Следующий на очереди, почти наш земляк, поляк Анджей Снядецкий (1768-1838), который после разделов Польши работал в пределах Российской Империи. Он стал первым серьезным химиком мирового уровня на этих землях (если не считать Ломоносова, но это период ещё до Лавуазье… и Ловица, который был немецким иммигрантом). Снядецкий написал первый польский учебник химии — «Начала химии» (1800) и трёхтомный труд по биохимии — «Теория органических существ» (1804-1811), который я, собственно, и намереваюсь здесь обозреть. Как пишет Википедия: его труд «Теория органических существ» это одна из первых монографий в области биохимии в мировой литературе. В книге рассматриваются закономерности развития живых организмов и биологические процессы как результат обмена веществ. Свою теорию Снядецкий основывал на новейших достижениях физиологии. Труд был переведён на немецкий (1810-1821), французский языки (1825), повторно выпускался в Вильне (1838, 1861), в Польше (1905). Персонаж интересный сам по себе, особенно тем, что участвовал в обществе шубравцев (szubrawców, «бездельников», «прохвостов»). Последователь химических теорий Лавуазье. Пишут, что он тоже очень интересовался опытами Гальвани, Вольта и других итальянских физиологов. Ещё важнее для него стало учение шотландского врача Брауна, и это интересно, потому что через «браунизм» позже во франции будет создан «бруссеизм», учение Бруссе, которого часто считают одним из продолжателей идей Кабаниса-Биша. 

Я не буду тянуть здесь, и сразу выскажу суть вкратце. Снядецкий жесткий виталист, который принципиально разделяет материю на органическую и неорганическую, и не выводит первую из организации второй, они у него таковы изначально и навсегда. Он мыслит некую жизненную силу, которую сравнивает с тяготением, а себя с Ньютоном, чтобы заявить, что её причина непознаваема, а познаваемы только следствия (схема идентична той, которую использовал Прохаска). Но при этом все равно намекает на то, что эту силу внедрил Бог… местами он вещает про некую мировую душу.. но благо этого совсем мало. На конкретных авторов он старается ссылаться как можно меньше. 

Работа пронизана вайбами а-ля шеллингианская натурфилософия, но немного приземленней, поэтому его возможно стоит даже сравнивать с Гумбольдтом. Основные идеи, задающие настроение всей книги — постоянный круговорот веществ, всеобщая взаимосвязь в мире и представление о жизни, как о процессе, связанном с ассимиляцией веществ. Тем не менее, рассуждения о душе он выбрасывает, как такие, которые просто не доступны научным опытам. Вторжение метафизиков в науку он осуждает, и это его раздражает. Какие-то материалистические моменты, связанные с таким естественнонаучным подходом здесь все таки присутствуют. Пускай материя и не может сама организоваться и ей для этого нужна внешняя сила, но все таки жизнь определяется как «определенный способ существования материи». Главным органом человеческого превосходства в животном мире все таки является мозг. Пускай он не поддерживает френологию Галля, но всё таки редуцирует ощущения к нервной системе и мозгу, а теорию познания строит сугубо сенсуалистическую. Все знания приобретенные, априоризм ложен, приобретенными являются даже инстинкты и ощущение самосознания. Отсюда и этика через наслаждение и боль и т.д. и т.п. Пускай его физиология и виталистическая и очень слабая, но он пытается выстроить сенсуализм в связке с физиологией, и избавиться от давления «метафизиков». Это похвально. В остальном книга очень напоминает по своей структуре работы Кабаниса или Ришерана (от общей анатомии и физиологии к влиянию возраста, пола, темперамента, влияния климата, институций страны, вида работы и т.д. и т.п.), но слабее их обоих. 

Если обобщить, то это совершенно не-материалистическая теория, это скорее обычная натурфилософия, слегка сдвинутая в сторону физиологии и сенсуализма. На этом фоне я бы скорее назвал Биша и Ришерана материалистами (хотя это не так), чем Снядецкого. Хотя и такая, натуралистическая наука Снядецкого местами может звучать неплохо, он хотя бы не лепит везде упоминаний о божественном творении. И несмотря на то, что его работа очень слаба методологически, сами описания процессов метаболизма здесь ещё куда не шли, и поэтому работу позже оценил даже такой титан науки как Иоганнес Мюллер. На этом обзор его идей я заканчиваю. Это очень и очень сокращенная версия, и там больше достоинств в частностях, чем я перечислил, но также больше и недостатков. Дальше я приведу перевод 4-х разделов из книги, которые мне показались самыми ценными. 

ГЛАВА XXX
ЖИЗНЬ НЕРВОВ И ЗАВИСИМЫЕ ОТ НЕЕ ПРОЯВЛЕНИЯ

Выше мы уже говорили, что нервы суть орудия чувствования. В том, что это именно так, убеждают нас все опыты и простейшие наблюдения. Ибо такие органические части, в кои нервы не проникают — как-то: волосы, ногти, рога, копыта, а отчасти и кости — лишены чувства; в частях же самых чувствительных мы совершенно утрачиваем сию способность при перевязке, повреждении или пресечении входящего в них нерва. Органические существа, не имеющие нервов, подобным же образом не подают никаких признаков чувствования, или, по крайней мере, не выказывают тех изменений, коими мы привыкли сии признаки выражать. Чувствовать же — значит иметь познание о предметах, кои непосредственно или посредственно соприкасаются с нами и действуют на нас, или, по крайней мере, иметь познание о том, что предметы на нас воздействуют [1]. По чувствованию, следовательно, мы судим о присутствии, то есть бытии предметов и об их на нас действии. Но поскольку всякое тело действует силою свойственных ему сил на все окружающие его существа, а следовательно, равно как на одаренные нервами, так и на те, кои их не имеют, то, коль скоро чувствование имеет место лишь в нервах, и притом в нервах живых, оно должно быть феноменом, неразрывно связанным с их организацией и жизнью, который нам надлежит теперь разобрать и познать ближе [2]. 

Поврежденный, изнуренный, разложившийся, то есть дезорганизованный или неживой нерв не имеет никакого чувствования; следовательно, чувствование есть феномен нервной организации и жизни. А поскольку жизнь и все ее феномены суть процесс органический, состоящий в созидании и разложении питательной материи и охваченный известным родом ее движения, то и чувствование не может быть ничем иным, как только известным родом, известным способом нервного созидания и разложения, а именно — известным родом движения нервной материи, зависящим от ее обновления, поскольку оно лишь в ней и происходит. Или, короче говоря, чувствование есть феномен жизни и организации в нервах. Жизнь вообще есть непрестанное самоорганизование и обновление материи, следовательно, чувствование есть обновление, то есть созидание и разложение материи нервной.

Нервная мякоть образует в животных, как мы видели выше, особую и обширную систему, коей общее средоточие и главнейшее местопребывание находится в голове. Мякоть эта, где бы она ни была взята, обладает чувствительностью; по крайней мере, мозговое вещество, то есть белая медуллярная масса, повсюду чувствительна. Однако каждое чувствование может рассматриваться двояко: во-первых, в самом том месте, коего касается внешняя сущность, и во-вторых, в средоточии, общем для всех нервов, то есть в мозгу; ибо каждое чувствование, или, по крайней мере, то, что мы обыкновенно называем чувствованием, имеет место лишь в мозгу и без него не может быть постигнуто. Ибо если прервать или преградить свободную связь мозга с нервом, то внешние впечатления, воздействующие на последний, не производят никакого чувствования. Сие учит нас, что всякая перемена, происходящая в нервах, передается самому мозгу. В силу чего можно утверждать и принять за несомненное, что все впечатления, произведенные на нервы, сходятся вместе в этом внутреннем органе, распространяясь по нервной мякоти вдоль всего нерва до самого его начала или конца. Посему мозг, почитаемый за общее средоточие всех впечатлений и чувств, издревле получил наименование sensorium commune, нервы же могут в этом отношении рассматриваться как истинные проводники всех впечатлений.

Если нерв чувствует в том месте, где его касается внешняя сущность — в чем нельзя сомневаться [3] — то неразумно было бы полагать, будто он перестает чувствовать, коль скоро прерывается его связь с мозгом. Следовательно, чувствование в обоих случаях остается тем же самым, но в последнем оно ограничивается той частью, которая его испытывает, не передаваясь мозгу и остальной части чувствующей системы, а потому не принадлежит всему индивидууму, который вследствие того не имеет о нем познания. Таким образом, то, что на обыденном языке мы называем чувствованием, есть скорее познание, а познание свойственно всему индивидууму, хотя оно и берет свое начало в одной из его частей. Мы же полагаем местопребывание всякого познания в мозгу оттого, что в этом внутреннем органе сходятся и соприкасаются все нервы, а значит, без него никакое чувствование не могло бы стать всеобщим. И именно поэтому мы в первую очередь называем мозг умственным органом.

Нервы, будучи продолжением умственного органа ко всем частям и живым орудиям тела, являются главнейшим способом соединения их всех в нераздельное единство, а также причиной познания, которое ум может приобрести о бытии и состоянии органических частей, коих он достигает. Следовательно, нервы суть, прежде всего, причина, по которой ум признает части, коих он касается посредством нервов, своими и принадлежащими ему самому. Следовательно, перерезать или перевязать нервы какой-либо части не значит, в строгом смысле, уничтожить ее собственную чувствительность, но скорее упразднить ощущение этой части в мозгу, то есть познание о ней; это значит разорвать ее связь и соприкосновение с другими органами — словом, обособить ее жизнь. Именно поэтому в растениях, как не имеющих нервов, каждая часть живет, так сказать, отдельной жизнью, и страдания одной части не могут легко передаваться другим или всему целому. Ни одна из этих частей, не будучи соединена с другими ей подобными, не разделяет их страданий и не чувствует их бытия; каждая из них, даже после разрушения всех остальных, продолжает жить, пока сохраняет связь со стволом, через который получает питание. Даже эта связь не является столь существенной, ибо часть, перенесенная на другой ствол или в землю, коль скоро она может получать пищу, не перестает жить. То же самое наблюдается и у животных, которые либо вовсе не имеют нервов, либо у которых эти нервы не соединены через головной или спинной мозг в единую систему.

Ввиду того что все нервы соединяются либо непосредственно, либо через спинной мозг с головным мозгом, анатомы и физиологи утверждают, что все они берут свое начало в мозгу. С равным успехом и столь же справедливо можно было бы сказать, что мозг есть собрание всех нервов, и что он возникает из их соединения и расширения; тем более что не существует существ, одаренных мозгом, но не имеющих нервов, тогда как есть такие, которые имеют нервы без мозга. Однако оба эти способа понимания и объяснения односторонни; гораздо правильнее было бы рассматривать мозг и все нервы как одно и то же тело, как единый и нераздельный орган, пределы которого суть пределы всей жизненной машины. Такое наиболее естественное воззрение облегчит нам понимание многих нервных феноменов. Благодаря подобному продолжению и разветвлению органа, предназначенного для чувствования и познания внешних предметов, бесконечно множатся точки его соприкосновения с ними, а тем самым его ощущения увеличиваются, разнообразятся и совершенствуются соразмерно этому умножению.

Из такового единства всей нервной системы следует, что каждое впечатление, возникшее в какой бы то ни было ее части, не может ограничиваться лишь этой частью и замыкаться в ней, но должно становиться общим для всей системы. Подобно тому мы видим, что раздражение, произведенное в одной точке мускула, влечет за собой содрогание всего органа и повлекло бы за собой содрогание всех мышц разом, если бы они были теснее соединены в одно целое. Все же впечатления, производимые на одушевленные существа, происходят либо от материи питательной, либо от непитательной. Первые влекут за собой как органическое созидание, так и разрушение, вторые же — по большей части разрушение. Предметы, действующие на нервы, должны быть непременно того же рода, то есть: либо это будет материя такая, которую нервы будут принимать в себя и усваивать, либо же материя, которая будет воздействовать на них лишь посредством присущих ей физических сил и тем самым в большей или меньшей степени возбуждать органическое противодействие, но сама в существо нервов не превратится; словом, материя, которая более или менее убавит от существа нервов, но ничего не прибавит. Тем не менее, как в одном, так и в другом случае, поскольку в живых нервах органический процесс протекает беспрерывно, всякое тело, воздействуя на них свойственным ему образом, породит и свойственный ему ряд и порядок превращений как в образовании, так и в разложении нервной материи и тем самым определит своё отношение к нервам, через что и даст себя почувствовать и познать. Следовательно, всякое частное ощущение и познание есть не что иное, как особенное и свойственное лишь ему образование и разложение нервной мякоти, от чего оно зависит — неизвестно, да и знать того невозможно. И чем через большее число внешних впечатлений наши нервы образуются и разлагаются, тем больше мы имеем чувств, то есть представлений.

Не совсем верно утверждать, будто местопребывание всех представлений или чувств находится в мозгу; оно скорее заключено во всей нервной массе, мозг же является лишь местом их схождения и общим для всех них центром. Подобно тому как было бы неверно сказать, что местопребывание всей крови находится в сердце, ибо она распределена по всем кровеносным сосудам, но сердце есть общий центр, к которому вся кровь возвращается и из которого исходит. И в самом деле, опыт показывает, что порой вследствие ранений утрачивалась весьма значительная часть мозга без потери приобретенных ранее представлений или способности приобретать новые; что, однако, непременно должно было бы произойти, если бы представления обитали или, как обычно говорят, запечатлевались в определенных частях мозга. Усвоить какое-либо познание или представление, или же ряд связанных между собой представлений, означает не что иное, как определенным образом образовывать или разлагать нервную массу, то есть придавать то или иное направление органическому движению, составляющему её жизнь. И если нервы будут часто действовать — то есть образовываться и разлагаться — одним и тем же способом, то в конце концов они окончательно сформируются в том или ином соотношении, в том или ином порядке, тем или иным образом. А потому, всякий раз, когда они будут предоставлены самим себе, то есть одним лишь внутренним впечатлениям, они будут действовать скорее этим, а не иным способом. И именно поэтому представления, связанные с таким способом действия, станут нашей истинной собственностью. Именно тогда мы привыкли говорить, что знаем какую-либо вещь, и в этом заключается вся тайна нашего способа приобретения представлений и познаний.

Если на нервы действует лишь одна сила, то они будут заняты лишь одним родом чувствования, то есть одним родом движения; это движение более просто и явственно, а следовательно, и чувствование чище и совершеннее. Если же несколько сил действуют одновременно, тогда возникающие от них движения смешиваются, стираются или взаимно уничтожаются. Тогда ощущения становятся неясными, смутными и зачастую совершенно отличными от тех, что должны были бы возникнуть; в таких случаях мы либо не приобретаем никаких представлений, либо приобретаем их неточными и случайными. Отсюда следует, что представления, усваиваемые поодиночке и последовательно, либо же неспешно, являются более точными, равно как и основанные на них познания; отсюда же — чем меньше у нас представлений, тем они чище [4]; неудивительно поэтому, что более сильные впечатления разрушают и стирают более слабые; отсюда, наконец, ясно [следует], почему слабые впечатления, идущие непосредственно за сильными, не рождают никакого ощущения; и отчего, в завершение, всякое неприятное ощущение можно изгладить и уничтожить другим, более сильным.

Органы чувств. Все внешние воздействия на нервы происходят в так называемых органах чувств. Ибо нигде нервная мякоть не выставлена обнаженной перед впечатлениями окружающих нас предметов, но неизменно покрыта оболочками, из-за которых предметы не могут касаться её непосредственно. Однако некоторые из этих внешних покровов сформированы таким образом, что составляют истинные органы, устроенные так, что лишь определенные сущности или движения могут достигать их и через них проникать к самим нервам; а посему вся нервная масса может принимать определенные виды движения, а значит, и получать ощущения и познания только через такие органы. Так, впечатления света достигают её не иначе как через оптические инструменты, составляющие глаз; колебания, дающие представление о звуке, — только через ухо и т. д. И такие внешние органы мы называем чувствами.

Существенную часть каждого чувства составляет нерв, а его существенное действие — ощущение. И хотя слово это изначально относилось лишь к чувству осязания, коего средоточие находится, собственно, во всей коже или на всей поверхности тела, ныне мы обозначаем этим термином познание всякого впечатления на какие бы то ни было нервы. Чувство же осязания, присущее всей коже, наиболее сильно и совершенно в кончиках пальцев, кои мы используем для познания объема тел, их формы, твердости, мягкости, текучести, температуры, веса, гладкости и тому подобных свойств.

В местах, специально предназначенных для восприятия через осязание, нервы заканчиваются сосочками, посредством чего множатся точки их соприкосновения с предметами. Сосочки же эти покрыты мальпигиевой слизью и внешней кожицей, без коих каждое прикосновение было бы болезненным. Таким образом, предметы, воздействующие на чувство осязания, не соприкасаясь с самой нервной мякотью и, следовательно, не будучи ею усвоены, должны сообщать ей лишь определенные физические впечатления, как то: движение, сопротивление, а также могут в большей или меньшей степени в данное время передавать или отнимать теплород.

Органом, чье строение наиболее сходно с орудиями осязания, является язык, предназначенный для распознавания вкуса, хотя и прочие внутренние части рта могут отчасти его различать. Нервы, расположенные на поверхности языка для сего познания, также оканчиваются сосочками; однако нельзя сказать, будто само лишь осязание составляет вкус, ибо последний дает о себе знать лишь в таких веществах, кои способны растворяться в слюне, а следовательно, в некоей частице могут достигать и самой нервной ткани. Свойство же сие присуще почти всем органическим соединениям: кислотам, щелочам, солям, а также некоторым землям, металлам и окислам металлов.

Предметом обоняния могут быть лишь такие тела, кои способны растворяться в воздухе или при обычной его температуре отчасти улетучиваться и превращаться в пар либо газ. Если обычной температуры для сего недостаточно, может хватить и несколько более высокой, и такие тела начинают пахнуть лишь при нагревании. Те же, что способны улетучиваться лишь при самом яростном огне, никогда не имеют запаха — таковыми является большая часть металлов. Некоторые тела, сами по себе не пахнущие, могут испускать некое летучее начало, и запах таковых зависит от природы и количества сего начала. Таковыми являются почти все органические существа, в особенности живые. Вместилищем органа обоняния служат все ноздри, в особенности же их перегородка, на которой нерв, служащий обонянию, распространяется более всего.

Все устройство органа, предназначенного для зрения, таково, что лишь сам свет проникает сквозь него до самого оптического нерва. Свет же, посылаемый телами светящимися или освещенными, рисует их образ на дне глаза. Дно сие выстлано нервом, который распространяется наподобие оболочки и воспринимает весь световой образ. Таким образом, глаз есть истинный оптический инструмент, так устроенный, что свет, исходящий от тел светящихся или освещенных, собирается на самом его дне, и этим способом формирует совершенный образ предмета именно там, где оптический нерв наиболее широко простирает свою ткань и умножает точки соприкосновения со светом.

Слух есть чувствование и восприятие звука и всех его видов; для объяснения же его теории необходимо не только совершенное знание строения уха, но и теория самого звука. Чувствование же и различение его происходит в слуховом нерве, которому звук дает себя познать чрез дрожание влаги, в коей упомянутый нерв пребывает и оканчивается. Следовательно, кроме дрожания, передающегося этой влаге, никакое иное впечатление до слухового нерва не доходит.

Таким образом, все вышеупомянутые органы, обычно объединяемые под названием внешних чувств, очевидно, имеют в своем строении то великое намерение, дабы через них либо только определенные предметы, либо определенный род их действий или движений достигали нервной мякоти. Посему и представления, или познания, через них приобретенные, различаются сообразно различию органов чувств; и одно и то же тело, будучи способно воздействовать одновременно на два или три чувства, дает нам ощущать и познавать себя с двух или более сторон, кои мы называем свойствами тела.

Все эти разнообразные ощущения, передаваемые от одного и того же тела через различные чувства и, следовательно, совершенно друг от друга отличные, сходятся, однако же, и собираются в мозгу, где одновременно образуется представление о целом теле и обо всех его свойствах. И поелику таковые единичные ощущения и познания могут приниматься либо все вместе, либо порознь и по отдельности, то благодаря такому устройству чувств мы не только познаем целое тело и каждое его свойство в отдельности, но и научаемся на опыте рассматривать сии свойства как качества, из которых составляем отдельные представления. Что дает начало так называемым отвлеченным представлениям; таким образом, начало и всё существование этих представлений имеет своей причиной устройство чувств.

Внутренние чувства. Под менее точным названием внутренних чувств физиологи объединяют почти все движения ума, истинным органом которых является сам мозг. Среди них первое место отводят понятию или познанию, что, очевидно, означает то же самое, что и представления; а то, что они имеют место не в одном лишь мозгу, но в нем и в чувственных нервах, или, вернее, во всей нервной системе, мы уже показали выше, а посему они неверно приписываются одному только мозгу. Второе внутреннее чувство есть внимание (attentio), которое есть не что иное, как сосредоточение и ограничение способности чувствования на одном предмете или одном его свойстве. Собственно говоря, мы никогда не постигаем более чем один предмет или одно его свойство одновременно, ибо мозг не может быть занят несколькими видами движения сразу; но поскольку впечатления зачастую следуют довольно быстро друг за другом, смены этих мозговых движений поспешно стирают друг друга; посему устранение всех прочих движений и продление одного и составляет, в сущности, внимание. Ибо если на нас действует несколько впечатлений одновременно, то из такого стечения сил рождается одна равнодействующая, а следовательно, и возбужденные таким образом представления суть таковы же. Таким образом, внимание есть, собственно, результат более сильного или более продолжительного воздействия одного предмета, каковое воздействие, будучи более мощным, тем самым заслоняет и упраздняет все прочие. Оно бывает иногда актом воли, хотя зачастую может быть и непроизвольным, ибо существуют предметы, которые поражают нас столь сильно, что вовсе не в нашей власти отвлечь от них внимание. Подобным же образом к внутренним чувствам причисляют воображение (imaginacja), то есть способность представлять себе отсутствующие предметы и связывать сии представления новым и необычайным способом.

Способность вновь призывать некогда имевшиеся представления именуется памятью и также почитается за способность мозговую. Однако сия способность, равно как и сами представления, свойственна всей нервной системе в целом; более того, как мы увидим ниже, она распространяется и на прочие органы. Суждение (judicium) есть новое представление, проистекающее из двух или нескольких иных, сравненных между собою. И ежели мы сравниваем одновременно многие или же целую цепь представлений, тогда образуется известный ряд суждений, кои, в свою очередь, могут быть сравниваемы между собою подобно представлениям. Таковое сложное действие ума зовется рассуждением (ratiocinium). Сия благороднейшая способность умственного органа и составляет разум — драгоценнейшее достояние человека и первейшее его достоинство. Но и сия способность, подобно всем органическим, различна у разных индивидов, завися в каждом случае от состояния того органа, в коем она находит место.

Но одною из важнейших умственных способностей является воля, то есть то свойство живых существ, силою коего они могут призывать в память и возобновлять прежние представления, а также совершать движения, воображенные в уме. Сия животная способность, по-видимому, имеет свое средоточие в самом умственном органе или, по крайней мере, в нем берет начало, и распространяется чрез нервы до самых органов движения, коими суть мышцы; таким образом, она зиждется на единстве всей системы, из коего следует, что всякое изменение, случившееся в какой бы то ни было её части, не ограничивается ею одною, но неизменно становится общим для всей системы. Подобно тому как все движения крайних окончаний нервов в органах чувств достигают по нервным нитям их общего слияния, то есть умственного органа, так и, напротив, движения сего органа передаются по тем же нитям до самых их окончаний. Посредством нервов все изменения, происходящие в органах, достигают умственного органа, а оттуда вновь расходятся по всем органам и частям, куда проникает нервное вещество. И так все перемены в органах и чувствах обретаются, сходятся и запечатлеваются в уме, а все движения ума, в свою очередь, отражаются в органах и чувствах. А поелику нервы суть пучки нитей мозгового вещества, простирающегося до органов и мельчайших частей животной машины и там распределяющегося, а соединяются они лишь в мозгу, то всякое изменение, возникшее на конечном пределе какого-либо нерва, не распространится по другим частям прежде, чем пройдет чрез умственный орган. Итак, подобные движения органов, следующие непосредственно за движениями ума и им соответствующие, мы называем движениями воли, независимо от того, начинаются ли они в самом уме или же передаются в него чрез нервы.

Более подробное рассмотрение теории представлений. Из того, что было сказано нами доселе о представлениях и их происхождении, следует, что всеми ими мы обязаны воздействию на нас внешних предметов, а следовательно, без этого воздействия не существовало бы никаких представлений. Отсюда вытекает издавна и повсеместно принятое положение, что все представления являются приобретенными. На вопрос же о том, каким образом внешние вещи отображаются в нашем уме, мы уже отчасти ответили. Наконец, простейший ответ на этот вопрос таков: они не могут быть представлены иначе, как только воздействуя на наши нервы. Это воздействие может различаться либо по питательным свойствам, либо по иным качествам, присущим материи, как то: сродство, движение, сопротивление, уплотнение или разрежение, прибавление или отнятие теплорода и тому подобное. Сущности, действующие первым способом, могли бы усваиваться и, следовательно, перерабатывая нервную материю, сами бы в нее претворялись. Но такой способ действия едва ли может иметь место в нервах, ибо, во-первых: окончания нервов во всех органах чувств прикрыты, а значит, внешние предметы не соприкасаются с ними непосредственно. Во-вторых: большая часть предметов, действующих на нас через чувства, не является питательной. Напротив, есть и такие, что воздействуют на нас со значительного расстояния — например, светящиеся небесные тела, все освещенные или колеблющиеся тела, производящие звук, и тому подобные. И именно в этом устройстве чувств, благодаря которому мы можем воспринимать впечатления от самых далеких предметов, заключается то безграничное преимущество, что, испытывая прямое воздействие сущностей, не касающихся нас непосредственно, мы соединены со всем величием физического мира, а через это можем сообразовывать наши нервы с его устройством и в той или иной мере постигать его.

Таким образом, воздействие предметов на наши нервы, не привнося материи, которая могла бы обратиться в их собственную сущность, но лишь силой, действующей на их вещество, может ускорять, замедлять или тем или иным образом изменять протекающий в них органический процесс. И в том, и в другом случае внешние сущности не делают ничего иного, кроме как поддерживают или разнообразно изменяют органический нервный процесс. А следовательно, впечатленные и переданные нам внешними предметами определенные способы нервной деятельности и составляют наши представления. Часто возобновлять какое-либо представление — значит повторять тот же самый способ созидания и разложения; это значит приучать нервы жить тем, а не иным образом. И сколько раз возобновится тот же способ и порядок нервных действий, столько раз мы будем чувствовать — то есть вспоминать — предметы, которые некогда вызвали то же самое ощущение. Такое возобновление, очевидно, может произойти и в отсутствие предмета, который вызвал его первоначально: ведь будучи обязаны действовать непрерывно, пока мы живы, мы неизбежно должны действовать неким определенным образом, а содержащаяся в нас питательная материя, постоянно возбуждая деятельность органов, легче всего может побудить их к такой деятельности, которая этим органам уже свойственна и привычна.

Из сего явствует, что представления, будучи своего рода нервной деятельностью, во всяком случае суть результат взаимодействия органической нервной силы и тех сил, коими тела воздействуют на неё; а следовательно, они выражают не сам предмет, их порождающий, но скорее его отношение к нам. Посему Беркли справедливо полагал, что ни одно наше представление не подобно предмету, его породившему. С другой стороны, истинное благо человека не требует ничего более, кроме познания отношения внешних вещей к нему самому и тех связей между ними, кои могут его касаться. Ибо в этом заключается вся совокупность физических и моральных сведений, истинно полезных. Рассуждения же об истинной сущности вещей неизбежно ведут к заблуждениям и призрачным видениям, ибо постижение и проникновение в оную не дано человеку.

Представление, таким образом, есть не ощущение сущности вещи, но запечатленное в нервной мякоти отношение сил, посредством которых вещь сия действует, к органической нервной силе; силы же эти не могут быть иными, кроме тех, что присущи материи в целом и приводят её в действие, а значит — силами физическими или химическими. Рассмотрим и разберем сие на примерах. Если я подношу палец к огню так, что явственно обжигаюсь, я испытываю сильное ощущение огня. Заметив затем, что произошло с пальцем, я вижу, что огонь в той части, которой он коснулся, отчасти или полностью разложил его, образовав химические соединения между составляющими его организованными первоэлементами. Ибо мне из других источников известно, что таковым является образ действия огня на органические существа вообще. Отсюда я заключаю, что ощущение и представление огня, полученное через осязание, сопряжено с дезорганизацией и химическими переменами, кои сия стихия в моем пальце произвела или возбудила. Ведь если отвести палец от огня, те же перемены длятся еще некоторое время, и вместе с ними длится сопряженное с ними ощущение огня, хотя самого его уже нет. Оттого и другие химические агенты, столь же сильно и стремительно дезорганизующие ткани, как-то: щелочи, некоторые едкие земли, избыточно окисленные металлические соли и т. д. — порождают подобное ощущение жжения, ожога и огня. Если же я подношу руку к огню так, что чувствую лишь приятное тепло, я задаюсь вопросом: иначе ли тогда этот самый огонь действует на меня? Очевидно, что тем же самым образом, но в меньшей степени; следовательно, и ощущение, и представление тепла сопряжено с определенными химическими переменами, произведенными в нервной мякоти действием теплорода. Другие тела, воздействующие на нервную мякоть силами иного рода, будут подобным же образом познаны через род и степень перемен, свойственных сим силам. Эти же замечания можно приложить и к вкусу. Ежели взять на язык, к примеру, крепкую серную кислоту, то она через явно химическое действие разлагает ту часть языка, которой касается. Разбавив её водой так, чтобы она вызывала лишь приятное ощущение кислоты, я, очевидно, не изменил способа её действия, а лишь ослабил его, распределив на части. Следовательно, вкус — будь то кислый или любой другой — может быть химическим видоизменением, возбуждаемым в нервах языка. Он может быть и видоизменением химико-органическим, ибо соединения последнего рода не могут действовать исключительно химически. Обоняние в этом совершенно подобно вкусу. Аммиак, например, сернистая кислота, соляная кислота производят в органе обоняния видимые химические изменения, из чего я заключаю, что и другие запахи того же рода производят подобные изменения; и в этом чувство обоняния вполне согласуется с чувством вкуса, которому оно предшествует и помогает [5]. Ибо приятный или неприятный запах предостерегает нас о благотворном или вредном действии веществ, которые должны служить нам пищей, и либо отвращает нас от их употребления, либо влечет к нему [6]. 

Впрочем, не все силы, воздействующие на чувства осязания, обоняния и вкуса, действуют одним и тем же способом, например, только химически. Действие некоторых из них, очевидно, является чисто механическим: таковы тела, находящиеся в движении, оказывающие сопротивление, гладкие, шероховатые, твердые, мягкие и тому подобные. Некоторые силы, воздействующие на нервы обоняния и вкуса, действуют, очевидно, через питательные свойства и непосредственно в самих чувственных нервах, а через них и во всей системе усиливают не только химический, но и органический процесс, о чем свидетельствует быстрое, почти мгновенное освежение от крепких запахов, уксуса, вина и пищи.

Зрение, дающее нам ощущение света и цветов, по-видимому, также зависит от иного рода изменений; по крайней мере, в глазу никакие химические изменения не заметны. Правда, солнечные лучи, сконцентрированные зажигательным стеклом или зеркалом, очевидно, повреждают и сжигают органические части, но эта дезорганизация происходит без ощущения света и, кажется, зависит скорее от одновременно сконцентрированного или выделенного теплорода, будучи соединена с истинным ощущением огня. С другой стороны, черный цвет сосудистой оболочки (choroideae) позволяет предположить, что свет, собранный на дне глаза, остается в ней, а следовательно, может быть, и усваивается нервной мякотью, хотя наше неведение об истинной природе света не позволяет ни подтвердить, ни опровергнуть это предположение. Во всяком случае, усваивается ли свет нервной мякотью или же действует на нее лишь своим движением или иной какой силой, каждый цвет должен действовать свойственным ему образом и, тем самым, порождать собственные представления, в то время как нервные точки, в которых происходят эти изменения, словно рисуют на нерве очертания тела и дают о нем понятие.

В ухе ощущение звука рождается неизменно через содрогание влаги, заполняющей полости преддверия, улитки и полукружных каналов, в которых распределяется и оканчивается слуховой нерв. Таким образом, в этом органе чувств колебание означенной влаги действует, по всей видимости, не иначе как возбуждая подобное же содрогание в самой нервной субстанции, а следовательно, способом совершенно механическим.

Существуют тела и их свойства, представления о которых мы приобретаем посредством лишь одного чувства; есть и другие, воздействующие на два или три чувства одновременно, и тогда обретенные представления являются сложными. Наконец, представления, полученные одним чувством, исправляются и совершенствуются другим, и даже сами чувства совершенствуются и упражняются благодаря помощи и руководству, которые они получают друг от друга. Так, о движении, расстоянии и величине тел мы судим первоначально по осязанию, и этим способом не только исправляем представления, полученные с помощью зрения, но и приучаемся судить о них впоследствии лишь по его свидетельству, хотя суждение о величине, движении и расстоянии тел, направляемое одним лишь зрением, чаще всего бывает ошибочным. Кроме того, представления могут быть простыми или сложными в зависимости от того, действуют ли на нас предметы только одним способом — например, химическим или физическим — либо двумя или несколькими способами одновременно.

Чтобы какое-либо воздействие внешнего предмета могло ощущаться нами отчетливо и породило представление, необходимо, чтобы оно обладало известной силой и известной продолжительностью; ибо неясное движение органов чувств не достигает органа умственного, а потому и не может быть осознано. По этой причине мы не различаем голоса, доносящегося издалека, не видим предметов слишком мелких или слишком удаленных, не замечаем пролетающих мимо нас ядер и не можем судить о форме тел, находящихся в быстром движении. Сверх того, всякое слабое впечатление является лишь мгновенным и тотчас стирается другими, сильное же сохраняется в течение некоторого времени, соответствующего его напряженности. По этой причине раскаленная головня, вращаемая по кругу, дает нам ощущение светящегося кольца; по этой же причине семь первичных цветов при быстром вращении по кругу вызывают ощущение белого цвета.

Из предшествующего учения о представлениях следует, во-первых: коль скоро слабые впечатления, произведенные на чувства, не доходят до умственного органа, то эти впечатления должны ослабевать по мере удаления от того места, где они берут начало. Отсюда мы понимаем, почему ум не имеет никакого сведения об изменениях, происходящих в других органах, до тех пор, пока эти изменения не приобретут известной силы; почему на более отдаленные части тела он имеет меньше власти, нежели на ближние, и так далее. Во-вторых: поскольку наши ощущения и представления не суть выражение самого естества вещей, но лишь их отношения к нам; сие же отношение неизбежно меняется не только сообразно различию самих предметов, но и сообразно переменам в нашем расположении, то есть в зависимости от состояния наших нервов и устройства органов чувств. А поскольку состояние сие зависит от человеческого рода, возраста, пола, климата, образа жизни, темперамента, здравия, а также от повседневного или привычного состояния телесного механизма, не стоит удивляться, что одна и та же вещь рождает разные чувства в разных людях или в нас самих — в зависимости от времени, возраста и минутного настроения. Оттого для вкусов и подлинной красоты не существует общего закона. Оттого запах, вид и воспоминание о яствах приятны нам перед обедом и несносны после него. Оттого любая вещь по использовании становится нам безразлична или досадна. Оттого мы часто порицаем то, что еще несколько дней назад приводило нас в восторг и восхищение.

Способности ума. Представления, приобретаемые через чувства и в них берущие начало, суть, так сказать, общее достояние чувств и мыслительного органа; прочие же способности ума, обычно именуемые способностями души, принадлежат исключительно последнему. Являются ли все умственные способности принадлежностью всей массы мозга или каждая — отдельной его части? Распределены ли они все вместе по всему его объему или же собраны в его центре, называемом обыкновенно sensorium commune? Или, что сводится к тому же, является ли мозг в целом лишь единым мыслительным органом, охватывающим все его способности, или же он представляет собой совокупность нескольких органов? Недостаточное знание мозга и способов его действия, невозможность наблюдать все части сего внутреннего органа при жизни, а также трудность опытов, граничащая с невозможностью, не позволяют определить это с точностью. Даже разные физиологи назначали различные части мозга обиталищем души и sensorii communis, и все имели на то равное право; ибо там, где в естествознании опыт не может дать решения, любые догадки одинаково хороши.

Рассматривая, однако, мозговое вещество, мы замечаем, что оно не везде единообразно и не вполне тождественно само себе, но состоит из частей различной формы. Это заставляет предположить, что вся эта огромная масса сплетена из разнообразных нервных органов, кои могут быть обиталищем различных способностей и движений ума. В самом деле, в том, что мозг есть истинное средоточие и орудие всех действий и движений души, убеждают нас простейшие наблюдения. Они показывают, что его бытие и целостность суть непременное условие для мышления и проявления всех умственных действий, тогда как для жизни и роста животных достаточно нервов или спинного мозга. Ибо порой мозг может отсутствовать, быть разрушен, поврежден или бездеятелен, и при всем том жизнь не прекращается мгновенно; однако деятельность ума и чувство собственного бытия в каждом из этих случаев исчезают в тот же миг. Кроме того, мозг присущ лишь некоторым животным, у других же имеется лишь спинной мозг, нервы же присущи всем. У последних жизнь, чувства и животные движения проявляются в полной мере, однако отсутствуют какие-либо умственные способности; эти же способности растут и совершенствуются в той же пропорции, в какой увеличивается мозговая масса. Даже у людей, отличающихся выдающимися талантами и силой ума, мозг несравненно обширнее и совершеннее, что подтверждается наблюдениями не только анатомов и физиологов, но и простого люда [7]. Сие замечание еще убедительнее доказывает, что способности и движения ума имеют органическую природу. Ибо во всем органическом мироустройстве царит неизменный и непреложный закон: функции, закрепленные за определенным орудием, тем совершеннее, чем обильнее развит сам орган. Древние ваятели столь глубоко постигли сию истину, что их рыцари и атлеты, обладая телами исполинскими и мускулатурой мощнейшей, наделены головами довольно малыми, тогда как те, кто призван править миром, выделяются черепами огромными.

Если, таким образом, мозг в самом деле представляет собой совокупность различных умственных орудий, то и совершенство каждого из них в отдельности должно зависеть от объема составляющей его мозговой массы и от степени ее развития. В этом смысле было бы делом отнюдь не бесполезным и не тщетным наблюдать и отмечать строение и форму головы у лиц, превосходящих прочих какою-либо особенною умственною способностью; ибо подобное наблюдение, не само по себе, но в сочетании с анатомическим исследованием самого мозга, может со временем привести к познанию некоторых умственных органов, — хотя и надлежит сомневаться, принесут ли таковые познания на деле те выгоды, кои от них ожидались.

Мы уже говорили, что способности и движения ума следует почитать истинными органическими отправлениями и что сии отправления должны совершаться в особых, предназначенных для того органах; органы же сии непременно должны находиться в мозгу, поскольку с ним, вне всякого сомнения, связаны все способности и движения ума. Более того, подобно тому как все свойства, отличающие роды и виды органических существ, зависят от различий в их организации; и подобно тому как организация сия совершенствуется в общем ряду существ постепенно, давая начало новым способностям и качествам через прибавление все новых органов — так же следует судить и об умственных способностях. Они суть деятельность и проявление жизни определенных органов, кои в одних существах они вовсе отсутствуют, в других же различаются степенью совершенства и силы.

Среди умственных способностей некоторые — такие как представления, память и в известной мере суждение — наблюдаются у многих животных, одаренных мозгом, хотя их способность к рассуждению весьма ограничена и далека от таковой у человека. Однако воображение, по-видимому, свойственно лишь человеку; и если это так, то справедливо было бы полагать, что в человеческом мозгу имеется посвященный ему орган, коего лишены прочие животные. Подобным же образом один лишь человек постигает бытие Высшего Существа и воздает Ему хвалу, ибо даже самые дикие из известных ныне народов имеют свою религию. Это всеобщее почитание Высшего Существа должно основываться на особой способности ума, присущей исключительно человеку — я имею в виду способность прослеживать и исследовать причины вещей и проникать в невидимые пружины видимых следствий. Ибо при допущении такой способности само созерцание мира и его порядка должно было тотчас привести к понятию о первопричине столь грандиозных и удивительных явлений.

Однако, признавая вероятным, что мозг представляет собой совокупность нескольких умственных органов, от которых (в их физической части) зависят различные способности души, я никогда не осмелился бы, подобно Галлю, определять их точное число и указывать каждому из них верное и назначенное местопребывание. Впрочем, возможно, что пристальное внимание людей, соединенное с тщательным и долгим анатомическим разбором мозга, когда-нибудь приблизит нас к этому знанию.

Кроме того, мозг в самом деле может быть совокупностью нескольких органов, но органов, всегда тесно между собой связанных, о чем свидетельствует непрерывная целостность мозгового вещества. Следовательно, деятельность любого из них неизбежно влечет за собой деятельность остальных, а из различного сочетания этих действий в разных степенях могут проистекать многообразные проявления умственных сил. Посему полагаю неуместным и излишним назначать столько отдельных мозговых органов, сколько существует способностей и движений ума, и тем более дерзким — указывать каждому из них особое и определенное обиталище.

Более того, сама сила и быстрота мозговой деятельности может представлять те же умственные способности в ином виде и превращать одни в другие. Так, самый благоразумный человек, подогретый вином, любовью или гневом, перестает быть собою. И согласно изложенным в сим сочинении началам, иначе и быть не может: ибо умственные способности, будучи органическими отправлениями, хотя и имеют первичное основание своей силы и совершенства в устройстве органов, однако сами эти действия должны определяться и ограничиваться всеми теми условиями, коими определяются и прочие органические акты. То есть они будут зависеть от степени температуры, влияния окружающих нас внешних тел, а также от обилия и природы питательной материи, подлежащей переработке. Большая часть веществ, действующих непосредственно на нервы, не является питательной; напротив, обильнейшим и даже единственным источником, из которого вырабатывается нервная субстанция, служит кровь. Оттого во время усиленной деятельности мозга мы видим, как нагревается голова и как кровь обильно приливает к ней; оттого после завершения пищеварения и выработки новой крови ум наиболее предрасположен к труду; оттого, наконец, быстрота и сила кровообращения очевидным образом влияют на состояние умственных способностей. То же надлежит понимать и относительно притока артериальной крови к голове; именно поэтому давний и простейший опыт научил, что люди, наделенные длинною шеей или чрезмерно высоким ростом, обыкновенно слабы рассудком. В лихорадке же, по причине обильного притока крови к мозгу, деятельность сего органа порой возбуждается до такой степени, что делает людей тихих и малопонятных проницательными, отважными и красноречивыми. Подобным же образом любовная горячка не одного лишь сделала поэтом. Ювеналу же стихи диктовал гнев [8].

Напротив, постоянное употребление и упражнение какого-либо органа совершенствует его, укрепляет и делает более деятельным, зачастую — в ущерб другим органам, черпающим питательную материю из того же источника. И потому умственные способности, равно как и все органические, от частого употребления совершенствуются и крепнут, но с уроном для способностей иных. Именно по этой причине выработка пищеварительных соков, а тем самым и само пищеварение, у людей ученых столь слабы. Оттого во время напряженного труда головы мы замечаем, как холодеют ноги, тогда как, напротив, долгая ходьба и телесный труд усмиряют чрезмерно возбужденные умственные силы, возвращая их к должной умеренности.

---

[1] Сие определение, быть может, не выражает и не описывает чувствование в совершенстве, но, собственно говоря, слово сие и не нуждается в определении.

[2] Галлер первым стремился доказать опытами, что способность чувствования принадлежит одним лишь нервам и что в тех частях, куда они не проникают, она не имеет места. Опыты и рассуждения его противников, кои желали опровергнуть сие учение, доказывают лишь то, что сей великий физиолог напрасно отрицал наличие нервов в некоторых органах. Ибо утверждать, будто без нервов все органические части животного тела чувствуют, — значит утверждать, будто чувствует всё органическое царство, а следовательно, что чувствование и жизнь суть одно и то же; сие нелепо и лишь извращает общепринятое значение слов.

[3] Даже опыты убеждают нас в этом самым очевидным образом, ибо после отделения нерва вместе с мышцей, в которую он входит, его раздражение немедленно влечет за собой содрогание мышцы. Гальванические опыты служат тому яснейшим доказательством.

[4] Было замечено, что образы, рисуемые в речи и стихах народов начальных и неотесанных, на диво сильны и точны. Сие явление весьма естественно: чем далее будем мы продвигаться в изяществе и просвещении, тем богаче станем представлениями, но они будут менее чистыми и сильными.

[5] Из этих замечаний следует, что представления и всякие действия ума, возбуждаемые чувствительностью органов чувств, собственно связаны с разложением нервов.

[6] Ибо если какое-либо вещество действует слишком сильно химически или органико-химически и стремится к разложению организованной материи, мы испытываем отвращение к его употреблению как к силе, способной разрушить внутренности.

[7] Некоторые, сравнивая объем или вес мозга у различных животных, заключили, будто существуют такие, у коих его больше, чем у человека, а следовательно — что умственные способности не находятся в пропорции к мозговой массе. Но кто же не видит, что таковые сравнения ошибочны? Ибо массу мозга у разных видов животных надлежит рассматривать по отношению ко всей «машине» организма, а следовательно — к обширности остальной нервной системы. Таким образом, чем больше мозг того или иного животного в сравнении с другим по отношению к остальной нервной системе, тем выше должны быть его умственные способности. Насколько мне известно, один только Зёммеринг рассматривал соотношение мозга подобным образом.

[8] Facit indignatio versus (Гнев диктует стихи).

ГЛАВА XXXI
ДЕЙСТВИЕ ВОЛИ • ПРОИЗВОЛЬНЫЕ ДВИЖЕНИЯ МЫШЦ

Особая способность животных существ, посредством которой они совершают движения, предначертанные в уме, называется волей. Согласно сему положению, способность эта является умственной, а следовательно, ее средоточие должно находиться в головном мозге. Однако воля воздействует на мышцы, которые сокращаются по ее мановению; стало быть, изменение, произошедшее в уме, должно передаваться мышцам и быть причиной их сокращения. Оно не может передаваться иначе как через нервы, которые, выходя из мозга, распределяются и оканчиваются в мышцах. А поскольку всякое действие нервов сводится в конечном счете к ощущению, то ощущения, возбужденные в окончаниях нервов, распространяются по ним непрерывно до самого мозга, а возникшие в мозге — простираются обратно до самых окончаний нервных.

Большая часть движений мускулов, которые мы приписываем воле, суть одновременное следствие внешних впечатлений: будучи перенесены в мозг, они рождают представления, а оттуда, отразившись к мышцам, становятся причиной их сокращения. Ибо подобно тому как всякое воздействие на нервы рождает ощущение, так и всякое воздействие, направленное на мышцы, вызывает в них сокращение или содрогание. А так как нервы суть проводники всех впечатлений, то и следствие в каждом случае должно быть одинаковым, воздействуем ли мы непосредственно на сами мышцы или же на нервы, которые передали бы им полученное впечатление. Подобно тому как все представления являются приобретенными и обязаны своим началом воздействию на нас внешних предметов, так же точно приобретенными являются и все произвольные движения.

Но таково устройство и первоначальное образование тела, таков, одним словом, механизм животной организации, что всякое впечатление, всякое проявление некоей силы в этой организации, в зависимости от того, приятно оно или неприятно, возбуждает благотворные движения, направленные к удалению вещей тягостных или вредных и к приближению и усвоению полезных и приятных [9]. Первое возбуждение сих движений совпадает по времени с обретением представления и с действием порождающих его предметов. При каждом возобновлении впечатления возобновляются и сии движения; они возвращаются при каждом повторении представлений даже в отсутствие самих воображаемых предметов. Таким образом мы обретаем одновременно и представления, и некие движения, которые первоначально механичны и нисколько не зависят от нашей воли, но которым мы в конечном счете научаемся и которые можем возобновлять так же, как и сами представления. В ходе этого обучения разум постепенно обретает власть и навык призывать их в памяти и возобновлять по мере надобности.

Таким образом, так называемые произвольные движения суть подлинное умение, приобретать которое мы начинаем с самого начала нашего бытия; мышцы же через эти движения формируются, совершенствуются и укрепляются точно так же, как и все другие живые органы. Ибо все так называемые произвольные движения изначально совершаются без нашего сознания, коего в начале пути мы иметь не можем и которое приобретаем лишь после долгого опыта — хотя и тогда мы не ведаем, каким способом и при помощи каких орудий их совершаем. Ведь если бы тому, кто не знает анатомии, открыли все мускулы нашего тела и спросили, с помощью которых он совершает те или иные движения, он наверняка не дал бы ответа. Следовательно, всё в нас есть плод учения, основанного на свойствах самой организации, ибо нервная система вырабатывается и организуется сообразно тем впечатлениям, которые она получает. Доказательством тому служит различный образ чувствования и суждения у людей разных народов; доказательством — усвоение привычек, обычаев, жестов, образа мыслей и речи тех лиц, с которыми мы общаемся. Наконец, доказательством служит та механическая и непреодолимая склонность к подражанию, которая зачастую столь сильна, что мы не можем её себе запретить, и которая сильнее всего проявляется в детях, поскольку их нервная система еще только должна принять определенный способ развития и зависящие от него свойства.

В конце концов, на всем протяжении жизни мы наблюдаем в себе и в других животных возбуждаемые внешними предметами действия и движения, которые явно происходят без мысли и нашего участия, а зачастую и вопреки нашей воле. Мы видим движения, совершающиеся без раздумий, но столь часто благотворные и мудрые, что нам остается лишь дивиться им. Почему, например, новорожденный плод, который еще не может иметь об этом предмете никакого представления и никакой воли, берет в рот поданную ему грудь, сосет и проглатывает добытую пищу? Назовем ли мы это волевыми движениями? А ведь впоследствии мы именно так их и называем. Но как можно желать вещи неведомой и предпринимать для её достижения неведомые движения? Не есть ли это скорее простое следствие животной организации, в которой некие внешние силы, воздействуя на весь организм или определенные его части, возбуждают именно такие, а не иные движения? Ведь все подобные движения, направленные ко благу организма — временному или постоянному — подчас столь сообразны и разумны, что превосходят не только всякое наше умение, но и само понимание.

Инстинкт. И подобные благотворные движения, издавна замеченные даже простым народом, получили название инстинкта или внушения, как не зависящие ни от нашего познания, ни изначально от воли. Ибо можно ли приписать сознанию и воле те действия животных, силой которых они избегают вредных, хотя и неведомых им вещей, или совершают полезные движения, не постигая их цели? По чьему, к примеру, совету и наставлению животные распознают среди корма и отвергают ядовитые растения? Каким образом молодые особи, еще не имеющие никакого опыта, с первого же взгляда узнают врага? И откуда они обучились уловкам, с помощью которых от него спасаются? Тот, кто уклоняется от внезапно брошенного в него снаряда самым ловким и быстрым движением тела, разве составлял он заранее план сего движения и оборота? Или же во власти его, завидев снаряд, запретить себе сие действие? Кто, услышав неожиданный крик или шум сбоку, сможет удержаться от того, чтобы не обернуться и не взглянуть в ту сторону? Наконец, кто ведет огромные стаи птиц с приближением зимы из северных стран в южные? Кто по возвращении весны препровождает их на прежние места? Коротко говоря, всякий, кто внимательно и непредвзято присмотрится к действиям животных, птиц, насекомых, червей и даже самих растений, повсюду узрит заложенные в их организации основания спасительнейших, мудрейших и совершеннейших движений, ведущих их к их частным или общим целям природы, что превосходит всякую мудрость и познание не только сих творений, но и самого человека.

Все сии движения органических творений, направленные к общим намерениям природы либо к благу родовому или частному, проистекают из тех соотношений, кои существуют между организующей силой вообще (или в частных случаях) и иными силами, приводящими материю в движение. Соотношения сии нам по большей части неведомы, а потому и следствия их кажутся непостижимыми и удивительными. Следовательно, движения животных, клонящиеся к исполнению общих или частных намерений природы, принадлежат не столько сим творениям, в коих они происходят, сколько той всеобщей и первейшей причине, которая оживляет всё естество, поддерживает весь мировой строй, которая издревле облекла материю в органическую форму и которая поныне пребывает и непрестанно организует во всех существах и во всем одушевленном мире; ею, так сказать, вдохновлена организующаяся материя, через нее она действует и проявляет свои свойства, и ее еще римский поэт почитал за душу, оживляющую весь мир:

Spiritus intus alit, totamque infusa per artus
Mens agitat molem et magno se corpore miscet.
(Дух питает изнутри, и разум, разлитый по членам, движет всей массой и смешивается с великим телом).

Мы же, делая подобные движения привычными путем частого повторения, ощущая их благотворные последствия, незаметно учимся и стараемся обратить их в навык, дабы возобновлять их по своему желанию и с подобными намерениями, хотя в намерениях сих чаще всего заблуждаемся.

Мускулы, самой природой так расположенные, что некое внешнее или внутреннее впечатление воздействует на них непосредственно и постоянно, так что они без перерыва сокращаются и расслабляются, менее чувствительны к впечатлениям, доходящим до них через нервы, кои несравненно слабее первых. Таковые получили название непроизвольных. Таковыми являются сердце и вся мышечная оболочка артерий, таков весь пищеварительный тракт и все мышцы, служащие дыханию. Сокращение этих мышц под воздействием непрестанных и свойственных им раздражений либо не является предметом нашего внимания, и потому мы не можем научиться управлять их движениями, либо же впечатления, действующие на них непосредственно, гораздо сильнее душевных движений, которые могли бы достичь их через нервы. Однако если и эти движения становятся неистовыми, они достигают упомянутых мышц и расстраивают их привычные и правильные сокращения. Радость, например, страх или гнев значительно ускоряют биение сердца и нарушают его порядок; внимание же, сосредоточенность и умственный труд сдерживают и замедляют дыхание. Кроме того, нет такого человека, который не мог бы по своему желанию, усилием ума, ускорить, замедлить или задержать дыхание.

Те же мышцы, кои расположены так, что не могут воспринимать никакого впечатления непосредственно, очевидно, не могут быть приведены в движение иначе, как при помощи впечатлений, доходящих до них через нервы. На них, следовательно, воля должна действовать сильнее всего, поскольку этому действию ничто не препятствует. Но если случится так, что некая сила — случайно или вследствие болезни — начнет действовать на них мощно и прямо, воля теряет над ними всякое влияние, чему мы видим постоянные примеры в конвульсивных и судорожных болезнях. Даже сами бурные потрясения нервов или духа на время пресекают влияние воли на произвольные мышцы, а также нарушают порядок движения или задерживают сокращение мышц непроизвольных. Ибо мы ежедневно видим, что сильные душевные волнения не только останавливают или расстраивают сокращения сердца, но даже и кишечного тракта, что особенно проявляется у людей чувствительных через отрыжку, горечь во рту, рвоту, а иногда и расслабление желудка. Из чего явствует, что общепринятое разделение физиологов на мышцы произвольные и непроизвольные не имеет в природе мышц никакого основания, поскольку эти мышцы, кроме своего расположения, ничем друг от друга не отличаются.

Страсти. Все впечатления, действующие на нервы, сопряжены с приятным или неприятным чувством [10]. Неприятность эта, доведенная до высшей степени, рождает боль, приятность же — наслаждение. В силу свойств животной организации, [путем] стремления к добру и избегания зла возникают движения, направленные на достижение предметов, возбуждающих первые ощущения, и на удаление вторых. Со временем мы обучаемся этим движениям и можем, наконец, вызывать их по собственному желанию. Отсюда воля принимает два общих направления: желание и отвращение, или неприязнь. Так, постепенно, через опыт, мы научаемся судить о вещах, полезных нам или вредных, приятных или неприятных, и с помощью воли направляем наши действия к их обретению или устранению.

Однако воля лишь до тех пор властна возбуждать движения, соответствующие приятным или неприятным ощущениям в нервах, пока эти ощущения остаются в определенных пределах. Ибо если ощущение чрезмерно неистово, оно само воздействует на мышцы и выводит их из-под влияния воли — точно так же, как и всякое сильное впечатление, действующее непосредственно на плоть. И тогда эти бурные движения нервов, дающие направление всем поступкам и даже самой воле, перерождаются в страсть. Следовательно, страсти суть не что иное, как сильные чувства; подобно воле, они возбуждают движения для обретения или удаления какого-либо предмета, но движения эти беспорядочны и яростны. Страсти, дающие нам импульс к достижению или приобретению чего-либо: любовь, гордыня, жажда славы, чувство чести, любовь к отечеству, амбиция, республиканское воодушевление, алчность, скупость, соревнование (соперничество), дружба, набожность и т. п. Неприятные страсти: ненависть, зависть, гнев, месть, жестокость, скорбь, отчаяние, боязнь, стыд и т. д.

Поскольку каждая страсть возбуждает определенный род движений — а страсть неистовая и вовсе сама всем управляет и властвует, — то движения эти являются языком или, скорее, образом страсти, образом, понятным даже животным. Если же какая-либо страсть часто повторяется и становится своего рода привычной, то есть господствующей, то и соответствующие ей движения становятся постоянными, запечатлеваясь во всем облике человека. Поэтому наметанный и опытный глаз легко судит по чертам лица и осанке о том, какая страсть в ком преобладает.

В целом приятные страсти ускоряют жизненный ток, кровообращение, животную теплоту и все органические процессы созидания и распада. Они проявляются в безмятежном челе, ясном, открытом и порой сверкающем взгляде, улыбке на устах, румянце на лице, а также в словоохотливости, благосклонности и доброте ко всем, в пении, прыжках и громком смехе. Охваченные такими порывами стремятся приблизить к себе полюбившийся предмет, отчего возникают объятия, ликование, возгласы, рукоплескания. В такие минуты даже самый суровый ум смягчается и склоняется к добрым делам, результатом чего становятся прощение обид и огорчений, необычайная доброта, обходительность, доверительность, благотворительность и тому подобное.

Неприятные же страсти выражаются знаками противоположными: нахмуренным лбом, сдвинутыми и направленными к переносице бровями, косым взглядом на неприятный предмет или же полным отвращением от него глаз, а также бледностью, поочередно сменяющейся краснотой. Начало этих страстей знаменуется молчанием, дальнейшее же их развитие — язвительными словами, спором, упреками, осмеянием; более сильный порыв проявляется угрозами, злословием и проклятиями, сопряженными с голосом крепким и пронзительным, а у женщин и детей — горьким плачем. В такие минуты ум направлен исключительно на поступки дурные и вредные для ближних.

Итак, страсть есть настойчивое стремление, сильное желание обрести нечто или же отдалиться от чего-либо, из чего проистекают решительные действия и намерения, неистовые усилия, необычайное напряжение тела и духа — ежели силы тому соответствуют и являют нам возможность достижения или удаления того предмета, коий составляет цель страсти. Если же немощь сил или сознание их слабости являет нам невозможность обретения желаемого или удаления ненавистного, то в натурах более крепких рождается отчаяние, а в более слабых — боязнь, робость, подозрительность, безмолвие и избегание всякого общества и бесед.

Страсти, подобно всем природным явлениям, имеют свои степени. Более слабые лишь дают направление воле и движениям мышц; более сильные — направляют и действия ума; посему первые могут быть скрыты, вторые же неизбежно вырываются наружу. Неистовые страсти всецело властвуют над волей и разумом, становясь истинным безумием. Посему можно безошибочно утверждать, что всякая страсть, доведенная до высшей своей степени, обращается в подлинное сумасшествие.

---

[9] Всё, что действует в направлении органической силы, приятно, ибо способствует ее делу; всё, что действует в противоположном направлении, неприятно, ибо стремится к разрушению ее труда, к ее уничтожению или ослаблению.

[10] Эта приятность или неприятность, по-видимому, зависит в общем от следующего начала. Индивидуальная сила действует постоянно и всегда в определенном направлении, единственно согласном с индивидуальным благом. Каждая сила, стремящаяся изменить это направление, где бы она ни действовала, познается как враждебная всему существу, рождает отвращение и движения, направленные на ее удаление. Каждая же сила, ускоряющая деятельность организующей силы в свойственном ей направлении, рождает чувство приятное и усилие к ее усвоению.

ГЛАВА XXXII
ЗАМЕЧАНИЯ О ТЕОРИИ ДЕЙСТВИЯ НЕРВОВ

Каким образом нервы — или же воля посредством нервов — воздействуют на мускулы? Как перемены, происходящие в самых их окончаниях, достигают мозга? Долгое время физиологи исследовали этот вопрос и стремились разрешить его множеством предположений. Гален, а за ним и почти все древние писатели полагали, что нервы питаемы особым началом, или летучим духом, который рождается в мозговых полостях из воздуха, вдыхаемого через ноздри, и из питательных духов, приносимых артериями, и оттуда расходится по всем частям тела. Позднее серому веществу мозга, которое, по всей видимости, сплетено по большей части из сосудов и которое некоторые считали скоплением узелков, приписывали выделение, или выработку, особой жидкости, названной нервною. Чрезвычайно быстрому току этой жидкости приписывали передачу представлений от органов чувств к мозгу и велений воли от него к мышцам. Посему находились и те, кто желал видеть в этой тончайшей и стремительной жидкости свет, флогистон, эфир или электрическую материю [11].

Некоторые почитали нервные нити за натянутые струны, а всякие внешние впечатления — за удары, кои распространяются вдоль сих нитей и передаются от одного конца к другому. Зёммеринг прослеживал нервы, берущие начало в мозгу, до самых стенок мозговых полостей (ventriculi), где, как ему кажется, они соприкасаются с влагою, всегда в оных полостях обретающейся; он полагает, что влага сия есть посредник между душой и нервами. Другие же неведомую причину всех нервных отправлений называют попросту нервною силой.

Однако предположение, будто нервы суть сосуды, заключающие в себе особую и невидимую жидкость, не подтверждено опытом и нимало не облегчает понимания нервных действий. Ибо, объясняя, как произведенные на нервы впечатления переходят с места на место, мы отнюдь не объясняем самого способа, коим они чувствуют. Да и объяснение первого феномена не требует отдельных предположений, коль скоро дело доказано и несомненно: мозг и нервы, вместе взятые, составляют один и тот же орган, одну и ту же непрерывную внутреннюю среду; а посему перемена, где бы она ни началась и ни возникла, должна быть общей для всей этой среды. В случае же второго предположения надлежало бы считать нервы за крайне туго натянутые струны, а все умственные и нервные действия — за малейшие дрожания. Но, не говоря уже о том, что подобное напряжение в мягкой нервной мякоти немыслимо, и опыт совершенно опровергает это предположение. Ведь перерезанные нервы не только не сокращаются, что неизбежно должно было бы произойти в таком случае, но, напротив, удлиняются, и концы их заходят один за другой. Если же предположить, что это дрожание передается лишь по натянутым нервным оболочкам, а облекаемая ими мякоть повсюду воспринимает его, то мы объяснили бы лишь распространение впечатлений — так же, как и при помощи теории о нервной жидкости, — но не объяснили бы самого их чувствования, то есть восприятия. Наконец, подобное допущение неизбежно повлекло бы за собой вывод, что все внешние предметы воздействуют на нервы не иначе как посредством удара или сопротивления, тогда как выше мы со всей очевидностью показали, что воздействие предметов на органы вкуса и обоняния чаще всего носит явно химический характер; в физике же невозможно допустить, чтобы одно тело, воздействуя на другое, не действовало всеми своими свойствами одновременно. В завершение: предположение о некой посредствующей влаге между душой и мозгом также не согласуется со здравой логикой, которая не признает ничего промежуточного между духом и телом. Подобное предположение не является физическим и не облегчает постижения сути вещей.

Напротив, если мы глубже вдумаемся в предмет, то увидим, что никакая догадка, никакое предположение не объяснят ни чувствования, ни мышления. Ибо если мы не постигаем, как это происходит в мозговой массе, то разве лучше мы понимаем, как это совершается в душе? Или же мы понимаем, как это может происходить в некоем воображаемом существе, посредствующем между мозгом и душой? В конце концов, даже если бы мы и постигли, каким образом мы мыслим — что вещь совершенно невозможная, — я спрашиваю: на что бы нам пригодилось подобное знание? В науках истинных не следует отступать от вещей достоверных, основанных на несомненных наблюдениях или опытах, ибо только они составляют подлинную науку и только они могут быть полезны. Самый же очевидный опыт учит нас, во-первых: что чувствование, восприятие, деятельность и движения ума имеют место лишь в существах органических, а следовательно, это суть истинные органические отправления, совершающиеся тем же способом и по тем же законам, что и все прочие того же рода; во-вторых: что органом, в котором подобные отправления происходят, является мозг и вся нервная масса. Раз мы это знаем, то ведаем о нервной деятельности столько же, сколько обо всех прочих органических функциях. Ибо разве лучше и яснее мы понимаем способ совершения какой-либо иной жизненной функции? Знаем ли мы, к примеру, как происходит пищеварение или какое-либо иное органическое образование? Ведь в каждом из этих случаев речь идет о постижении способа, коим организуется материя, — следовательно, о постижении творческой силы, которая первоначально её организовала и организует поныне. Чувствование и мысль, подобно прочим удивительным феноменам жизни, суть проявления действия этой силы, а мозг есть орган, в котором она обнаруживается и развивается в поразительном образе мысли. Мы даже сами являемся лишь точкой, в которой [сия сила] доведенная до своего предела, развивается, ширится, порождает один за другим все непостижимые феномены жизни и, наконец, угасает.

В том, что все отправления мозга и нервов являются действием и проявлением присущей им организующей силы, мы убеждаемся:

• Во-первых, из общих начал сего учения, кои показывают, что всякое действие, имеющее место в одушевленных существах, носит органический характер.
• Во-вторых, из того, что целостность и само бытие этих действий неразрывно связаны с целостностью бытия и свободным функционированием органа. Ибо отсутствие, угнетение или повреждение мозга уничтожает или приостанавливает все умственные способности; подобное же изнурение, повреждение или сдавливание нерва уничтожает чувствительность той части тела, в которой он разветвляется, а его перевязка прерывает лишь сообщение этой части с мозгом.
• В-третьих, для поддержания мозговой и нервной деятельности необходим непрерывный приток питательной материи, каковую нервная система, очевидно, черпает в крови; ибо при перевязке артерий, доставляющих кровь к мозгу, вся деятельность нервной системы прекращается — точно так же, как замирает она при остановке кровообращения хотя бы на мгновение.

Напряженная деятельность мозга, вызванная страстью или усиленным и продолжительным умственным трудом, явственно увеличивает приток крови к сему внутреннему органу, что обнаруживается в покраснении головы и сильном биении ее сосудов. Возрастающий при этом жар в голове свидетельствует об ускоренном органическом процессе, то есть об усиленной выработке и разложении, что находит дальнейшее подтверждение в немедленном увеличении выделений, а именно пота и мочи.

Нервное вещество, без сомнения, вырабатывается из крови, но и само оно, по-видимому, служит предметом дальнейшей переработки и относится к питанию некоторых иных органических частей. Хотя сие и не доказано очевидными опытами (да и доказать это на деле трудно), однако же по многим соображениям кажется весьма правдоподобным. Омертвение и истощение частей, нервы которых перевязаны, повреждены или перерезаны, а также полная перемена в органических продуктах — то вследствие прекращения или уменьшения, то вследствие усиления нервной деятельности — наглядно подтверждают это мнение. Наконец, если перерезать нерв поперек, мы увидим, что нити его удлиняются, а нервное вещество образует на отсеченном конце выпуклости, сквозь которые оно просачивается из своих оболочек в каждой нити. Это доказывает, что упомянутое вещество имеет легкое стремление от мозга к конечным разветвлениям нервов и, следовательно, переливается в органы, в которых эти нервы распределены. Сие явление должно иметь место преимущественно в мышцах и органах секреции. Ибо мышцы получают наибольшее количество нервов, которые совершенно в них исчезают; а потому действие воли на мышцы должно быть сопряжено с переливанием и превращением нервного вещества в мышечное волокно.

Таким образом, мозг и вся нервная система зависят от питания и формирования других органических частей, и в этом отношении они подобны сердцу и всей системе артерий, подобно которым они разветвляются по всему телу и достигают почти всех его точек. Разница лишь в том, что артерии и исходящие от них сосуды проникают во все точки организующейся материи, нервы же — не во все. И подобно тому как артерии, вместе с переливанием питательной материи, высвобождают теплород и тем самым согревают тело соразмерно его питанию, так и нервы проводят свойственный им род питательной материи, неся с собой чувство и вливая, так сказать, искру умственной жизни. Именно поэтому изменение в состоянии нервной деятельности влияет на изменение общего жизненного состояния и всех органических процессов почти столь же сильно и существенно, как и изменение крови и её обращения. Оттого частичное или полное разрушение нервной деятельности ведет к угасанию жизни в отдельной части или во всей «машине» тела, хотя и происходит это менее стремительно, нежели при остановке деятельности артериальной.

Если же мозг, при покое мышц и других органических частей, питаемых нервами, пребывает в сильной и продолжительной деятельности, тогда формирование нервной массы значительно превосходит её убыль. И наоборот: если деятельность мышц и всего тела выше деятельности нервной системы, первые неизбежно будут развиваться сильнее и пышнее в ущерб последней. Если же таковое преобладание в деятельности той или иной системы зависит от образа жизни, темперамента или привычки, то верховенство и господство одной над другой устанавливается постоянно и на уровне конституции тела. Опыт не просто говорит, но во весь голос взывает в пользу сего мнения.

Ибо, во-первых: крепость мышц и истинная телесная сила постоянно находятся в обратной зависимости от умственных трудов и чувствительности, тогда как последняя находится в прямой зависимости от умственных трудов и в обратной — от телесных. Поэтому атлеты, воители, охотники, прилежные земледельцы и ремесленники обладают самыми сильными и развитыми мышцами, совершенным формированием всех органов, надлежащим пищеварением и усвоением пищи; нервы же их нечувствительны, инертны и тяжелы на подъем, ум туп, а способности души ничтожны или вовсе отсутствуют. Напротив, литераторы, по призванию своему погруженные в науки, в глубокие раздумья и покой, а также те, кто беспрестанно упражняет свою чувствительность и поддерживает в сильной степени какую-либо страсть — как-то: люди набожные и фанатики, влюбленные и сладострастники, корыстолюбцы, честолюбцы, ревнивцы и им подобные — обладают чувствительностью, возвышенной сверх меры, развитой и склонной к сильным потрясениям нервной системой, но при этом сухими и слабыми мускулами, несовершенным образованием жизненных соков, скудным пищеварением и усвоением. Суровое и дикое состояние человека ведет к преобладанию и пышному развитию мышц и секреций; состояние же просвещенное, искусства и науки ведут, напротив, к избыточному развитию нервной системы, к чрезмерной чувствительности и изнеженности. Оба эти состояния предосудительны, ибо первое есть состояние варварства, а второе — изнеженности. В первом случае человек, следуя привычке и постоянной потребности в сильном напряжении мышц, охотится либо ищет войны или разбоя; во втором — ищет всего того, что может занять и возвысить его чувствительность или, по крайней мере, поддержать развитие нервной массы на том уровне, которого она однажды достигла. Он любит негу и праздность, увлекается романами и театром, где умиляется судьбам несчастных, которых никогда не существовало и о которых он забывает через полчаса, предаваясь взамен сплетням, злобным шуткам, сладострастию или разврату. Затем он устремляет свои умственные усилия на перипетии бостона [карточная игра, разновидность виста] или шахмат, либо тешит свою алчность и жадность за азартной игрой. Состояние же среднее между этими двумя крайностями есть самое счастливое и совершенное.

Самым первым, чистейшим и благотворнейшим средством, которое смягчает первобытное варварство народов и удерживает его в определенных пределах, является религия. Она всецело представляет собой деятельность нервную, являя человеку величие и непостижимость Бога, Его справедливость, строгость и в то же время благость; она воспламеняет ум надеждой на будущую жизнь и страхом её лишиться. Она учит братской любви к ближнему, зажигает воображение великими и величественными образами и тем самым ведет к поэзии и красноречию, а через них — постепенно — к наукам и искусствам. Религия смягчает дикость и жестокость воинственных народов, поддерживая деятельность нервов; она услаждает тяжкие труды земледельца и делает его существом мыслящим; словом, она есть важнейшая пружина цивилизации и общественного порядка. Она — полнота и ни с чем не сравнимое счастье и благословение простоты [12]. Но и эта прекраснейшая деятельность нервов может, подобно всем прочим, выйти за надлежащие пределы. Ибо благочестие и размышления о загробной жизни столь сильно возвышают и напрягают действие нервов и чувствительность, что их одних достаточно, чтобы размягчить и довести до изнеженности не только отдельных людей, но и целые народы. Примеры тому мы видели в Европе в предшествующие нам времена, когда некоторые народы, не имея ни наук, ни искусств, ни торговли, ни богатств, одним лишь распространением монашества и фанатизма изнежились и приблизились к упадку или же пали вовсе. В другом месте мы подвергнем рассмотрению болезни, к которым ведет преобладание нервной или мышечной системы, равно как и систем иных.

---

[11] Сие учение о нервной жидкости было осмеяно и оставлено в позднейшие времена, хотя нельзя не признать, что оно куда более разумно, нежели иные теории, выдвинутые наряду с ним.

[12] Существуют два основания общественного союза и счастья: религия и правительство. Последнее, каково бы оно ни было, всегда служит на пользу сильных, тогда как религия всецело предназначена для утешения слабых и несчастных. Между тем в нынешние века находились ученые столь легкомысленные и нерассудительные, что старались ослабить веру народа, не замечая, что в ней — единственное его счастье. Подобный класс ученых достоин всеобщего презрения.

ГЛАВА XXXIII
ПРИВЫЧКА • ПАМЯТЬ • НАУКА • САМООЩУЩЕНИЕ

Поскольку всякое впечатление, производимое на нас внешними предметами, возбуждает определенного рода деятельность, которая как в нервах и мышцах, так и в прочих органах заключается в органической выработке и распределении [веществ], то в случае, если некий род впечатлений воздействует на нас постоянно или часто, те или иные органы — а равно и все они вкупе — принимают именно это, а не иное направление деятельности, то есть выработки питательной материи и формирования себя тем, а не иным образом. Отсюда следует, что впоследствии требуются значительные силы, дабы придать органической деятельности иное направление, сама же эта деятельность с легкостью возвращается к первоначальному направлению и порядку. Подобное состояние именуется привычкой, сиречь навыком или сноровкой, ежели оно имеет место в мышцах или иных органах, и памятью, ежели происходит в мозгу и нервах. На самом же деле эти два состояния ничем друг от друга не отличаются, ибо привычка или сноровка есть память мышц и органов, подобно тому как память, в свою очередь, есть сноровка нервов. Привычка же и память вкупе объемлют все наши познания, то есть как науки, так и художества.

В возрасте, когда животные органы еще не обрели никакого определенного направления, то есть навыка, помимо того первейшего, что был передан им родителями, и когда, следовательно, они наиболее восприимчивы ко всяким впечатлениям, память наиболее крепка как в нервах, так и в мышцах, ибо тогда все впечатления новы и нет иных, более сильных, кои могли бы их изгладить. Это возраст образования, ибо только в эту пору в нашей власти формировать развивающиеся органы угодным нам образом. Именно тогда мы с совершенной легкостью обучаемся языкам, упражнениям, музыке, придаем телу желаемую осанку, мышцам — сноровку и ловкость, и приобретаем всякого рода представления. Словом, путем постоянной деятельности мы вырабатываем и совершенствуем наши органы, а через определенные виды деятельности формируем их тем, а не иным образом; сей же способ действия, становясь для нас естественным и легким, и составляет истинное наше умение.

И таковое постепенное, упорядоченное и искусное развитие и совершенствование организации составляет воспитание как физическое, так и нравственное, давая той или иной системе преобладание и сообщая нашей организации те или иные свойства, хотя первые семена этих свойств заложены в самом первоначальном строении и переданы нам родителями. Так, например, дурное первоначальное сложение может сделать какой-либо орган неспособным к совершенствованию, может в одних заложить основание великих способностей, в других же — весьма слабых или вовсе никаких; подобно тому как от природы мы видим у одних зрение или слух притупленные, у других же — чрезвычайно острые, одни обладают голосом чрезвычайно приятным, другие же — неприятным или хриплым; одни наделены крепкой грудью, другие — слабой; одни имеют великую склонность к совершенствованию своих мышц, другие — к совершенствованию мозга и нервов. И в самом деле, одни с величайшей легкостью обучаются танцам, механическим искусствам, музыке, верховой езде; другие — языкам, истории, географии и тому подобному; иные же, наконец, с легкостью постигают глубокие науки, запутанные рассуждения и находят в них вкус. Ибо в самом мозгу, состоящем, по-видимому, из нескольких умственных органов, одни способности могут быть развиты сильнее, чем другие. Отсюда проистекают различные таланты и склонности людей, отсюда легкость в приобретении одних умений и трудность в приобретении других, хотя и невозможно указать пределы, до которых путем постоянных упражнений с юных лет можно развить и усовершенствовать тот или иной орган. Ибо представляется, что искусное и правильно направленное воспитание могло бы до определенной степени исправить малые недостатки первоначального строения; мы же, однако, устрашенные трудностями, предпочитаем совершенствовать тот орган, который проявляет большие способности, или же, вовсе не принимая их во внимание, учим детей не тому, чему следовало бы, а тому, что санкционировано общим обычаем и объявлено наиболее необходимым. Поэтому большая часть воспитания либо не достигает своей цели, либо, не имея никакой цели, ни к чему не ведет.

Представление о собственном бытии. Подобно тому как все наши представления являются приобретенными, так же приобретено, и притом весьма поздно, представление о собственном бытии. Ибо это чувство не может быть нам врожденным, иначе мы ощущали бы себя и имели бы представление о своем индивидуальном существовании с самого момента нашего зачатия. Но, ощущая все внешние вещи в себе, а не в них самих, мы медленно учимся и постепенно убеждаемся, что они существуют не в нас, и мы — не в них, а следовательно, что мы — существо отдельное и чувствующее. Подобным же образом, постепенно узнавая, что мы не чувствуем в подобных нам индивидах, мы обретаем понятие этого слова — «Я».

Таким образом, представление о собственном бытии возникает в нас очень поздно и, вероятно, столь же поздно, как и сама память об этом бытии. Оно рождается спустя долгое время после рождения и является лишь следствием многих предшествующих чувств, познаний и сравнений. Мы обладаем этим чувством тогда, когда вся нервная система находится в деятельности, а следовательно, познаёт впечатления не только от внешних предметов, но и от перемен, происходящих в нас самих. В том же, что это чувство пребывает в нервах, и особенно в мозгу, мы убеждаемся:

• Во-первых, из того, что только нервы чувствуют, а значит, всё, что является чувством, должно иметь в них место.
• Во-вторых: во время глубокого сна это чувство прекращается.
• В-третьих: оно прекращается при сдавлении или повреждении мозга.

Чувство собственного бытия обычно приятно, вследствие чего оно рождает в нас желание его сохранить, а значит, стремление к самосохранению и любовь к самим себе. Это стремление к самосохранению, относящееся к деятельности мозговой, совершенно отлично от той способности, силой которой в органических существах возбуждаются порывы, направленные к их мгновенному благу и защите. Ибо движения сии происходят прежде, нежели возникнет представление о собственном бытии; они совершаются без участия воли, а зачастую и вовсе непроизвольно. Более того, они имеют место даже в таких существах, кои, не обладая мозгом, лишены тем самым и всякого сознания собственного существования.