После беглого просмотра книги Прохаски (обзора на нее нет, поскольку она того не стоит, но есть комментарий в телеграме), и обзора книги Пинеля, следующим я решил просмотреть работу («Опыт теоретический и экспериментальный о гальванизме», 1803) итальянца Джованни Альдини (1762-1834), племянника Гальвани и последователя его электрических опытов. Он первый из физиологов, кто перешел от опытов над мертвыми лягушками к опытам над мертвыми людьми, и их отрубленными головами. При этом можно встретить упоминания о том, что Альдини искренне намеревался воскресить мертвых с помощью электричества. Вот что пишет Википедия:

18 января 1803 года в Лондоне была его самая выдающаяся демонстрация, а именно гальванические экзерсисы с купленным телом повешенного убийцы. Он подсоединял полюса 120-вольтного аккумулятора к телу казнённого убийцы Джорджа Форстера (George Forster). Когда Альдини помещал провода на рот и ухо, мышцы челюсти начинали подёргиваться, и лицо убийцы корчилось в гримасе боли. Левый глаз открывался, как будто хотел посмотреть на своего мучителя. Газета London Times писала: «Несведущей части публики могло показаться, что несчастный вот-вот оживёт».
..
Вот как был описан этот опыт Альдини одним из его современников: «Восстановилось тяжёлое конвульсивное дыхание; глаза вновь открылись, губы зашевелились и лицо убийцы, не подчиняясь больше никакому управляющему инстинкту, стало корчить такие странные гримасы, что один из ассистентов лишился от ужаса чувств и на протяжении нескольких дней страдал настоящим умственным расстройством».

Такие представления назывались «электрическими плясками». Влияние этих опытов на «Франкенштейна» поэтому более чем вероятно. Однако, как и его дядя, Альдини был виталистом, хотя и верившим в существование электрического тока, генерируемого в мозге и протекающего по нервам, чтобы снабжать мышцы энергией. Теории Альдини о том, что электричество это связующих мостик между материей и жизненной силой оспаривал материалист Уильям Лоуренс (его я ещё буду вычитывать позже). Альдини также проводил исследования маяков и противопожарных устройств, а также применял методы электротерапии для реабилитации пациентов с психическими расстройствами (сообщая о полной реабилитации пациентов после транскраниальной электрической стимуляции), предвосхищая электротерапевтические методы следующего столетия. В знак признания его заслуг Альдини был посвящен в рыцари императором Австрии и назначен городским советником в Милане. Он потратил значительную сумму на основание школы естественных наук для ремесленников в Болонье. В 1804 году он стал членом-корреспондентом Баварской академии наук. В 1819 году Альдини впервые провел электростимуляцию сердец обезглавленных людей и рекомендовал гальванические токи для лечения обмороков. 

Опыт теоретический и эксперементальный о гальванизме

Большего погружения в биографию здесь и не нужно, теперь можно переходить к книге. Я пользуюсь не оригиналом, а французским изданием 1804 года. Эта версия книги открывается посвящением Бонапарту, тогда ещё первому консулу. Альдини напоминает, что Бонапарт ещё в Италии позволил ему демонстрировать главные гальванические опыты, несмотря на активные военно-политические дела. Он связывает судьбу новой науки с государственной поддержкой, и поэтому Бонапарт представлен как покровитель наук, а открытие Гальвани — как дело, которое под такой политической защитой должно получить бессмертие вместе с именем самого Бонапарта. Во введении Альдини строит историю науки как историю маленьких зародышей, которые веками лежат почти без всякой пользы, пока не попадут в руки Человека, гения, способного дать им развитие. В основном это панегирик уже умершему Гальвани. Вступительная статья Альдини прикольная. Написана она красиво и поэтично. Даже в коротеньком разделе про историю науки, где он сравнивает науку об электричестве с другими и сожалеет, что она так долго находилась в зачаточном состоянии: 

«Любая область науки, и в особенности теория «животного электричества», являет нам ту же картину. Ибо чем было электричество, когда Фалес Милетский совершил свое открытие? И чем оставалось оно на протяжении долгих столетий в руках Плиния, Страбона, Диоскорида и Плутарха? В течение этого долгого времени оно было лишь зерном, сокрытым в земле и ожидавшим более счастливых рук, дабы обрести свою истинную ценность; и даже знаменитые мужи, взрастившие и возвысившие его — Гильберты, Мушенбруки, Нолле, — не имели ни малейшего представления о том обилии плодов, которые суждено было пожать Далибару, Франклину и Вольте — ученым, чьи многочисленные труды охватывают важнейшие явления природы».

Но там есть и гораздо более высокопарные оды человеческому гению. Дальше он таки с первых страниц признает, что поддерживает теорию витализма. Вот, например, в этих строчках: 

«Столб, изобретенный профессором Вольтой, навел меня на мысль о средстве, более совершенном, нежели любое из тех, что применялись до настоящего времени для оценки действия жизненных сил. Я провел над телами казненных опыты, из которых физиология, как я полагаю, сможет извлечь немалую пользу.
[…] Сколь бы благотворным ни казалось открытие гальванизма, обогатившее сокровищницу наших знаний сведениями о сем возбуждающем начале, я вряд ли нашел бы в том удовлетворение, если бы не представлялось возможным обратить его на облегчение страждущего человечества. Наблюдая то могучее действие, которое он оказывает на органы, лишенные жизни, мы естественным образом пришли к заключению о его влиянии и на те органы, что всё еще пребывают под властью жизненных сил».

Дальше Альдини объясняет план книги. Первая часть должна показать действие гальванизма без металлов и описать его общие свойства. Вторая — исследовать силу гальванизма по отношению к «жизненным силам», главным образом на животных и человеческих трупах. Третья — перейти к медицинскому применению. Отдельные результаты будут вынесены в приложение, где описываются новые физические и химические приборы. Важна также его осторожность. Альдини прямо говорит, что не считает возможным дать полную и строгую теорию гальванизма. Он указывает на авторов, которые уже пробовали медицинское применение гальванизма: Пфафф, Гумбольдт, Вассалли, Риттер, Грапенгиссер и другие. Но Альдини считает, что их успехи преждевременно заставили многих смотреть на гальванизм как на уже завоёванное медицинское средство. Он резко предостерегает от такого энтузиазма. Новая практика ещё «в колыбели», применять её ко всем болезням без разбора нельзя.

Часть первая: О природе и общих свойствах гальванизма

Первый крупный раздел книги это защита гальванистской позиции против слишком прямого сведения этого явления к действию металлов. Альдини не отвергает Вольту и его батарею; наоборот, он широко использует вольтов столб. Но его главная цель — показать, что металлы усиливают и направляют действие, а не создают сам принцип. Проще говоря, гальванизм связан с самой животной машиной. В первом положении Альдини формулирует исходный тезис: мышечные сокращения вызываются развитием особого флюида в животной машине; этот флюид проводится от нервов к мышцам и может действовать без металлов. Он отталкивается от Гальвани, который называл этот принцип «животным электричеством». Сам Альдини пока не хочет решать, тождественен ли гальванизм обычному электричеству; ему важно сначала доказать факт действия. Дальше он приводит целую серию описаний опытов над трупами. Они построены на соединении частей животных тел с подготовленной лягушкой, служащей чем-то вроде живого электрометра. Без всяких металлов, делая замкнутую цепь из разных существ, он наблюдает проводимость электричества, и особенно хорошую в тех случаях, когда связываются нервные системы. Приводить все эти примеры не буду, но смысл этих опытов — показать, что животные ткани могут образовать проводящую систему без металлического аппарата.

«Полагаю, что подобного рода опыты неоспоримо доказывают: гальванизм есть флюид, присущий самой животной машине, не зависящий ни от влияния металлов, ни от какой-либо иной посторонней причины».

В третьем положении речь идёт уже о человеческой машине. Но здесь пока без опытов над трупами, а вполне ещё безобидные примеры электромагнитного взаимодействия человеческой руки и частей животных. Здесь же Альдини связывает свои опыты с теорией Гумбольдта о «гальванической атмосфере». Идея такова. Вокруг нервов и мышц может существовать зона действия, так что раздражение иногда начинается ещё до грубого механического контакта. Альдини даже предлагает использовать это для объяснения некоторых необычных ощущений: хирургический инструмент, приближаясь к нервной ветви, может вызывать боль не только потому, что он её касается, а потому, что входит в её «атмосферу». Вообще когда Альдини демонстрирует замкнутые цепочки из животных и сравнивает их с батареей Вольта, на ум приходит сцена из JoJo с людьми из колонн.

«Пусть четверо или более человек, взявшись за руки, предварительно смоченные в растворе хлористого натра, образуют длинную живую цепь; пусть первый из них держит в руке мышцы препарированной лягушки: если последний человек, находящийся в противоположном конце зала, коснется спинного мозга или бедренных нервов — возникнут сокращения; если же прервать эту живую цепь, сокращения мгновенно прекратятся».

Общий вывод первых шести положений таков: Альдини пытается отбить главный удар вольтианцев. Если сокращения возникают без разнородных металлов, а иногда вообще без металлов, то металл не является первоисточником явления. Он может быть усилителем, проводником, удобным аппаратом, но не сущностью гальванизма.

В седьмом положении Альдини делает уступку Вольте: разнородность металлов действительно увеличивает силу сокращений. Но это усиление не доказывает, что сама причина сокращений металлическая. Металлы это удобный инструмент для опытов, отличные проводники электричества, и они будут полезны в изучении животного электричества, но всё же преувеличивать их значение не стоит. В восьмом положении Альдини пытается связать гальванизм с химией воздуха. Он рассматривает Лейденскую банку, вольтову батарею и животные вещества как системы, которые при определенных условиях поглощают компоненты атмосферного воздуха. Девятое положение посвящено пламени как нарушителю электрического и гальванического действия. Альдини ставит опыт с Лейденской банкой: если провести часть системы через пламя, банка теряет часть электричества или разряжается так, что человек в цепи не чувствует удара. Точно также он ставит ещё другие опыты, которые доказывают тот же эффект пламени на все гальванические эффекты. В десятом положении Альдини проверяет, может ли гальванизм действовать через жидкую среду, и находит что да, вполне может. Но уже в следующем разделе, снова возвращаясь к теме жидкой среды и к рыбам, которые пользуются электричеством, он высказывается вполне в духе человека, который принимает логику телеологии:

«В этой связи нельзя не восхититься мудростью природы, устроившей так, что моря, в которых обитают рыбы, столь преизобильно насыщены хлоридом натрия».

Одиннадцатое положение касается действия «обычного» электричества на гальванические аппараты. В этих опытах он фактически исследует не тождество, а взаимодействие двух режимов электрического действия. Двенадцатое положение утверждает, что гальваническое действие увеличивается, если в дугу связи вставить проводники большой «ёмкости». Тринадцатое положение говорит о быстром прохождении гальванизма через длинную цепь. Оно продолжает опыты с человеческими цепями. И снова тут показаны несколько людей, смоченные руки, раствор соли, лягушка на одном конце, раздражение на другом. При замыкании цепи сокращения возникают сразу. В 14-м положении Альдини ставит опыты с так называемой «электрической атмосферой», а в 15-м влияние разных препаратов, в т.ч. опиума, на усиление или ослабление действия токов. 

Шестнадцатое положение — теоретический центр первой части книги. Здесь рассматривается сходство и различие электричества и гальванизма. При всех очевидных сходствах, он настаивает, что электрические явления обычно имеют причиной движение, тогда как в гальванизме движение чаще является результатом; для обычного электричества иногда достаточно одного проводника, а для гальванического действия требуется система из двух разнородных или функционально различных элементов; электрические животные вроде торпеды действуют под влиянием воли животного, а искусственный гальванизм — нет; некоторые тела хорошо передают гальванизм, но плохо проводят обычное электричество, и наоборот. Он также приводит опыты Вассалли. Прохождение гальванического тока через тело лягушки могло приводить к разложению её жидкостей и сильному вздутию, чего не наблюдали при воздействии обычными электрическими искрами. Это даёт Альдини основание утверждать, что гальванизм имеет особый химико-физиологический способ действия, не сводимый к электрическому удару.

«Из всего изложенного я заключаю, что теории Гальвани и Вольты способны бесконечно дополнять и прояснять друг друга. И хотя эти два ученых мужа следовали разными путями, они оба равным образом способствовали освещению одних и тех же положений учения».

После этого, в семнадцатом положении Альдини предлагает гипотезу «животной батареи». Короче говоря, если возможна неметаллическая батарея, то возможна и батарея из одних животных веществ. Он пытается представить животный организм как самоорганизованный электрический аппарат, где нервы, мышцы и жидкости образуют цепи, полюса, проводники и накопители. 

Часть вторая: О власти гальванизма над жизненными силами

По оглавлению эта часть состоит из четырёх секций: (1) опыты на разных животных; (2) опыты на трупах казнённых; (3) действие на мозговые оболочки, корковое вещество мозга и сердце; (4) опыты на человеческих трупах после естественной смерти. Если в первой части Альдини защищал существование гальванизма как особого животно-электрического действия, не сводимого к металлам, то теперь он хочет проверить, как этот агент действует на остаточную жизненность органов. Его интересует, какие ткани ещё отвечают, когда обычная раздражимость почти исчезла; какие органы теряют способность к сокращению раньше; можно ли с помощью гальванизма отличить полную смерть от временного угасания функций. Альдини прямо говорит, что его подтолкнули «отважные опыты Гумбольдта над самим собой». Но действие вольтова столба оказалось настолько сильным и опасным при применении к человеку, что он предпочёл сначала перейти к опытам на теплокровных животных. Организация теплокровных животных достаточно близка к человеческой, поэтому их можно использовать как предварительную модель перед опытами на человеке. Альдини подчёркивает, что прежде чем говорить о медицинском применении, нужно изучить само влияние гальванизма на «жизненные силы». Здесь Альдини приводит длинный пример из своей биографии, как его исследования были представлены французскому Институту, и там их повергли всестороннему анализу и критике. Критиковали его такие знаменитости, как Бертолле и Лаплас, а таким известным ученым, как Био — было поручено проводить дополнительные, как бы проверочные опыты, и в итоге Альдини получил признание. 

Первая секция второй части начинается с опытов на теплокровных животных: быках, телятах, ягнятах, птицах, собаках и других. Альдини рассматривает их как промежуточное звено между лягушкой и человеком. Приводить примеры этих опытов я здесь не буду, потому что описания эти звучат слишком жестоко, и проводятся не только на трупах, но и на живых (вивисекция). Кстати, отдельно отмечено, что светляки под влиянием гальванизма светятся сильнее. Если подвести итог первой секции, то гальванизм действует на теплокровных животных вполне заметно и закономерно, но не одинаково на все органы. Лицевые мышцы, язык, веки, конечности и многие скелетные мышцы отвечают охотно; сердце ведёт себя капризно и часто теряет гальваническую возбудимость раньше, чем другие мышцы. В каком-то смысле, это уже почти программа сравнительной электрофизиологии.

«Мне не известно, чтобы кто-либо прежде меня проводил подобного рода изыскания на человеческом трупе при помощи вольтова столба; впрочем, знаменитый Биша, чья безвременная кончина стала тяжелой утратой для развития анатомии и физиологии, предпринял в этой области несколько полезных попыток и, без сомнения, продвинулся бы гораздо дальше, если бы не преждевременная смерть, о которой мы все глубоко сокрушаемся».

Вторая секция переносит опыты на человеческие тела после казни. Альдини интересует не зрелищность сама по себе, а остаточная жизненность человеческих органов сразу после смерти. Тут он ссылается и на представления и опыты неких Туринских профессоров, и вообще дает понять, что подобные эксперименты ставил тогда не только он один. Третья секция теоретически самая насыщенная. Она начинается с вопроса, который давно уже дебатировался среди физиологов: чувствительны ли мозговые оболочки и корковое вещество мозга? Альдини говорит, что Галлер и сторонники его системы считали мозговые оболочки нечувствительными даже при раздражении сильными стимулами. Но последующие опыты, по Альдини, показали обратное. Оболочки могут реагировать на лёгкое трение железной пластиной или на прикосновение нитрата серебра; при воспалении они вызывают сильные боли. Он упоминает Фогеля и Куллена, которые объединяли симптомы воспаления коркового вещества и его оболочек под названием френита. При этом Альдини осторожен. Он допускает, что гальванизм может быть особым стимулом для мозговых оболочек и коркового вещества, но не хочет преждевременно утверждать это как доказанный факт. Причина простая. Оболочки и корковая субстанция покрыты животной влагой, которая сама может проводить гальваническое действие к мышцам. Значит, сокращение лица при касании мозга ещё не обязательно доказывает «чувствительность» самого мозга; оно может доказывать проводимость через влажные ткани. Затем идут сравнительные опыты с детализированными описаниями вскрытий, опыты на мозге и сердце разных животных и т.д. В последней секции этой второй части, где он говорит про опыты над трупами, чья смерть была естественной — ничего интересного, кроме упоминания одного интересного автора:

«Профессор Пинель со всем рвением содействовал моим опытам; он лично наблюдал мышечные сокращения, вызванные у пожилой женщины, скончавшейся от гнилостной горячки. Тот интерес, который он проявил к моим изысканиям, побудил меня поделиться с ним различными соображениями касательно облегчения участи несчастных, вверенных его искусству и благодетельному попечению в больнице Сальпетриер..
[…] Опыты, проведенные над телами людей, умерших естественной смертью, имеют величайшее значение для физиологии. Я льщу себя надеждой, что дальнейшее подробное изучение этих вопросов позволит нам однажды лучше постичь природу жизненных сил и их различную продолжительность в зависимости от пола, возраста, темперамента, болезней и даже климата или атмосферных изменений».

Часть третья: О применении гальванизма в медицине

На протяжении всей книги автор не устает хвалить своего дядю Гальвани, а здесь уже и прямо называет того философом, глубоким мыслителем. Третья часть посвящена вопросам медицинской практики, и по размеру она самая крупная в книге, хотя по содержательности самая невзрачная. Заметно, что Альдини всё время балансирует между энтузиазмом и страхом перед шарлатанством. Он хочет сделать из гальванизма медицинский инструмент, но не хочет, чтобы его судьба повторила судьбу модных электрических «чудо-лечений» XVIII века. Он возвращается к тебе различия гальванизма и электричества, чтобы доказать пользу от первого и вред от второго в применении к медицине. Главное различие между электричеством и гальванизмом он формулирует так: Лейденская банка даёт сильный, но краткий удар; гальванизм даёт живое и вместе с тем непрерывное действие. Это действие, по его мнению, вызывает особый способ циркуляции и заметные изменения в жидкостях тела — крови, желчи, моче, — чего не даёт ни простая электризация, ни разряд Лейденской банки. Во второй секции рассказывает о влиянии электричества на зрение и слух. Ничего интересного здесь нет, как и в следующих разделах про смерть от удушения и утопления, хотя в этих двух случаях он говорит о возможности вернуть человека к жизни благодаря электрическим разрядам, т.е. буквально о том принципе, который до сих пор используют на примере дефибриллятора. Дальше следуют пример лечения душевнобольных при помощи электричества. Здесь он даже напоминает Гумбольдта, потому что описывает опыты, которые ставил на самом себе:

«Я убедился на самом себе, прикладывая дугу ко всем частям лица и головы, а также путем множества гальванических опытов, варьируемых всевозможными способами, в мощном влиянии этого стимула на головной мозг. Вследствие этого я прикладывал один из проводников к одному из своих ушей, а другой — то к носу, то ко лбу, так чтобы голова становилась частью цепи, проводившей гальваническое влияние от основания к вершине столба. Сначала флюид охватил большую часть мозга, который испытал сильное потрясение и некое подобие содрогания о стенки черепной коробки. Эти эффекты еще более усилились, когда я провел дуги от одного уха к другому. Я ощутил сильное воздействие на голову и продолжительную бессонницу в течение нескольких дней — явление, которое испытали и те, кто согласился участвовать в этих опытах. Я оставил этот весьма неприятный род экспериментов, который, впрочем эти изыскания были необходимы, дабы оценить силу гальванизма в его медицинском применении. Из этого следует, что сей новый стимул, оказывая мощнейшее воздействие на мозг, способен вызывать в нем благотворные перемены».

Сделав вывод, что электричество явно влияет на мозг, а все наши рассудочные действия прямо связаны физическим состоянием мозга, он делает вывод, что и сумасшествие можно пытаться вылечить контролируемыми разрядами. Здесь, само собой, упоминается и сотрудничество с Пинелем. Сначала проверив это всё на себе, Альдини знает, насколько это неприятная и опасная процедура, поэтому не считает её панацеей и не рекомендует использовать её слишком часто. Только в тяжелых случаях. Дальше он приводит серию опытов, и утверждает, что метод неплохо себя показал и многих излечил.

После этого он говорит про необходимые предосторожности при применении гальванизма в случаях мнимой смерти и к казненным. Альдини обсуждает опасность слишком широкого тезиса, будто жизнь — это просто непрерывный гальванический процесс. Он резко отделяет гальванизм от шарлатанских опытов. Вспоминает Месмера и «животный магнетизм», затем металлические тракторы Паркинсона/Перкинса, и приходит к выводу о эффекте плацебо:

«Сколь громкой была слава сего Месмера, чье имя вознеслось столь стремительно, вопреки неодобрению и презрению великих мужей науки Франции! Но едва лишь факел истины осветил его наваждения, как и его сомнительная система вскоре канула в глубочайший мрак. Почти на ту же ступень можно поставить и металлические тракторы Паркинсона, кои должно почитать лишенными всякого физического воздействия и кои следует относить целиком и полностью к эффектам воображения. На какое физическое влияние можно разумно уповать, ограничиваясь лишь трением двух пластин из различных металлов о человеческое тело, без малейшей промежуточной влажности, без какой-либо изоляции, без соблюдения условий, необходимых для опытов подобного рода? Тем не менее, я видел сей эмпирический прибор, получивший широкое распространение в Лондоне; его продавали по чрезвычайно высокой цене, а некоторые, дабы упрочить его славу, даже приписывали его действие силе гальванизма, вопреки протестам многих врачей, доказавших его полную бесполезность.
Доктор Хэгарт, в числе прочих, со всей очевидностью разоблачил шарлатанство металлических тракторов: он изготовил поддельные тракторы из дерева, стекла и иных материалов, покрытых лаком под цвет тракторов Паркинсона. Он добился тех же исцелений, тех же результатов при лечении подагры, ревматизма и ишиаса. Сии наблюдения достаточно убедительны, дабы утверждать, что в аппарате Паркинсона нет никакой действенной силы, а если она и проявляется в чем-либо, то её следует приписывать не тракторам, но воображению, живо возбужденному внушительным видом сего применения».

Но конечно же, настоящий гальванизм не из этой породы, его действие реально, аппараты открыты и доступны, сила ощущается всеми, но именно поэтому тут нужна строгая осторожность. Далее он касается казнённых. Он не хочет заново решать спор, чувствует ли обезглавленное тело боль, буквально: «Мне нечего добавить к доводам, приведенным, с одной стороны, Сю и Зёммерингом, дабы доказать наличие боли после смерти, и Кабанисом, Гильотеном и другими — с целью обосновать обратное». Но для него важнее случай повешенных. После опытов в Лондоне 17 января 1803 года он считает, что у казнённых удушением чувствительность может сохраняться дольше, даже когда вернуть их к жизни уже невозможно. В таком случае гальванизация будет не медицинской помощью, а добавочной пыткой. Поэтому Альдини посвящает много места тому, как выяснить, что человек уже точно мертв, или как выяснить, что его уже не спасти. Больше ничего интересного нет ни в этой, ни в последующих секциях. Под конец Альдини вспоминает, как энтузиазм вокруг медицинского электричества в прошлом веке увёл некоторых врачей, например Пивати и Гардини, к чрезмерной доверчивости. Он боится, что гальванизм постигнет та же судьба, если его будут рекламировать как чудесную панацею. Он критикует сообщения о параличах, якобы излеченных за сутки, о толпах глухих и слепых, будто бы исцелённых мгновенно. При этом он уважительно говорит о Галле, Гумбольдте, Грапенгиссере и других, потому что они не выдают гальванизм за универсальное средство, а держатся осторожных наблюдений.

На этом книга в общем-то заканчивается, но за ней идет ещё добавочный раздел. Это физико-химическое и натурфилософское дополнение, куда Альдини выносит то, что не помещалось в три основные части трактата. Он собирается рассмотреть здесь то, как воздух влияет на гальваническое действие, и в первом же блоке приводит опыты с вакуумом; как гальванизм действует на разные газы; какие конструкции батарей удобнее; как гальванизм может соотноситься уже не только с животным, но и с растительным и минеральным царством. Здесь снова упоминаются опыты проведенные вместе с Пинелем, похвала от Био и т.д. Чтобы усилить ощущение всеобщего одобрения новой науки, он приводит и длинное выступление Уильяма Николсона, крупного английского химика, который высоко ставил опыты Альдини. Весь этот раздел дополнений уже значительно пафоснее, чем оригинальная книга, и превращается в апологию новой науки. Но содержательно он почти ничего серьезного не добавляет. 

Дальше все эти темы из добавления, в расширенном виде, превращаются во вторую часть трактата, по сути, второй том. И кроме применения к растениям и минералам — здесь много внимания посвящено электрическим рыбам и вообще проводимости электричества в воде. Хотя этот том и подается как полноценная вторая часть трактата, по сути это просто расширенные заметки и добавления. Анализируя рыб, Альдини формулирует очень широкую гипотезу, что возможно, зачатки электрического органа есть у всех животных, ведь у всех нервы идут к коже, а под кожей есть клеточная ткань. Если сосуды выделяют альбуминозно-желатинозную материю между листками этой ткани, может возникать слабая животная батарея. Так Альдини пытается объяснить сообщения о людях с необычными электрическими свойствами, упоминавшиеся в актах Петербургской академии и мемуарах Французской академии. Главный вывод в том, что электрические рыбы — не исключение из природы, а увеличенная и видимая модель того, что в слабой форме существует во всей животной организации. Здесь Альдини уже мыслит гальванизм как универсальный мост между физикой, химией и физиологией. Под конец он приводит часть своих писем связанных с тематикой книги, и здесь я приведу только то, что касается Ксавье Биша, целиком, просто потому, что считаю Биша довольно важной фигурой для понимания мыслителей первой половины XIX века. Профессор Сю, библиотекарь Парижской медицинской школы, присылает Альдини заметку о гальванических работах Биша. Биша интересовал вопрос, зависят ли сердце и органы «органической жизни» от мозга и могут ли они отвечать на гальваническое раздражение.

О работах по гальванизму Биша, врача Отель-Дьё (перевод с французского).

Обширные познания Биша в области физиологии, доказательства коих он представил в своих трудах через изложенные в них открытия — которые, невзирая на тщетные попытки завистников умалить их значимость, остались неоспоримыми, — неизбежно должны были побудить его обратить взор к зарождающемуся гальванизму. Он стремился изучить и постичь этот новый род явлений, кои еще до того, как в них распознали великое действие электричества, представляли для пытливого ума ученых предмет изысканий, суливший немалую пользу для прогресса физики и даже самого искусства врачевания. В «Истории гальванизма», опубликованной мною в прошлом году, я уже приводил подробное описание опытов Биша, касающихся этого открытия. Однако люди, чьи познания и суждения я глубоко уважаю, обратились ко мне с просьбой провести новый разбор, дополнив его свежими размышлениями. Я с готовностью счел своим долгом исполнить их желание, хотя и убежден, что любой другой естествоиспытатель мог бы справиться с этой задачей с большим успехом.

Приступая к своим гальваническим изысканиям, Биша осознавал, что вопрос, который он надеялся прояснить, уже послужил поводом для дискуссии между виднейшими физиками Европы. Он знал, что Вольта — этот блистательный ученый, которому физика была многим обязана еще до открытия гальванизма, и который с тех пор стяжал себе новые заслуги как своими хитроумными приборами, так и любопытными и непрестанными опытами, определившими природу сего необычайного агента. Биша знал, повторяю я, что Вольта провозгласил: сердце и все прочие мышечные органы, находящиеся вне власти воли, нечувствительны к гальваническому воздействию. Медзини, Валли, Кляйн, Пфафф и Берендс придерживались того же мнения, в то время как Грапенгиссер, знаменитый Гумбольдт и Фаулер утверждали, что обнаружили гальваническое влияние: первый — на перистальтику кишечника, второй — на сердце холоднокровных животных с красной кровью, а третий — на сердце теплокровных животных с красной кровью. 

Именно в своем сочинении под заглавием «Физиологические исследования о жизни и смерти», а именно в десятой статье второй части, где рассматривается влияние смерти мозга на смерть сердца, Биша изложил свои труды по гальванизму. Описав пять опытов, коими, по его мнению, доказывается, что при прекращении мозговых функций деятельность сердца угасает далеко не сразу, он пишет:

«Существует и иной род опытов, подобных сим, кои могут пролить дополнительный свет на отношения между сердцем и мозгом — это опыты с гальванизмом. Я не премину воспользоваться, — добавляет он, — сим новым средством, дабы доказать, что первый из сих органов, сердце, неизменно независим от второго, то есть от мозга. Я проводил сии изыскания с тем большим тщанием, что за последнее время некоторые весьма почтенные авторы высказали противоположное мнение; они стремились доказать, что сердце и прочие мышцы органической жизни ничем не отличаются от различных мышц животной жизни в отношении их восприимчивости к гальваническому влиянию».

Биша начинает с изложения наблюдений, которые предоставили ему его опыты над холоднокровными животными с красной кровью. Снабдив в теле лягушки, с одной стороны, её мозг свинцовой обкладкой, а с другой — сердце и мышцы задних конечностей длинной цинковой пластиной, которая верхним своим концом касалась мозга, а нижним — конечностей, он устанавливал при помощи серебра сообщение между обкладками мышц и мозга. Результатом этого неизменно становились движения в конечностях, но в сердце не наблюдалось никакого заметного ускорения, пока оно еще билось, и не возникало никакого движения, когда оно уже переставало сокращаться.

По мнению Биша, какую бы произвольную мышцу ни подвергали воздействию одновременно с сердцем, дабы сравнить явления, возникающие в них при металлическом сообщении, разница всегда остается разительной. В других опытах над лягушками Биша, используя общий металлический стержень, снабдил обкладкой, с одной стороны, шейный отдел спинного мозга в верхней части шеи — так, чтобы находиться ниже того места, где берут начало нервы, идущие к симпатическому узлу и далее к сердцу; с другой же стороны — сердце и какую-либо произвольную мышцу. При установлении сообщения он неизменно наблюдал результат, аналогичный результату предыдущего опыта: всякий раз он отмечал сильные сокращения произвольных мышц при полном отсутствии явных перемен в движениях сердца. Затем он попытался обнажить нервы, идущие к сердцу лягушки: несколько сероватых, едва различимых волокон, природу которых он, впрочем, не мог подтвердить с уверенностью, были снабжены обкладкой из одного металла, в то время как сердце покоилось на другом. Сообщение, установленное посредством третьего металла, не вызвало никакого видимого эффекта. 

Эти опыты, которые в некоторой степени предпринимались и другими естествоиспытателями до Биша, несомненно, весьма пригодны (по крайней мере, первые два из них) для того, чтобы достоверно определить, оказывает ли мозг прямое влияние на сердце, в особенности если не пренебрегать их повторением, как это делал Биша, последовательно и поочередно снабжая металлическими обкладками как внутреннюю, так и внешнюю поверхности сердца, а равно и само его вещество. Было замечено, что при этом сохраняется естественная связь между различными частями, служащими для соединения сердца с мозгом. Биша упоминает и о другом способе проведения опытов, который заключается в следующем: (1) Извлечь сердце из грудной клетки; (2) Привести его в соприкосновение с двумя различными металлами в двух точках его поверхности или с фрагментами плоти, снабженными металлом; (3) Соединить эти обкладки при помощи третьего металла. Именно в таких условиях Гумбольдт наблюдал проявление движений. Хотя Биша и утверждает, что чаще всего при точном повторении этих опытов он не наблюдал ничего подобного, он всё же признает, что иногда замечал слабое движение, разительно отличавшееся от того, что обычно оживляло сердце, и которое, по-видимому, было вызвано гальваническим воздействием. Однако, вопреки почтенному авторитету Гумбольдта и не менее уважаемому мнению множества других достойнейших естествоиспытателей, признавших в своих трудах влияние гальванизма на сердце при описанном выше способе его применения, Биша, по-видимому, всё еще сомневается в этом влиянии. Он склонен считать движение, замеченное им в этом органе, лишь следствием механического раздражения от металлических обкладок.

«Я далек от притязаний на то, — говорит он, — будто в своих опытах я увидел больше, нежели те, кто занимался этим предметом до меня; я лишь высказываю и сообщаю то, что видел и наблюдал сам. Впрочем, — добавляет он, — опыты, в которых обкладки не соприкасаются, с одной стороны, с частью нервной системы, а с другой — с мышечными волокнами сердца, не кажутся мне убедительным доказательством того, является ли влияние мозга на сей орган (на сердце) прямым. Какой строгий вывод можно сделать из движений, вызванных наложением обкладок на два участка плоти?».

Недостаточно было провести опыты на холоднокровных животных; необходимо было также поставить их на животных теплокровных. Это было тем более важно, что характер сократимости первых, как известно, в корне отличается от свойств последних. Зимой VII года Биша получил разрешение на проведение различных изысканий над телами гильотинированных, которые поступали в его распоряжение через тридцать-сорок минут после казни. У одних всякая способность к движению уже угасла; у других же это свойство удавалось с большей или меньшей легкостью оживить во всех мышцах с помощью обычных средств, причем под действием гальванизма оно проявлялось наиболее успешно в мышцах животной жизни. 

Однако, каким бы способом Биша ни действовал в своих опытах, ему неизменно оказывалось невозможно вызвать ни малейшего движения, накладывая обкладки то на спинной мозг и сердце, то на сам этот орган и нервы, которые он получает от ганглиев через симпатический нерв или от головного мозга через блуждающий нерв. «Происходило ли это, — вопрошает автор, — оттого, что нервные волокна сердца в течение некоторого времени были отделены от головного мозга? Но тогда почему же, — отвечает он, — нервные волокна произвольных мышц, находясь в таком же разделении, всё же отзывались на гальванические явления?». Дабы получить более точные разъяснения по этому поводу, он предпринял следующие опыты. На собаках и морских свинках он прикладывал обкладки из двух различных металлов сначала к головному мозгу и сердцу, затем к стволу спинного мозга и сердцу, и, наконец, к сердцу и блуждающему нерву, от которого оно принимает несколько ветвей. Никакого ощутимого результата не последовало: когда обе обкладки соединялись, Биша не наблюдал ни возобновления движений после их прекращения, ни их ускорения, если они еще продолжались. Здесь крайне важно заметить, что во всех опытах устанавливать соединение следует лишь спустя некоторое время после того, как обкладка сердца была установлена, дабы не приписать действию гальванизма то, что является лишь следствием металлического раздражения.

Сердечные нервы двух собак были снабжены обкладками в области их волокон, как передних, так и задних; еще одна обкладка была помещена непосредственно на поверхность сердца. Замыкание цепи между обкладками вызвало некоторые движения, но они были едва заметны. Биша сообщает, что он неоднократно предпринимал безуспешные попытки и лишь однажды сумел добиться успеха: быстро извлекая сердце и стараясь оставить на нем несколько изолированных нервов, он вызвал сокращения, снабдив их металлической обкладкой и коснувшись ее другим металлом — хотя Гумбольдт утверждал, что ему это часто удавалось. Однако Биша добавляет, что ему почти неизменно удавалось вызывать сокращения у теплокровных животных после извлечения сердца, приводя его в соприкосновение в двух различных точках с металлами и устанавливая между ними связь: это единственный способ, который он считает способным эффективно и наглядно вызывать гальванические явления в этом органе.

Несмотря на то, что он повторял каждый из упомянутых гальванических опытов огромное количество раз и с тщательнейшими предосторожностями; несмотря на то, что большинство из них не согласуется с результатами других естествоиспытателей, получивших иные данные, он не претендует тем самым на то, чтобы подвергать сомнению их достоверность, ибо известно, сколь изменчивы результаты опытов, объектом которых являются жизненные силы. Впрочем, даже допуская результаты, отличные от его собственных, это не мешает признать, что в отношении гальванического возбуждения существует колоссальная разница между мышцами животной жизни и мышцами жизни органической. По его мнению, ничто так не способствует признанию этого различия в опытах на сердце и кишечнике, как наложение обкладок из того же самого металла, что используется для этих мышц, на одну из мышц животной жизни, дабы установить между ними параллель.

«Впрочем, — говорит Биша, и именно этим он завершает свой первый обзор, — даже если предположить, что гальванические явления оказывают одинаковое влияние на эти два вида мышц, что доказал бы сей факт? Ничего иного, кроме того, что эти явления в своей последовательности подчиняются законам, совершенно противоположным законам обычного раздражения нервов и тех мышц, которым эти нервы соответствуют».

На странице 419 того же труда («Физиологические исследования о жизни и смерти») Биша сообщает нам, что он повторил применительно к желудку, кишечнику, мочевому пузырю, матке и т. д. те гальванические опыты, результаты которых он только что изложил в отношении сердца. Сначала он снабдил обкладками из двух различных металлов отдельно головной мозг и каждый из вышеупомянутых внутренних органов, но в момент сообщения двух обкладок не последовало никакого заметного сокращения. Затем каждый из этих органов оснащался одновременно с тем отделом спинного мозга, что расположен выше них. Наконец, он одновременно накладывал обкладки и на нервы, которые некоторые органы получают от этого медуллярного продолжения, и на сами органы; так, вместе оснащались желудок и нервы блуждающей пары, мочевой пузырь и нервы, которые он получает из поясничного отдела.

«И вот, — говорит Биша, — почти во всех случаях сообщение двух обкладок не произвело никакого отчетливого эффекта: лишь в последнем опыте я дважды заметил слабое сокращение желудка и мочевого пузыря».

Тем не менее, в ходе этих разнообразных опытов он вызывал сильное возбуждение в мышцах животной жизни, которые неизменно оснащал тем же металлом, что и мышцы органической жизни, дабы иметь точку сравнения. Во всех вышеописанных случаях именно различные части церебральной нервной системы снабжались обкладками одновременно с органическими мышцами. Биша также задался целью подвергнуть гальванизации нервы ганглиев совместно с теми же мышцами. При вскрытии грудной клетки собаки под плеврой обнаруживается большой симпатический нерв, который легко снабдить металлической обкладкой. Поскольку, согласно общепринятому мнению, этот нерв распределяется по всей нижней части живота, можно было надеяться, что, приложив другой металл к каждому из находящихся там внутренних органов и установив между ними сообщение, удастся — повторюсь, можно было надеяться — вызвать сокращения, подобно тому как они возникают при воздействии на пучок поясничных нервов и различные мышцы бедра; однако никакого заметного эффекта получено не было.

Согласно многочисленным доказательствам, приводимым Биша на странице 416 его труда, призванным утвердить, что «большой симпатический нерв в действительности не существует, а те нервные сообщения, которые принимали за него, суть лишь вспомогательные элементы системы ганглиев», отсутствие эффекта становится понятным, ибо ганглии, расположенные между органами пищеварения и нервным стволом грудной клетки, могли прервать гальванические явления. Что же предпринял Биша? Он обнажил нервы, идущие от ганглиев непосредственно к желудку, прямой кишке и мочевому пузырю, и таким способом гальванизировал различные органы: никаких сокращений в результате, по-видимому, не последовало. Иногда наблюдалось легкое сжатие, но оно было крайне слабым по сравнению с теми бурными сокращениями, которые отмечаются в мышцах так называемой анимальной жизни — при условии, однако, что в этих опытах уделяется пристальное внимание разграничению явлений, вызванных механическим контактом металлов, и собственно эффектов гальванизма.

Тонкость нервов кишечника делает проведение гальванических опытов над ними более затруднительным. Но так как эти нервы образуют весьма чувствительное сплетение вокруг брыжеечной артерии, которая вместе с ними распределяется в тканях кишечника, можно, обнажив эту артерию и обложив её металлом, в то время как другой металл помещен в определенной точке кишечного тракта, можно было равным образом подвергнуть этот тракт гальванизации. Данный опыт не дал большего эффекта, и никакого явного результата получено не было. Все эти испытания проводились на теплокровных животных с красной кровью; Биша предпринял аналогичные попытки и на животных холоднокровных. Мозг и мышечные внутренние органы лягушки, те же органы и шейный отдел спинного мозга были одновременно оснащены обкладками из двух различных металлов. В момент их соединения не возникло никаких заметных явлений, хотя при этом мышцы «животной жизни» обычно сокращались даже без специальных обкладок, лишь от одного прикосновения металла к проводникам нервной системы.

Следует заметить, что неудача опыта произошла вовсе не из-за недостатка точек контакта с органами пищеварения: Биша предусмотрительно использовал свинцовую проволоку, так как весь кишечный тракт мог служить ему проводящей поверхностью. Что касается нервов, идущих непосредственно к мышечным волокнам органов пищеварения, то у лягушки они столь тонки, что их крайне затруднительно соединить с металлом. Тем не менее, остается фактом, что гражданин Жадело в ходе одного из своих опытов добился медленного сжатия стенок желудка, воздействуя непосредственно на нервы этого органа. Однако Биша делает по этому поводу справедливое замечание: безусловно, это сжатие — аналогичное тем, что он часто наблюдал в других экспериментах — не может идти ни в какое сравнение с поразительными эффектами, наблюдаемыми в произвольных мышцах. По-прежнему верным остается утверждение, что как в отношении гальванических явлений, так и во всех прочих смыслах, существует огромная разница между реакциями, которые проявляют мышцы «животной жизни», и теми, что свойственны «жизни органической». Биша могли бы возразить, что он проводил свои опыты, используя лишь простые металлические обкладки; однако многие физики, которые до него приводили те же наблюдения и получали подобные результаты, проводили свои опыты тем же образом. Впрочем, представившийся случай осуществить иные подобные исследования с помощью вольтова столба не был упущен Биша; и вот при каких обстоятельствах это произошло.

Во время частной беседы о гальванизме между Биша и гражданами Бурденом и Моро возник долгий спор об опытах первого. Гражданин Моро высказал некоторые сомнения в их результатах: основываясь на воззрениях на фундаментальные законы жизни, отличных от взглядов Биша, он склонялся к мысли, что органы, подвергнутые испытанию, должны реагировать сообразно своей природе — в особенности если при помощи нового аппарата Вольты сделать раздражение более интенсивным. К счастью, Биша не был подвластен предубеждениям, особенно в том, что касалось практики; и так как в своих изысканиях он стремился лишь к истине, его нетрудно было убедить повторить опыты, если кто-либо сомневался в полученных им выводах. Именно так и случилось в данном контексте. Он согласился провести вместе с двумя своими друзьями новые исследования, жертвами которых стали половозрелые самки морских свинок. Вместо прежнего гальванического прибора они применили вольтов столб, состоящий из 60 пар дисков и оснащенный двумя металлическими лентами, которые можно было легко подводить к различным частям тела животного, препарированного так, чтобы все внутренности брюшной и грудной полостей, а равно и многие нервы и мышцы, были обнажены. К экспериментам приступили лишь тогда, когда бурные движения и судорожное состояние, неизбежно ставшие следствием столь жестокой операции, несколько утихли.

Первыми подверглись раздражению яичники: хотя электрический разряд был весьма значительным, в органе не наблюдалось ни сокращений, ни сколько-нибудь заметных колебаний; однако наши молодые экспериментаторы были склонны полагать, что впечатление, испытываемое животным, было весьма сильным, ибо при каждом разряде окружающие части содрогались от спазмов и конвульсий; сие стало еще более очевидным при возбуждении маточных труб. Возбужденная матка также оставалась, по видимости, праздной и безмолвной; однако глубокое и внутреннее возбуждение, коим она была терзаема, распространяясь вширь, приводило к тому, что ближайшие к сему органу сократительные части и даже мышцы конечностей испытывали неистовые судороги. Надлежит заметить, что все части, над коими проводились опыты, были лишены эпидермиса; к тому же возбуждающая дуга, коей пользовались, обладала достаточной силой, дабы немедленно вызывать живое раздражение. Посему не было замечено существенной разницы между случаями, когда нервы и органы, в коих они распределяются, были снабжены обкладками, и теми, когда, пренебрегая сей предосторожностью, воздействовали лишь на сам орган, пропуская через его внутренность электрическую струю, неисчерпаемым источником коей служил вольтов столб.

Более всего поразило наших молодых врачей в их опытах и прежде всего приковало их внимание явление, выраженное в живых сокращениях и почти общем спазме, возникавших вследствие возбуждения матки и проявлявшихся со всеми признаками приступа истерии. Что же сталось бы, если бы сему испытанию подвергли сей внутренний орган в состоянии беременности, в ту пору, когда его фиброзная и сократительная часть наиболее развита? Не вероятно ли, что он явил бы неоспоримые доказательства сжатия и сокращения? Именно это гр. Моро предполагает исследовать в ближайшее время совместно с гр. Дюпюитреном, руководителем анатомических работ в Медицинской школе, проводя опыт на суке или самке иного четвероногого. Представляется вероятным, что гальваническое раздражение спровоцирует выкидыш.

Исследования граждан Моро, Бурдена и Биша распространились и на другие органы, которые, как выяснилось, также отзывались на раздражение сообразно своей природе. Так, они наблюдали учащение сердцебиения, ускорение перистальтического движения в кишечнике, а в самой клеточной ткани — дрожание и сморщивание отдельных участков серозной системы, что служило явным признаком судорожного сокращения. Гражданин Дюпюитрен наблюдал аналогичные явления в мочевом пузыре. Подвергнув этот орган гальванизации (предварительно введя в его полость стеклянную трубку и плотно перевязав мочеиспускательный канал), он увидел, как моча поднималась по трубке на различную высоту в зависимости от силы сокращений.

Эти новые опыты доказали, что органы, входящие в сферу деятельности нервной системы, которая, по-видимому, предназначена преимущественно для внутренней и органической жизни, не отказываются реагировать на гальванические раздражители — что ранее отрицал Биша. В действительности не все они сокращаются, ибо не в их природе проявлять свою жизнедеятельность подобным образом; однако они возбуждаются на свой лад, испытывая под влиянием гальванического воздействия более или менее живые впечатления и обнаруживая через недвусмысленные явления тот импульс, который сообщает им электрический или гальванический контакт.

Вот в чем заключаются все труды Биша, касающиеся гальванизма. Другие, более спешные работы, многочисленные лекционные курсы, постоянная служба в госпитале Отель-Дьё, который был почти единственным поприщем для всех его физиологических наблюдений и опытов, и, наконец, преждевременная кончина, несомненно, помешали ему продвинуть свои изыскания в этой области науки еще дальше.