концепции, относящиеся к основной разработке главных исторических типов. Но когда целью существования будет всеобщее совершенствование, предпочтение естественно будет оказано той стороне умственной деятельности, которая наиболее способна развивать в нас инстинкт совершенства.

Глава XVI.
Искусство и образование.

Общие благоприятные условия, создаваемые позитивизмом для развития наших наиболее энергичных и наилучше связанных с аффективным принципом умственных способностей, в особенности обнаружатся в новой системе образования. Из указаний, данных в третьей части, читатель знает уже, что это образование будет более эстетическим, чем научным, как того требует истинная теория человеческой эволюции. Участие науки выразится здесь в окончательной систематизации того, что искусство, руководимое чувством, само собою подготовит. Так как эстетический подъем человечества предшествовал его научному развитию, то такой же порядок должен соблюдаться в индивидуальном образовании, которое, согласно позитивной доктрине, должно идти тем же путем, что и коллективное воспитание. Это стремление дать сначала перевес поэтическому образованию составляет теперь единственный разумный принцип нашего вообще нелепого классического метода. Впрочем, известно, насколько подобное притязание остается призрачным в курсе знаний, приводящем только к неправильному пониманию всех изящных искусств и даже к глубокому к ним отвращению. Чтобы охарактеризовать эстетическое ничтожество этого метода, достаточно напомнить, что в течение столетия официальное восхищение возвело в кумир французских педантов того из наших искусных стихотворцев, которому, быть может, было наиболее чуждо всякое истинное поэтическое чувство.

Осуществляя то, что до сих пор плохо пытались осуществить, позитивистское образование позволит каждому пролетарию, того и другого пола, с самого детства хорошо усвоить себе все красоты настоящей поэзии не только национальной, но также западной. Эстетический подъем может быть искренним и целесообразным лишь, когда он проявляется сначала в произведениях, рисующих нашу собственную форму общественности. Я указал уже в другом месте, как молодой позитивист дополнит свое поэтическое образование, знакомясь с оригинальной идеализацией древней жизни. Его образование не ограничится изучением основного искусства; оно распространится также на специальные искусства, которые творят посредством звуков или посредством форм.

Таким-то путем эстетическое созерцание и размышление, помимо их собственной прелести, будут предназначены в круг позитивных знаний, для подготовления к научному наблюдению и размышлению. Как для индивида, так и для рода сочетание образов должно служить основанием для сочетания знаков, которые были сначала слабыми образами. Соответственно способности искусства воспроизводить все то, что может нас интересовать, начальное позитивистское образование естественным образом сделает привычными главные понятия, которые должна будет систематизировать его научная часть. Эта естественная подготовка особенно отразится на исторических исследованиях, к которым смогут приступить только лица, уже ознакомившиеся с поэтическим представлением во время различных социальных эпох и с их главными представителями.

Глава XVII.
Искусство и общественные празднества.

Занимая видное место в позитивном образовании, искусство будет также участвовать в требуемом последним необходимом дополнении, имеющем целью привить отдельным лицам и классам чувства и принципы, которые практическая деятельность стремится всегда искажать. Во всех частных и общественных торжествах, преследующих эту важную задачу, позитивизм будет больше воздействовать посредством эстетических впечатлений, чем посредством научных объяснений. Это преобладание должно будет здесь быть даже более заметно, чем в образовании, в собственном смысле слова. Действительно, так как всеобщее основание человеческой мудрости будет тогда систематизировано, то достаточно будет обратиться с соответствующим призывом, и философское духовенство займется не столько познаванием, сколько изложением, природа которого преимущественно эстетическая.

Революционный эмпиризм уже вызвал смутное предчувствие этой социальной функции современного искусства, как главного регулятора общественных празднеств. Но явное ничтожество всех предпринятых в этом отношении с начала революции попыток, может служить достаточным подтверждением того, что только философия может выполнять эту роль, которая оказалась не по силам политике. Так как всякое празднество должно состоять в торжественном изъявлении реальных чувств, самопроизвольность составляет всегда его непременное условие. Следовательно, власть управляющая здесь не компетентна, и даже советующая власть должна вмешиваться лишь в качестве органа, систематизирующего предшествовавшие настроения.

Начиная со времени падения католицизма, мы не имеем настоящих празднеств, и они смогут возродиться лишь при свободном развитии позитивизма. До той поры светская власть будет по-прежнему тщетно устраивать при участии беспорядочной толпы только недостойные подобия их, в которых зрители заменяют зрелище. Ее эмпирические притязания становятся даже часто тираническими, когда она навязывает произвольные формулы для несуществующих чувств. Ни одна социальная деятельность не подходит более очевидным образом под единственную компетенцию духовной власти, которая одна только способна регулировать вызывающие ее стремления. Преследуемая же ею цель становится тогда эстетической. Ибо всякое действительное чествование, даже частное и, в особенности, общественное, составляет, в сущности, произведение искусства постольку, поскольку оно предназначено для словесной или мимической идеализации соответствующих чувств. Никакая функция не может быть столь же эстетична, так как изъявление чувств обыкновенно требует тесного сочетания четырех специальных искусств, под руководством основного искусства. Вот почему светская рутина всегда вынуждена была подчиняться в этом отношении частным указаниям художников, даже когда, за отсутствием настоящих поэтов, она обращалась за советом к простым живописцам или скульпторам.

Чтобы констатировать эстетическую способность позитивизма в этом отношении, достаточно напомнить о культе женщины, указанном в четвертой части настоящего «Обзора», и о культе Человечества, который будет особо изложен в общем заключении. Оба эти культа действительно составят главные источники позитивистских празднеств, как частных, так и общественных. Так что здесь нет надобности в прямом разъяснении вопроса, который я уже вчера разработал и о котором я вскоре поговорю подробнее, поскольку это позволят тесные рамки этого простого введения к специальному трактату.

Назначая искусству основную обязанность, которая укрепит его социальное достоинство, позитивная философия должна доставить ему также новые общие средства и, в особенности, открыть ему всю историческую область, к разработке которой до сих пор были сделаны лишь слабые попытки.

Глава XVIII.
Идеализация великих эпох и великих людей.

Вынужденная, под влиянием классицизма и за отсутствием достойных сюжетов в современной жизни, искать вдохновения в древнем мире, новая поэзия сама собой пришла уже к идеализации предшествовавших эпох человечества. Таков был основной характер творчества нашего великого Корнеля, посвятившего все свои драмы поразительному изображению различных эпизодов из жизни римлян. Возрастающее преобладание исторического направления породило в наши дни в эпических сочинениях аналогичный ряд менее совершенных попыток относительно последующих времен: таковы образцовые произведения Вальтера Скотта и Манцони.

Но эти частичные изъявления поэтического благоговения представляли собой только самопроизвольные указания нового поприща, которое позитивизм должен открыть эстетическому гению, давая ему свободный доступ к прошлому и даже к будущему. Для того, чтобы эта необозримая область могла быть передана поэзии, философия должна была сперва охватить ее во всей ее совокупности. А абсолютный дух, свойственный теологической и метафизической философиям, препятствовал до сих пор пониманию различных социальных эпох, в особенности, настолько достаточно, чтобы их надлежащим образом идеализировать. Напротив, позитивизм, остающийся всегда релятивным, характеризуется преимущественно исторической теорией, чрезвычайно облегчающей интимное созерцание всех форм существования, через которые прошло и пройдет Человечество. Искренний монотеист не может правильно понять и успешно изобразить нравы, относящиеся к состояниям многобожия или идолопоклонства. Поэт-позитивист, убежденный в существовании не разрывной связи между всеми предшествовавшими состояниями, может настолько слиться с любой эпохой, чтобы пробудить наши симпатии к состоянию, внутренние следы которого каждый из нас находит в себе самом. Именно таким образом мы можем принимать древние языческие верования, не ослабляя различными оговорками их поразительного эстетического значения, что было невозможно для христиан.

Итак, новое искусство окажется призванным достойно оживить все предшествовавшие века, из которых только некоторые были достаточно идеализированы, главным образом, Гомером и Корнелем. Оно тем более может рассчитывать на эстетическое значение этого источника, что та же философия, которая откроет ему этот последний, сумеет подготовить публику находить в нем наслаждение. Этот почти неисчерпаемый ряд благотворных эпических или драматических творений будет тесно связан, с одной стороны, со всей системой позитивного образования, а с другой — с систематическим культом Человечества, что облегчит оценку и будет содействовать прославлению всех социальных фаз.

Наконец, нужно признать, что окончательная философия, доставляя искусству более обширные средства, даст ему также лучших служителей, так как будет способствовать прекращению узкой специализации, которая прямо противоречит тенденции к синтезу, характеризующей всегда настоящую поэзию.

Глава XIX.
Новая система образования будет благоприятствовать проявлению эстетических дарований.

Позитивизм будет непременно развивать все истинные эстетические дарования, благодаря системе общего образования, которая, будучи установлена для пролетариев, будет пригодна также для всех других классов общества. Так как мы можем идеализировать и изображать только то, с чем мы свыклись, то поэзия всегда покоилась на некоторой философии, способной дать твердое направление всем нашим мыслям и чувствам. Поэтому все истинные поэты, от Гомера до Корнеля, получали наиболее полное общее образование, какое только возможно было в их время. Необходимо, чтобы эстетический гений все продумал, прежде чем все воспроизводить. Даже теперь, когда наша анархия способствует всюду преобладанию эмпирической специализации, мнимые поэты, считающие себя избавленными от обязанности изучать философию, в действительности заимствуют это необходимое основание из отсталых теологических или метафизических систем. Их нелепое специальное образование, ограничивающееся развитием одного только умения писать, столь же вредно для ума, сколь и для сердца. Препятствуя им составить глубокие убеждения, оно стремится только развивать у них машинальную ловкость, нужную для технической стороны искусства, не уча их оценивать идеализацию, которая является его главной характерной чертой. Этому образованию мы обязаны печальным размножением стихотворцев и литераторов, чуждых всякого истинного поэтического чувства и способных только тревожить общество своим неумеренным честолюбием. Будучи преимущественно техническим, нынешнее специально художественное образование страдает во всех отношениях еще большими недостатками у тех, кто не получает никакого другого образования.

Итак, ничто не может освободить лиц с эстетическими дарованиями от основного и общего образования. Если мы его признали необходимым для женщин, то могут ли не чувствовать в нем потребности поэты и художники?

Но в силу того, что оно глубоко эстетично, оно делает для них излишним всякое специальное образование, за исключением того, которое само собой вытекает из подготовительных упражнений. Никакая другая профессия не может так легко обойтись без специального обучения, которое стремится только сглаживать необходимую оригинальность, заглушая эстетический порыв техническим трудом. Не требуется даже сохранить профессиональное образование для специальных искусств, которые, подобно ремеслам, следует изучать путем старательных упражнений в подражании достойным образцам.

Явное бессилие наших общественных музыкальных и художественных школ избавляет в этом отношении от всякого объяснения. Помимо представляемых ими серьезных моральных опасностей, эти учреждения могут только уродовать всякое истинное эстетическое дарование. Таким образом, поэты и художники в действительности нуждаются только во всеобщем образовании, предназначенном для публики, переживания и мысли которой они должны изображать. Благодаря отсутствию в нем специализации, оно дает большую возможность развиться и проявиться настоящим талантам. Оно, равным образом, разовьет естественную любовь ко всем изящным искусствам, которые тесно связаны между собой; поэтому сильное подозрение внушают те художественно-одаренные лица, которые с гордостью утверждают, что понимают только одно какое-нибудь искусство. Эта универсальность была всегда характерной чертой великих мастеров, даже в течение последних веков. Ее исчезновение в настоящее время может служить достаточным подтверждением того факта, что в эпохи, когда искусство лишено социального значения и философского направления, не бывает великих художников. Если простые любители должны разбираться во всех областях искусства, то возможно ли, чтобы истинные художники понимали только один способ идеализации и выражения?

Глава XX.
В будущем художники будут привлечены к участию в духовной власти.

Делая общее образование глубоко эстетичным, позитивизм таким путем уничтожит всякое специальное обучение, противоречащее настоящему подъему искусства и способное только выдвигать на первое место посредственность. Второе следствие этого направления выразится в том, что не будет существовать класса людей, исключительно посвящающих себя разработке изящных искусств, так как последняя станет тогда естественным добавлением к функциям, характеризующим три элемента умеряющей власти. Это в особенности будет иметь место относительно общего искусства.

При теократическом режиме, с которого всюду начинается человеческая эволюция, одна только практическая деятельность была отделена от созерцательной жизни. Но различные умозрительные функции оставались соединенными в одних и тех же органах, без всякого различия между областями, различаемыми впоследствии, как эстетическая и научная. Хотя последовавшее затем разделение было необходимо для развития каждой из них, оно, однако, противоречило основному порядку, допускающему только одно главное социальное деление, именно на теорию и практику. Оно, таким образом, должно вызвать новое сочетание, — более тесное, чем первоначальное существование — всех теоретических способностей, необходимое влияние которых на активную жизнь было бы ослаблено в случае их рассеяния. Только это окончательное слияние должно совершиться лишь после достаточного частичного развития и всех его главных элементов. А эта необходимая подготовка потребовала все время, отделяющее нас от теократического состояния. Искусство должно было оторваться от общего ствола раньше науки, в силу его более быстрого развития и его более независимого характера. В век Гомера жреческая корпорация не была уже эстетической, но оставалась еще научной до появления философов в собственном смысле слова, которых вскоре сменили чистые ученые.

Таким-то образом метод специализации, применение которого нормально только в промышленности, должен был сперва распространиться на искусство и затем на науку. Но после того, как только благодаря ему оказался возможным решительный подъем различных умозрительных элементов, избавившихся от стеснительной теократии, этот предварительный метод, вследствие его слишком продолжительного применения, является теперь главным препятствием к установлению окончательного порядка, к которому и стремились все эти частные приготовления. Их тесное сочетание на основании нового принципа становится отныне главным условием истинного преобразования.

Оценивая главные функции умеряющей власти как со стороны воспитательной, так и со стороны совещательной, легко заметить, что они требуют постоянного смешения эстетических настроений с научными способностями. Если публике должны быть свойственны обе эти характерные черты, то как могут они быть разделены у ее истинных духовных руководителей? Последних будут, однако, по-прежнему называть скорее философами, чем поэтами, потому что их обычные качества носят более научный, чем эстетический характер; но они должны понимать искусство также хорошо, как науку. Наука требует систематического изучения, между тем как для усвоения искусства достаточно простое упражнение, за исключением технической стороны специальных искусств. С другой стороны, высокие эстетические функции не требуют постоянных органов, так как их главное значение зависит от превосходства их произведений, которые сохраняют вечную способность являться всюду средством идеализации и формулирования наших частных или общественных чувств. Достаточно, чтобы надлежащее образование одинаково подготовляло истолкователей и слушателей наслаждаться совершенством и отвергать посредственность. Поэтому, все сословия могут, как мы это часто видели, выдвигать из своей среды достойных и исключительных служителей искусства, для удовлетворения новых реальных потребностей в аффективном изъявлении. Но эта роль естественным образом особенно подходит классу философов, который, когда в нем разовьется истинный окончательный характер, будет столь же симпатическим, сколь и систематическим.

Глава XXI.
Сравнение между эстетическим гением и гением философским или научным.

Между гением эстетическим и гением научным, в сущности, не существует никакой органической несовместимости, так как они в действительности отличаются друг от друга только способами выражений, которые у одного конкретны и идеальны, а у другого отвлеченны и реальны. Оба они употребляют аналитический метод в своих предварительных работах и одинаково стремятся к окончательному синтезу. Ложные теории, предполагающие их несогласимыми, предвзято останавливаются на каком-нибудь временном состоянии, соответственно абсолютной тенденции всякой метафизической доктрины. Если они, действительно, до сих пор ни разу не были представлены одними и теми же лицами, то это лишь потому, что их характерные обязанности не могут исполняться одновременно. Всякое социальное состояние, требующее великих философских усилий, по необходимости оказывается неспособным вызвать настоящий поэтический подъем, так как оно неизбежно вызывает переворот в основных мнениях, стойкость которых, напротив, необходима для искусства. Вот почему история нам показывает, что перевороты в области поэзии следуют за философскими революциями, но никогда не совершаются одновременно.

Изучая интеллектуальные типы, которые не нашли надлежащей среды, легко убедиться, что одни и те же лица могли бы с одинаковым успехом разрабатывать философию или поэзию, в зависимости от эпохи своего появления. Дидро был бы, без сомнения, великим поэтом в более эстетическое время, подобно тому, как Гете был бы выдающимся философом при другом общественном движении. Все ученые, которые работали более индуктивно, чем дедуктивно, обнаруживают очевидные признаки поэтической способности.

Является ли изобретение абстрактным или конкретным, применяется ли оно к познанию реальности или для идеализации, оно в основе всегда представляет собой одну и ту же мозговую функцию, имеющую различные назначения, главные случаи которых никогда не могут сосуществовать. Поразительный синтетический гений нашего великого Бюффона должен быть исторически оценен, как самородное проявление этого окончательного слияния научной и эстетической способностей. Боссюэ дал бы еще более убедительный пример одинаковой способности к наивысшей философии и к наиболее величественной поэзии, если бы современное ему социальное состояние дало ему более определенный толчок в том или в другом направлении.

Таким образом, вопреки нынешним предрассудкам, никакая естественная несовместимость не помешает классу, обычно предающемуся собственно философским занятиям, выдвинуть из своей среды, когда это понадобится, также наилучших представителей поэзии. Для этого достаточно будет, чтобы наиболее выдающиеся мыслители перешли от научной деятельности к эстетической, сообразно естественной склонности всех великих умов творить в той области, которая оказывается наиболее необходимой для их века.

Только относительно специальных искусств, ввиду их технических требований, будет необходимо, чтобы ими исключительно занялись некоторые избранные мастера, которые станут тогда членами-соревнователями духовной власти, в силу их ценного участия во всеобщем образовании. Даже в этих исключительных случаях нынешняя специализация будет значительно видоизменена, так как это редкое высокое дарование будет уделом только натур, достаточно эстетических, чтобы иметь одинаково вкус ко всем изящным искусствам, что позволит им разрабатывать, подобно итальянским художникам шестнадцатого века, одновременно три искусства, касающиеся формы.

Эта поэтическая способность новых философов будет обнаруживаться обыкновенно только в форме постоянной склонности надлежащим образом понимать различные способы идеализации и способствовать их правильной оценке. Они будут выполнять свою эстетическую функцию лишь для организации общественных празднеств. Но когда для удовлетворения социальных потребностей понадобятся выдающиеся эпические или драматические произведения, наиболее видные из них станут поэтами в собственном смысле слова, ибо чисто философское служение обществу не будет тогда нуждаться в наиболее одаренных умах. Так как великие труды по систематизации и идеализации должны отныне чередоваться с меньшими промежутками, чем некогда, то можно предположить, что они могли бы выполняться одними и теми же лицами, если бы человеческая жизнь была более продолжительной. Но краткость нашего земного существования и юношеский пыл, необходимый для всех выдающихся произведений, позволяют делать подобное предположение лишь для того, чтобы лучше охарактеризовать основное тождество двух способностей, считаемых теперь несовместимыми.

Глава XXII.
Искусство и женщина.

Относительно менее трудных и более многочисленных произведений, эстетическая компетентность умеряющей власти часто будет проявляться в исключительных трудах своего женского элемента. Специальные искусства, в особенности касающиеся формы, останутся, без сомнения, недоступными женщинам, ввиду того что они требуют технической ловкости, которая мало присуща им и медленное усвоение которой могло бы заглушить их поразительные прирожденные качества. Но передовые женщины более способны, чем мужчины ко всем поэтическим произведениям, не требующим напряженных и продолжительных усилий. Именно этой областью они должны ограничить свое участие в умозрительных трудах, ибо научные успехи несовместимы с их истинной природой.

Когда новое общее образование систематически приобщит женщин ко всеобщему движению, они значительно усовершенствуют все виды поэзии, касающиеся личной и семейной жизни. Правильно оценивать произведения искусства и производить таковые, в сущности, одна и та же способность с разницей только в степени, чрезвычайно сглаживающейся путем упражнения. Почему же женщины не могли бы превосходить мужчин относительно всех произведений, которые они уже умеют лучше оценивать?

Великие эпические или драматические поэмы, назначенные идеализировать общественную жизнь, кажутся мне единственными, которые были бы выше их эстетических сил. Во всяком другом отношении, поэзия является для них естественным занятием; и оно находится в гармонии с их социальным положением, даже когда их дарование оказывается исключительным. Наши чувства, касающиеся частной жизни, никем не могут быть лучше изображены, чем наиболее чистыми возбудителями их, т. е. женщинами, у которых прирожденное талантливое умение выражаться дополняет стремление к идеализации.

Итак, эстетическая организация человечества должна считаться несовершенной, пока большинство поэтических, а, быть может, также и музыкальных произведений не будут обязаны своим происхождением спекулятивной деятельности любящего пола. Это женское вмешательство особенно необходимо для того, чтобы поэзия, касающаяся частной жизни, приобрела прочный моральный характер, которому она так доступна, и которого мужчины, в силу своей грубости, могут достигнуть лишь путем усилий, не согласуемых с эстетической самородностью. Наивная прелесть Лафонтена и изящество Петрарки сочетаются таким образом естественно с более чистой и более глубокой нежностью, что придаст небольшим поэтическим произведениям доселе невозможное совершенство.

Глава XXIII.
Искусство и пролетарий.

Что касается третьего необходимого элемента умеряющей власти, то его эстетическая способность должна быть менее выразительна, так как его активное назначение более удаляет его от умозрительной жизни, которую предполагает подобное творчество. Тем не менее, все небольшие произведения, в которых энергия и беззаботность составляют главные источники действительного вдохновения, подходят лучше к пролетариям, чем к женщинам и, в особенности, чем к философам.

Когда позитивистское образование надлежащим образом просветит западноевропейский народ, оно выдвинет из его среды достойных поэтов и даже музыкантов, благодаря присущим ему склонностям, как это уже указывает множество примеров. Помимо этого специального участия некоторых пролетариев в эстетической эволюции, весь народ косвенно оказывает на нее значительное влияние, так как именно он является, главным образом, творцом языка.

Итак, такова окончательная организация искусства в позитивном строе: никаких эстетических классов в собственном смысле слова, за исключением нескольких мастеров-специалистов; но такое общее образование, которое развивает глубокое понимание всех способов идеализации и способствует разрабатыванию их тремя элементами умеряющей власти. В основном распределении поэтического труда между силами, не принимающими участия в управлении, философам отводятся все сюжеты, касающиеся общественной жизни, между тем как сочинения, относящиеся к частной или личной жизни, поручаются женщинам или пролетариям, смотря по тому, требуют ли они преимущественно нежности или энергии.

Таким образом, умственная работа, лучше всего характеризующая человечество, разовьется более в тех классах, в которых наша природа выступает наиболее ярко. В этом приятном сотрудничестве не будут принимать участие только те, кои, заботясь постоянно о достижении почестей или богатства, сводят эстетическую жизнь к чисто пассивным наслаждениям, впрочем, усиливаемым всеобщим позитивным образованием. Тесно связанные с великими социальными обязанностями, наши функции идеализации будут непосредственно стремиться к своему благородному аффективному назначению. Потеряв свой специальный характер, искусство не представит более тех моральных опасностей, которым подвержена всякая жизнь, посвященная исключительно выражению.

Глава XXIV.
Участие искусства в преобразовательном движении.

Охарактеризовав нормальное включение искусства в окончательный строй человечества, мне остается только выяснить его основное участие в современном позитивном преобразовательном движении. Относительно трех необходимых элементов этого обновляющего течения, мы уже признали, что каждый должен ему содействовать, выполняя теперь в более сильной степени, хотя в менее правильной форме, ту роль, которую ему указывает окончательная организация. Если же этот путь, естественный для философов, систематически являющихся инициаторами переустройства, пригоден также для пролетариев, которые его укрепят, и даже для женщин, которые его освятят, — он должен одинаково распространяться и на эстетическое дополнение этой тройной органической функции. Прямое исследование показывает бесспорность этого необходимого сходства.

Главная функция искусства состоит всегда в построении типов, основания для которых дает ему наука. А эта операция в особенности необходима для введения общества в новый строй. Когда философия достаточно разработает его главные теоретические основы, они останутся еще слишком неопределенными, чтобы отвечать своему практическому назначению. Ибо систематическое изучение прошлого может непосредственно нам представить будущее только в общих чертах. Даже относительно малейших явлений научное определение не может стать полным, если не перейдет границы, свойственные прямому опытному доказательству. Особенно результаты социологических исследований остаются значительно ниже степени полноты, ясности и точности, требуемой понятиями, назначенными стать всеобщими. Тут-то поэзия должна выступить, заполнить неизбежные пробелы философии и вдохновить политику.

В начале политеистического состояния она выполняет уже эту естественную роль относительно несовершенных произведений систематической теологии. Она с еще большим успехом может пополнить объективную оценку, в которой воображение менее участвует. В общем заключении настоящего «Обзора» я подробнее остановлюсь на этой необходимой поэтической функции, по поводу центральной концепции позитивизма. Читатель сможет затем распространить то же самое объяснение на все другие главные случаи.

Чтобы выполнить это великое назначение позитивистскому искусству естественным образом придется представлять нам картины грядущего возрождения человечества, рассматриваемого со всех доступных идеализации сторон. Это его второе общее содействие обновляющему движению выразится в развитии его первоначального в нем участия.

Это новое служение искусства, в сущности, сводится к регулированию утопий, постоянно подчиняя в них идеальность действительности, как во всяком другом поэтическом сочинении. Умственная свобода, которую современная анархия как-будто предоставляет этим утопиям, в конце концов приводит только к значительному ограничению их действительного подъема, так как она вызывает опасения даже в наиболее пылких мечтателях, ум которых не может оставаться нечувствительным к общим потребностям гармонии мысли. Но когда воображение стремится лишь развивать и оживлять область ума, тогда наиболее строгие мыслители охотно подчиняются очарованию, которое, отнюдь не искажая действительности, только лучше выявляет ее главные характерные черты, слишком недостаточно определенные наукой.

Таким образом, указывая утопиям их истинное назначение, позитивизм сильнее вызовет этот новый род поэтических произведений, который, черпая свое вдохновение в социологии, может так много содействовать направлению западно-европейского народа к нормальному состоянию человечества. Все пять эстетических способов выражения участвуют в этом благотворном побуждении, позволяя нам наперед оценить, сообразно свойственной каждому из них идеализации, прелести и величие новой личной, семейной и общественной жизни.

Это второе общее содействие искусства великому переустройству естественным образом вызовет третье, потребность в котором теперь столь же настоятельна и которое должно заставить западные народы окончательно порвать с бесполезными остатками прошлого, мешающими понимать будущее. Для этого будет достаточно дать сравнительное направление картинам грядущего строя, о которых я выше говорил.

С начала современного переходного времени, т. е. с четырнадцатого века, искусство, главным образом, развивалось в критическом духе, который, однако, мало соответствует его природе, по преимуществу синтетической. Его органический же подъем может, однако, вполне согласоваться с требуемой еще нынешним состоянием второстепенной борьбой против мнений и, в особенности, против нравов, оставшихся нам от старого порядка или от переходного периода. Эта борьба, с самыми глубокими корнями прошлого, тем менее отразится на великой миссии позитивистского искусства, что она не потребует никакой прямой критики. Ни относительно богословия, ни касательно метафизики, мы отныне не имеем надобности в какой бы то ни было полемике, даже философской и тем паче поэтической. Все сводится к простому соперничеству, чаще всего скрытому, между противоположными способами удовлетворения одних и тех же моральных и социальных потребностей, практикуемыми соответственно католицизмом и позитивизмом. А эта второстепенная борьба, научные основания которой уже установлены, вполне по силам искусству, так как здесь приходится обращаться более к чувству, чем к рассудку. В конце четвертой части я указал наиболее характерный случай, именно, благородное сотрудничество, которое я имел в виду предоставить моей святой подруге, и которое должно было состоять в распространении позитивизма среди двух южных народов, где эстетическое вмешательство женщин может, главным образом, иметь успех.

В этой третьей социальной функции, новая поэзия непосредственно свяжет свою нынешнюю миссию со своим окончательным назначением, идеализируя прошлое, как она раньше идеализировала будущее. Ибо установление позитивизма требует, чтобы католицизму, во всех отношениях, была отдана полная справедливость. Далеко не уменьшая моральной и политической заслуги средневекового режима, поэзия, руководимая философией, должна будет сначала надлежащим образом воспеть последний, дабы лучше характеризовать неоспоримое превосходство окончательного порядка. Таким путем она сделает первый шаг к выполнению своей нормальной обязанности, состоящей в оживлении прошлого, естественная связь которого с будущим должна стать вполне очевидной для всех, в интересах как систематического рассудка, так и социального чувства.

Хотя эта троякая служба, благодаря которой позитивистское искусство начнет участвовать в окончательном строе, относится к ближайшему будущему, она, тем не менее, не может иметь места немедленно, так как она требует философской подготовки, не приобретенной еще в достаточной мере ни западноевропейской публикой, ни представителями искусства. Мирное поколение, только что начавшее осуществлять во Франции вторую часть великой революции, может дать свободный перевес позитивизму не только среди истинных мыслителей, но также среди парижского народа, вершащего судьбы всего Запада, и даже среди наиболее передовых женщин. Следующее же поколение, повинуясь данному импульсу, сможет, еще до исхода века, начатого Конвентом, само собой дополнить это умственное и моральное движение, обнаруживая новый эстетический характер возрожденного Человечества.

Глава XXV.
Позитивизм более благоприятен для изящных искусств, чем всякая другая философия.

Соображения, изложенные в этой пятой и последней части, позволяют рассматривать позитивную философию, как более благоприятную, чем всякая другая философия, для беспрерывного подъема всех изящных искусств. Доктрина, призывающая человечество ко всеобщему совершенствованию, должна глубоко проникнуть во все умозрения, наиболее способные развивать наш инстинкт совершенства. Она их подчиняет систематическому изучению действительности лишь для того, чтобы дать идеальности объективное основание, необходимое для ее постоянства и достоинства.

Но организованные, таким образом, эстетические функции более пригодны, чем научные функции, для природы и сил нашего ума и, в особенности, для его главного назначения — построения человеческого единства; ибо они непосредственно относятся к аффективному принципу этой систематизации. После прямого развития чувства, искусство может затем служить наилучшим средством, чтобы сделать нас одновременно более нежными и более благородными.

Влияние искусства на наше мышление может выразиться даже в усовершенствовании нашей способности систематизировать, так как оно приучает нас с ранних лет понимать истинные свойства всякого человеческого построения. Наука могла долгое время предпочитать аналитический метод; между тем как искусство, даже среди своей нынешней анархии, стремится всегда к синтезу, являющемуся необходимой целью всех наших размышлений. Когда оно, вопреки своей природе, работает в целях разрушения, оно может выполнить свое дело только через построение. Таким образом, вкус и привычка к эстетическим построениям должны нас расположить лучше строить на стойкой почве действительности.

В силу всех этих обстоятельств, искусство, руководимое чувством, становится для позитивизма главным основанием всеобщего образования, в которое затем вступает наука лишь для необходимой объективной систематизации.

Такое слияние науки с искусством обязывает новых философов глубоко понимать все изящные искусства. Хотя обычно эта способность пассивна, она должна будет развиться у главных философов до наивысшей активности в эпохи философского застоя и усиленного поэтического движения. Без этого трудного дополнения их деятельность не может получить того свободного морального возвышения, которому она доступна по своему характеру и которого требует ее назначение. Жрец Человечества обнаружит свое конечное превосходство над служителем Бога только тогда, когда его систематический рассудок надлежащим образом сочетается с восторженностью поэта, а также с женской симпатией и с энергией пролетария.

---

Общее заключение: Религия Человечества (продолжение).