Автор текста: Friedrich Hohenstaufen
Версия на украинском и английском языках
Остальные авторские статьи можно прочитать здесь
Рассмотрев работы Кабаниса, Биша, Пинеля, Ришерана, Альдини, Прохаски, Снядецкого и Томаса Белшема — я переношусь в 1809 год, и теперь передо мной лежит «Философия зоологии» Ламарка. К счастью, она доступна целиком в современном русском переводе. Сам Ламарк (1744-1829) человек крайне известный, поэтому писать о его биографии я особо не буду (тем более, что она скучна), также как не буду слишком детально описывать его версию эволюционной концепции (основанной на лестнице видов и цепи бытия, которые уже давно форсились до него, как и представления о трансформизме.. но он их систематизировал в специальное учение). Всё это слишком общеизвестные вещи. Я постараюсь обращать внимание на то, что связывает его с эпикурейской традицией. И тут даже банальное открытие его книги и поиск по слову «Кабанис» показывает просто зашкаливающее количество ссылок, целых 18 упоминаний имени (и ещё несколько без имени). 13 раз упоминается Ришеран; девять раз упоминается Кондильяк; всего один раз — Биша, а также однократно он упоминает других идеологов — Гара или Д. де Траси. Про Локка и всяких других авторов я даже не говорю. Так что я буду обращать внимание больше на такие вещи, и возможно на соотношение идей Ламарка со всеми названными авторами, то есть на те моменты, где он с ними соглашается, а где спорит и т.д. и т.п.
Прежде чем привести все эти свидетельства, попытаемся сделать некое краткое обобщение всей философии Ламарка. Как и Снядецкий, Ламарк ещё в первой лекции на тему эволюции (1800 год) строго разделяет живую и неживую материи, приписывает им разные законы функционирования, и постоянно прибегает к жизненной силе витализма, чтобы материю оживлять. Этот принцип он использует в том числе и для обоснования модной тогда материалистической теории о спонтанном самозарождении жизни. Изначально в древности это была теория о том, что черви и другие примитивные существа могут возникать из самой земли, гнилых фруктов и т.д. Но Ламарк с этим уже не согласен, он относит самозарождение к гораздо более трудноуловимым существам, и, по сути, улучшает эту старую теорию. Рядом с мертвыми элементами есть и живые монады, которые склонны быстро невероятно размножаться, и почти также быстро умирать (по сути он имеет ввиду инфузории, или даже бактерии). Выходит, что Ламарк пользуется ещё античной логикой о том, что природа «рождает» существ, но теперь он ставит их в лестницу по сложности развития, и прикручивает сюда теорию прогресса, где природа не просто творит, а действует по порядку, от простого к сложному, как будто бы учится на своих ошибках. Такая природа у него буквально телеологична, она Творец, она мыслит, планирует, удобно все рассчитывает и балансирует. Хотя обычно считается, что Ламарк был деистом, и он действительно разделяет Бога и Природу, но в основном здесь он похож на пантеиста. Его всегда интересует всеобщая взаимосвязь, сложные отношения, процессы, динамика. И поэтому он терпеть не может узких эмпириков, которые занимаются сбором отдельных фактов и заучиванием классификаций, так и не выходя на поле широких философских обобщений. Так он выглядит с самого начала, и продолжает держаться этого общего умонастроения до самого конца, но в процессе Ламарк выдвигает столько специальных пояснений, что, картина далеко не так метафизична, как это может показаться.
Стоит ещё отметить, что Ламарк выступает против химии Лавуазье, и придерживается теории четырех стихий и алхимических представлений. Его страшит, что в химии живое возникает из комбинации неживого. Да и ещё Ламарк не любил атомизм. Ламарку, мыслившему категориями непрерывности, трансформации и постепенных переходов в природе, механистический дискретизм химиков казался философски ошибочным. Это даже немного странно, ибо сам Ламарк считает изучение мельчайших организмов — настоящей революцией в понимании всей биологии в принципе, и крупных существ в том числе. И его высказывания звучат так, как обобщающий для всех наук принцип, что исходя из изучения мельчайшего, можно добиться самых лучших результатов в познании всего целого.
«Удивительно то, что многие явления, которые следует считать особенно важными, стали предметом наших размышлений только с того времени, как обратились к изучению главным образом наименее совершенных животных и с тех пор, как исследования различных усложнений в организации этих животных стали основой этого изучения. Интересно также отметить, что знания, имеющие первостепенное значение для раскрытия законов и средств природы и для определения пути, которым она шла, почти всегда приобретались путем длительного исследования мельчайших созданий природы и путем рассмотрения результатов самых, казалось бы, несущественных наблюдений. Эта истина, уже подтвержденная многими важными фактами, станет еще более очевидной благодаря мыслям, изложенным в настоящем труде, и должна более чем когда-либо убедить нас, что при изучении природы нельзя пренебрегать ни одним объектом, каков бы он ни был».
Тем не менее, говоря всё это, в случае с физическим атомизмом, Ламарк выражает явное недовольство. Методологически Ламарк выступает практически как позитивист, хотя это уже вовсе не удивительно. Такие высказывания можно встретить практически у всей школы Локка в XVIII веке, их полно и у других современников Ламарка, писавших в начале XIX века, и становится совершенно очевидно, что позитивизм не нуждался в Конте для того, чтобы возникнуть в качестве научного метода. У некоторых из этих предшественников можно найти даже полноценную иерархию наук и стадиальность истории. У Ламарка иерархия почти отсутствует (он вообще не любит искусственные классификации), зато проявляется научный скептицизм, связанный с жаждой индуктивного обобщения единичных фактов:
«Итак, положительными истинами для человека, т. е. истинами, на которые он может смело опираться, в действительности являются только доступные его наблюдению факты, но отнюдь не те выводы, которые он может из них извлечь; только существование природы, раскрывающей перед нами эти факты, а также все материалы, помогающие овладеть знанием их; наконец, только законы, управляющие движениями и изменениями ее частей. Вне этого — все беспочвенно, хотя одни следствия, теории, мнения и т. д. могут иметь большую степень вероятности, чем другие.
Но если нельзя положиться ни на одно умозаключение, ни на один вывод, ни на одну теорию, ибо человек, производящий подобные умственные операции, не может быть уверен в том, что им были использованы только истинные, необходимые для этого элементы и не было внесено ничего произвольного и ничего не было упущено; если, далее, для нас неоспоримы только существование тел, способных воздействовать на наши чувства, только реальные качества этих тел, наконец, только доступные нашему познанию факты физического и умственного порядка, то все мысли, рассуждения и объяснения, которые можно найти в настоящем труде, следует рассматривать лишь как простые, предлагаемые мною умозаключения, которые я высказываю с целью указать на то, что мне представляется действительно существующим и что на самом деле могло бы иметь место».
Даже сам факт того, что позитивистов так много уже до появления Конта, и что мы находим элементы позитивизма в идеях Ламарка, известного своим органицизмом, снова сближает позитивизм и органицизм/натурфилософию, как разновидности и оттенки одной и той же, синтетической философии. Другими её разновидностями позже станут разные школы социалистов, включая марксизм, стремящийся к сложному синтезу материального и духовного, статики и динамики, формализма и диалектики и т.д. Всё это, можно сказать, дух эпохи. Ламарк здесь выступает как один из ранних представителей этого нового духа, который, правда, ещё не совсем порывает со старой, чисто-материалистической, механистической и эпикурейской традицией (об этом дальше). Даже некоторые из важнейших идей Ламарка уже здесь сближают его с поздним марксизмом. Например, он не просто констатирует влияние среды на эволюцию, как внешнее принуждение к адаптации и изменениям. Нет, это только вторичная причина. Главная — это попытки организма удовлетворить свои потребности. В гонке за этим удовлетворением и меняются функции органов, а вместе с тем усложняются потребности и т.д. и т.п., так что в этой спирали, диалектике потребностей и инструментов, и происходит прогресс, т.е. эволюция, усложнение. Приведу и здесь обширную цитату из книги, которая касается, правда, более идеалистической задумки объяснить специфику человека через создание речи. Но даже здесь он аргументирует это как необходимость вследствие спонтанно возникшей социализации и увеличение плотности населения у прото-людей:
«Индивидуумы господствующей породы [люди], о которых шла речь, овладев всеми удобными для них местами обитания и значительно умножив свои потребности, по мере того как образуемые ими сообщества стали более многочисленными, должны были наряду с этим увеличить и запас своих понятий и, следовательно, ощутить потребность в передаче их другим, себе подобным индивидуумам. Не трудно видеть, что это вызвало необходимость увеличить и разнообразить в той же мере самые знаки, служащие для передачи этих понятий. Не подлежит сомнению и то, что индивидуумам этой породы приходилось прилагать постоянные усилия и прибегать ко всем имеющимся в их распоряжении средствам, чтобы создать, увеличить и разнообразить в достаточной мере знаки, которых требовали их понятия и их многочисленные потребности.
Иначе обстояло дело у других животных. Несмотря на то, что наиболее совершенные из них, например четверорукие, живут обыкновенно стадами, они нисколько не подвинулись вперед в смысле усовершенствования своих способностей, с тех пор как вышеупомянутая порода двуруких приобрела господствующее положение. Подвергаемые постоянным преследованиям со всех сторон и оттесняемые в дикие, пустынные, чаще всего недостаточно обширные для их расселения местности, эти жалкие и запуганные животные постоянно вынуждены были обращаться в бегство и прятаться. В подобных условиях у них не возникало ни новых потребностей, ни новых представлений. Их представления были малочисленны и однообразны. Среди этих представлений было очень мало таких, которые им нужно было сообщить другим индивидуумам своего вида. Поэтому для понимания друг друга они нуждались в весьма небольшом числе различных знаков. Им достаточно было нескольких движений всего тела или его частей, нескольких свистов и нескольких криков, изменяемых при помощи оттенков голоса.
Напротив, индивидуумы господствующей породы, о которой мы упоминали выше, нуждаясь в увеличении числа знаков для быстрого обмена понятиями, постепенно становившимися все более и более многочисленными, с другими индивидуумами своей породы и не имея уже возможности выразить все это множество сделавшихся необходимыми знаков ни пантомимическими жестами, ни теми или иными осуществимыми изменениями голоса, по видимому, приобрели путем различного рода усилий способность производить членораздельные звуки. На первых порах они, без сомнения, применяли лишь небольшое число таких звуков, продолжая пользоваться для этой цели оттенками голоса, но впоследствии они увеличили, разнообразили и усовершенствовали их соответственно возросшим потребностям и приобретенным навыкам в произнесении этих звуков. В самом деле, привычное упражнение гортани, языка и губ при артикуляции звуков должно было чрезвычайно развить у них эту способность.
Вот источник возникновения удивительной способности речи у этой особой породы. Но так как разобщенность мест, заселенных индивидуумами этой [высшей] породы, способствовала искажению условных знаков, служивших для передачи каждого отдельного понятия, постепенно должны были образоваться различные языки.
Итак, все создано одними лишь потребностями: эти потребности породили усилия, а органы, приспособленные для артикуляции звуков, должны были развиться в дальнейшем путем привычного их употребления. Вот какие выводы можно было бы сделать, если бы человек, рассматриваемый нами здесь как представитель господствующей породы, отличался от животных только признаками своей организации и если бы его происхождение не было иным, нежели у них».
Даже при изучении наук Ламарк выделяет два типа движущих причин, которые здесь стоит тоже процитировать целиком, и которые также связаны с концепцией потребностей:
«Подобно тому как необходимо отличать в естественных науках то, что относится к области искусственных приемов, от того, что присуще самой природе, точно так же необходимо различать в этих науках два направления резко различных интересов, побуждающих нас изучать доступные нашему наблюдению создания природы. Одно из этих направлений я называю экономическим, потому что источник его лежит в экономических потребностях человека и в его стремлении получить какое-либо удовольствие от тех созданий природы, которые он хочет заставить служить своим надобностям. С этой точки зрения человека интересуют только те создания природы, которые, по его мнению, могут быть ему полезны. Второе направление, сильно отличающееся от первого, является интересом философским. Именно оно побуждает нас познавать природу в каждом ее создании, для того чтобы раскрыть ее путь, законы и действия и получить представление обо всем, существование чего она обусловливает. Словом, это интерес, обеспечивающий тот род знаний, который характерен для истинного натуралиста. Тот, кто становится на эту точку зрения, доступную лишь немногим, интересуется в одинаковой степени всеми созданиями природы, которые доступны его наблюдению».
Конечно, здесь философское стоит выше экономического, но оно и выступает как зависимое. Без первого нет и второго, это как бы две стадии одного процесса. Сам факт того, что Ламарк обращает систематическое влияние на потребности человека, и считает их удовлетворение двигателем развития, даже напрямую связывая это с темой экономики — очень характерен. Если сказать ещё пару слов об эволюции по Ламарку, то её главная особенность — передача приобретенных признаков. Это гибкая теория, которая отлично работала в тандеме с сенсуализмом и давала возможность надеяться на Просвещение и воспитание, которые смогут улучшать нас в сравнительно короткие сроки. Все рассуждения про влияние климата, среды и т.д. крайне напоминают аналогичные рассуждения Кабаниса и Ришерана. При этом по Ламарку не только животные, но вообще всё, климат, рельеф, океаны — всё находится в постоянном движении, и в процессе трансформации. Тем не менее, в одном из своих высказываний Ламарк говорит так, будто его работа это просто дополнение к книге Кабаниса, и восполнение самых явных его недостатков.
Конечно, все сказанное выше, взятое вместе — сближает Ламарка с шеллингианской натурфилософией, идеями Биша, Гумбольдта и т.д. По сути, Жоффруа Сент-Илер это просто прямое продолжение и некоторое видоизменение идей Ламарка. Но это только одна сторона вопроса. Есть также и вторая, и она намного, намного интереснее.
Даже из вышеизложенных примеров можно понять, что местами Ламарк бывает очень хорош. Например, он демонстрирует очень по-эпикурейски сильное отрицание субстанционального существования видов, признавая только индивидов; или занимается механистической редукцией духовного к материальной нервной системе (!); или верно критикует теорию знаков Кондильяка; и вообще скорее хорошо относится к Кабанису и Ришерану. Можно сказать даже больше — Ламарк почитает Кондильяка, строго использует аналитический метод в его формулировке, поддерживает философию сенсуализма, и даже расширяет его принципы на все виды животных (отсюда и часть вносимых им поправок). Часто Ламарк высказывается так, будто полностью подписывается под всеми идеями Ламетри, Гельвеция или Дидро, и практически все вторая и третья части книги являются внутренним комментарием к этой традиции. Вся третья часть полностью посвящена тому, как нервная система и мозг обуславливают ощущения, и как потом последовательно объяснить эмоции, инстинкты, волю, разум, воображение и т.д. То есть больше половины книги вообще прямо посвящены сенсуализму и физиологии, а никакой не теории эволюции. И если выше я говорил, что он виталист, то это верно в такой же степени, как и то, что он механицист. У него есть прямолинейное сравнение человека с устройством обычных часов, и он уверен, что даже знает причину, или пружину жизни, сводя её к действиям двух внешних флюидов — теплорода и электричества. Т.е. Ламарк буквально сближается с теорией гальванизма. Он, конечно, допускает, что у этих явлений может быть более глубокая причина, и что сама необходимость некой жизненной силы, как и её реализация внутри материи — дело божественного вмешательства. Но эти оговорки ничем не хуже аналогичных, которые раньше делали Локк и многие из его последователей. Различие простых и сложных существ по Ламарку сводится только к тому, как на них действуют эти два основных флюида. Простые существа зависят от действия флюидов, которое невидимым образом постоянно происходит извне. Сложные животные подвержены внешнему их влиянию точно таким же образом, но кроме того они подвержены воздействию изнутри, и отчасти подчинили их своей воле. Ну, если совсем просто, то когда мы делаем волевой акт, то запускаем электрический флюид по нервной системе, и таким образом не только мы от него зависим, но и он от нас. Так что его витализм совершенно механистический. Он не допускает никаких особых сил, которые работали бы вопреки всем другим законам природы.
«Весьма возможно, что, помимо электричества, существует еще иной невидимый флюид, играющий роль добавочной причины, способной возбуждать жизненные движения и все вообще проявления организации, но я не вижу никакой необходимости в таком предположении. По моему мнению, теплорода и электрической материи вполне достаточно, чтобы в своей совокупности они могли образовать главную причину жизни: первый — путем приведения частей тела и внутренних его флюидов в состояние, необходимое для существования жизни; вторая — тем, что своими движениями она вызывает в телах разного рода возбуждения, заставляющие выполнять органические акты, что и составляет активность жизни».
Также я говорил раньше, что его природа выглядит пантеистичной, и это действительно так, особенно из-за признания субстанциональной значимости отношений и законов. И всё равно Ламарк часто возвращается с небес на землю, и выступает против телеологии, и против одухотворения природы, как строгий и последовательный номиналист:
«Природа — это слово, столь часто употребляемое в том смысле, как если бы речь шла об особом существе, должна представляться нам не чем иным, как совокупностью предметов, охватывающей: 1) все существующие физические тела; 2) общие и частные законы, управляющие изменениями состояния и положения, которые могут испытывать эти тела; 3) наконец, движение, в разных формах существующее среди них, непрерывно поддерживаемое или возрождающееся в своем источнике и бесконечно изменчивое в своих проявлениях, движение, из которого вытекает удивительный порядок вещей, который эта совокупность предметов перед нами раскрывает».
Так что Ламарк может сильно удивлять. Но местами он также и плох, и поэтому, например, немного сомнительно критикует систему Кондильяка, или даже многие высказывания Кабаниса — о мозге и желудке, инстинкте и т.д. И это при том, что сам Ламарк полностью редуцирует психологию к физиологии мозга, и умудряется даже критиковать френологов Галля и Шпурцгейма за чрезмерную идеалистичность! На основании расширения сенсуализма для всех животных, Ламарк снова возвращается к разделению раздражимости и чувствительности, как разных явлений (см. Галлер), и поэтому даже ощущения и мышление он старается разделить, хотя и признавая при этом их общее происхождение. Также Ламарк часто портит свои же собственные высказывания введением витализма, как универсальной затычки. Даже заявив, что этот витализм не мистичен, и связав его с двумя флюидами, само это объяснение он будто бы противопоставляет материалистическому, как более грубому. Короче говоря, влияние французского материализма на него не совсем рудиментарное; это не просто какой-то общий фон или дань прошлому. Ламарк старается исходить именно из материалистической позиции, как из основной, а все его новшества в стиле философии романтизма выглядят скорее как надстройка, или выводы, конфликтующие с основной позицией. Так что, если брать его мировоззрение в целом, то Ламарк все же хорош, даже очень хорош. Среди натурфилософов-виталистов он гораздо ближе к Биша-Гумбольдту, чем к оголтелым мистикам, и я бы даже сказал, что он ближе к «идеологии», чем большинство других натурфилософов. На фоне материализма Ламарка даже Гумбольдт выглядит как какой-то чудаковатый немецкий метафизик.
Поверхностный просмотр ещё одной работы Ламарка, уже 1815 года — «Естественная история беспозвоночных животных», не выявил никаких расхождений с его «Философией…», кроме того, что он более сухо и строго кодифицирует уже выработанные принципы, более уверен в себе, почти не ссылается на других авторов, и заменяет картину линейного прогресса эволюции, «лестницу видов» — на разветвленное древо. Это единственный прям существенный сдвиг. В комментариях к русскому изданию книги говорится также, что третью, самую сенсуалистическую часть книги, Ламарк в 1820 году пытался переработать в специальный трактат по психологии, вообще никак в сущности не изменив своих идей, но только расширив эту главу до объема книги. Он не изменил своих взглядов под нарастающим давлением романтических философов даже в такие поздние годы, и это достойно уважения. Ну а теперь приведу все свидетельства, которые подтверждают сказанное, взятые из книги «Философия зоологии» (1809) и вступительных речах к ней, написанных в период 1800-1806 годов. Этих цитат более чем достаточно, чтобы все вопросы о влиянии Кабаниса/Кондильяка/Локка были закрыты.
Фрагменты из «Философии зоологии» Ламарка
Такова сущность столь хорошо развитого Кондильяком аналитического метода,— единственного метода [исследования], поистине благоприятствующего прогрессу наших знаний. Этим аналитическим методом исследования мы будем пользоваться в продолжение нашего курса…
Я долгое время думал, что в природе существуют постоянные виды и что эти виды состоят из особей, принадлежащих к каждому из них. Теперь я убедился, что я ошибался в этом отношении и что в действительности в природе существуют только особи.
[…] Таким образом, что касается живых тел, то в природе, с моей точки зрения, представлены собственно лишь особи, сменяющие друг друга из поколения в поколение.
[…] Без сомнения, необходимо было классифицировать создания природы и установить среди них различные деления, как то: классы, отряды, семейства и роды; необходимо было, наконец, определить то, что называют видами, и дать отдельные наименования всем этим различного рода объектам. Ограниченность наших способностей требует этого; нам необходимы такие средства, так как они помогают нам закрепить наши знания обо всем этом чудовищно большом количестве природных тол, доступных нашему наблюдению, во всем их бесконечном многообразии. Но все эти классификации, из которых многие так удачно придуманы натуралистами, а также все их деления и подразделения представляют собой чисто искусственные приемы. Ничего такого, повторяю, не существует в природе, несмотря на то, что некоторые изученные нами и кажущиеся нам обособленными части естественного ряда как бы дают основание для таких делений. Можно также утверждать, что в действительности природа не создавала среди своих произведений ни классов, ни отрядов, ни семейств, ни родов, ни постоянных видов, но только индивидуумов, последовательно сменяющих друг друга и сходных с теми, которые их произвели. Но индивидуумы эти принадлежат к бесконечно разнообразным породам, связанным друг с другом постепенными переходами всевозможных форм на всех ступенях организации и остающимся неизменными до тех пор, пока они не подвергнутся воздействию какой-либо изменяющей их причины.
«Без сомнения, нет надобности, — говорит Кабанис, — еще раз доказывать, что физическая чувствительность является источником всех понятий и всех привычек, составляющих духовную жизнь человека: Локк, Бонне, Кондильяк и Гельвеций вскрыли эту истину с предельной очевидностью. Среди образованных и сколько-нибудь мыслящих людей не найдется ни одного, у которого возникли бы малейшие сомнения на этот счет. С другой стороны, физиологи доказали, что все жизненные движения представляют собой результат воздействий, полученных чувствительными частями тела», и т. д.
Я также признаю, что физическая чувствительность является источником всех понятий, но я далек от признания того, что все жизненные движения представляют собой результат воздействий, полученных чувствительными частями тела: это можно было бы обосновать разве только по отношению к живым телам, обладающим нервной системой, но жизненные движения тех тел, у которых эта система отсутствует, не могут быть результатом воздействий, полученных чувствительными частями.
По видимому, Кабанис был близок к пониманию механизма ощущений. Хотя он не дает ему ясного объяснения и описывает механизм, аналогичный тому, при помощи которого нервы приводят в действие мышцы,— что не соответствует действительности, — все же видно, что у него было общее представление о том, что именно происходит при ощущениях. Вот что он говорит но этому поводу:
«В явлениях чувствительности можно различать два момента. Сначала окончания нервов воспринимают и передают всему чувствительному органу в целом или, как это будет видно дальше, только одному из его обособленных отделов как бы первый сигнал; после этого чувствительный орган воздействует на окончания нервов, делая их способными воспринимать воздействие в целом. Таким образом, чувственное восприятие, направляющееся первоначально от периферии к центру, на следующем этапе оказывается направленным от центра к периферии. Короче говоря, в процессе чувствования нервы сами реагируют на ими же испытанные воздействия, подобно тому, как они производят такое же действие на мышцы, когда приводят их в движение».
В приведенном здесь высказывании этого ученого ничего не говорится о том, что нерв, получающий на своем конце и передающий первый сигнал всей чувствительной системе, в дальнейшем не участвует в общей реакции всех прочих нервов; в результате этого общая реакция последних, достигнув общего очага, передается, в силу необходимости, единственному нерву, пребывающему в это время в пассивном состоянии, и проводится по этому же нерву к точке первоначального воздействия, иными словами, образуется ощущение.
Обращаясь к мнению, высказанному Кабанисом относительно сходства этого акта с действием, которое нервы оказывают на мышцы для того, чтобы вызвать их движение, я должен заметить, что считаю это сравнение столь различных между собой актов нервной системы совершенно необоснованным. Мне кажется, что вполне достаточным является простое перемещение нервного флюида из его обычного вместилища к мышцам, которые должны быть приведены в действие, и что этот процесс вовсе не связан с необходимостью нервной реакции.
Я закончу свои рассуждения о физических причинах чувствования некоторыми замечаниями, цель которых — показать, что мы допускаем большую ошибку, когда смешиваем восприятие предмета с тем представлением о нем, которое порождается ощущением того же предмета, и когда утверждаем, что каждое ощущение неизбежно влечет за собой представление.
Испытать ощущение и распознать его — весьма различные вещи: первое без второго — не что иное, как простое восприятие; второе же, будучи всегда сопряжено с первым, служит единственной причиной возникновения представлений.
Когда мы получаем ощущение от какого-нибудь постороннего, вне нас находящегося предмета, и распознаем это ощущение, то, несмотря на то, что этот процесс протекает в нас, и мы должны сделать одно или несколько сопоставлений для того, чтобы отграничить, предмет нашего восприятия от нашего собственного существования и составить о нем соответствующее представление, мы выполняем при помощи наших органов почти одновременно два различных по своей природе акта: один, который заставляет нас чувствовать, другой — мыслить. Но нам никогда не удастся разграничить причины этих органических явлений, если мы будем по прежнему смешивать различные относящиеся к ним факты и если мы не признаем, что эти столь разнородные явления не могут проистекать из одного и того же источника.
Разумеется, для того, чтобы возникло явление, именуемое чувством, необходимо наличие специальной системы органон, ибо способность чувствовать присуща только некоторым, но отнюдь не всем животным. Точно так же должна существовать особая система органов и для выполнения умственных актов, ибо мышление, сравнение представлений, суждение и умозаключение — органические акты совершенно иного порядка, нежели те, которые обусловливают чувство. Поэтому, когда мы думаем, мы не испытываем никаких ощущений, несмотря на то, что наши мысли становятся ощутимыми для нашего внутреннего чувства, для нашего я, которое мы осознаем. Но так как всякое ощущение возникает в результате воздействия на специальный орган чувств, между тем как осознание мысли отнюдь не требует этого условия, мы должны признать, что эти два рода явлений существенно отличаются друг от друга и что, следовательно, их нельзя смешивать. Подобно этому, простое ощущение, составляющее восприятие, т. е. ощущение, проходящее совершенна незамеченным, не сопровождается образованием представлений и мыслей, ибо в этом случае участвует исключительно чувствительна» система. Следовательно, можно думать, не чувствуя, и чувствовать, не думая. Таким образом, для каждой из этих двух способностей существует особая система обусловливающих их органов, подобно-тому, как существует специальная система органов для движения, не зависящая от двух вышеуказанных систем, несмотря на то, что-система органов чувств либо система органов мысли служат косвенно причиной, приводящей в действие систему органов движения.
Только вследствие заблуждения смешивали систему ощущений с системой, обусловливающей умственные акты, и предполагали, что два вида органических явлений, производимых той и другой, являются результатом действия единой системы органов. Вот причина того, что имеющие большие заслуги и высокообразованные люди, занявшись рассмотрением этих вещей, допускали ошибки в своих рассуждениях.
«Существо, совершенно лишенное органов чувств, — говорит Ришеран, — было бы обречено вести чисто растительную жизнь; приобретение одного какого-нибудь органа чувств не наделило бы данное существо умом, ибо, как утверждает Кондильяк, воздействия, испытанные этим единственным органом чувств, не могли бы еще служить материалом для сравнений. Все ограничивалось бы для подобного существа внутренним чувством собственного существования и ему казалось бы, что все воздействующие на него предметы являются частью его самого».
Из приведенной выдержки видно, что органы чувств рассматриваются здесь не только как обусловливающие чувствование, но и как выполняющие умственные акты, ибо, согласно этому мнению, если бы упомянутое существо вместо одного имело несколько органов чувств, то сам по себе факт их существования был бы достаточен, чтобы индивидуум мог проявлять умственные способности.
В той же выдержке содержится противоречие. Так, в начале говорится, что существо, наделенное всего одним каким-нибудь органом чувства, еще лишено ума, а дальше там же утверждается, что все испытываемые индивидуумом воздействия сводятся к внутреннему чувству, дающему смутное ощущение собственного существования и уверенность в том, что все воздействующие на него предметы составляют часть его самого. Но каким образом существо, еще лишенное ума, может мыслить и выносить суждения? Ведь думать что данный предмет является таким-то, значит образовывать суждение.
До тех пор, пока будут пренебрегать необходимостью отличать факты, относящиеся к области чувствования, от фактов, связанных с умственной деятельностью, ошибки будут обычным явлением.
Всеми признано, что нет врожденных представлений [идей] и что всякое представление происходит только из ощущения. Но я надеюсь показать, что не всякое ощущение производит представление, но что оно всегда обусловливает восприятие; что для получения запечатлевшегося, устойчивого представления необходим специальный орган и требуются определенные условия, которых орган, обеспечивающий способность чувствовать, сам по себе не может обеспечить.
Физическое и духовное по своему источнику, несомненно, — явления одного и того же порядка. Изучая организацию наблюдаемых нами животных различных групп, можно установить эту истину с полной очевидностью. Но так как из этого источника проистекают двоякого рода действия, вначале едва отличимые одно от другого, а в дальнейшем разделяющиеся на два порядка явлений, в высшей степени различных, то в своем предельном расхождении они казались нам, а многим кажутся и теперь, не имеющими ничего общего между собой. Влияние физического на духовное уже признано [в прим. Ламарк ссылается на «интересный труд» Кабаниса]; но мне кажется, что до сих пор не уделялось достаточного внимания влиянию духовного на физическое. Между тем эти два ряда явлений, имеющих общий источник, воздействуют друг на друга, особенно в случаях, когда они кажутся совершенно независимыми. В настоящее время мы располагаем средствами, позволяющими доказать, что в своих изменениях они взаимно влияют один на другой.
[…] Я не предполагаю заниматься здесь анализом представлений и отнюдь не стремлюсь показать, каким образом эти представления образуются и увеличиваются в числе, словом,— как и каким именно образом ум совершенствуется. Немало знаменитых людей, начиная с Бэкона, Локка и Кондильяка, внесли в рассмотрение этих вопросов ясность. Поэтому я не буду касаться здесь всего этого. Моя задача в настоящей главе заключается только в том, чтобы выяснить, под влиянием каких физических причин могут образовываться представления, а также показать, что сравнения, суждения, мысли и вообще все умственные операции представляют собой физические акты, обусловленные отношениями, существующими между различными видами действующей материи, и протекающие в специальном органе, постепенно приобревшем способность производить их.
[…] Без сомнения, оба эти рода чувствования обусловлены физическими причинами, но различие названий, употребляемых мною для обозначения каждого из них, отвечает моим намерениям; к тому же эти названия являются теперь общепринятыми. Чувствованием, обусловленным умственной деятельностью, я называю то, что мы испытываем, когда какое-нибудь представление, мысль, или, наконец, тот или иной умственный акт передаются нашему внутреннему чувству и вследствие этого осознаются нами. Физическим чувствованием я называю то, что мы испытываем, когда в результате воздействия, произведенного на один из наших органов чувств, мы получаем какое-либо ощущение и при этом его замечаем. Из этих простых и ясных определений следует, что оба рода чувствования, о которых здесь идет речь, значительно отличаются друг от друга как по своему источнику, так и по произведенным им действиям. И вот именно из-за смешения этих понятий Траси (а еще до него Кондильяк) говорил следующее:
«Мыслить — это не что иное, как чувствовать, а чувствовать для нас то же, что существовать, ибо ощущения как бы предупреждают нас о нашем существовании. Восприятия или представления являются либо ощущениями в собственном смысле слова, либо воспоминаниями, либо, наконец, отношениями, которые мы замечаем, либо желаниями, возникающими у нас в связи с этими отношениями. Следовательно, способность мыслить подразделяется на собственно чувствительность, память, суждение и волю».
Значительно легче, по моему мнению, определить движение светил, видимых в пространстве, и установить расстояние, величину, массу и движение планет, входящих в состав нашей солнечной системы, чем решить проблему источника жизни в тех телах, которые ею наделены, и, следовательно, проблему происхождения и образования различных существующих живых тел. Но как бы трудна ни была великая задача этих исследований, те трудности, которые она представляет, не непреодолимы, так как во всем этом речь идет только о явлениях чисто физических. Совершенно очевидно, что все эти явления, с одной стороны, не что иное, как непосредственные результаты взаимоотношений различных тел и следствия известного порядка и состояния вещей, обусловливающих у некоторых из них эти взаимоотношения, а с другой — те же явления представляют собой результат движений, возбуждаемых в частях данных тел силою, источник которой можно определить.
Эти первые результаты наших исследований, без сомнения, представляют очень большой интерес и позволяют нам надеяться получить при помощи их другие, не менее важные. Но какими бы обоснованными они ни оказались, они, быть может, долго еще не привлекут заслуженного внимания, потому что им предстоит борьба с одним из наиболее старых предубеждений, потому что они должны разрушить закоренелые предрассудки, наконец потому, что они раскрывают обширное поле новых воззрений, резко отличающихся от привычных.
По видимому, аналогичные явления заставили Кондильяка сказать: «Разум бессилен, и прогресс его является крайне медленным, когда ему приходится преодолевать заблуждения, от которых никто» не мог освободиться».
Бесспорно, великую истину доказал при помощи ряда неопровержимых фактов Кабанис, утверждавший, что духовное и физическое проистекают из одного и того же источника и что так называемые умственные процессы, так же как и те, которые называют физическими, непосредственно обусловлены деятельностью либо определенного органа, либо живой системы как целого, и, наконец, что все проявления ума и воли имеют своим источником или первичное, или же обусловленное обстоятельствами состояние организации.
Чтобы легче было убедиться в полной обоснованности этой великой истины, не следует ограничиваться поисками для нее доказательств в исследовании явлений очень сложной организации человека и наиболее совершенных животных; гораздо легче получить эти доказательства путем рассмотрения различных проявлений усложнения организации, от самых несовершенных животных до животных, отличающихся наиболее сложной организацией, ибо это постепенное совершенствование организации позволит выяснить происхождение каждой из способностей, свойственных животным, установить причины и последовательные ступени развития этих способностей и лишний раз помогут нам убедиться в том, что эти две различные стороны нашего бытия, известные под названием физического и духовного, эти два как будто столь далекие порядка явлений, имеют одну общую основу в самой организации.
«Жить — значит чувствовать», говорит Кабанис. Да, без сомнения, это верно, но лишь по отношению к человеку и наиболее совершенным животным, а возможно также и по отношению к значительному количеству беспозвоночных животных. Но так как способность чувствовать ослабевает по мере того, как обеспечивающая ее система органов упрощается и утрачивает сосредоточенность, — главную причину, обусловливающую интенсивность проявления этой способности, то о беспозвоночных животных, обладающих нервной системой, следовало бы сказать: жить — это значит едва чувствовать, ибо эта система органов, особенно у насекомых, наделяет их лишь очень смутно выраженной способностью чувствовать.
[…] Это тот же оргазм, который был признан необходимым для существования жизни в теле и который некоторые современные физиологи считают особым видом чувствительности; на основании этого они утверждают, что чувствительность свойственна всякому живому телу, что все живые тела обладают как чувствительностью, так и раздражимостью, что все их органы в высокой мере наделены этими двумя неизменно сосуществующими способностями, словом — что эти способности общи всему живому, следовательно и животным, и растениям. Наконец, Кабанис, разделяющий это мнение с Ришераном и, вероятно, с некоторыми другими, утверждает, что чувствительность является основным свойством живой природы. Однако Ришеран, развивший это мнение, главным образом в пролегоменах к своей «Физиологии», признает, что та чувствительность, которая дает нам способность воспринимать ощущения и зависит от наличия нервов,— не что иное, как более общий вид чувствительности, не нуждающейся в нервной системе, и предлагает первую назвать восприимчивостью, а второй дает название скрытой чувствительности. Но поскольку эти два понятия различны как по своему источнику, так и по своим результатам, есть ли смысл давать новое название явлению, уже издавна известному под названием чувствительности, и переносить название чувствительности на явление, лишь позднее ставшее известным, притом совершенно особой природы? Без сомнения, более уместно приписывать особое название общему явлению, обусловливающему жизнь, что я и сделал, обозначив его словом оргазм.
[…] Кабанис в своем труде «Rapports du physique et du moral de l’homme» пытался доказать, что чувствительность и раздражимость — явления одного и того же порядка и проистекающие из общего источника. Без сомнения, он хотел согласовать все, что известно относительно наименее совершенных животных, с прежним, но до сих пор общепринятым взглядом, будто все без исключения животные обладают способностью чувствовать. Доводы этого ученого в пользу тождественной природы чувства и раздражимости не показались мне ни ясными, ни убедительными; помимо того, они отнюдь не противоречат следующим положениям, четко устанавливающим различия между этими двумя способностями.
Кабанис высказал остроумную, однако не опирающуюся на факты и недостаточно обоснованную мысль, что головной мозг якобы влияет на различного рода воздействия, передаваемые ему нервами, подобно тому, как желудок влияет на поступающую в него из пищевода пищу. По мнению Кабаниса, мозг как бы своеобразно переваривает их и, подвергшись сотрясению благодаря сообщенному ему движению, приобретает способность реагировать, а эта реакция порождает восприятие, переходящее в дальнейшем в представление.
В этом допущении, по моему мнению, совершенно не приняты во внимание свойства мякоти головного мозга; мне трудно заставить себя поверить, что вещество, столь нежное, как рассматриваемое нами, действительно настолько активно, чтобы можно было утверждать, что под влиянием сотрясения, вызванного сообщенным ему движением, оно реагирует на него и тем самым порождает восприятие.
Таким образом, ошибка произошла здесь от того, что упомянутый ученый, не приняв во внимание роли нервного флюида, был вынужден приписать его функции мозговой мякоти, в которой этот флюид движется, и, помимо того, смешал акты, вызывающие ощущения, с умственными актами. Тем самым он отождествил органические явления, существенно отличающиеся друг от друга по своей природе и требующие для своего осуществления совершенно особых систем органов.
Инстинктом была названа совокупность побуждений, определяющих действия животных. Некоторые полагают, что эти побуждения возникают на основе разумного выбора и, следовательно, являются плодом опыта, другие, как замечает Кабанис, склоняются, в согласии с наблюдениями всех веков, к мысли о том, что многие из этих побуждений, не будучи связаны с какими-либо мыслительными актами, имеют своим источником физическую чувствительность и что участие воли в инстинктивных действиях в большинстве случаев сводится к тому, что она позволяет лучше управлять последними. Правильнее было бы сказать, что воля вовсе не имеет никакого отношения к инстинкту, ибо, поскольку воля не обусловливает инстинкт, она тем самым не может содействовать управлению им.
[…] Мнение Кабаниса, утверждавшего, что инстинкт порождается внутренними воздействиями, между тем как рассуждение обусловлено внешними ощущениями, вряд ли обоснованно. Все, что мы чувствуем, происходит внутри нас; наши впечатления могут быть только внутренними, а ощущения, получаемые нами от внешних предметов при посредстве наших специальных органов чувств, могут вызывать в нас только внутренние впечатления.
[…] Кабанис не внес ничего ясного и подлинно точного в этот вопрос, когда он отнес разумные суждения к области ощущений, обусловленных внешними воздействиями, а инстинкт связал с внутренними воздействиями.
Кабанис, не имевший никакого представления о могуществе нашего внутреннего чувства, не обратил внимания, что это чувство представляет в нас силу, которая может быть возбуждена и приведена в действие какой-либо потребностью, малейшим желанием, мыслью; что внутреннее чувство приобретает таким образом способность приводить в движение свободную часть нервного флюида и управлять его движениями как в нашем органе ума, так и путем направления этого флюида к мышцам, которые должны действовать. Тем не менее Кабанис вынужден был признать, что нервная система часто приходит в активное состояние без всяких внешних воздействий, что она может даже отвлекать от себя эти воздействия и освобождаться от их влияния, так как напряженное внимание, глубокие размышления приостанавливают функции внешних чувствующих органов.
[…] Если бы Кабанис, сочинение которого «Rapports du physique et du moral» содержит неисчерпаемый запас интересных наблюдений и мыслей, понял огромную силу внутреннего чувства; если бы, предвосхитив механизм ощущений, он не смешал физическую чувствительность с причиной умственных актов, если бы он знал, что ощущения не всегда влекут за собой представления, но могут также обусловливать простые восприятия, что далеко не одно и то же, и если бы, наконец, он умел отличать то, что относится к раздражимости частей, от того, что является продуктом ощущений, то сколько знаний принес бы нам его ценный труд! Как бы то ни было, благодаря множеству содержащихся в этом сочинении фактов и наблюдений, мы можем почерпнуть из него весьма полезные сведения, способствующие прогрессу той области человеческих знаний, о которой здесь идет речь. Но я убежден, что эти сведения могут быть с пользой употреблены только в том случае, если мы отдадим должное внимание основным положениям и разграничениям, которые приведены в настоящей главе и в других главах моей «Philosophie zoologique».
Что касается знаков, столь необходимых для обмена представлениями и служащих главным образом для увеличения числа последних, я вынужден ограничиться здесь простым объяснением той двойной пользы, которую они нам оказывают. Кондильяк, говорит Ришеран, приобрел бессмертную славу благодаря тому, что он первый открыл и дал бесспорные доказательства того, что знаки одинаково необходимы как для образования представлений, так и для их выражения. Мне досадно, что рамки настоящего труда не позволяют мне достаточно подробно осветить затронутый здесь вопрос и показать, что приведенное выше положение содержит явную ошибку, ибо заключающееся в нем утверждение, будто знаки необходимы для непосредственного образования представлений, совершенно не обосновано.
Я не меньше, чем Ришеран, преклоняюсь перед гениальностью, глубиной мысли и открытиями Кондильяка, но я глубоко убежден, что знаки, без которых мы действительно не можем обойтись при обмене представлениями, необходимы для образования большинства приобретаемых нами [сложных] представлений лишь потому, что они дают незаменимые средства для увеличения числа последних, но вовсе не потому, что они способствуют их образованию.
Без сомнения, язык не менее полезен для мысли, чем для речи. Приобретенные представления необходимо связывать с условными знаками для того, чтобы они не оставались изолированными, чтобы мы могли сочетать их, сравнивать и устанавливать отношения между ними. Но эти знаки, в сущности, не что иное, как вспомогательное средство, иными словами — искусственные приемы, бесконечно полезные и помогающие нашему мышлению, но отнюдь не являющиеся непосредственной причиной образования представлений.
Роль всякого рода знаков ограничивается исключительно тем, что они помогают нашей памяти оперировать давно или только что приобретенными представлениями, дают нам средство вновь вызывать их в памяти, то одно за другим, то по нескольку одновременно, и тем самым облегчают нам образование новых представлений. Вот почему, как это хорошо было доказано Кондильяком, не будь этих знаков, человек не смог бы расширить круг своих представлений в той мере, в какой это им достигнуто; он был бы лишен возможности и впредь расширять их границы, что он продолжает делать поныне. Однако из всего этого отнюдь не следует, что знаки сами по себе являются элементами представлений.
Я сожалею, конечно, что лишен возможности подвергнуть рассмотрению этот важный и заслуживающий внимания вопрос, но возможно, что кто-нибудь другой обратит внимание на эту ошибку, лишь бегло отмеченную мной, и даст полное объяснение ее, и тогда, отдавая должную дань всему, чем мы обязаны искусству знаков, мы, все же должны будем признать, что эти знаки не более как искусственный прием, и что, следовательно, они чужды самой природе.