Автор текста: Friedrich Hohenstaufen
Версия на украинском и английском языках
Остальные авторские статьи можно прочитать здесь
В этом обзоре будут сжато пересказаны два трактата о стандартах поведения при дворе, задавшие тон для всей подобной литературы в XVI-XIX вв. В первую очередь мы рассмотрим, в неформальном и неакадемическом духе, трактат Кастильоне «Придворный» (1524), а потом ещё более сжато, трактат Джованни делла Каза «Галатео» (1558). И для начала нужно сказать несколько слов о первом из двух авторов — Бальдассаре Кастильоне (1478-1529). Он человек не простой, а происходящий из знатного рода, сам носивший титул графа. Он получил хорошее гуманистическое образование при дворе в Милане. Работал на графов Мантуи и Урбино, занимаясь дипломатическими поручениям заграницей. Сам принимал активное участие в многочисленных итальянских войнах, в качестве солдата, когда Франция и Испания начали вмешиваться в итальянские дела. Он поддерживал дружеские отношения с художниками и писателями из круга папы Льва X: Пьетро Бембо, Якопо Садолето, Бернардо Довици да Биббиена, Томмазо Ингирами, Рафаэлем, Микеланджело, Антонио Тебальдео, Федерико Фрегозо. Собственно поэтому у нас есть отличный портрет Кастильоне, созданный Рафаэлем, а также с него был срисован персидский мудрец Зороастр на знаменитой фреске «Афинская школа». Также Кастильоне написал предисловие к комедийной постановке Биббиены «Каландрия» и активно переписывался с Бембо. Детали его жизни, как наемника для разных графов и герцогов, может и интересны, но здесь не стоит уделять им слишком много внимания. Лучше сразу перейти к содержанию его заменитейшего сочинения.
Книга «Придворный» была чуть ли не крупневшим бестселлером всего Возрождения, взятого вместе, и была быстро переведена на испанский, немецкий, французский, польский и английский языки. Только в период с 1528 по 1616 год было опубликовано 108 изданий. «Комедия о придворных нравах» Пьетро Аретино — пародия на это знаменитое произведение. Представленное Кастильоне о том, каким должен быть образованный и воспитанный идеальный джентльмен, оставалось, к лучшему или к худшему, эталоном поведения для всех высших классов Европы на протяжении следующих пяти столетий. Помимо знаменитого «Придворного», к другим важным итальянским трактатам и диалогам на эту же тему относятся «Галатео: Правила вежливого поведения» (1558) Джованни делла Каса, «Нравственное установление» Алессандро Пикколомини (1560), «Трактат о трезвой жизни» Луиджи Корнаро (1558-1565) и «Искусство гражданской беседы» Стефано Гуаццо (1579). Влияние всех этих трактатов широко прослеживается в творчестве драматургов, пытавшихся изображать жизнь при дворе, в том числе в творчестве Шекспира. Но даже при том, что автор «Придворного» был товарищем Биббиены, Рафаэля, Бембо и т.д., а также внутри своей книги иногда делает очень удачные наблюдения, он прямо таки сходу разочаровывает своей любовью к философии платонизма:
«Есть люди, которые говорят, что поскольку очень трудно и даже почти невозможно найти человека столь совершенного, каким я желал бы видеть придворного, то излишне его и описывать, ибо пустое дело обучать тому, чему нельзя научиться. Им я отвечаю, что предпочту заблуждаться вместе с Платоном, Ксенофонтом и Марком Туллием, рассуждавшими об умопостигаемом мире и идеях, среди которых, по их мнению, существуют идеи совершенного государства, совершенного государя, совершенного оратора: ибо в нем также существует и идея совершенного придворного».
Этим он, в общем-то и занимается — конструирует невозможного сверхчеловека. Первая книга посвящена конструированию фигуры идеального придворного-мужчины. «Придворный» построен как диалог, разыгранный в урбинском дворце в кругу Элизабетты Гонзага и Эмилии Пии. Это не простой учебник норм поведения, а литературно оформленная серия диалогов, где реальные придворные и гуманисты несколько вечеров подряд обсуждают, каким должен быть совершенный придворный, затем — придворная дама, а затем — каков должен быть правильный союз придворного с государем. Кастильоне не просто перечисляет правила, а показывает идеальную придворную среду как пространство для применения изящной речи, спора, шутки и даже некоего самоконтроля.
Черта идеального придворного №1 — подвешенный язык для светских бесед о всякой бытовой чепухе. Нужно уметь задавать интересные вопросы и поддерживать уровень диалога. Черта идеального придворного №2 — быть благородного происхождения. Это простегивает человека к тому, чтобы не опозориться, и развиваться к лучшему. Безродному лоху наплевать, преуспел он, или стал преступником, потому что это все равно не попадет в учебники по истории. А благородный человек постоянно действует с оглядкой на нечто большее.
«Так вот, пусть придворный, кроме благородного происхождения, будет одарен и по этой части, имея от природы не только ум, красивые стать и лицо, но и некое изящество, и то, что называется породой, что с первого взгляда делало бы его приятным и любезным всякому».
Но вообще это диалог, так что не всегда там есть однозначное мнение по каждому вопросу, персонажи все таки периодические спорят. Но очевидная черта идеального придворного №3 — быть бравым воякой и солдафоном, Спартанцы, вперед! «Ведь как у женщины девственность, однажды нарушенная, уже не может быть восстановлена, так и слава дворянина, носящего оружие, будучи хоть единожды, хоть в мельчайшем деле трусостью или чем-либо другим недостойным, в глазах света навсегда померкнет и покроется позором». Правда, быть совсем уж быдло-воякой нельзя. Надо все таки совмещать это со всеми другими характеристиками благородства. На войне надо быть гопником, а на гражданке — щеголем. Сюда же относятся и требования быть крутым наездником и фехтовальщиком, которые идут отдельно, и требование уметь убить ебальники на гражданке, если быдло до тебя доебалось. Ну ещё надо быть крутым охотником. Это как бы мини-подготовка к военным действиям. Вообще требования отчасти напоминают античные аристократические стандарты, описанные Ксенофонтом. Всякая цирковая хрень типа хождения на канате — строго запрещено, ты ж не клоун, а волк в цирке не выступает. Танцевать конечно можно, но только изящно и сдержанно, а не как клоун. И тем не менее, при всем при этом, можно «играть в мяч»…
«Еще одно достойное и вполне приличное для придворного упражнение – игра в мяч, в которой прекрасно видны сложение тела, проворство и раскованность каждого его члена и все то, что видно почти в любом другом упражнении».
Черта идеального придворного №4 — быть фембоем, но не трансом! Короче, нужен мужественный вид, но с элегантным изяществом. Чтобы походить на женщину «слегка», а не слишком. Про этих последних говорится: «Пусть вид их выдает желание казаться и быть женщинами, но поскольку природа не создала их таковыми, то рассматривать их надо не как почтенных женщин, но как продажных блудниц, прогоняя не только от дворов государей, но и из общества благородных мужчин». Нельзя быть слишком огромным квадратным шкафом, как Джотаро или Дио, это грубо. Но нежелательно быть и слишком мелким и хрупким. Нужно среднее телосложение. Но если выбирать из крайностей, то предпочтительнее быть мелким и худеньким, чем шкафом.
Конечно же важное правило №5 это соблюдение изящества во всем и везде. Короче быть манерным *******. И точно «как пчела в зеленых лугах среди трав выбирает медоносные цветы, так и наш придворный должен будет подхватывать это изящество у тех, кто, по его мнению, им обладает». Это по сути одно из главных правил, так как его применяют всегда и везде и для всех отдельных правил в том числе. Самое главное тут, чтобы изящество было «естественным», вошло в привычку и делалось на автомате. Правило №6, связанное с интересами возрожденческих писателей — говорить на красивом итальянском языке. Тут идет длинный срач о том, какой диалект итальянского лучше, почему не латынь, и почему нельзя заимствовать слова из французского, испанского и т.д. — короче говоря, идеальный придворный должен следовать российскому закону о переименовании всех латинизированных названий. НО! Возвращаться к старине тоже нельзя! Так что никаких «ятей» и избушек вместо квартир. Правило №7 — обязательно обожай Платона и Сократа, и стоиков. Стремись к добродетели, читай исторические сочинения о великих полководцах и подражай им. Ну и вообще надо стараться быть начитанным вообще во всем:
«Итак, пусть наш придворный имеет незаурядные познания в науках – во всяком случае, в тех, которые называются гуманитарными; и знает не только латынь, но и греческий, ради многих и разнообразных творений, на нем столь божественно написанных. Пусть он хорошо разбирается в поэтах и не хуже – в ораторах и историках, да и сам имеет опыт сочинения стихов и прозы, особенно на нашем народном языке, ибо, кроме собственного удовольствия, у него не будет недостатка в приятных беседах с дамами, которым обычно нравятся такие вещи».
Надо в том числе разбираться в музыке, уметь читать ноты и играть на разных инструментах… «Скажу вам и о строгом Сократе, который, будучи уже весьма стар, выучился играть на лире. Помнится, я некогда слышал, что и Платон, и Аристотель полагают, что хорошо обученный муж должен быть также и музыкантом […] Даже Ликург одобрил музыку в своих суровых законах. И мы читаем, что и воинственные лакедемоняне, и критяне использовали в битвах лиры и другие инструменты мелодичного звучания..». И тоже самое касается живописи и т.д. короче, надо быть сверхчеловеком и уметь все на свете.
Правило №8 — служи своему повелителю, соблюдай субординацию и выполняй все приказы, даже если они по твоему мнению тупые. Ну и радуй своего господина отличной службой и отменными беседами. Там вообще огромнейший раздел про всю эту феодальную честь, но в нем есть и рассуждения о том, что делать, если начальник дурак и мразь и дает приказ, допустим, зарезать невинного младенца. Вроде как тут скорее согласны, что бесчестному правителю можно и не служить, но это всё равно остается чем-то неоднозначным. Последняя книга из 4-х в этом трактате вообще будет всецело посвящена этой теме служения во всех мельчайших деталях.
Правило №9 — одевайся не так, как тупая толпа на улице. В общем-то можно как угодно одеваться, это на вкус и цвет, но главное чтобы не как нормисы. В диалоге доминирует чувак, который критикует щеголей, и предпочитает строгие костюмы Джеймса Бонда, но это не обязательно. По одежке людей судить нельзя, но и одежка кое-что да показывает. Там будет много сказано и про огромную важность «первого впечатления». Но вообще смешно, как персонажей оскорбляет, что в Италии нет своего узнаваемого мем-костюма. Испанцев легко везде узнать по их стилю, турок тоже, поляков, англичан и т.д. — но итальянцы только всем этим модам подражают, а своего мема не создали. Правило №10 — выбирай крутых друзей, по принципу «скажи мне кто мой друг, и я скажу, кто ты». Если в твоей тусовке сплошная элита, то и ты тоже элита. Нормис — уходи.
Ну короче, надо знать много языков, и вообще реально быть сверхчеловеком. Все что можно нафантазировать как «хорошую» черту, надо срочно самому иметь. И таким образом, идеальный придворный должен уметь вообще все — владеть всеми искусствами, быть воином, ловеласом, танцором, академиком, который умеет хорошо и к месту пошутить (остроумию уделено вообще очень много места) и т.д. и т.п. Я не буду дальше это проговаривать. Это такие самоочевидные вещи, как вот следующая цитата: «Сейчас я не хочу слишком подробно распространяться о том, что и так хорошо известно: о том, например, что наш придворный не должен предаваться обжорству и пьянству, или давать волю какой-либо дурной привычке, или быть грязным и неопрятным в быту, с повадками деревенщины, которые и за тысячу миль напоминают о мотыге и плуге. Ибо человек такого сорта не только не имеет надежды стать хорошим придворным, но и дела ему никакого не поручишь, разве что овец пасти». Главное, что об этом нужно знать, что это стало учебником для аристократов именно в качестве примера галантных нравов, а не просто абстрактной идеальности. То, что они тут не занимают центральное место с первых же страниц — это не так важно. Все равно акцент делается именно на этом. Собственно поэтому главный человек тут, кто всех собрал, и кто выполняет роль как бы «ведущего» — это женщина, герцогиня Элизабетта Гонзага. И собственно поэтому здесь множество вставных историй, как бы иллюстрирующих принципы придворных, тоже относятся к женщинам и отношениям с женщинами.
Мотивы феминизма в трактате о галантном поведении
Обсудив сначала идеального сверхчеловека-мужчину, постепенно персонажи переходят к обсуждению сверхчеловека-женщины. Частично эти идеалы совпадают, поэтому, чтобы не повторяться, многое просто не будет проговорено. Заявлено, что все галантные темы придворного-мужчины следует знать также и придворной-женщине, но все что связано с силой, т.е. война, охота, фехтование и т.д., для женщины излишне. Вместо этого предлагается стандартный набор правил грамотного флирта. Но эти правила будут озвучены в самом конце книги о женщинах. Большую часть занимает спор между мужчинами-женоненавистниками и мужчинами-защитниками. Не успели эти последние заявить, что придворная дама должна хорошо разбираться в искусствах и науках, как тут же консерваторы завыли, что место женщины на кухне (буквально!), и все прочие стандартные аргументы всех веков, про малое количество выдающихся женщин в истории и т.д. По большей части защитники будут заниматься типичным для гуманистов копательством в древней истории, чтобы набрать побольше примеров выдающихся женщин. Это достаточно скучно, особенно если уже знаешь античную историю, хотя для своего времени должно было быть интересно. Но кроме набора историй о героических женщинах и т.д. — некоторые реплики звучат как социальный протест против закрепощения женщины уже здесь и сейчас, в XVI веке, и обвинения в адрес патриархального общества звучит очень даже неплохо.
«Бедняжки желают быть мужчиной не ради того, чтобы сделаться совершеннее, но чтобы, получив свободу, вырваться из-под того господства, которое мужчины захватили над ними своей собственной властью».
В итоге образ «придворной дамы» у Кастильоне одновременно возвышает женщину и тут же заключает её в жёсткую рамку внешней репутации. Если все свои сверхчеловеческие навыки мужчина-придворный должен активно использовать в делах, то женщина использует их только для украшения если не самого мужчины, так просто всего общественного пространства. Кастильоне не осмелился дать женщине свободу, которую в общем-то защищали в спорах его же герои, и в конце возвращается к тому, что нужно выполнять функции жены, во что бы то ни стало.
К слову, в статье с разбором ранних комедий Возрождения я говорил, что кардинал Биббиена местами напоминает эпикурейца и гедониста, особенно некоторыми местами в своей комедии «Каландрия». Так вот, персонаж Биббиены в сочинении «Придворный» вполне продолжает эту линию. Здесь он (Бернардо) веселый шутник, к которому все относятся, как к человеку почти легкомысленному, женственному и т.д. И вот, в одном из фрагментов, где какой-то быдлан (Гаспаро) начинает рассуждать о том, какие женщины низменные, против него снова выступает именно Биббиена.
Полностью третья книга о женщинах опубликована отдельно: Диалог о женщинах из трактата Кастильоне. Крайне рекомендуется к прочтению.
Кроме сравнительно неплохих фрагментов с защитой женщин от нападок справа, в книге есть ещё один очень неплохой фрагмент с обсуждением консервативного нытья о падших нравах современности. Этот пассаж довольно длинный, но я выделю только основную его часть:
«Я не без удивления многократно размышлял о том, откуда возникает заблуждение, которое, поскольку оно обычно наблюдается в стариках, можно считать их естественным свойством: почти все они расхваливают прошлые времена и порочат нынешние, браня наши нынешние поступки и обычаи и все, чего в своей молодости не делали они, зато утверждая, что всякий добрый обычай, всякий добрый образ жизни, всякая добродетель и вообще все на свете непрестанно ухудшается. И кажется прямо-таки противным разуму и достойным удивления, что зрелый возраст, который обычно, в силу долгого опыта, делает рассуждение людей более совершенным, в этом именно вопросе его настолько портит, что они не понимают одного: если бы мир постоянно только ухудшался и отцы вообще были лучше детей, мы еще задолго до нынешних времен достигли бы такой степени зла, что ему уже некуда было бы ухудшаться дальше. Однако видим, что не только в наши дни, но и в прошлом всегда существовал этот порок, свойственный пожилому возрасту, как явствует из сочинений многих древнейших писателей, а особенно комиков, которые полнее, чем другие, представляют картину человеческой жизни. И я считаю, что причина этого ложного мнения у стариков в том, что годы, уходя, уносят с собой многие удобства и среди другого исторгают из крови бо́льшую часть животных пневм, отчего телесный состав изменяется и ослабевают те органы, посредством которых душа осуществляет свои добродетели […] И представляется мне, что старики находятся в положении тех, кто, выплывая из гавани, неотрывно смотрит на берег, и им мерещится, будто корабль стоит на месте, а берег движется, тогда как все происходит наоборот».
Воспитание просвещенного монарха
Четвёртая книга превращается политико-нравственное сочинение, в классическую литературную форму «Зерцала» для принцев, т.е. наставления к монархам, чтобы они превращались в просвещенных и благородных правителей. Здесь консервативный враг женщин из третьей книги — Оттавиано Фрегозо задаёт конечную цель придворного. Он ведь на то и придворный, что не просто сам для себя тренируется во всех искусствах, а обязан служить! Его задача — не просто нравиться, а использовать своё обаяние, образование и доступ к государю для того, чтобы направлять правителя к добру и отворачивать его от зла. Первой проблемой становится вред льстецов. Государям бывает трудно говорить правду, потому что обладая огромной властью, они склонны превращаться в тиранов, а любые попытки ограничивать их власть начинают казаться посягательством, наглостью. Как любой ребенок, государь тоже любит похвалы и ненавидит запреты. Тем не менее, это и есть главная задача хорошего придворного. Он не должен бояться говорить правду и спускать государя с небес на землю. Здесь почти прямым текстом идет ссылка на Платона, мол искусство управлять государством это такой навык для узкого специалиста, как игра на скрипке для скрипача. Стыдно быть правителем и не уметь правительствовать. Кто же может научить государя этому ремеслу? Конечно же философы. И тут идет целая серия примеров из античности, когда правители направлялись своими учителями-философами (конечно же, без Сенеки и Нерона и т.д., только где это казалось рабочим методом). Современные правителя философов не любят, и это большая проблема. Идеальный же правитель, как не трудно понять, должен быть любителем спартанской военщины, консерватизма, элитаризма и всем прочим вещам, которые нравятся Платону или Ксенофонту. В любой непонятной ситуации — культивируй стоические добродетели. Все эти галантные развлечения, о которых говорилось выше — должны быть оружием придворного, с помощью которого правитель незаметно для себя самого, начнет превращаться из дерьма в шоколад:
«Так он [придворный] сможет повести правителя суровым путем добродетели, как бы осеняя его тенистыми ветвями и осыпая прелестными цветами, чтобы облегчить тому, чьи силы слабы, утомление от трудного пути, – и когда музыкой, когда боевыми и верховыми упражнениями, когда стихами, когда беседами о любви и всеми иными способами, о которых говорили наши друзья, постоянно занимать его честными удовольствиями, с помощью этих приманок непрестанно напечатлевая в нем добродетельные навыки, обольщая целительным обманом, подобно осторожным врачам, которые нередко, желая дать больному и слишком нежному ребенку горькое лекарство, намазывают горлышко сосуда чем-то сладким. С помощью этого покрова удовольствия всегда и везде преследуя свою цель, придворный заслужит бо́льшую хвалу и награду, чем любым другим добрым делом на свете. Ибо нет никакого блага, которое столь послужило бы общей пользе, чем добрый государь, и нет зла, которое бы так всем вредило, как государь злой».
В связи с этим поднимается классический вопрос — можно ли научить добродетели, и, конечно же, раз мы хотим переделать плохого правителя в хорошего, то это возможно. Позиция здесь примерно сравнима с софистами, которые признавали некую степень врожденности характера и навыков, но считали, что это имеет меньшее значение, чем сила воспитания. Здесь же обсуждается что такое добродетель, и используется снова же платонизм, с концепцией зла — как незнания блага: «Поэтому добродетель почти можно свести к рассудительности и умению избирать доброе, а порок – к безрассудству и неведению, которые отнимают верное суждение. Ибо люди никогда не избирают зло, думая, что оно зло, но обманываются неким подобием блага». И тут же производится выпад против эпикурейцев, которые якобы делают сплошное зло, и делают это сознательно, отлично зная, что их поступок считается злом. Стандартный выпад против платонизма, который всё же парируется.
– Однако есть много таких, которые ясно сознают, что творят зло, и все-таки его творят, – заметил синьор Гаспаро, – оттого что удовольствие, которое они получают в настоящем, для них перевешивает ту кару, которая их еще, может быть, не настигнет, – как воры, убийцы и им подобные.
– Истинное удовольствие всегда благо, а истинная скорбь всегда зло, – отвечал синьор Оттавиано. – Но те, о ком вы сказали, обманывают себя, принимая ложное удовольствие за нечто истинное, а истинную скорбь за нечто ложное, и через ложные удовольствия часто впадают в истинные беды.
Так вот, искусству отличать истину от лжи научиться можно, и добродетель, с чьей помощью мы избираем то, что поистине благо, может быть названа истинной наукой, более полезной в человеческой жизни, чем любая другая, ибо она изгоняет неведение, от которого, как я уже говорил, рождается всякое зло.
Пьетро Бембо здесь ещё пытается возражать, что зло не является на все 100% незнанием, но его тоже заглушают простым цитированием Платона. На него набрасываются и защитники женщин из третьей книги (Маньифико и Чезаре), считая что платонизм требует от государя стать стоиком и монахом-отшельником, а такой государь вряд ли будет великодушным, щедрым и снисходительным. На это стоико-платонический Оттавиано отвечает как и античные стоики, что его неправильно поняли, что он снисходительно допускает немножечко аффектов и не требует от человека становится бесчувственным камнем и т.д. Бесполезная ремарка, после которой он снова начинает делать ровно то, в чем его и обвиняют.
Как только Оттавиано сделал паузу, его подхватил другой враг женщин, стоик Гаспаро, чтобы задать следующий вопрос: что лучше, просвещенная монархия или хорошо устроенная республика? Вопрос, который поднимался неоднократно в литературе Ренессанса, и как правило заканчивался признанием приоритета монархии. Это делали как флорентийские должностные лица во времена Республики (монархию открыто защищал канцлер Флоренции — Салютати), так и просто рядовые гуманисты, вроде Брандолини в его книге «Сравнение республик и королевств» (1493). Стоичный Оттавиано, как и стоило ожидать, тут же высказывается в пользу монархии, ссылаясь как на примеры иерархии в природе, так и на логику господства Бога надо всеми. В защиту республики высказывается Пьетро Бембо, ссылаясь на Бога, который дал людям свободу воли, явно не для того, чтобы сразу же её забирать. На это Оттавиано отвечает снова банальным цитированием Платона и Аристотеля, рисуя три хороших и три дурных формы правления. Вечная классика защиты мракобесия. Дальше он рисует стандартные картины того, как прекрасно это, когда ты подчиняешься и служишь, как это прописано в самой нашей природе, и как же круто, если твой хозяин ещё и хороший человек! Всю эту исповедь сознательного раба здесь нет смысла приводить.
Следующий вопрос тоже весьма типичен, особенно для Ренессанса. У нашего боевого раба спрашивают, «какая, по-вашему, жизнь, деятельная или созерцательная, больше подобает государю?». Боевой раб Оттавиано тут же отказывается отвечать, потому что это только государь может знать, что ему подобает, и не дело это для раба, указывать государю! Но его заставляет отвечать сама герцогиня, и он отвечает банально про золотую середину, где надо заниматься и тем и другим. Но всё таки делает небольшой перевес в пользу созерцательной жизни (т.е. монарх судит подданых, издает законы, занимается просвещением масс (??) в общем, монарх теоретизирует). Дальше следуют рассуждения об умеренности, о том каким должен быть государь во время войны и во время мира, и рассуждения на тему того, что мир — это цель войны, а воспитание государя должно начинаться с привычки и завершаться на уровне осознания разумом. Есть тут и немного рекомендаций по правильному менеджменту персонала, как правителю лучше управлять государством и какие науки надо изучать. Но все это не имеет особого значения.
Как обычно, хотя Оттавиано ведущий в этой теме и занимает большую часть текста, ему оппонирует либерал Чезаре: «Конечно, синьор Оттавиано, нельзя сказать, что ваши доводы лишены резона и пользы. Однако я склонен думать, что если вы с их помощью будете образовывать вашего государя, то заслужите скорее звание хорошего школьного учителя, чем хорошего придворного, а он будет больше похож на дельного управителя, нежели на великого государя». Но он здесь скорее выступает в негативном свете, и тянет в ту сторону, что государь должен беспокоится о величии, и жаждать крупных завоевательных походов, чтобы потом его сравнивали с Цезарем, Александром и т.д. А идеальным поводом для этого деяния он считает поход против мусульман ради освобождения восточных границ бывшего Рима. Здесь придворные начали перебирать варианты и сошлись на кандидатурах короля Франции и короля Испании. Но оспорить дополнение Чезаре не так-то трудно. То, что он называет мелочным, т.е. попечение о благосостоянии жителей своего королевства — на самом деле гораздо важнее, чем желание лично прославиться в походах.
Финал трактата неожиданно переводит разговор из политики в неоплатоническую метафизику любви. После вопроса, должен ли придворный быть влюблён, слово получает Пьетро Бембо. Сначала он объясняет, что любовь есть желание наслаждаться красотой, а красота сама по себе имеет божественное происхождение. Ошибка большинства влюбленных, особенно молодых, состоит в том, что они принимают телесную красоту за нечто, чем можно обладать через чувственное наслаждение. Отсюда происходят ревность, мучения, пресыщение, слезы, страдания и всякая неустроенность любовной жизни. Далее Бембо противопоставляет такой чувственной любви другую — разумную и возвышенную. Молодым еще можно в известной степени простить подчинение страсти, потому что в них сильнее чувственная природа; но для зрелого человека это уже недопустимо. Старший возраст, если он соединен с мудростью, как раз лучше подходит для истинной любви. Человек должен не стремиться к телесному обладанию, а любоваться красотой глазами и слухом, почитать женщину, служить ей, заботиться о ее нравственной чистоте и любить в ней не только тело, но и душу. Такая любовь не унижает, не влечет позора и может даже допускать поцелуй, но только как соединение душ, а не как уступку похоти.
Затем Бембо утверждает, что красота неотделима от блага. Прекрасное тело обычно есть знак прекрасной души, а сама красота присутствует и в природе, и в мироздании, и в человеческом искусстве. Отсюда любовь к одной красивой женщине может стать ступенью к более высокому созерцанию. Сначала человек учится видеть красоту не в одном теле, а в нескольких, потом — красоту вообще во всех телах, затем — внутреннюю, духовную красоту, и наконец восходит к божественной красоте как источнику всего прекрасного. Так любовь превращается из земной страсти в путь очищения души и приближения к Богу. В конце речь Бембо становится почти молитвой к Любви, как космической и божественной силе, соединяющей мир, очищающей душу и ведущей человека к истинному блаженству. Его слушают с восторгом и почти как в религиозном экстазе. После этого возникает новый спор: способны ли женщины к такой же божественной любви, как мужчины. Окончательного решения не дают: спор откладывают до следующего вечера, предвкушая что Гаспаро (враг женщин) снова начнет сраться с Маньифико (защитником). Между тем обнаруживается, что за беседой уже прошла вся ночь, и собеседники расходятся на рассвете.
Галатео — пособие о том, как правильно подтирать задницу при дворе
Если совсем сократить до пары абзацев, то содержание «Придворного» можно описать так. Кастильоне строит идеал человека двора, который сочетает воинскую доблесть, литературную культуру, художественный вкус, телесную изящность, речевую ловкость, эмоциональный самоконтроль и политическую полезность. Затем он создаёт параллельный, но более ограниченный идеал придворной дамы. Затем показывает, что всё это нужно не ради салонной игры как таковой, а ради воспитания власти изнутри, через влияние на государя. И, наконец, увенчивает всю конструкцию учением о любви как движении от чувственного к духовному. Весь трактат пронизан платонизмом от и до, но несмотря на это, местами встречаются проблески либеральной и прогрессивной мысли.
И все таки этот трактат носит скорее обще-теоретический характер. Он говорит не столько о стандартах этикета для придворного, сколько о глобальных принципах этики, которым стоит руководствоваться важным персонам. Не случайно здесь много места посвящено философии, политологии, литературным спорам и т.д. А вот о придворном поведении в самом популярном смысле этого слова — говорится уже в совсем другом сочинении, в «Галатео: Правила вежливого поведения» (1558), которая пользовалась не меньшей популярностью, чем «Придворный» Кастильоне. Само слово Galateo стало в Италии синонимом учения о хороших манерах. Автор этой книги — поэт, дипломат, священник и даже инквизитор Джованни делла Каза (1503-1556). Его биографию я не буду даже расписывать, проще найти её в других источниках. Точно также я не буду слишком детально описывать и его сочинение. Книга «Галатео» — это руководство по правилам поведения в обычной общественной жизни, написанное в эпоху Возрождения, рассматривает такие темы, как одежда, манеры за столом и беседа. Делла Каза не дожил до того момента, когда его рукопись получила широкое и долгосрочное признание, которое произошло вскоре после её публикации. Она была переведена на французский (1562), английский (1576), латинский (1580), испанский (1585) и немецкий (1587) языки и читалась и изучалась каждым поколением.
«Галатео» Делла Каза построен как наставительная беседа старшего человека с юношей, вступающим в светскую жизнь. Автор сразу даёт понять, что речь пойдёт не о высших добродетелях и не о глубокой морали, а о повседневных формах поведения: как сидеть, говорить, есть, шутить, двигаться, одеваться и срать держаться среди других. Но именно в этом, по его мысли, и решается вопрос, приятен ли человек обществу или тягостен. Вежливость у Делла Каза основана не столько на нравственном добре, сколько на способности не раздражать других и не нарушать общую гармонию общения. Первая большая тема трактата — всё, что оскорбляет чувства окружающих. Делла Каза подробно перечисляет телесные и бытовые непристойности: нельзя громко зевать, кашлять, чихать, плевать, сморкаться при людях так, словно это ничего не значит; нельзя рассматривать свой платок после сморкания, дышать в лицо собеседнику, шумно есть, чавкать, нюхать пищу, передавать другим надкусанное или уже отпитое. Особенно его раздражает всё, что делает человека физически отвратительным в глазах других. За столом, по его мнению, недопустимы грубость, грязь, жадность и та животная манера, при которой человек как будто не ест, а набрасывается на пищу. Даже слуги, подающие еду, должны быть опрятны и не вызывать отвращения.
Дальше Делла Каза переходит к вещам, которые уже не столько неприятны чувствам, сколько оскорбительны для собеседников. Когда ты на людях, то нельзя спать, разваливаться, бесцельно ходить по комнате, читать письма при других, стричь ногти, чесаться, барабанить пальцами, сидеть небрежно и вызывающе. Всё это показывает презрение к присутствующим. В ту же категорию он относит сварливость, заносчивость и привычку во всём противоречить. Человек должен быть приветливым, мягким, общительным, уметь подстраиваться к компании, а не ломать её настроение своим упрямством или важностью. Особое место занимает рассуждение о церемониях — поклонах, формулах почтения, словесных любезностях. Делла Каза понимает, что всё это часто пустая условность и почти социальная игра, но считает, что идти против обычая неразумно. Церемонии нужны, пока они умеренны и соответствуют месту, времени и положению людей. Если же они становятся чрезмерными, вежливость превращается в смешную комедию. Здесь он явно предпочитает меру и естественность.
Очень важна для него и правильная речь. Нельзя постоянно спорить, поправлять других, навязывать советы, говорить резко и унизительно, перебивать, отнимать разговор у собеседника или превращать беседу в состязание самолюбий. Не стоит поправлять людей грубо и прямо, лучше смягчать несогласие. Точно так же недопустимы грубые шутки, насмешки над физическими недостатками, язвительное остроумие. Хорошая шутка, по Делла Каза, должна быть лёгкой и безобидной, а не унижать человека. Развлекать общество грязными словами, гримасами и непристойными намёками тоже нельзя. В языке и манере разговора он требует середины: речь не должна быть ни площадной и грубой, ни слишком книжной, напыщенной и риторической. Нужно говорить ясно, приятно и уместно. То же относится к внешнему облику. Одежда, походка, жесты, поза, выражение лица. Всё должно быть соразмерным, без жеманства, щегольства, вычурности или неряшества. Человек не должен ни шокировать, ни выставлять себя напоказ.
В конце трактата Делла Каза вновь возвращается к мелочам повседневного поведения — особенно за столом и в телесной сфере. Он запрещает почти всё, что может показаться другим грязным, комичным или непристойным: отрыжку, шумное питьё, ковыряние в зубах напоказ, мытьё, расчёсывание, раздевание и прочие действия, которые надо оставлять для уединения. Общий вывод таков: сами по себе эти проступки малы и незначительны по отдельности, но именно из них складывается образ в целом неприятного человека. Поэтому вежливость — это искусство жить с людьми так, чтобы не быть для них ни отвратительным, ни тяжёлым, ни смешным.