Переоценка гуманистами фигуры человека способствовала осознанию его роли, и чувства ответственности, даже в рамках истории (см. историки ренессансной Италии). В области политической философии XVI век начинается с двух почти одновременно написанных работ: «Государь» Никколо Макиавелли (1513) и «Утопия» Томаса Мора (1516). Политический реализм Макиавелли и утопизм Мора, в силу их противоположности и разнообразия намерений, можно считать двумя фундаментальными полюсами, в рамках которых происходит вся политическая рефлексия эпохи Возрождения. В то время как утопический дискурс стремился к искоренению зла из индивидуальной и общественной жизни (неравенство, бедность, голод, война), Макиавелли, в частности, можно считать основателем теории «государственного разума»: в центре его исследований находится исключительно политическое действие, с горизонта которого он стремится исключить любые другие религиозные, моральные или философские соображения. Его стремление к построению прочной и эффективной власти — часть идеала эпохи Возрождения, противопоставляющего человеческую волю и ответственность господству случая и неопределенности истории (см. глава 25 «Государя»). В итальянской политической ситуации, разделенной на множество феодальных владений и аномальной по сравнению с остальной Европой, где мы, напротив, наблюдаем формирование унитарных государств и их медленное превращение в абсолютные государства, итальянец Макиавелли парадоксальным образом стал предшественником современной политической мысли, и основателем тех подходов, которые начали окончательно господствовать в мире, начиная с вторжения России в Украину в 2022 году и победы Трампа на выборах в США в 2024-м. Они почти добились сдвига общественного дискурса с либерального космополитизма к национально-ориентированному реализму. 

Однако идеал сильного государства Макиавелли не был принят его поколением, и был отвергнут даже его хорошим знакомым, крупнейшим историком XVI века — Гвиччардини, который считал, что политическая арена остается местом конфликта между чисто индивидуальными силами (отсюда его позиция опоры на собственное particulare, понимаемое как личная выгода и прибыль). Но макиавеллизм не был забыт, с ним боролись, а значит его и поддерживали, и наследие Макиавелли сказывалось уже со второй половины XVI века, когда разгорелось противостояние между абсолютистами (самым важным из которых был Жан Боден) и так называемыми монархомахами, движимыми, напротив, непримиримым отвращением к королевской власти. К слову, среди политических философий позднего Возрождения мы находим и естественное право голландца Хуго Гроция (который, помимо прочего, занимался проблемами международного права), и, наконец, самые разные утопии, от Фрэнсиса Бэкона до итальянца Кампанеллы, ставшие как бы прообразом идей социализма. Утопический дискурс, как и Realpolitik — создан в результате недовольства текущим положением дел, но совершенно по другому подходит к решению проблемы. Но несмотря на популярную историю, первым утопистом в Италии был вовсе не Кампанелла, а другой, ныне уже малоизвестный автор, Франческо Дони, «Миры» (1552) которого мы здесь и рассмотрим. Правда, помимо его работы Италия породила и многие другие похожие произведения, которые мы не будем рассматривать. Среди них «Счастливый город» Франческо Патрици (1553), «Остров Нарсиды» Маттео Буонамико (1572), «Воображаемая республика» Людовико Агостини (1585), хотя самым известным произведением остается «Город Солнца» Томмазо Кампанеллы (1602). Не намного дальше в будущем создавались и другие италяьнские утопии, такие как «Республика Эвандрии» Людовико Зукколо (1625), «Королевская республика» Фабио Альбергати (1627) и «Республика пчел» Джованни Бонифачо (1627). Утопический жанр в Италии представлен достаточно хорошо.

«Государь», или Realpolitik

Про Никколо Макиавелли (1469-1527) известно так много, что нет смысла в очередной раз пересказывать его биографию. Любой желающий без всякого труда найдет её в других источниках. Раньше уже рассмотрели его в качестве автора комедийных пьес, и мельком упоминали во вторичной статье про историков. Хотя он писал и другие вещи, в том числе трактат о военном деле. Влияние Макиавелли выходит далеко за рамки его самой известной книги. В других работах мы видим его, как довольно интересную личность, критика официальной Церкви (и при этом он недолюбливал мракобеса Савонаролу!), идейного и последовательного республиканца, который в изложении истории делает упор на внутренней жизни государства и партийной борьбе, вместо того, чтобы зацикливаться на внешней истории, войнах и т.д. И всё это очень контрастирует с мрачной репутацией маккиавелизма. Впервые мы находим автора, который без оговорок полностью вписываться в идеализированный образ той чепухи, которой позже дали название «гражданский гуманизм». Макиавелли не только первый, кому это действительно подходит, но он даже лучше, чем «гражданский гуманизм», потому что его прагматичный подход опирался на анти-аскетичную мораль. В конце жизни, из-за того, что Макиавелли поддержал изгнание Медичи из города, у него начались огромные проблемы. До этого момента он был почти бессменным вторым секретарем республики, ведающий внутренними делами, но потом потерял этот пост, после чего и засел за написание книг. Непосредственный идейный наследник Макиавелли, который в том числе унаследовал и его пост секретаря — Донато Джаннотти (1492-1573), тоже был идейным республиканцем, и также поддерживал попытки переворотов против Медичи. После повторного возвращения Медичи, Джаннотти жил в изгнании, поселившись в Венеции, где предался литературным занятиям. Так что республиканские идеи Макиавелли — это не какая-то случайность, которую он отбросит в «Государе». Нет, он был республиканцем до последних дней своей жизни, и передал эту эстафету потомкам. А подрывной характер «Государя» становится очевидным хотя бы из того, что она одной из первых попала в Индекс запрещенных книг, созданный реакционерами из Рима.

Перед тем, как вычитать весь «Государь» Макиавелли и составить его краткий конспект, можно сказать ещё несколько слов об этой работе в целом. В ней Макиавелли изложил недобросовестные действия правителей, и с этими же действиями он и стал впоследствии ассоциироваться, потому что в целом он нигде их не осуждал. Получалось так, что политика всегда сопровождалась обманом, предательством и преступлениями. Обычно никто не писал об этом в своих трактатах с такой прямотой, пытаясь предлагать какие-то меры по улучшению ситуации. Поэтому его труд сочти прямым описанием злых средств, используемых плохими правителями, а другие описывали его как свод рекомендаций, данных тиранам для того, чтобы помочь им сохранить свою власть. На это сам Макиавелли якобы иронично отвечал:

«Я учил государей становиться тиранами, а подданных — от них избавляться». 

Хотя это и странно, учитывая, что книга появилась в печати уже после его смерти. В общем, из главных достоинств — Макиавелли называл политику «опытной наукой», которая разъясняет прошлое, руководит настоящим и способна прогнозировать будущее. Он считал, исходя из реалий современной ему Италии, находящейся в феодальной раздробленности, что лучше сильный, пусть и лишённый угрызения совести, государь во главе единой страны, чем враждующие мелкие правители. Макиавелли смог первым в Европе поставить в философии и истории вопрос о соотношении моральных норм и политической целесообразности, и попытался дать на него ответ. Он также настойчиво предлагал идею о всеобщей воинской обязанности. В трактате «О военном искусстве» Макиавелли призывал к переходу от наёмной к набираемой из граждан государства армии по призыву, и приводил в пользу этого множество исторических примеров. Отчасти это даже будет реализовано в Республике 1527-30 гг., уже после его смерти. Сам он всегда выступал за республиканское правление, но в «Государе» вполне поддержал единоличную власть государя, наделённого доблестью и великодушием. Такой правитель, по мнению Макиавелли, смог бы восстановить разрозненную и разоренную Италию с помощью всех возможных, даже предосудительных, средств. 

Кстати, в «Рассуждениях…», другой работе Макиавелли, он рассуждает в зависимости от Платона и Аристотеля, когда выделяет 6 видов государственного правления — 3 хороших и 3 плохих. Так, к первым он относит монархию, аристократию и демократию. Но с течением времени эти хорошие правления превращаются в плохие. Соответственно в тиранию, олигархию и анархию. Нет ничего постоянного как в природе, так и в обществе. Развиваясь, государства достигают совершенства, потом начинается упадок. При появлении новых условий государство вновь может развиваться и т. д. Но государством с лучшей формой правления Макиавелли считал не монархию, а Римскую республику, использовавшей в своем управлении смешанные формы правления. Такие же идеи озвучивались в «Придворном» Кастильоне, и не являются чем-то особенным, но это стоит указать, чтобы было представление о культурном контексте, в котором пишет сам Макиавелли. 

В общем, это очень сжатое и обобщенное описание идей Макиавелли, и само собой, оно не полное. Теперь мы перейдем к чтению «Государя», и попытаемся найти в этой бесконечной хронике из политической борьбы в Италии, что-то действительно ценное. 

Кстати, первоначально книга носила название «De Principatibus» (О княжествах). Трактат был написан около 1513 года (тогда же, когда Кастильоне начал писать своего «Придворного», ещё одну книгу с поучениями к государю), но опубликован лишь в 1532 году, через пять лет после смерти Макиавелли, т.е. вышла она позже «Утопии» Мора и позже «Придворного». 

Итак, начинается книга с разделения типов государственного правления на две главные разновидности — республики и монархии. Они могут быть как древними, так и недавно созданными. Почему-то новые государства, а не все, включая и старые, разделяются на те, где подданные привыкли повиноваться государям (т.е. ментальные рабы), и те, где они искони жили свободно. Он не просто начинает с монархий, но и вообще отказывается рассматривать республики, т.к. пообещал рассмотреть их в другой работе («Рассуждения о первой декаде Тита Ливия»). И действительно, в «Государе» он просто дает инструкции для монарха, как ему лучше удерживать власть, и, возможно, таким образом просто пытается заслужить прощение и получить право вернуться во Флоренцию после изгнания. Старые государства гораздо проще в управлении, потому что там уже есть сложившаяся традиция, и даже ничтожный правитель, если он не тиран, может спокойно править, обладая достаточной легитимностью. А вот новые государства, образованные в результате силового захвата, сталкиваются с трудностями удержания власти в условиях нулевой легитимности. Трудности возникают даже у легитимного монарха в государствах старых, если они захватили новые территории. Тогда выходит некое смешанное государство, где половина управляется по-старому, а вторая половина уже выказывает сопротивление. И тут есть разные варианты. Если завоеванное государство принадлежит к одной стране (например одно немецкое княжество завоевало другое), и обладает одним языком, то такое завоевание будет гораздо проще, чем если присоединять к итальянскому княжеству — немецкую марку. В случае похожести культур, завоевание пройдет легко, особенно если на первое время сохранить старые уровни налогов, старые законы и т.д., и заменять их на новые постепенно. Для иностранного завоевания придется стараться сильнее, и как минимум — перенести столицу и весь свой двор в завоеванную страну (здесь в пример дается Османская империя и покорение Греции). Ещё неплохой тактикой он считает создание колоний, которые ускорят ассимиляцию и подчинение. Если этого не сделать, то главной опорой будет содержание сильного военного контингента в завоеванной стране, а это очень дорого, и расходы перекроют все доходы от завоевания, не считая того, что гарнизон будет настраивать людей на вражду. Дальше он приводит ещё пару рекомендаций и резюмирует все сказанное при помощи примера из античности:

«Римляне, завоевывая страну, соблюдали все названные правила: учреждали колонии, покровительствовали слабым, не давая им, однако, войти в силу; обуздывали сильных и принимали меры к тому, чтобы в страну не проникло влияние могущественных чужеземцев … Римляне поступали так, как надлежит поступать всем мудрым правителям, то есть думали не только о сегодняшнем дне, но и о завтрашнем и старались всеми силами предотвратить возможные беды».

Болезни лучше лечить на ранней стадии обнаружения, пишет Макиавелли. В качестве иллюстрации он показывает как Рим захватывал Грецию. А из современных примеров он чаще всего обращается к примеру действий Франции в попытках завоевать отдельные регионы Италии. Очевидно, что французы поступали не так, как римляне, а потому не могли закрепить свои первоначальные успехи. По сути, Макиавелли читает французам урок и показывает, как надо было действовать, чтобы прочно закрепиться и завоевать всю Италию. Если пропустить все детальные описания, то в итоге он снова создает краткое резюме:

«Итак, Людовик совершил общим счетом пять ошибок: изгнал мелких правителей, помог усилению сильного государя внутри Италии (прим. Венеция и Рим), призвал в нее чужеземца, равного себе могуществом (прим. Испания), не переселился в Италию, не учредил там колоний».

Но к этому всему он допустил ещё одну роковую ошибку. Войдя в Италию с помощью Венеции, усилив её и при этом немало испугав ростом своих требований, французский король в какой-то момент напал и на саму же Венецию. Поэтому в том, что такая могущественная страна, как Франция, потерпела неудачу «нет ничего чудесного, напротив, все весьма обычно и закономерно». 

---

В четвертом разделе он возвращается к античности и объясняет, почему после смерти Александра персы не смогли восстать и вернуть свое государство, а продолжили подчиняться греческим генералам и допустили создание новых царств. Если просто, то дело в том, что персы — ментальные рабы. Есть два типа монархий: в одних есть относительно независимые феодалы, с которыми королю приходится считаться, и серьезная децентрализация власти на местах. В других все чиновники назначены из центра, зависят от монарха как рабы и боятся даже пискнуть. В современных странах примером первого государства становится Франция, а второго — Османская империя. С точки зрения Макиавелли Францию проще завоевать (пользуясь недовольными вассалами), но тяжелее удержать, из-за сильной местной власти. А вот Турцию завоевать гораздо труднее, как это ни парадоксально, потому что здесь все рабы костьми лягут за монарха, ибо без него они никто и не имеют никаких гарантий будущего; но если турков разбить, то покорить их территории будет проще простого, т.к. сместив всех чиновников, можно запросто поставить своих, а альтернативных сил с легитимными претензиями на власть там больше не будет: «Следовательно, тот, кто нападает на султана, должен быть готов к тому, что встретит единодушный отпор, и рассчитывать более на свои силы, чем на чужие раздоры. Но если победа над султаном одержана и войско его наголову разбито в открытом бою, завоевателю некого более опасаться, кроме разве кровной родни султана». Дальше на примере Рима и Спарты нам показывают, что при завоевании городов, там где жители всегда были верноподданными рабами — можно обойтись небольшими административными мерами, но там, где есть сильные традиции свободы, их стоит разрушать без раздумий: 

«Ибо в действительности нет способа надежно овладеть городом иначе, как подвергнув его разрушению. Кто захватит город, с давних пор пользующийся свободой, и пощадит его, того город не пощадит. Там всегда отыщется повод для мятежа во имя свободы и старых порядков, которых не заставят забыть ни время, ни благодеяния новой власти. Что ни делай, как ни старайся, но если не разъединить и не рассеять жителей города, они никогда не забудут ни прежней свободы, ни прежних порядков и при первом удобном случае попытаются их возродить».

Даже здесь заметно, насколько выше Макиавелли оценивает республиканцев, чем монархистов. Его оценки выдают в нем врага тирании, но он, всё же, пытается давать искренние советы для тирана. Дальше, в 6 и 7 главах книги, речь идет о самостоятельности государя и важности этого принципа. Сначала нам показывают пример, где правитель очень хорош во всех отношениях, а его армия принадлежит ему самому. Здесь же приводится урок для правителей, которые не только не имеют достаточно легитимности, но ещё и пытаются навязывать какие-то реформы. Урок заключается в том, что если у тебя нет верной и сильной армии или полицейского аппарата, то ничего у тебя не получится: «Как оно и случилось в наши дни с фра Джироламо Савонаролой: введенные им порядки рухнули, как только толпа перестала в них верить, у него же не было средств утвердить в вере тех, кто еще верил ему, и принудить к ней тех, кто уже не верил». В седьмой главе Макиавелли разбирает противоположный случай по сравнению с шестой. Там речь шла о сильном правителе, который сам прокладывает себе путь мечом, вводит новые порядки и опирается прежде всего на собственную силу. Здесь же наоборот: рассматривается тот, кого к власти подтолкнула удача, чужая армия или связи. То есть не человек поднялся сам, а его подняли. Захватить власть таким способом легко, но удержать — почти невозможно. И проблема тут не только в отсутствии легитимности, а в том, что у такого правителя нет корней, нет своей собственной военной машины и вообще нет привычки повелевать. Он буквально вброшен наверх, как временщик. Макиавелли даже описывает таких правителей как что-то вроде быстро выросшего растения, у которого еще нет ни корней, ни крепкого ствола, поэтому первая же буря его ломает. Само по себе возвышение ничего не значит, если под ним не заложено собственное основание. 

Потом Макиавелли переходит к главному примеру — Чезаре Борджиа. Формально это почти чистый результат удачи, его карьера построена на власти отца-папы и на французской военной помощи. То есть старт у него максимально слабый. Но именно поэтому Борджиа особенно интересен Макиавелли. Это человек, которого внесли к власти чужие силы, но который потом почти сумел переделать это случайное возвышение в прочную личную власть. Иначе говоря, он не остался паразитом на чужой удаче, а попробовал перерасти ее и стать самостоятельным хозяином положения. Тем более это хороший пример, что всё равно доказывает правило — опираясь на чужой фундамент, тяжело добиться успеха, даже если ты гений от природы:

«Рассмотрев образ действий герцога, нетрудно убедиться в том, что он подвел прочное основание под будущее могущество, и я считаю не лишним это обсудить, ибо не мыслю лучшего наставления новому государю. И если все же распорядительность герцога не спасла его от крушения, то в этом повинен не он, а поистине необычайное коварство фортуны […] Обозревая действия герцога, я не нахожу, в чем можно было бы его упрекнуть; более того, мне представляется, что он может послужить образцом всем тем, кому доставляет власть милость судьбы или чужое оружие».

Восьмая глава повествует о тех случаях, когда власть захватывает откровенный тиран и деспот. Здесь речь уже о тех, кто приходит к власти через чистое преступление: резню, предательство, переворот, политическое убийство. Макиавелли разбирает примеры из античности — Агафокла Сиракузского, и современной ему Италии — Оливеротто из Фермо; сравнивая их пути к установлению власти, Макиавелли делает свой знаменитый вывод: жестокость бывает как «хорошо» употребленная, так и «плохо» употребленная. Если уж собираешься строить власть на крови, то надо сделать это быстро, разом и в самом начале, а не мучить людей бесконечными повторяющимися расправами. Агафокл перебил всю аристократическую верхушку и демократический сенат, захватил Сиракузы, потом закрепился и перестал ежедневно изобретать новые мерзости. Оливеротто сделал примерно то же самое, но не удержался и сам попал в ту же мясорубку, пострадав от Борджиа. Отсюда урок: «обиды нужно наносить разом», а благодеяния — постепенно. 

«Думаю, дело в том, что жестокость жестокости рознь. Жестокость хороша в тех случаях – если позволительно дурное называть хорошим, – когда ее проявляют сразу и по соображениям безопасности, не упорствуют в ней и по возможности обращают на благо подданных; и плоха в тех случаях, когда поначалу расправы совершаются редко, но со временем учащаются, а не становятся реже».

В девятой главе речь идет уже о том, когда тиран приходит к власти демократическим путем, Макиавелли называет это «гражданским единовластием». По сути, Макиавелли открытым текстом говорит, что в любом городе есть две партии: знать хочет угнетать, народ не хочет быть угнетенным. И дальше он делает вывод, очень неприятный для аристократии, что государю лучше опираться на народ, чем на знать. Народ просит только одного — чтобы его не слишком душили. Знать же сама хочет пожрать и государя, и народ, и вообще всех вокруг. Если тебя подняла наверх знать, тогда ты зависишь от людей, которые считают себя почти равными тебе самому, и при первом же кризисе они начнут вести собственную игру. Если же тебя поднял народ, то страной управлять будет легче, потому что запрос народа изначально скромнее. Так что, даже советуя тирану, Макиавелли здесь фактически расписывает недоверие к элите и относительное предпочтение народной опоры: «с враждебным народом ничего нельзя поделать, ибо он многочислен, а со знатью можно, ибо она малочисленна». Но для будущего тирана Макиавелли делает предостережение. Если в стране развиты демократические институции и магистратуры, и кто-то имеет право юридически тебя сместить через импичмент — это крайне опасно. Поэтому нужно срочно душить все ростки народного самоуправления, чтобы люди привыкали к тому, что вся полнота власти находится в руках президента, а тогда уже совсем просто превратить республику в монархию.

---

Дальше он рассказывает о том, как измерять силу государства. Критерий очень просто: способен ли государь сам защитить себя, или ему вечно нужна чужая помощь? Если он может выставить свое войско, выдержать осаду, прокормить город и не развалиться от первого удара — значит у государства есть реальная сила. Если же все держится на том, что пока соседи не прижали, то это не государство, а временная декорация. Макиавелли приводит в пример германские города, «одни из самых свободных». Они небольшие, но укрепленные, снабженные, организованные. То есть он опять сводит политику к материальному основанию. Важны не титулы и юридическая легитимность, а стены, рвы, склады, оружие, дисциплина. При этом даже здесь он не забывает повторить, что крепость работает только там, где народ не озлоблен. Если внутри уже распространена ненависть к правителю, тогда любые стены превращаются просто в красивую гробницу. 

В одиннадцатой главе начинается разговор о церковных государствах. Сначала Макиавелли делает вид, будто это почти сверхъестественный случай. Их трудно захватить, легко удержать, потому что там действует нечто вроде сакральной легитимности, а люди будут слушаться тебя практически в любом случае. Это практически утопия для государя. Макиавелли даже старается не углубляться в эту тему, потому что грешно вообще осуждать принципы управления государств, которыми технически управляет сам Бог. Но очень быстро видно, что никакой мистики он всерьез не допускает. Церковь усилилась не молитвой, а деньгами, интригами, войнами и использованием связей семьи Борджиа. Папа Александр VI работал в пользу сына, и фактически накачал светскую мощь самого папства. Даже Юлий II продолжил этот процесс, и превратил Церковь в серьезного политического игрока. Церковная власть это не чудо, а очень удачный сплав идеологической оболочки и вполне земного насилия. Просто папству везет больше, чем обычным монархам: оно может прикрывать материальную экспансию религиозной святостью. 

«Его святейшество папа Лев воспринял, таким образом, могучую Церковь; и если его предшественники возвеличили папство силой оружия, то нынешний глава Церкви внушает нам надежду на то, что возвеличит и прославит его еще больше своей добротой, доблестью и многообразными талантами».

Начиная с 12-й и заканчивая 14-й главами книги, Макиавелли в деталях разбирает военное дело, и начинает он с разновидностей войск. Хорошие законы не держатся без хорошего войска, а хорошее войско важнее любых красивых рассуждений о праве. Здесь обсуждается важный для итальянцев вопрос, с которым можно часто сталкиваться в других сочинениях эпохи (см. обзоры Библиотеки Ренессанса I Tatti) — насколько оправдано использование иностранных наемников в своих внутренних войнах. Ответ тут однозначен: «Начну с того, что войско, которым государь защищает свою страну, бывает либо собственным, либо союзническим, либо наемным, либо смешанным. Наемные и союзнические войска бесполезны и опасны; никогда не будет ни прочной, ни долговечной та власть, которая опирается на наемное войско, ибо наемники честолюбивы, распущенны, склонны к раздорам, задиристы с друзьями и трусливы с врагом, вероломны и нечестивы; поражение их отсрочено лишь настолько, насколько отсрочен решительный приступ; в мирное же время они разорят тебя не хуже, чем в военное – неприятель». Италия, по его мысли, и оказалась добычей иностранцев именно потому, что слишком долго надеялась на эту полуигрушечную военную систему. Кондотьеры у него это уже не солдаты, а паразитический класс.

«Им весьма по душе служить тебе в мирное время, но стоит начаться войне, как они показывают тыл и бегут […] Рим и Спарта много веков простояли вооруженные и свободные. Швейцарцы лучше всех вооружены и более всех свободны. В древности наемников призывал Карфаген, каковой чуть не был ими захвачен после окончания первой войны с Римом, хотя карфагеняне поставили во главе войска своих же граждан».

То, насколько плохи наемники, иллюстрирует тот факт, что когда пришли французы и прочие, быстро выяснилось, что вся их витринная воинственность ничего не стоит. Но иногда союзнические войска, то есть войска другого сильного государя, бывают опаснее наемников. Наемник может предать из-за слабости или алчности, а союзник благодаря своей силе. Если такое войско победит, ты окажешься у него в руках; если проиграет — рухнешь вместе с ним. Поэтому лучше проиграть со своими, чем выиграть с чужими. Он снова вспоминает Борджиа, который начинал с французской конницы, потом попробовал Орсини и Вителли, а потом все-таки понял, что ему нужно собственное войско. Приводится библейский пример Давида, отказавшегося от чужих доспехов: чужое вооружение всегда сидит на тебе плохо, потому что не подогнано под твою судьбу. У кого нет своего меча, тот всегда служит либо чужой случайности, либо чужому интересу: «И если мы задумаемся об упадке Римской империи, то увидим, что он начался с того, что римляне стали брать на службу наемников – готов. От этого и пошло истощение сил империи, причем сколько силы отнималось у римлян, столько прибавлялось готам».

Из-за того, что армия является настолько фундаментальной опорой для страны, государь должен думать практически только о войне. Конечно, не в смысле бесконечной бойни ради бойни, а в том смысле, что власть без военной компетентности превращается в пустышку. Правитель, который увлекается удовольствиями больше, чем военным делом, сам роет себе могилу. Поэтому Макиавелли советует не только держать войско в порядке, но и постоянно тренировать глаз и ум, т.е. охотиться, чтобы знать местность, читать историю, чтобы понимать полководцев и мысленно проводить кампании: «государь должен даже в мыслях не оставлять военных упражнений и в мирное время предаваться им еще больше, чем в военное». Идеал государя тут очень далек от гуманистического мудреца-книжника. Это не философ на троне, а дисциплинированный начальник, который умеет заранее представить себе, откуда пойдет враг, где разбить лагерь и как пережить кризис. 

«Всякий, кто прочтет жизнеописание Кира, составленное Ксенофонтом, согласится, что, уподобляясь Киру, Сципион весьма способствовал своей славе и что в целомудрии, обходительности, человечности и щедрости Сципион следовал Киру, как тот описан нам Ксенофонтом. Мудрый государь должен соблюдать все описанные правила, никогда не предаваться в мирное время праздности, ибо все его труды окупятся, когда настанут тяжелые времена, и тогда, если судьба захочет его сокрушить, он сумеет выстоять под ее напором».

---

Закончив с войной, начинается самая прославленная и самая скандальная часть книги. Макиавелли прямо объявляет, что он не хочет говорить о вымышленных республиках и добродетелях, как это делали его предшественники, а хочет говорить о том, как люди живут на самом деле. Разрыв между тем, как всё должно быть, и тем, как оно есть — столь велик, что человек, который всегда держится добра, неизбежно погибнет в окружении злых. Это, по сути, главный манифест книги. Политика окончательно отделяется от морали и становится особым ремеслом выживания и господства. Государь, который хочет сохраниться, должен уметь отступать от добра. Конечно, не обязательно всегда быть мерзавцем, но надо быть готовым к крайне неприятным решениям. Эти самом Макиавелли как будто прямо нападет на сочинения, подобные «Придворному», публикацию которого он застал ещё при жизни. 

«Что может быть похвальнее для государя, нежели соединять в себе все лучшие из перечисленных качеств? Но раз в силу своей природы человек не может ни иметь одни добродетели, ни неуклонно им следовать, то благоразумному государю следует избегать тех пороков, которые могут лишить его государства, от остальных же – воздерживаться по мере сил, но не более».

Ну а дальше он решает пройтись по хорошим качествам для государя, и начинает с двух противоположностей — щедрости и бережливости. Первая часто считается очень хорошим качеством, и тот же Цезарь многого достиг, соря деньгами. Но он тратил деньги награбленные в Галлии, а не свои. Если бы это были деньги налогоплательщиков, то ситуация была бы обратной. Поэтому Макиавелли выступает преимущественно против щедрости, кроме каких-то очень кратковременных, тактических случаев сора деньгами. Тут же ставится другой похожий вопрос: что лучше — чтобы государя любили или боялись? Конечно, неплохо сочетать и то и другое, но если уж выбирать, то надежнее страх (см. рассуждения тиранов из трагедий итальянского Ренессанса). Люди, по Макиавелли, неблагодарны, непостоянны, трусливы и продажны; на любви, то есть на добровольной привязанности, далеко не уедешь. Но страх тоже надо дозировать, иначе он легко перейдет в ненависть. Чтобы этого не произошло, государю особенно важно не посягать на имущество и на женщин своих подданных. Убить при случае можно, но ограбить намного опаснее. Люди скорее забудут смерть отца, чем потерю наследства. Так что, каждый хотел бы прослыть милосердным, но прагматичный правитель понимает, что хороший врач должен делать неприятные вещи ради блага больного. Снова приводится в пример Борджиа, которого многие называли жестоким, но который этой самой жестокостью навел порядок.

«Государь, если он желает удержать в повиновении подданных, не должен считаться с обвинениями в жестокости. Учинив несколько расправ, он проявит больше милосердия, чем те, кто по избытку его потворствуют беспорядку».

В XVIII-й главе Макиавелли переходит к знаменитому сравнению государя с животными, тут даже название главы красноречиво: О том, как государи должны держать слово. Понятное дело, что никак — желательнее всего. Человек действует с опорой на право, законы; тогда как животные действуют с опорой на силу. В целом, государь должен быть и зверем, и человеком, но когда человеческие способы не работают, тогда надо уметь действовать по-звериному. Макиавелли ссылается на житейский опыт, что люди, делающие ставку на честность — всегда проигрывают мошенникам. 

«Из всех зверей пусть государь уподобится двум: льву и лисе. Лев боится капканов, а лиса – волков, следовательно, надо быть подобным лисе, чтобы уметь обойти капканы, и льву, чтобы отпугнуть волков. Тот, кто всегда подобен льву, может не заметить капкана. Из чего следует, что разумный правитель не может и не должен оставаться верным своему обещанию, если это вредит его интересам и если отпали причины, побудившие его дать обещание».

Но мало нарушить слово, надо еще хорошо сыграть роль добродетельного человека. Поэтому государю вовсе не обязательно быть милостивым, честным, благочестивым и человечным; важно, чтобы он таковым выглядел. Политика становится театром, а добродетели сценическим реквизитом. Очень показателен пример Александра VI, который бесконечно клялся, обманывал и все равно находил новых идиотов, готовых ему верить. Макиавелли не осуждает это как порок, он рассматривает это как выдающееся мастерство. Эта тема прямо продолжается и в следующей, XIX главе книги, где обсуждается, каким образом избегать ненависти и презрения. Эта глава на удивление одна из самых крупных в книге. В ней он делает длинный разбор римских императоров, и смысл его в том, что правитель всегда балансирует между несколькими группами сил. В Риме это были не только народ и знать, но еще и солдаты. Марк Аврелий удержался, потому что наследовал власть и был всеми признан; Пертинакс и Александр Север погибли, потому что оказались слишком мягки для своего развращенного войска; Коммод и Каракалла — потому что стали чудовищами и всех уже достали. Из них всех более-менее хорошо держался Север, потому что умел быть и лисой, и львом. В результате Макиавелли приходит к простому выводу. Не существует универсально хорошего способа править. Надо понимать, кого именно ты боишься сильнее и чью ненависть пережить не сможешь.

---

Дальше он разбирает разные любимые приемы государей. Надо ли разоружать подданных, поощрять ли внутренние расколы, строить ли крепости? Ответы уже в основном ожидаемы. Новый государь скорее должен вооружать своих людей, а не разоружать их, потому что так он превращает их в свою силу. Поощрять распри между группами населения можно только с очень коротким горизонтом, а при настоящей войне это становится самоубийством, ибо слабая партия перейдет к неприятелю, а сильная тебя не спасет. Что до крепостей, то они полезны только вторично. Самая лучшая крепость — не быть ненавистным народу, ведь если тебя ненавидят, то стены не помогут; а если народ за тебя, можно удержаться и без камня. А чтобы заработать уважение у народа, нужно заниматься чем-то значимым и величественным (например, делать крупные стройки), или хотя бы обладать линией поведения и уметь производить впечатление. Главный пример — Фердинанд Арагонский, который войнами, захватами и религиозным фанатизмом создал себе славу великого государя, хотя к моменту восхождения на престол он считался ничтожным правителем. Очень характерно, что изгнание марранов он фактически описывает как удачную «благочестивую жестокость». Да, это чудовищная мера, но она политически эффектная. Ещё государю нужно не быть бесцветным наблюдателем, а чаще выбирать сторону в конфликтах, потому что нейтралитет чаще всего читается людьми как слабость. Кроме того, правитель должен покровительствовать талантам, торговле, ремеслам, устройству праздников, городскому великолепию. То есть он должен не просто сидеть на троне, а непрерывно производить вокруг себя атмосферу силы, пользы и блеска.

Так мы переходим к делам внутренним, к состоянию двора. Здесь Макиавелли говорит о советниках и приближенных, что уже прямо пересекается по своей тематике с «Придворным» Кастильоне. По ним, собственно, и судят об уме государя. Если он умеет выбирать сильных и преданных людей, значит, у него самого есть голова. Если окружил себя бездарями или хищниками, то этим уже совершена первая серьезная ошибка. Очень интересно и его деление умов на три рода:

• одни понимают всё сами;
• другие понимают, когда им объясняют;
• третьи не понимают ни сами, ни с чужой помощью.

Хороший правитель, по крайней мере, должен относиться ко второму типу. Что касается министра, то главный критерий для него один: думает ли он о государе или только о себе. Если думает только о себе, это уже не советник, а будущий паразит или предатель. Поэтому государь должен и награждать слугу, и привязывать его к себе, и делать так, чтобы тому было страшно потерять это положение. Самая большая проблема в том, как удерживать баланс и не пригревать льстецов — вечную эпидемию всякого двора. Тут возникает проблема, если всем позволить говорить правду, то быстро исчезнет почтение; а если никому не позволить, то государь ослепнет. Поэтому он советует золотую середину. Нужно выбрать немногих умных людей и позволить говорить правду только им, и только по вопросам, о которых ты сам спрашиваешь. То есть правда должна быть дозирована и институционально ограничена. Рулить советом должен сам государь, а не превращаться в игрушку противоречащих друг другу мнений. Но вообще мудрость государя не возникает из чужих советов автоматически. Если у правителя нет собственной головы, никакой совет его не спасет.

---

Теперь остается три последние главы книги, переходящие от теории к практике. Глава XXIV превращается в обвинительную речь против итальянских государей, потерявших свои владения. Главная их проблема это отсутствие хорошего войска. Уже этого достаточно, чтобы объяснить их тотальный провал. Но даже если бы не это, они ошиблись ещё во многом другом. Например, они не обеспечили себе поддержку народа, не обезвредили знать и, главное, в спокойное время не готовились к буре. Когда же беда пришла, они не стали бороться, а предпочли бежать, надеясь, что потом народ, недовольный новыми хозяевами, позовет их обратно. Это, по сути, глава о трусости и политическом инфантилизме. 

«Так что пусть те из наших государей, кто, властвуя много лет, лишился своих государств, пеняют не на судьбу, а на собственную нерадивость».

В следующей за этим главе наконец-то появляется тема судьбы. Он рассуждает о ней с точки зрения старого конфликта детерминизма и свободной воли, и пытается выдвинуть компромиссный вариант 50/50. Он не отрицает, что многое в мире происходит вне нашего контроля, особенно если смотреть на внезапные политические катастрофы. Но он не готов капитулировать перед фатализмом. Если всё плохо, это не значит что пора опускать руки. Если ничего не делать для создания перемен, то сами собой перемены не возникнут. Здесь он пользуется метафорой бурной реки. Если заранее не построить плотины, то наводнение все сметет, и находясь в эпицентре бури, действительно, уже поздно будет что-либо делать; но это совсем не значит, что наводнение вообще непобедимо. Вода обязательно отступит, но к следующей буре надо будет лучше подготовиться. Дальше он замечает еще одну тонкость: люди гибнут не только потому, что судьба сильна, но и потому, что сами слишком тупо держатся одного и того же метода. Кто побеждал осторожностью, может погибнуть, когда потребуется натиск; кто всегда брал нахрапом, сгорит в тот момент, когда надо было выжидать. Сам Макиавелли, кажется, все же симпатизирует напору. Финал этой главы поражает своей мизогинией:

«И все-таки я полагаю, что натиск лучше, чем осторожность, ибо фортуна – женщина, и кто хочет с ней сладить, должен колотить ее и пинать – таким она поддается скорее, чем тем, кто холодно берется за дело. Поэтому она, как женщина, – подруга молодых, ибо они не так осмотрительны, более отважны и с большей дерзостью ее укрощают».

А последняя глава книги превращается в призыв к итальянцам, оформленный в духе римского патриотизма а-ля Петрарка (не случайно в самом конце прилагаются его же стихи), и даже названный соответственно: Призыв овладеть Италией и освободить ее из рук варваров. Италия унижена, разорена, разобщена, и нужен новый государь, который освободит ее от «варваров». Конечно, он адресует этот призыв Медичи и явно надеется, что, польстив им ролью будущих освободителей, сделает свою книгу более полезной. Но сводить всё только к лести все же нельзя. Он и правда хотел бы видеть сильную Италию, которая перестанет быть проходным двором для французов, испанцев, швейцарцев и кого угодно еще. Очень характерно, что даже в почти пророческой концовке, он не предлагает спасать Италию какими-то возвышенными и метафизическими вещами. Спасение, по Макиавелли, придет только через организацию силы. Книга, начавшаяся как учебник для тирана, заканчивается как призыв к национальному диктатору-объединителю. Этим он, к слову, очень напоминает Джузеппе Мадзини, писавшему воззвания к савойскому королю.

«Как некогда народу Израиля надлежало пребывать в рабстве у египтян, дабы Моисей явил свою доблесть, персам – в угнетении у мидийцев, дабы Кир обнаружил величие своего духа, афинянам – в разобщении, дабы Тезей совершил свой подвиг, так и теперь, дабы обнаружила себя доблесть италийского духа, Италии надлежало дойти до нынешнего ее позора: до большего рабства, чем евреи; до большего унижения, чем персы; до большего разобщения, чем афиняне».

Утопический проект Франческо Дони

Как уже говорилось в начале этой статьи, «Утопия» Томаса Мора (1516) была написана чуть позже, чем «Государь», но зато опубликована раньше него. Правда, опубликована она была на латыни, а свой английский перевод получит даже позже, чем итальянский. Но даже если так, всё равно это один из редких примеров, когда нечто концептуально новое (ну, почти) возникает не в Италии, а в отдаленной и провинциальной Англии, которая на тот момент, в плане культуры, отставала от Италии примерно на 100 лет. Нет смысла искать этому объяснения сейчас, просто примем это как факт. Самое обыденное объяснение, которое напрашивается само собой, встречается в одном из первых английских плутовских романов — «Злополучный скиталец» Томаса Неша (1594):

«Мы направились к Венеции и по пути заехали в Роттердам, который, впрочем, отнюдь не лежал на нашем пути. Там мы повстречались с престарелым просвещенным мужем, главным украшением города, с плодовитым и высокодаровитым ученым Эразмом, а также с остроумцем сэром Томасом Мором, нашим соотечественником, каковой прибыл в Роттердам несколько ранее нас со специальной целью посетить упомянутого почтенного отца Эразма. Какие разговоры, какие беседы велись у нас тогда, я считаю излишним здесь пересказывать, могу лишь заверить вас в одном: во всех своих речах Эразм гневно поносил неразумие государей, оказывающих предпочтение паразитам и глупцам, и решил, сделав вид, что плывет по течению, безотлагательно написать книгу в похвалу глупости. Блещущий остроумием сэр Томас Мор подвизался в противоположной области; видя, что в большинстве стран господствуют дурные нравы и правители являются, по существу, крупными паразитами, одержимыми страстью к насилиям и убийствам и опирающимся на свору шпионов и кровавых самоуправцев; замечая, что в самых главных процветающих странах не существует справедливого распределения жизненных благ между всеми людьми, но богачи вошли в заговор против бедняков и незаконно присвоили себе все привилегии, якобы во имя блага государства, — он принял решение начертать картину идеального государства, или образа правления, назвав его сочинение «Утопией»».

Скорее всего, это правда, и главной мотивацией действительно послужило сострадание, хотя не сказать, что поводов для написания утопий не было задолго до этого. Примерно такими мотивами, должно быть, руководствовался Антон Франческо Дони (1513-1574), когда брался сочинять свою собственную утопию, благодаря которой он станет одним из самых ранних социалистов-утопистов. Сам Дони происходил из семьи флорентийского ремесленника (ср. Джованнбаттиста Джелли), а конкретно изготовителя ножниц. Его семья была бедной, поэтому уже с ранних лет он поступил в монастырь сервитов. В 1540 году (т.е. аж в 27 лет) он бежал оттуда, и через Геную, Алессандрию и Павию добрался до Милана, где гостил у маркиза Сончино. По настоянию отца он начал изучать право в Пьяченце (чуть южнее Милана) в 1542 году, однако его больше интересовали искусства, чем наука. Примерно в это время Дони вступил в Ортоланскую академию в Пьяченце, а возможно даже был среди её основателей. Это было типичное для того времени объединение поэтов, художников и музыкантов. Но очень скоро Академия была распущена по инициативе Церкви из-за публикаций, сочтенных оскорбительными. Пытаясь реабилитироваться и получить должность у епископа Пьяченцы, он быстро написал для него музыкально-теоретический «Диалог о музыке» (1543). Какое-то время его ещё мотало из города в город, и он пребывает то в Венеции (где в 1544 году опубликовал свой диалог, и он был плохо воспринят критиками), то в Риме, но в итоге он возвращается в родную Флоренцию, где живет 1544 по 1547 годы. Дони даже был принят в местную Академию Влажных (ср. Джованнбаттиста Джелли), и получил там пост секретаря. Но попытка получить покровительство Козимо I Медичи провалилась. Затем Дони попытался заделаться книгоиздателем и основал свою типографию, используя взятое взаймы оборудование; и это тоже не принесло ему финансового успеха. В этот период он публикует первое издание своих писем, но вольности, которые он допускает в ряде писем по вопросам религии, привели к тому, что позже, после второго и третьего, расширенных изданий эта книга была внесена в Индекс. Предметы, о которых он пишет, частью совершенно шутливые, частью более серьёзные, но какой бы не была тема, он старается излагать всё весело, явно взяв курс на создание сатиры. С 1548 по 1554 годы Дони снова пребывает в Венеции, где подружился с ведущим сатириком Италии (Пьетро Аретино), и написал большую часть своих основных работ. Там он был одним из основателей академии, носившей название Пеллегрина, в состав которой входили Эрколе Бентивольо, Якопо Нарди, Франческо Сансовино, Людовико Дольче, Энеа Вико, Бернардино Даниелло и другие выдающиеся ученые и комедиографы. Сам Дони в этой академии принял прозвище «Bizarro» (JoJo). Потом, следуя примеру Пьетро Аретино, он публикует клеветнические литературные произведения, чтобы заработать известность. Но Аретино посчитал Дони конкурентом, и в конечном итоге стал ему врагом и вынудил покинуть город. После пребывания в Анконе, Пезаро и Ферраре — Дони закончил свою жизнь в Монселиче близ Падуи как поэт и певец, и вероятно в крайней нищете.

---

Итак, для начала посмотрим, что же написал Дони, за исключением многочисленных изданий своих писем и кратких заметок о скульптуре и живописи, а также названного нами выше «Диалога о музыке» (1543). А написал он ещё немало всего. Для начала, как книгоиздатель, в конце 40-х годов он издавал сочинения Данте, Петрарки и Боккаччо, многочисленные переводы античных авторов, включая письма Сенеки; а самое главное, в 1548 году он издал первый перевод «Утопии» Мора на итальянском языке. В 50-е годы он пишет и много разных мелочей, например комментирует чужие стихи, экспериментирует с любовной лирикой и т.д. Но из серьезных, крупных его работ — самой главной до сих пор считается «Библиотека» (1550), в которой были собраны авторы, писавшие на национальных языках, а также сто рассуждений о них. В ней представлены все переводы на итальянский и на другие языки; а также давалась общая таблица, как это принято у книготорговцев. Его работа дает представление об академической системе и исторический обзор каждой академии, существовавшей в его время. Это была одна из первых попыток создания библиографии в Италии, хотя она и не была результатом систематического труда. Как признавал сам автор, он не претендовал на то, чтобы собрать всё возможное, а просто хотел помочь тем, кто искал документ, который до этого был недоступен. После выхода первой части («Prima libraria») он напишет и вторую («Seconda libraria»), а потом издаст их вместе в 1557 году. В отличие от своих непосредственных и выдающихся предшественников в истории библиографии Джованни Тритемио (1462-1516) и Конрада Гесснера (1516-1565), Дони включил комментарии к произведениям только на народном языке, и в этом его главное отличие. Он хвалит практически всех выдающихся авторов, начиная со времен Данте, и включая таких мракобесов, как Пико делла Мирандола, и особенно он обожает мракобеса Савонаролу. Но среди тех, кто удостоился похвалы, есть и комедиограф Триссино, и ремесленник Джованнбаттиста Джелли, и Кастильоне, и Бембо и многие другие, включая женщин-писательниц (включая Лауру Террачина). Уже в этой работе он сравнивает книгопечатание с алхимией, и это должно наводить на его собственные взгляды, рядом с именами Савонаролы и т.д., а также исходя из того, что мы дальше увидим в поздних его работах.

Примерно тогда же, когда создавалась «Библиотека» Дони напишет сатирическую книгу «Тыква» (La Zucca, 1551). Такое название он выбрал из-за того, что в Италии высушенную и опустошённую корку плода тыквы употребляли для хранения соли, семян различных видов и т. д. Дони дал это название сборнику анекдотов, пословиц и остроумных слов, намекая, что в сборнике скрывается «соль» юмора. Он разделил их на три части, которые, как говорит сам в прологе, не захотел называть Motti, Argutie, Sentenze — ибо он не Аристотель в отношении сентенций, не Данте в отношении тонких реплик и не светский остроумец в отношении шуток, — а назвал просто: Cicalamenti, Baie, Chiacchere, то есть болтовня, насмешки, пустословие. За каждым анекдотом следует нравственное или шуточное размышление и пословица. За этим сборником последовал второй, того же рода, под названием «Листья Тыквы» (Foglie della Zucca); листья стоят не больше и не меньше, чем сам плод. Это разного рода побасенки или короткие истории, за каждой из которых следует сон и басня. За «листьями» последовали «Цветы Тыквы» (Fiori della Zucca). Эти цветы состоят из grilli — прихотей, passerotti — вздора, и farfalloni — хвастливых небылиц, разделённых на три совершенно отдельные части. Наконец, Дони, чтобы исчерпать эту аллегорию, выпустил ещё и «Зрелые плоды Тыквы» (Frutti maturi della Zucca). Эти тексты в целом весьма серьёзны и состоят из мудрых ответов, максим и изречений, которые автор приписывает различным членам Академии Перегринов. Эти четыре части, образующие «Тыкву», объединены в одном томе, очень хорошо напечатанном и украшенном ксилографическими гравюрами; среди них выделяется портрет автора, у которого, как почти у всех самых буффонных писателей того времени, вроде Берни и Аретино, было серьёзное, крупно очерченное лицо. Эта книга, как и многие другие его сочинения, активно переводились на испанский язык, и пользовались в Испании некоторой популярностью (в частности, есть отсылки в популярном произведении «Хромой Дьявол»).

Через год после первой своей «Тыквы» он издает «Мраморы Дони» (1552). Во Флоренции словом I Marmi называют площадь, вымощенную большими мраморными плитами, перед собором, где по вечерам часто прогуливаются. Это сочинение, разделённое на четыре части, состоит из бесед, которые автор воображает происходящими на этой площади между людьми различных состояний, на темы морали, литературы и т. д. Дони делает вид, будто превратился в птицу и потому может летать и подслушивать разговоры во Флоренции. Как и многие другие произведения Дони, эта книга носит характер менипповой сатиры, и здесь он, в частности, высмеивает гелиоцентризм Коперника, ну или, по другой трактовке — наоборот, провозглашает его, но почему-то в комичной форме, из уст недалеких обывателей. А рядом с этой работой создается — «Нравственная философия Дони, извлечённая из древних писателей» (1552), обработка рассказов восточного происхождения, полный перевод на итальянский язык Панчатантры, индийского собрания прозаических рассказов, перемежающихся стихами, с этическим и дидактическим содержанием, включающего притчи и басни о животных. 

Затем Дони пишет работу, содержащую его знаменитую утопию, но о ней мы будем говорить дальше уже отдельно. И после этого наступает кризис. Начинается его ссора с Пьетро Аретино, одним из примеров которой стала работа «Землетрясение флорентийца Дони, и крушение великого звероподобного колосса, антихриста нашего века, Пьетро Аретино» (1554). За «Землетрясением» должны были последовать ещё несколько любезностей того же рода, объявленных на обороте фронтисписа: «Крушение», «Зарница» или «Блеск молнии», «Гром», «Молния», «Жизнь», «Смерть», «Погребальные обряды» и «Погребение». Но настоящая смерть Аретино (1556), наступившая вскоре после этого, несомненно, остановила Дони в столь прекрасном замысле. Следующе авторские работы Дони появятся спустя 8-10 лет, и они уже далеко не так хороши, как его венецианские сатиры. Среди них «Канцлер, книга памяти, где посредством сравнения рассматривается благоразумие древних и мудрость современных» (1562) и «Толкование на третью главу Апокалипсиса против еретиков, с такими способами, каких ещё не слыхивал ни один живущий человек» (1562), небольшое сочинение об Апокалипсисе, где Дони (чьи письма внесены в число запрещённых книг) всё же захотел примкнуть к рядам тех, кто тогда боролся с еретиками, и где имя Лютера, переведенное на язык цифр, обозначено числом 666. Но ещё более развернутое представление о магии чисел и связи её с другими оккультными науками дает его сочинение «Числа» (1562). Используя опыт веков и ссылаясь на «метод каббалы», Дони обещал не только раскрыть многие тайны, но и предугадать грядущие события, узнать «почему государства претерпевают бедствия, осаду городов, восстания, грабежи, голод, убытки». Конечно же он ссылается и на Пико делла Мирандолу и других мистиков-шизов. В основном эта книга про нумерологию и астрологию. Из забавного, он всё ещё характеризовал Аретино как злодея, и объяснял, каким образом он нашел его роковое число: составив фразу «Дурной язык Пьетро Аретино умрет в Венеции» и подставив цифры, соответствующие «Дому Скорпиона», он получил нужную сумму — 1556. Весь этот метафизический бред перечислять здесь не стоит. Удивительно только то, что якобы до этого он выражал более материалистические взгляды (правда эта информация взята из марксистских источников, и верить ей, наверное, не стоит, ведь даже «Числа» там трактуются как невероятное свободомыслие). Ещё спустя несколько лет Дони напишет «Картины Дони, в которых по-новому изображаются любовь, фортуна, время, целомудрие, религия, негодование, реформа, смерть, сон и сновидение» (1564), а затем, в основном, только переиздает написанные в прошлом сочинения.

---

И вот в таком, преимущественно сатирическом настроении, он выпускает ещё одну работу в нескольких частях — «Небесные, земные и адские миры академиков Перегринов» (1552-53). Это очередное собрание диалогов, в которых он излагает утопию анархо-коммунистического общества по образцу «Утопии» Томаса Мора и с отголосками «Государства» Платона. Автор несколько раз перепечатывал и перерабатывал это сочинение, состоящее из видений, диалогов и нравоучительных вымыслов, смешанных, как у него водится, с причудами и пошлостями. Знаменитая утопия Франческо Дони — это лишь одна из частей этой большой сатиры. Отсюда, конечно, могут возникнуть сомнения, насколько вообще серьезной была сама его утопия. Но даже это только половина беды. Если поверить, что он серьезен, то исходя их того, что мы знаем об этом сочинении, получается, что он был гораздо последовательнее как коммунист, если сравнивать с Мором , но это все равно была спартанская теократия, обоснования для которой упираются в протестантизм и личные мистические взгляды Дони.

Если отбросить все излишнее украшения и оправдания, то утопия Дони — это проект крайне уравненного, бедно-аскетического коммунального общества. Его идеальный мир описан как круглый город с огромным храмом в центре и сотней радиальных улиц; сама геометрия должна выражать порядок, обозримость и управляемость. Экономическая основа предельно проста: частной собственности нет, денег нет, торговли почти нет, наследования нет. Каждый работает, каждый получает всё нужное бесплатно, город и деревня уравнены по положению, а богатство и бедность устранены как источники зависти, преступлений и власти. Труд обязателен для всех, причем в прямом смысле: «кто не работает, тот не ест». При этом каждый закреплен за одной профессией, а хозяйство устроено по принципу функциональной специализации. Социально всё еще жестче. Семья фактически упразднена: женщины, дети и воспитание обобществлены, чтобы уничтожить ревность, приданое, наследственные интересы и семейный эгоизм. Люди едят в общих столовых, носят одинаковую одежду, различающуюся парой цветов, в основном по возрасту, и все живут по стандартам, где личное отличие сведено к минимуму. Политически это не демократия, а патерналистский коммунализм: городом управляют сто жрецов-мудрецов, а над ними стоит старший, который по-итальянски ещё называется Капо, прямо как в мафии. Они не богаче других, но именно они надзирают, учат и направляют. Поскольку нет собственности, денег и роскоши, Дони предполагает, что исчезнут и основные социальные язвы: тяжбы, кражи, войны, обман, корыстная наука, продажное право и т.д. Вполне типичный социал-утопизм, но с небольшим перевесом в сторону теократии, что сближает её с будущим проектом Кампанеллы.

Теперь мы переходим к изложению его утопии, как она дается в книге советской исследовательницы Л.С. Чиколини, которая, очевидно, будет всеми силами вытягивать автора на уровень великого праотца марксизма, и героического борца за судьбы всех обездоленных. Поразительно, но даже здесь в воздухе витает мракобесие и шизофрения. 

«Миры» Антона Франческо Дони (Л. С. Чиколини)

Основной сюжет «Миров» — это описание устройства вселенной, аллегорическое изображение человеческого мира. Академики-пилигримы решили отправиться в путь, дабы познать тайны мироздания, исследовать небеса и земные дела. Испробовав различные способы, испытав много затруднений и комических приключений, они видят сны, о которых рассказывают, описывают миры «небесные, земные, адские», ведут переписку с дьяволами и «адскими богами». В сновидениях появляются античные боги Юпитер и Мом. В путешествиях их сопровождают Данте, Вергилий, Маттео Пальмиери, мифическая прорицательница Сибилла, фьезоланская нимфа и др. В первой части книги описаны семь миров небесных и земных: «Большой», «Малый», «Смешанный», «Смешной», «Безумный», «Вымышленный» (в том числе «Мудрый мир», или «Мудрый и Безумный мир») и «Максимальный». Вторая часть — «Infeni» содержит картину семи адских миров: «Школяров», «Дурных ученых», «Солдат и капитанов», «Ленивцев», «Дурных ученых», «Ростовщиков», «Невежественных поэтов и сочинителей».

«Миры» имеют несомненный философский и социальный смысл. Дони создавал аллегорию не ради пустой забавы. Им двигали, как он писал, любовь и стремление исправить мир. За смешной и на первый взгляд даже нелепой формой его сочинений скрывались сатирическое изображение современного общества и рассуждения о более разумной и справедливой его организации. Он, «словно на пиру», хотел привлечь взоры к блюдам хорошим, полезным и здоровым, а вредные намеревался всеми силами удалить со стола. К аллегории и путешествию по потустороннему миру Дони прибегал как к общепринятому литературному приему; такой прием использовали все, кто стремился научить людей чему-либо полезному и «возвысить их ум». При этом Дони ссылался на Данте и древних писателей, в том числе на Эзопа. Но он не просто следовал обычаю. Он вынужден был прибегнуть к иносказанию, чтобы смело и резко критиковать существующий строй. «Боже, почему я не могу высказаться, — восклицал он устами Мома, — Сделай так, чтобы мня выслушали, когда я говорю разумные вещи…».

Напрасно искать у Дони какой-либо стройной философской системы. Но определенный круг интересов в этой области проступает отчетливо. Его занимали вопросы места человека в обществе и вселенной, роли государства. Суждения Дони на эти темы, вложенные в уста академиков-пилигримов, различных мифических и исторических лиц, высказанные отрывочно и несистематично, когда порой даются противоречивые и даже взаимоисключающие положения, далеко не всегда самостоятельные, часто заимствованные, позволяют тем не менее убедиться в том, что его миропонимание складывалось под влиянием передовой мысли Возрождения, пытавшейся по-своему объяснять устройство мира, и отражало определенный уровень общественного сознания своей эпохи.  

Все явления природы Дони объяснял взаимодействием двух принципов: материального и духовного, полагая, что природа и человек созданы из этих двух противоположных субстанций, из которых духовная имеет превосходство. Он признавал существование бога, пребывающего во вселенной и сообщающего ей совершенство. Вместе с тем персонажи книг Дони говорят о борьбе двух равнозначных начал: злого и доброго, они утверждают, что весь мир населен бесконечной чередой духов и демонов, витающих среди людей. Они делятся на добрых и злых, творящих и разрушающих. Согласие их создает гармонию, разногласие — дисгармонию, болезни и вражду. Взаимоотношениями духов Дони порой пытался объяснить действия людей, их симпатии и антипатии, характеры, склонности, чувства. Так в космологии Дони элементы натурфилософии сочетались с демонологическими представлениями в духе учения Сикуло и его последователей, с суждениями, близкими простому народу, с его верой в добрых колдунов и ведьм (benandanti).

Источники натурфилософских представлений Дони очевидны. Он пришел к выводу, что состоящий из противоречивых субстанций мир — един. Человек, природа и бог — вот те силы, которые взаимодействуют и образуют единую вселенную. Тем самым Дони повторял распространенные в его время суждения о «естественном человеке», имевшие еще от Валлы, Пико делла Мирандола, Леонардо да Винчи и других гуманистов, включавших человека в природу, соединявших его с божественной вселенной и тем самым возвышавших и «обожествлявших» человека. Этот мотив проходил у соотечественников Дони: Пальмери, Бруччоли, Джелли. Дони усвоил ставшее распространенным в те времена определение человека как малого мира, микрокосмоса, являющегося частью «мегакосмоса» и макрокосмоса. Большой мир, «машина, которая видна и окружает человека», — это природа, а максимальный мир — мир бога, находящийся вне того, что человек способен видеть, иначе говоря, мир, который человеку трудно познать. Максимальный мир и есть сам бог. Мир этот велик, бесконечен, ему нет конца края. Между богом и человеком имеется постоянная невидимая связь (gran misterio e secreto), человек постоянно общается с богом. В целом вселенная (включавшая и мир людей), по Дони, создана разумно и совершенно. Природа существует вечно, так как постепенно сеет семена и воспроизводит саму себя. Законы, данные ею, просты и разумны. Ими являются Мощь, Мудрость, Любовь.

Морально-философские суждения Дони имели ярко выраженные черты пантеизма и рационализма. Его представление о боге значительно отличалось от церковно-христианского. Бог, о котором говорил Дони, — это «высшее совершенство», «свет», «мудрость», «сокровище науки», «высший разум», лежащий в основе вселенной и управляющий ею. Эта мудрость, пребывая во всех вещах, в природе и человеке, объединяет все миры воедино. Дони называл природу богом: «Мир — большой бог, образ еще большего; космос — сын божий». Примечательно, что последние слова, вместе с пассажами о демонах, витающих среди людей и определяющих их судьбу, вычеркивались цензурой в более поздних изданиях «Миров» как наиболее опасные и еретические. И это неудивительно: в них слышались отзвуки не только ученых интуиций гуманистов, но и споры анабаптистов и антитринитариев, столь активных в Вене. Во взглядах Дони нашли отражение суждения Помпонацци и других ученых тех времен о смертности души, присущие радикальным антитринитариям. Дони явно сомневался, что после смерти людей их души продолжают жить. Для человека «все кончается со смертью», неоднократно восклицал он. «Человек приходит из ничего, и в ничто возвращается». Гробницы тешат лишь живых и не нужны мертвым.

Дони, подобно многим своим современникам, делал попытки материалистически объяснить явления природы, хотя и придавал своим рассуждениям шутливую форму, отражая скептическое отношение простолюдина и ученому миру. Его академики-пилигримы задумываются над положением человека во вселенной, хотят знать, как велик мир, «как обстоит дело с небесными вещами», «нельзя ли найти путь на небо, как была найдена дорога к антиподам», есть ли какое-либо средство «познать тайны выше Луны», сколько миров существует во вселенной и т. п. Дони с интересом относился к учению Коперника о вращении Земли вокруг Солнца и отразил в «Мраморах» суждения народа по этому поводу, вложив в уста Крафуллы (историческое лицо, современник Дони) слова о том, что Солнце стоит на месте, а Земля и планеты движутся вокруг него. Дони откликался на споры о том, почему вода не выливается из морей, если Земля вращается. Крафулла предлагал проделать опыт: взять наполненное водой ведро и быстро вращать его над головой; вода остается спокойной, и ведра не выльется ни капли. Так происходит, по его мнению, и с морями при движении Земли. Вращением Земли Дони пытался объяснить морские приливы и отливы, силу тяжести и т. п.

В произведениях Дони нашли отражение и наивно-материалистические суждения, анимистические представления, уподоблявшие природу и вселенную живым существам, что, в сущности, тесно связано с пантеизмом, обожествлением и одухотворением всего сущего. «Мир — первое животное, а мир человека — второе животное», — говорил Дони. Он предлагал читателю вообразить себе огромного человека, невероятной мощи, «телом как небо», чтобы понять, что такое мир. Части вселенной он уподоблял частям человеческого тела и полагал, что в организме людей заключены в миниатюре те же элементы и свершаются такие же явления, что и в природе. Сравнение человека с природой, как отмечалось, встречается и у Леонардо да Винчи; применительно, что подобный образ создавал и Кампанелла, представляющий мир в виде огромного животного, в котором вечный разум начертал свои наставления. Дони такие сравнения давали возможность говорить о подобии вещей на земле, и делать заключение о естественном равенстве всех людей, созданных из одинаковой субстанции; если они подобны природе, то тем более подобны друг другу.

В то же время он полагал, что в мире происходит постоянное взаимодействие и непрерывная борьба между противоположными вещами: духом и телом, между враждебными демонами, населяющими природу и мир человека. Борьба идет внутри человека и внутри природы, а также между природой и человеком.

Философии Дони свойственны несомненные черты диалектики, что в его время не было новостью. Из наличия двух противоположных субстанций — духовной и материальной — он выводил заключения о великолепии мира и одновременно о его несовершенстве, повторяя многих своих современников и приближаясь, в частности, к суждениям де Гевары. Совершенство — это мудрость мира, гармония, согласие. Несовершенство — это отсутствие разума, дисгармония, несогласие. Природа, таким образом, есть соединение противоположностей. «Мир прекрасен, — говорил Дони, — но нехорош, так как состоит из материи, которая страдает».

Двойственна и природа человека, она отклоняется от вечного абсолюта. С одной стороны, Дони, как истинный гуманист, пел настоящий гимн человеку. «Человек — первая суть мира, его мудрость». Ум человека — божественная субстанция, его бессмертная душа не что иное, как высшая мудрость. Благодаря ей человек возвышается среди других существ и господствует над ними. Разумность людей позволяет сравнить их с ангелами. Являясь подобием бога, человек — создание совершенное; мир человека возвышен. И в то же время Дони подчеркивал слабость телесной оболочки, приводящей к отклонению от вечного и абсолютного: человек смертен. Отсюда и другие сентенции о человеке. «Человек — тина, грязь, грех, подонки, беспокойство, порок, лень, гниль, дым». Жизнь людей он уподоблял мельнице, которая вечно крутится. «О мир, полный превратностей», — восклицал Дони. Он видел его красоту и в то же время всю глубину испорченности. Пессимистическая оценка человека у Дони не имела, однако, ничего общего с церковно-богословским осуждением греховной природы людей и принижением ценности земного бытия.

Дони, подобно своим великим предшественникам Пико, Леонардо и другим, скорее сожалел о скоротечности человеческой жизни, имеющей и для него несомненную прелесть, притягательную силу, дававшую основание печалиться о приближающемся конце. Но в сравнении с оптимистически настроенными мыслителями XIV-XV вв. у Дони этот мотив был несколько приглушен другим: несовершенства людей он связывал прежде всего с их бесконечными страданиями в условиях плохо созданного и дурно управляемого общества, отдалившегося от божественных и мудрых законов природы. И если этот мотив появлялся как попутный и раньше, например у Альберти, то у Дони он становится лейтмотивом. 

Гносеологические представления Дони приближались к материалистическим, сенсуалистическим. Главным способом познания мира в соответствии с веяниями своего века он считал опыт. Опыт — лучший учитель, не следует верить на слово другим, ведь так легко впасть в ошибку. К опыту и здравому смыслу он апеллировал постоянно. Инструментами познания Дони считал органы чувств, именно они дают человеку возможность общаться с природой и понимать ее. Конечно, и в данной области Дони не первооткрыватель. Ему предшествовали многие. Известно, что Леонардо да Винчи мудрость называл дочерью опыта и полагал, что познание мира начинается с ощущений. В какой-то мере познание осуществляется, по мнению Дони, и другими путями. Имеют значение предвидения, предвосхищения и предчувствия. Они в его понимании также результаты человеческой деятельности. Упоминая в связи с этим о сновидениях, Дони писал много шутливого. Тем не менее, по-видимому, он искренне верил в возможность «вещих» снов. Такая вера была естественна в его время. Новым было его стремление реалистически объяснить сновидения. Дони считал их отражением реальной действительности. Человек видит во сне то, о чем он больше всего думает и чем занимается. Ремесленнику снится его профессия, скупому — деньги, студенту — что он на диспуте, влюбленному — любовные утехи. Вполне возможно, что портному в бреду кажется, что он шьет, и поэтому он просит ножницы, чтобы кроить, чиновник во сне видит свою службу и т. д. Человеку не может пригрезиться такое, что так или иначе не связано с действительностью.

Признавая возможность познания мира, Дони, однако, не считал человеческое знание совершенным и замечал, что в стремлении постигнуть секреты мира люди создают много фантазий о том, что находится «в нас, под нами и над нами». Всех тайн мироздания раскрыть нельзя. «Сколько тайн скрыто в нас самих, хорошо, если мы познаем хотя бы себя». Вместе с тем у него проходила мысль, что для познания мира недостаточно одного созерцания; оно сопровождается активной творческой деятельностью, вторжением человека в природу. Подобно Джаноццо Манетти, быть может даже повторяя своего соотечественника, Дони восхвалял деяния людей. Для них образец — природа. Познавая и учась у природы, человек, обладая разумной способностью творить, создает сам много нового, прекрасного и своими творениями украшает мир. В подражание грому и молнии была изобретена артиллерия. Юпитер, шутливо замечал Дони, впервые услыхав раскат бомбарды, вероятно, испугался, как бы люди не стали соперничать с ним в созидании. В рассуждениях Дони появлялся намек, правда туманный, что, познавая природу, человек приобретает над ней власть. «Малый мир» всегда стремится сравняться с «большим миром» путем искусства. Познав сущность вещей, человек дал им названия. Люди используют природу в своих интересах, заставляют ее служить себе и этим возвышаются над всеми другими существами.

В духе гуманизма и натурфилософии понимал Дони и стремление людей к вечности, бессмертию. Это влечение получало у него тоже вполне реалистическое толкование. Дони видел в тяготении людей к возвышенным духовным занятиям желание продлить себя в памяти людей, вечно жить в истории, в своих делах и творениях, высказывая тем самым нечто схожее с суждениями Петрарки, Салютати, а из своих современников — с Камилло Ренато, утверждавшего, что дух Сервета живет в слове, т. е. в его трудах. Исходя из своего представления о вечном, Дони говорил об истории как зеркале человеческих деяний, средстве поучения людей, а также восхвалял книгопечатание.

Религиозные суждения Дони — это сомнения мятущейся души, явно склонной к ереси. Он не очень верил в бессмертие души, скептически относился к таинствам, в том числе к крещению и погребению. В них он видел внешние знаки принадлежности к вере Христа, воспоминания о его благодеянии. Подобно Ландо, он говорил о церкви невидимой, во главе с самим Христом, верил в его искупительную жертву, освободившую людей от первородного греха без особых заслуг с их стороны, отрицал церковную иерархию, целибат священнослужителей и культ святых, разделял учение о предопределении. Мировоззрение Дони, идеалистическое в целом и связанное еще со средневековыми представлениями, содержало весьма заметные элементы материалистических представлений. Он жил в то время, когда, по выражению Энгельса, «идеалистические системы все более и более наполнялись материалистическим содержанием и пытались пантеистически примирить противоположность духа и материи». Философские построения Дони отрывочны и эклектичны. Они скорее были отражением идей, носившихся в воздухе Италии Чинквеченто, чем являются плодом глубоких размышлений самого писателя. В центре внимания Дони не макрокосмос, его привлекал «малый мир» — микрокосмос, человек и условия его жизни. Предметом его основных занятий была так называемая «моральная философия». Наблюдения людских злоключений привели Дони к выводу, что человеческий мир суетен и порочен. Мир — ад. Таким он и был для «тощего народа», влачившего жалкое существование в городах и селах Италии.

Вторую часть своих «Миров» Дони целиком посвятил описанию адских миров (Inferni). Изображение ада, созданное Дони, не имеет никакого церковно-богословского значения, смысл его социально-политический. «Люцифер… означает мир, в котором мы находимся», — разъяснял Дони свою аллегорию. Мир — юдоль скорби и печали. Порча царствует во всех странах Азии, Африки и Европы. Все охвачено злобой, преисполнено пылом невежества, жаждой мести, серой несчастий, льдом пороков. Мир смешон и глуп. В духе Бранта и Эразма Дони писал о господстве глупцов, они бессмертны, их число нескончаемо. Тема эта много раз повторяется в книгах Дони. Духовно связанный со своими соотечественниками, гуманистами Флоренции, Дони, однако, далеко не во всем следовал за ними. Если гуманисты XIV—XV вв. Леонардо Бруни или Поджо Браччолини (хотя и он осуждал чрезмерную, неуемную жадность в трактате «De avaritia») и многие другие считали страсть людей к обогащению естественной, идущей от природы, морально оправдывали богатство, видя в нем пользу и достоинство (и в этом с ними роднится Бручоли), то Дони иначе смотрел на моральные и социальные ценности, прежде всего в таких коренных вопросах, как собственность, накопительство и имущественное неравенство. Ему были ближе суждения автора «Града жизни», Мора, де Гевары.

Главное нарушение «божественного закона» заключалось, по мнению Дони, в забвении принципа равенства, и прежде всего равенства имущественного. Несправедливость царит из-за разделения людей на два мира: богатых и бедных. Одни живут в страхе и нужде, а другие — в радостях и забавах; одни голодны, другие сыты и одеты. «Этот умирает от голода, когда другого рвет от обжорства». «У иного нет ничего, а богач обладает избытком. Многие восседают на лошадях, а я плетусь пешком… У кого-то денег в кошельке множество, а у меня не появляется и тени монетки… Тот одет роскошно и богато, в дорогие ткани, а я всю жизнь прикрываю тело свое единственным плащом». Князь, герцог, синьор оставляют умирать с голода талантливых и добродетельных, одевают шута, обогащают насильника. Пищу, которая должна идти беднякам, проедают на пирах, пожирают псы, соколы и сводники. Нет неимущим справедливости на земле, «бедняк кричит, его не слышат». «Прислушайся к воплям тех, кого тиранят, кто обращен в рабство, кто вышвырнут из своего гнезда, кто раздет, лишен имущества и жизни», — гневно восклицал писатель. Если ты обидел, писал он, то за какие-то 25 скудо богач готов столкнуть тебя в выгребную яму, засадить в темницу или уморить. Если должник не в состоянии вернуть деньги, заимодавец, даже если у него полный сундук монет и отменные доходы, стремится мучить, угнетать и разорить несчастного. Из-за двух сольдо, не говоря о большой сумме, которые бедняк не может возвратить кредитору, его называют злодеем, обжоркой, воришкой и обманщиком. Действительные грабители — богачи.

Дони приравнивал владение богатствами к грабежу и мошенничеству, людей он уподоблял ученикам, которые под руководством «дурных учителей», т. е. зажиточных и сильных, обучаются мошенничать и грабить с искусством и выдумкой. В таком резком осуждении неравенства и богатства явно отражались настроения обездоленного люда Италии его времени. Дони убежден, что все равны по рождению. По своей природе состоятельные и знатные ничем не отличаются от простых людей. Дони рассказывал притчу о брадобрее, который, намыливая физиономии, не заметил большой разницы между бородами королей, сеньоров и простолюдинов. Все «рождаются и умирают равными». «Когда мы появляемся на свет, то ни у кого нет среди нас, кто носил бы на себе дом, как черепаха или улитка». Передача имущества по наследству противоречит закону природы.

Дони занимало происхождение богатства. Он находил его истоки в жадности и стремлении людей к «низменным вещам». Дони клеймил мерзкую страсть — любовь к сокровищам и земельным владениям. Заметим, что речь идет не только о пагубной жажде золота и денег, что нередко звучало в критике общественных недугов и у других писателей. К «низменным вещам» Дони возможно, с под влиянием Мора причислял и собственность на землю. С возмущением писал он, что одни имеют 1000 полей, а другие — ничего. Страсть к наживе, он образно сравнивал с огромной горой, страшной массой земли, на которой ничего не растет и которая бросает мертвящую тень. Жадность столь велика, что, дай человеку хоть целый мир, он все равно не насытится. К этой теме Дони обращался постоянно. Безумие алчности он осуждал и в сочинении «Нравы («Humori»)»: оно ведет всех по дурному пути. Драгоценный металл, изобретенный дьяволом, господствует над миром, а между тем золото пригодно лишь для украшений — рассуждал он в духе Мора и заключал каламбуром, что ради золота всего мира он не хотел бы быть сделан из золота; и тут же с горечью заключал: «О если бы бедное золото могло говорить, о скольких жалобах оно рассказало бы».

Еще интереснее мысль, правда проводившаяся в сочинениях Дони не всегда явно, что имущий эксплуатирует бедняка и живет за счет его труда. «Сколько людей трудится, чтобы прокормить одного». Бедняк должен работать днем и ночью, чтобы выйти из нищеты, а многие потребляют, не зарабатывая. Богач расплачивается за услуги трудом других, заставляет работать на себя, стремится «пришпоривать» бедных людей. Дони проникнут сочувствием к «бедным», «простым», которые «в поте лица добывают хлеб» (si sudano il pane). У него нет презрительного отношения к физическому труду, наоборот, всеобщий труд Дони считал основой жизни. Связь этих рассуждений с настроениями трудового народа очевидна. Курионе, Ренато, анабаптисты говорили подобным языком. Дони обрушивался на праздность, сравнивал бездельника со свиньей. То, что наживается в течение 60 лет, легко проматывается, «превращается в дым» за 60 часов. В подобных словах немало созвучного с размышлениями де Гевары и других, но выступления Дони социально значительно более заострены.

Дони — враг собственности и потому, что она лишает людей естественной свободы, превращает их в рабов. Благодаря богатству одни повелевают другими, тиранят их. Сколько в мире тревог из-за желания обладать вещами и господствовать над людьми, замечал он. Деспоты, сильные и состоятельные, только и знают, что взимать налоги, унижать и убивать себе подобных. С глубоким сочувствием к угнетенным рассказывал писатель притчу о рабе, который жил в доме важного вельможи, работал день и ночь и за свой изнурительный труд не получил от хозяина даже рубашки, за всю жизнь не слышал ласкового слова, не увидел доброго взгляда. Осуждая рабство и неравенство, Дони требовал свободы для людей.

В то же время Дони клеймил стяжательство также исходя из своеобразного понимания свободы как отсутствия забот и тревог. Богатство делает рабами не только неимущих, оно лишает свободы и собственника, человек становится рабом вещей. Богач не может спокойно спать, трясется над своим имуществом, боится, как бы его не ограбили. Рабская привязанность к деньгам держит людей в тесной лавчонке, где они, как в тюрьме, обуреваемые страстью «хватать у того или иного, ломают голову над тем, чтобы умножать, делить, складывать и вычитать, и все это в конце концов только ради того, чтобы жить и одеваться, ибо вещи ни для чего другого не служат». А сколько богатых людей из-за скупости не пользуются тем, что имеют, и живут, подобно нищим. Они несвободны в своих действиях, они копят, «гонимые ненасытной волчицей жадности», использовал Дони образ, заимствованный у Данте. Автор «Миров» считал такую жизнь бессмысленной и глупой. Скупца он сравнивал с птицей, выросшей в клетке, которая не знает, что такое истинная свобода.

Но мир наживы не только подвержен рабству, он убог. Нищими являются и бедные, и богачи. Рабская привязанность к вещам отвлекает от благородных, «божественных» занятий, обезличивает людей в духовном отношении. Не случайно один из адских миров Дони назвал «адом скупых богачей и расточительных бедняков»; среди прочих грешников он вывел в нем праздных и нищих морально. Жизнь богачей пуста, противоречит мудрости, а следовательно, не может быть счастливой. Счастье — не в богатстве и почестях, а в духовном возвышении и удовлетворении, вторит он Эразму и Мору. Бедность даже ближе к счастью, чем богатство. Удовлетворив естественные желания, бедняк на какое-то время обретает успокоение. Богач же, одержимый страстью к стяжательству, не знает ни часа покоя. Несчастны люди, подчиняющиеся власти драгоценного металла. «Думаю, — заключал он, — я плохо бы спал, если бы забивал себе голову мыслями об одеяниях, кавалькадах и подобных вещах».

С господством частной собственности и разделением на богачей и неимущих Дони связывал все пороки общества. Разве не происходит ежедневно убийства ради того, чтобы иметь деньги в сундуке или кармане? В ход идут яды, кинжалы и другие мерзкие средства. Охваченные жадностью, люди продают своих детей в рабство или солдаты. Ради наследства решаются на человекоубийство. От скупости торгуют собственной душой, мудростью и честью. Добродетель похоронена, господствуют своекорыстие, вражда. Ради золота попирают правосудие, предают родину, совершают злодеяния, умирают в тюрьмах. Причина порочности и продажности мира заключена и в бедности. Голодая и мечтая обрести достаток, бедняки лишаются добродетели, совершают преступления.

Мир частной собственности, мир богатых и бедных столь же порочен и лишен смысла, как и мир несвободных: люди — рабы других людей и рабы вещей. Дони называл мир безумным. С горечью заключал он, что мир — «мрачная пещера, полная, полная, полная несчастий», «торжество открытого предательства». Дони сравнивал мир с рынком, где все продается и покупается (образ, возможно заимствованный у Фрегозо). Он был противником торговцев и разного рода посредников, называл их злодеями и жуликами. Весь общественный строй, основанный на власти частной собственности, получал у Дони соответственно отрицательную оценку. Дони подвергал резкой критике жизнь знати и имущих, смеялся над их обычаями, нравами, бытом и моралью. Сколько сил и времени они тратят на пустые, вредные занятия: азартные игры, пиры, балы, маскарады, женщин. Дони высмеивал пышные церемонии и правила этикета, моду иметь множество слуг — их постоянно надо о чем-нибудь просить, так на одни просьбы тратится большая часть жизни. Он потешался над обычаем переодеваться по два-три раза в день, чтобы казаться богаче, над модой рядиться в яркие, пышные и неудобные одежды, в них-то и облачиться невозможно без посторонней помощи. Понятно, говорил он, если народ удивляется при виде человека, одетого с такой помпой. Он насмехался над манерой знатных скакать на лошадях, ездить в каретах с многочисленной свитой, сопровождавшей всего одну персону; критиковал роскошь в домах имущих; обрушивался на пьянство и обжорство богачей, выступал против бахвальства и тщеславия, глупых представлений о чести, отвергал какие-либо преимущества людей по рождению.

Дони разделял тезис гражданского гуманизма о высоком назначении правителя, сурово осуждал тиранов и их произвол. Показательна новелла, по сюжету напоминающая «Мома» Альберти и «Цирцею» Джелли. Юпитер решил сотворить новый мир, устроил потоп и начал заново создавать людей. Он предлагает душам умерших обрести новую плоть. На это согласилась лишь душа князя, которой Юпитер обещает простить прегрешения и дает наставление, чтобы князь был справедлив, не чинил зла тем, кто добывает хлеб своим трудом, не обирал вилланов, помогал бедным, одевал убогих, почитал добродетели, отказался от мотовства и кавалькад и т. п. Смеясь, душа князя заявляет, что невозможно выполнить и половины этих предписаний. Разгневанный Юпитер прогоняет ее вон.

Особенно ополчался Дони против невежества. Мы не можем согласиться с утверждениями Дж. Тоффанина и П. Грендлера, относивших Дони к числу тех, кто выступал против знания и просвещения. Произведения Дони убеждают в обратном. Он придавал большее значение развитию наук и искусств и полагал, что они возникают людей». Он любил книги, и эта любовь, как мы видим, не была пассивной — Дони являлся одним из основателей такой важной отрасли вспомогательных наук, как библиография. Он преклонялся перед великими писателями прошлого и своего времени, любил Данте, восхвалял Петрарку, Боккаччо, Ариосто, восхищался Донателло, Тинторетто, Тицианом, Микеланджело, приветствовал научные открытия, полезные для человечества. Его пилигримы с одобрением вспоминают изобретателей, которые в «холоде и голоде» (nudi e crudi) стремятся открыть что-то полезное для людей.

С особой похвалой писал он о создателе печатного станка Гутенберга. Если времена, предшествующие изобретению книгопечатания, забыты, канули в вечность, то этого не будет впредь, утверждали его академики-пилигигримы. Их устами говорил убеждённый гуманист, не перестававший восхищаться великими открытиями и смотревший на книги как форму передачи духовного наследства. Печать — это сохранённый век, замечал Дони; не успела выйти одна книга, как пишутся тысячи новых. Если мир не будет разрушен сразу, то невозможно будет уничтожить все отпечатанные книги — как бы отвечал он инквизиторам, сжигавшим на кострах творения мыслителей. Вскоре книг будет напечатано больше, чем их написано за 500 лет, и жизни трёх людей не хватит, чтобы прочитать и половину названий всех томов. Дони полностью разделял восторженное отношение к книге передовых людей своей эпохи (Бенедетто Варки, Кардано и др.).

Дони считал, что без наук нельзя командовать войсками, строить замки, править государством, поскольку правитель, не вооружённый знаниями, подобен галере, лишённой весел (перефразировал он выражение Леонардо да Винчи) или соколу с ощипанными крыльями. Как отмечалось, Дони возвышал историю — наставницу жизни, зеркало человеческих деяний. Такое отношение к науке логически вытекало из его рационалистической философии, роднящей его с огромным большинством гуманистов своего времени. Автор «Миров», подобно Мору и Эразму, отводил учёным важное место в жизни. Но не на всех он смотрел одинаково.

Если де Гевара много писал о мудрости и восхвалял учёность вообще, то Дони резко разграничил вновь возникавшие науки и отжившую схоластику. Все науки он делил на полезные (scienza utile), «кажущиеся» (scienza mirabile) и «суеверные» (scienza superstitiosa). Они противоположны друг другу. Такое же различие существует и между учёными. «Между плохим и хорошим ученым такая же разница,— писал он,— как между мертвым и живым». Дони отстраненно смеялся над невежественными «мудрецами», воображающими себя умнее всех. Действительные мудрецы встречаются редко, а лжеученых множество. «Сколько невежественных докторов в доме дьявола!» (т. е. в обществе),— восклицают его академики. Осмеянию невежества Дони отвел один из разделов «Миров» («Ад невежд»). Он поместил туда грамматиков-схоластов. Невежду он называл грубым животным.

Дони критиковал современное ему обучение и воспитание. Невежды сеют невежество, воспитывают себе подобных. Их опасно приглашать в дом, отцы должны опасаться, что дети перенимут их дурные нравы и манеры. Их преподавание — ученый педантизм (pedanteria dottesca), ученость — педантическая ученость (dottoreria pedantesca), сами они — докторишки (dottoruzzi). Историки порой отмечают, что Дони, связанный с народом, отразил в своих сочинениях недоверие простых людей к науке и миру ученых. Мы не станем возражать против этого, но отметим, что у него речь шла не вообще о науке, а именно о лженауке и лжеученых, от которых народу не было проку, а чаще один лишь вред (например, от ученых-юристов, о продажности которых Дони говорил не раз). Как видно, и здесь Дони ориентировался на Мора, осуждавшего схоластов, или Эразма, писавшего об ученых педантах, которые не видят дальше своего носа.

В этой критике у Дони имеется, однако, весьма существенное отличие. Если гуманисты XIV—XVI вв., такие, как Валла и Бруни, Эразм и Мор (а за ними, например, и Бруно), гордились знанием классических языков, ценили грамматику, считая ее важнейшей из наук, поскольку знание подлинных античных текстов давало мощное оружие в борьбе с обскурантизмом, то Дони пересматривал ценности. Он ближе к Джелли и горд прежде всего знанием народного языка, (vulgare); на нем он пишет, широко пользуясь просторечными оборотами речи. Сухая латинская грамматика, оторванная от жизни, незнакомая народу, для Дони тоже педантизм (pedanteria). Он приветствует «макаронический» язык — плебейский, народный, смесь латыни с разными диалектами итальянского и других языков, на которой нередко говорили в ту пору студенты и школяры. Согласно каталогу Национальной библиотеки в Париже, он перевел стихи мантуанского поэта Теофило Фоленго, которого считают предшественником Рабле, писавшего на макароническом языке в начале века под псевдонимом Мерлина Кокая. В предисловии к книге Фоленго дана краткая характеристика этого языка: он соткан из смеси тосканского наречия с латинским, французским, испанским, немецким языками, бергамским диалектом и другими жаргонами». Любовь к народному языку не мешала Дони восхищаться великими писателями прошлого. Преклонение перед классиками сочеталось у него с резкой критикой и злой насмешкой в адрес посредственных литераторов, не знавших жизни и писавших по чужим трудам.

Отвергая старую схоластическую науку, Дони приветствовал развитие новых знаний. Такого отношения Дони к наукам не замечают иные историки, относя его к числу гонителей просвещения, что, по нашему глубокому убеждению, несправедливо. Корни невежества, как и причины всех остальных пороков, Дони видел в господстве собственности и власти золота. «Сколько мудрых и ученых людей могли бы приносить пользу своими знаниями, но не делают этого по разным причинам: кто из страха пасть во мнении других, кто — потому что ожидает большой платы». Врачи не хотят лечить бедняков, учителя — обучать их детей. Многим людям занятия науками кажутся выгодными, так как они приносят солидный доход при небольшой затрате сил; эти люди полагают, что «ничего не стоящую вещь» — слова — ученые меняют на деньги: скажут слово и «получают скудо, золото, монету». Поэтому все стараются добыть своим детям докторскую степень (adottorar i lor figliuoli), даже если те не способны к наукам. Такие суждения Дони не означали выступления против наук как таковых, а лишь против использования их в корыстных целях. И здесь обнаруживается разительное сходство его позиции с Джелли. Но Дони резче подчеркивал, что в обществе, основанном на частной собственности, многие занимаются науками не по призванию, а из-за выгоды.

Дони, несомненно, сочувствовал угнетенным и был сторонником их просвещения. В народе он видел больше здравого смысла, чем у знати и богачей. Но порой и он отражал типичное для гуманистов пренебрежение к невежественной толпе. Оттенок этого пренебрежения сквозь шутку и смех нет-нет да и появляется в его сочинениях. Дони полагал, что простые люди (plebe, villani) «на две трети не способны к занятию науками». Возможно, подобные мысли — отголосок платоновских идей. Рассуждения Дони напоминают, в частности, утверждение Платона, что каждому надлежит исполнять свою работу и «в другие дела не вмешаться». Так и Дони писал: «Никто не может забыть об отцовском наследии», стремясь подчеркнуть, что профессия родителей накладывает отпечаток и на детей. В мужике всегда останется что-то грубое; став доктором права, сын булочника будет думать, как бы испечь побольше разных штучек, хитростей и уловок, а сын мясника, получив диплом врача, станет резать людей, как отец его резал скот». Впрочем, в этих сравнениях довольно немало шутки.

Выступления против невежества и духовного убожества переплетались у Дони с рассуждениями о несовершенстве законодательства. Он считал единственно верным вечный закон «божественной мудрости». Он прост, краток и «сам по себе ясен без особого изучения». Таким вначале было и человеческое законодательство, но постепенно оно усложнялось, стало несовершенным, закрепляло господство одних над другими. В мире воцарился хаос законов. И если праотец Адам нарушил простое и ясное предписание, то не удивительно, что ныне плохо выполняются многочисленные и путаные законы. Иной раз даже судьи не в состоянии подобрать соответствующее наказание за преступление. Дони обрушивался на юристов, прокуроров, адвокатов и нотариусов, умеющих лишь болтать. Рассуждения Дони о необходимости ясного законодательства и справедливого судопроизводства, несомненно, отражали требования народных масс, страдавших от судебного произвола, и в значительной своей части совпадали с высказываниями Мора, Эразма, де Гевары, Бруно.

В исторической литературе много отрицательного высказывалось о взглядах Дони на семейные отношения и брак, подвергалась критике их зависимость от идей Платона. Однако этот вопрос сложнее, чем кажется на первый взгляд. Дони резко критиковал семью своей эпохи. Прежде всего он осуждал зависимость ее от денег: люди женятся не для того, чтобы иметь детей и жить в счастье, а ради большого приданого. Простые и целомудренные отношения попраны, любовь исчезла, супруги ненавидят друг друга, изменяют, ссорятся как собаки, ради денег идут на убийства. Такую картину семейных отношений рисовал Дони в «Аду дурных супругов и возлюбленных». В испорченных семейных отношениях он видел одну из главных причин морального разложения общества. Дони критиковал стремление иметь семью и с точки зрения своего понятия о свободе. Он полагал, что всякая семья отягощает человека, заставляет беспокоиться о судьбе детей, горевать о потере близких.

В существовании индивидуальной семьи Дони усматривал также один из главных источников обогащения, неравенства, что объяснялось стремлением родителей оставить детям наследство, обеспечить их материально. Очень возможно, что в этих рассуждениях своеобразно преломились учения ранних анабаптистских сект, проповедовавших общность жен и детей (слухи о них в условиях Венето 50-х годов XVI в. не могли не доходить до Дони). Не удивительно, что рассуждения Дони на эту тему вызывали негодование цензуры. Осуждая семью и брак, Дони полностью расходился не только с церковниками, но и гуманистами — идеологами пополанства, для которых эти институты священны и нерушимы как прочная форма связи, основная ячейка общества. Именно на такой позиции, как мы видели, стоял и Бручоли. Для Дони, противника частной собственности, семья казалась ненужной и даже вредной.

А вот в представлениях о совершенной жизни как жизни мирной Дони солидаризировался с большинством гуманистов своего времени. Он был решительным противником захватнических войн, восставал против бессмысленного убийства, для чего изобретены всевозможные средства: артиллерия, аркебузы, копья, шпаги, яд, огонь, порох, мины. Ради истребления людей пользуются стихийными бедствиями, наводнениями, голодом, бурями и ветрами. Но Дони говорил не только о войнах с другими народами. Он замечал постоянную напряженную борьбу внутри общества, для которой строили тюрьмы, применяли пытки и невыносимые наказания. Здесь речь шла о политической и социальной борьбе, ее Дони связывал с имущественными отношениями. Таким образом, в своих произведениях, особенно в «Мирах», Дони нападал на социальные институты своей эпохи, выступая решительным противником самой их основы — частной собственности.

В сочинениях Дони отчетливо проглядывает стремление автора к социальному переустройству. Еще не касаясь его воображаемого Мудрого или Безумного мира, мы можем довольно ясно представить себе его положительный идеал. Разумное общественное устройство мыслилось им прежде всего как восстановление естественного, великого, удивительного «закона бога», закона мудрости, т. е. природы, который очень прост и кратко сформулирован так: «Не делать другому того, чего не хочешь, чтобы делали тебе». Мир создан прекрасно, природа к услугам человека, все должны быть счастливы на земле. Главные условия счастья — полное устранение основ всех пороков и несправедливости: богатства, бедности и стремления к обладанию имуществом, т. е. уничтожение частной собственности и уравнение всех людей. Блажен тот, кто не думает о золоте, «не ошибается тот, кто, имея, дает тому, кто не имеет», писал Дони, и не мог удержаться от мрачного юмора: каждому с избытком хватит по три локтя земли, а для длинных — по четыре (так рассуждают в его «Мирах» Юпитер и Мом, думая, как упорядочить землепользование).

Основой счастливой жизни должен быть обязательный труд всех членов общества. «Я хотел бы,— писал Дони,— чтобы каждый ел хлеб в поте лица и приносил пользу другому человеку, а тот в свою очередь приносил бы пользу ему». Чтобы каждый трудился и «жил на свое». Праздность должна быть уничтожена, бездельников надо заставить работать. Нужно отказаться от роскоши и пышности, людям следует довольствоваться малым, избегать излишеств, жить духовной жизнью, поскольку счастье человека заключено в духовном совершенстве. Надо вести блаженную жизнь по примеру Диогена, «бежать ада», бороться с преступлениями, невежеством, гордыней и тщеславием, не допускать грабежей и предательства, уничтожать все дурные страсти и другие причины тревог и страданий, в том числе и семью. Общественный строй, о котором писал Дони, основан на принципах коллективной собственности и всеобщего труда, в то же время он подчеркивал уравнительность и умеренность. Таким и выступает Мудрый и Безумный мир.

Первоначально Дони озаглавил раздел «Миров», посвященный изображению идеального города-государства, «Мудрый мир Академии пилигримов» («Il Mondo savio della Academia peregrina») и по своему обычаю посвящал меценатам не только целое произведение, но и его части, адресовал маркизу Дориа. Название в последующих публикациях книги изменено — сняты слова «Академия пилигримов», а также посвящение. В то же время при развороте страниц книги чередуются колонтитулы: «Мудрый мир», «Безумный мир». Историки это давало повод по-разному называть данную часть произведения. Да и Дони, обращаясь к читателям, предлагал судить самим, какого рода «Новый мир» он изобразил («Безумный», «Мудрый», «Мудрый и Безумный» и т. д.).

По своей литературной форме «Мудрый мир» — диалог. Беседу ведут академики-пилигримы Мудрец и Безумец, параллельно обсуждают людские дела Юпитер и Мом (бог насмешки и порицания). Мудрец рассказывает Безумцу свой сон: будто ведомые Юпитером и Момом, появившимися перед ними в одежде пилигримов, они посетили новый, невиданный город, прекраснее которого нет на свете. Он «построен совершенным образом» в виде круга, опоясанного стеной, хорошо украшен и расписан с искусством. В центре сооружен храм «в четыре или шесть раз выше флорентийского купола». В храме — сто дверей, от них во все стороны, как лучи звезды, расходятся улицы, каждая ведет к воротам города. Уже эта разумная планировка делает жизнь людей приятной. «Стоящий в центре храма может, поворачиваясь по кругу, видеть сразу весь город». В нем легко ориентироваться, человек, попавший туда, не боится, что перепутает дорогу, а жители без особого труда могут ответить на вопрос, куда идти. Внешний вид, планировка Мудрого мира напоминают проекты городов итальянских архитекторов, в частности «Сфорцинду» Филарета, построенную в виде восьмиконечной звезды с радиально расположенными улицами. Подобные планы кое-где в Италии воплощались в жизнь. Флорентиец Дони не забыл упомянуть о реально существующем куполе Брунелеско — чуде строительной техники своего времени. Но особенно чувствуется влияние планов Леона Баттисты Альберти, а также его аллегории «Мом, или О государе». Сатира, юмор, свойственные Альберти, желание развлечь читателя, были привлекательны для Дони. И если у Альберти Мом изгнан с небес и превращается в философа-проповедника, а потом сам Юпитер ненадолго спускается на землю, то и у Дони происходила подобная метаморфоза с той лишь разницей, что Юпитер и Мом посещают землю совместно.

Дони занимал не только внешний вид города, он стремился изобразить разумную организацию всей жизни людей. Мудрый мир представлялся ему в виде большой страны, разделенной на провинции, как, например, «Ломбардия, Тоскана, Романья, Фриули, Марка и прочие», каждая из которых имеет по одному городу. Сравнение это показательно, оно говорит, что думы Дони не абстрактны, он имел в виду свою многострадальную Италию. Жители идеального государства заняты ремеслами и сельским хозяйством. Среди ремесленников поддерживается порядок, сходный с существовавшим в действительности. «Было там двести ремесел,— рассказывал академик Мудрец,— каждый человек занимался только одним делом». Как и в средневековом городе, для большего удобства ремесленники одной специальности размещались все вместе. Каждая из ста улиц отводилась двум ремеслам, дополнявшим друг друга. «С одной стороны улицы — все портные, с другой — все лавки с тканями. На другой улице с одной стороны — аптекари, напротив — все врачи. Следующая улица — сапожники, изготовляющие башмаки, туфли, сапоги, напротив — все кожевники. На одной из улиц жили пекари, выпекавшие хлеб, а рядом с ними — мельники, моловшие зерно. На следующей улице множество женщин пряли и наматывали нить, делая это в совершенстве, а живущие напротив них — ткали». Такая организация городской жизни напоминает обычный итальянский город того времени, где продолжали еще существовать узкая специализация, дробность ремесел и цеховые регламентации, препятствовавшие ремесленнику иметь сразу несколько специальностей. Дони аргументировал это необходимостью досконально знать свое дело и выполнять работу в совершенстве. Но, скорее всего, это диктовалось стремлением защитить цеховую организацию ремесла, которая, разрушаясь, влекла за собой разорение ремесленников вследствие роста пагубной для мелких производителей конкуренции.

Строгая специализация установлена и в сельском хозяйстве. Но рассуждения на эту тему имели уже несколько иное значение. Они по сути своей были направлены как раз против замкнутого, натурального хозяйства. Интересна заметка Дони о состоянии земледелия в Италии его времени. «Наши участки не дают нам всего того, что мы хотим,— писал он.— Мы хотим от одного рода почв всего: и овса, и винограда, и олив, и фруктов, и зерна, и дров, и сена. Иногда один человек имеет два поля и хочет получить на них все. Земля не способна на это, ибо сего не позволяет природа: один раз она дает хороший урожай, десять раз — плохой». Речь шла, таким образом, о низкой продуктивности сельского хозяйства в Италии XVI в. Основанное на труде мелких крестьян и медзадриев, оно, действительно, мало отвечало возраставшим потребностям.

Дони, подобно многим своим современникам, проявлял к земледелию живой интерес, задумывался над лучшей его организацией и повышением производительности труда. Жители Мудрого мира, умело используя естественное плодородие почвы, на каждом участке сажают то, что там лучше растет. В одних местах сеяли пшеницу, другие отводили под траву, на третьих заготовляли дрова. Существовала специализация между областями, в каждой из них занимались какой-либо одной культурой. «Все те, кто жил в районе, дающем вино, не занимались ничем иным, кроме виноградников». Они сажали виноградную лозу, обрабатывали, растили, ухаживали за ней и в течение немногих лет хорошо узнавали природу этого растения. Используя полученный опыт, они «могут творить чудеса». Из сочинения Дони не ясно, как он мыслил организацию труда в деревне. Вероятно, и тут сохранялось мелкое производство, поскольку не говорится о каких-либо коллективных формах работ. Дони не приводит никаких технических усовершенствований, о чем позднее писал Кампанелла.

Все население воображаемой страны пребывало в счастье и довольстве. Это достигалось отсутствием частной собственности. «Ни у кого не было ничего, кроме того, что он имел на плечах, да кровати для сна в доме». Благодаря этому не существовало никаких забот, связанных с владением имуществом, не было завещаний, приданого, тяжб, ссор, «отцу не надо было бояться, что сын промотает добро или умрет с голода». «Какое приданое какие тяжбы! Из-за чего они могли бы ссориться? Все было общим»,— заявляет Мудрец.

Наряду с коллективным достоянием введен всеобщий труд. Взгляды Дони на труд, на место, какое он должен занимать в жизни человека, представляются одними из наиболее интересных в его сочинении. Эта тема, неоднократно поднимавшаяся им, свидетельствует о симпатиях писателя к простому народу. В то же время она говорит о нравственных принципах, связанных с лучшими традициями гуманистов, требовавших от людей активной деятельности, полезной для общества. Осуждая паразитизм и безделье, многие гуманисты по-новому смотрели на труд, реабилитировали его, полагая, что он доставляет человеку удовлетворение. И снова для Дони мог служить образцом Альберти, не представлявший совершенной жизни без труда и утверждавший: «…и жизнью будет лишь постоянный труд».

В условиях XVI в. отношение к праздности привлекало большую актуальность. Анабаптисты и антитринитарии, Курионе, Ренато, как отмечалось выше, ополчались на безделье, ратовали за всеобщий труд, подчеркивали его необходимость и благородство. И если в серьезных некоторых суждениях Дони вследствие свойственной ему манеры изложения можно, порой, усомниться, то его никак нельзя заподозрить в сочувствии паразитам и бездельникам; вся жизнь Дони, сколько бы нареканий она ни вызывала со стороны некоторых исследователей,— образец тяжелого, повседневного труда. Дони полагал, что труд должен стать основой всей жизни людей. В его Мудром мире он обязателен для всех; праздность полностью уничтожена. «Лентяй долго не вытерпел бы, потому что приказывали не давать ему есть, если он не выполнил своей работы»; как известно, Мор в «Утопии» и Кампанелла в «Городе Солнца» не исключали такой меры воздействия на праздных. В идеальном государстве Дони жизнь людей построена по принципу «кто не работает, тот да не ест» — повторялись известные библейские слова (на них сделал упор и анабаптисты). Труд людей взаимно полезен, основан на дружбе. У них было заведено, что каждый оказывает другому такую помощь и услугу, какую хотел бы получить сам. Но труд не только обязанность. Дони подмечал и понимал необходимость превращения его из изнуряющего занятия, каким он является в обществе, основанном на частной собственности, в дело радости. В его городе люди работают немного, «каждый наслаждался» (godeva) трудом. По вечерам, за два часа до ночи, они устраивали празднество в его честь.

Следует отметить, что многие в то время поднимали вопрос о привлечении праздных людей к общественно полезной деятельности. Об этом писали Эразм, де Гевара, Бручоли, Джордано Бруно, и, конечно же, Томас Мор. И все же у большинства речь шла о труде как обязанности, даже у Мора, который смотрел на физический труд как на «телесное рабство». Дони же говорил о радости, наслаждении, которое он может доставить. В этом вопросе он явился одним из предшественников Кампанеллы, в «Городе Солнца» которого почти всякое полезное занятие, кто больше трудится, тот заслуживает большей чести и всякий стремится быть первым в работе. Врач у Дони в совершенстве делает свое дело, а прядильщица в совершенстве владеет искусством сучить нить. Профессия не дает людям никаких материальных преимуществ. Тем не менее у Дони еще не снято обычное противопоставление умственного труда физическому, в его идеальном государстве одни всегда заняты лишь ручными работами, а другие — только умственными. «Было там двести ремесел и каждый человек не знал другого занятия, кроме своего ремесла», «врачи только лечат и ничего другого не делают» и т. п. Исключение, как кажется, представляли лишь поэты. Кроме сочинения стихов, они должны были приложить руки к какому-нибудь делу, уметь, например, ловить рыбу, птицу, охотиться, делать сети. «Полезно было бы им возить телеги», дополнял академик Безумец. Замечание это, на наш взгляд, имеет двоякий смысл. Дони снова высказался в пользу физического труда, отдав ему предпочтение перед занятиями, которые, с точки зрения простого человека, не приносили пользы. В то же время он говорил о тяжелой доле поэтов — академик Мудрец замечает, что и в жизни они «тянут воз».

Но если Дони не говорил о превосходстве умственных занятий над физическими (и в этом он отличался не только от Платона, но и от большинства гуманистов), то при описании управления идеальным государством у него брала верх старая традиция. Руководство городом отдано в руки мудрецов-священников. Этих мудрецов — сто (по числу улиц города). Над ними возвышается глава государства (il capo della terra). Резиденция правителей — храм в центре города, красиво расписанный и украшенный, куда ежедневно по утрам до работы и за два часа до сна стекается народ слушать музыку. Там же они отмечают праздник труда. Каждый седьмой день недели считался праздничным, как у нас воскресенье. В храме читались проповеди и снова звучала музыка.

Как выбираются или назначаются священники — не ясно. На этом основании историки (в том числе Тененти) причисляют Дони к сторонникам теократии. Мы бы хотели подчеркнуть, однако, что священники-правители в государстве Дони весьма отличны от жреческой аристократии, управлявшей республикой Платона, и вовсе не похожи на представителей современного Дони клира. Они скорее напоминают священников Утопии Мора. Никакого превосходства над народом они не имеют. Функции их просты: они следят за жизнью своей улицы, наставляют, учат добру, трудолюбию, любви к ближним, помогают «познавать бога и благодарить его за благодеяния». В имущественном отношении правители ничем не отличаются от прочих людей. Даже глава государства «не имел имущества больше, чем любой другой».

Так как улица, которой правит священник, есть объединение ремесленников определенных специальностей, то Мудрый или Безумный мир оказывается очень похожим на реформированный, благоустроенный средневековый город, разделенный на корпорации и кварталы во главе с приходскими священниками, с той лишь разницей, что эти духовные пастыри не имеют собственности, и по своему положению близки к тем представителям бедного духовенства, из которых в те времена выходило немало ересиархов. Любопытно, что академик Мудрец, т. е. сам Дони, и себя видел среди священников, ежедневно наставлявших уму разуму. Таким образом, правление в идеальном государстве Дони представляется простым и патриархальным. Среди должностных лиц упоминаются также привратники, стоящие на страже ворот. Каждая улица имеет десять лиц, занимающихся снабжением жителей необходимыми вещами.

В Мудром или Безумном мире осуществлено полнейшее равенство, не допускающее никаких отклонений во вкусах, пище, одежде. «Там не было ни одного человека, который был бы богаче остальных. Все ели и одевались одинаково, и в домах у них было все одинаково», «каждому давали столько пищи, сколько другому». Одежда их «отличалась только цветом. До десяти лет носили одеяния белого цвета, до двадцати — зеленого, до тридцати — лилового, до сорока — красного, остальную часть жизни — черного. Других цветов не употребляли». В этом отношении Дони не был одинок. Строгую и простую одежду из грубого сукна одного цвета устанавливал Мор для своих утопийцев, запретив употребление не только шелков, но и тонких сукон. Столь же строгие правила предлагали де Гевара и Бручоли, позже в том же духе писал Агостини. В этом можно видеть реакцию на необузданную роскошь знати, привередливые моды, царившие в ту эпоху (не случайно правительства некоторых итальянских государств пытались ограничить их специальными законами). Дони близок не только к гуманистам, к Мору с их намерением отвлечь людей от ненужных пустых занятий и сосредоточить внимание на ценностях духовных, но и к настроениям бедных, простых людей, склонных к уравнительности.

Уравнительный идеал проявлялся и в организации потребления. Дони признавал лишь ее общественную форму. Люди питаются только в столовых. «На двух или трех улицах размещались трапезные; что готовили в одной, то и в другой, давали столько же еды, сколько в другой. Они предназначались только для питания человека и не для чего иного», замечал Дони, стремясь, очевидно, подчеркнуть, что столовые не должны служить местами развлечения. Излишества в еде не допускались, существовало всего 6—10 или немного больше блюд. Все население было учтено, «рты были распределены». Одна столовая обеспечивала, например, пятьдесят, сто или двести человек. Когда она наполнялась людьми до отказа, двери закрывались, оставшиеся на улице шли в следующую столовую. Очень старые люди помещались в госпитали, там за ними ухаживали и кормили их. Такую организацию питания Дони, возможно, не придумал сам: примером ему могли служить общие трапезы, описываемые Платоном для философов и стражей, образцом оставалась и Утопия, где жители принимают пищу в общих дворцах. Кое-что Дони мог заимствовать из практики итальянских городов: во время сильных голодовок население прикреплялось к хлебным лавкам и отдельным монастырям, где бедняки получали еду. Наконец, до Дони могли доходить слухи о жизни анабаптистских общин (например, в Моравии у них имелись общие кладовые, откуда общинники получали все необходимое).

В идеальном государстве уничтожены деньги и всякая свободная торговля, а вместе с ними «обман и ложь в торговых делах, которые так распространены в стольких странах». Там не возникало никакой необходимости «продавать, перепродавать, покупать и перекупать», а потому и «деньги там не имели хождения». Каждый брал все необходимое бесплатно. «Если человеку нужны были чулки, он шел к чулочнику и получал их. И так было со всеми предметами обихода». Износив одежду, люди могли приходить к тем, кто изготовлял ткани, и говорить: «Это старое полотно, дай мне новое, это грязное, дай чистое». Лица, занимавшиеся приготовлением пищи, «за мясом шли к мяснику, вино брали из погребов, дрова из штабелей». Бесплатными были все услуги, в том числе медицинская помощь. Если кто заболевал, «шел на улицу госпиталей, где о нем заботились, его посещали опытные врачи».

Отсутствовала торговля не только внутри города, но между городом и деревней. Как истинный горожанин, Дони уделял основное внимание изображению городской жизни. Однако он высказал принципиально новое отношение к взаимосвязи между городом и деревней. Сельские жители являются равноправными членами общества и поставлены в одинаковые имущественные условия. Наравне с горожанами они получают в городе все необходимое взамен сдаваемых ими сельскохозяйственных продуктов. «Крестьяне одевались так же, как люди в городе, потому что каждый поставлял туда плоды своего труда и брал там то, что ему было необходимо». В этих кратких словах заключен большой смысл. Дони был одним из первых сторонников равенства между населением города и деревни. В этом проявлялась его симпатия к деревенским труженикам (lavoranti) и, несомненно, сказалось влияние идей Мора, подробно описавшего в «Утопии» так называемые «деревенские семейства», которые получали за свои труды из города то, что не производится в деревне.

Как и в Утопии в Мудром мире не бывает преступлений. Следует отметить, что многие писатели тех времен задумывались о нравственной испорченности своего века и искали способы совершенствования людей. Эпоха так называемого первоначального накопления, экспроприации непосредственных производителей, становления капиталистических отношений отмечена не только выдающимся достижениями науки и искусств, но и невиданным до того ростом преступности и порочности, что неизбежно вызвало психологически нравственных устоев феодального общества. А. Ф. Лосев называет это закономерным явлением, «исторической необходимостью». Из всех социальных реформаторов XVI в. лишь Томас Мор, а за ним Дони связывали возможность исчезновения этих темных сторон человеческой жизни с упразднением частной собственности. «…Кому не известно, — писал Мор, — что с уничтожением денег тотчас отпадут обман, кражи, грабежи, раздоры, возмущения, тяжбы, ссоры, убийства, предательства, отравления, каждодневно наказывая за которые люди скорее мстят, чем их обуздывают, к тому же одновременно с деньгами погибнут страх, тревога, заботы, тяготы, бессонные ночи. Даже сама бедность, которой одной только, казалось бы, и нужны деньги, после полного уничтожения денег тут же сама исчезнет». В государстве Дони тоже уничтожают власть собственности, а вместе с ней и преступления. «Там нет тяжб, убийств из-за приданого, обмана, ловушек, расставленных негодяями». В идеальном обществе Дони «не было случаев воровства, ибо, если кто-нибудь и украл бы вещь, он не знал бы, что с ней делать». Там не играли на деньги, там их нет, так как нет торговли, а иметь деньги и не знать, что с ними делать, — «это бред». Люди вели образ жизни, уничтоживший «позорное пьянство», «пяти- или шестичасовое обжорство за столом». Словом, жители Мудрого мира были «свободны от всех пороков».

Эти строки еще раз говорят нам о ясном понимании Дони обусловленности многих человеческих несчастий господством частной собственности. С ее ликвидацией Дони связывал и уничтожение войн. В данном случае он высказывал много сходного с де Геварой и полностью расходился с Мором, подробно писавшим о способах ведения войн утопийцами. Идеальное государство Дони не знает войн, для них нет никаких причин, поскольку все трудятся и не жаждут собственности. Там нет даже оружия для нападения или защиты, никто не стремится к захватам какой-либо территории. «Если бы они ее захватили, что бы они с ней делали?» — спрашивал Мудрец. Это могло случиться, «если бы одни работали, а другие бездельничали, если бы немногие люди имели много имущества, а многие — совсем мало».

О физическом здоровье людей у Дони тоже есть несколько любопытных заметок. Все там здоровы не только духом, но и телом. В городе много опытных врачей, они оказывают помощь больным бесплатно. Вместе с тем здоровье граждан поддерживается своеобразной селекцией, далеко не гуманного свойства. По обычаю рабовладельческих государств, и в частности Спарты, всех детей, рождавшихся с физическими недостатками (горбатых, хромых, косых) сразу после рождения бросали в «огромную яму», чтобы в мире не было подобного уродства, а больных чахоткой, раком и другими тяжелыми недугами «лечили» при помощи серы и мышьяка, в результате чего они «вылечивались» в течение часа. Отрывок этот, написанный в обычной манере Дони и содержащий немалую долю ироничности (без чего Дони писать не мог), отражает тем не менее довольно распространенную в литературе того времени мысль, означавшую, что быть членом прекрасного общества — привилегия добрых людей и людей, лишенных физических недостатков.

Многие авторы задумывались об уничтожении человеческого уродства. В государстве Бручоли нет ни безобразных, ни очень красивых, во всем царит полное единообразие средних (mediocri). Кампанелла, напротив, хотел создания только здорового и красивого потомства. В эпоху так называемого первоначального накопления, когда совершалась массовая экспроприация мелких непосредственных производителей, проблема здоровья и уродства тоже стала приобретать социальный характер. С увеличением числа бездомных и бродяг росло количество больных, а запрет здоровым нищим просить подаяние приводил порой к умышленному членовредительству.

С целью предотвращения имущественной дифференциации, по примеру Платона, (а может быть и анабаптистов?) Дони упразднял семью. В его идеальном государстве для общих жен отведены одна или две улицы, все сведено лишь к заботе о продолжении рода. Никто не знает своих родителей и детей. Эти рассуждения Дони, как уже отмечалось, вызывали серьезные нападки цензуры и вычеркивались при последующих публикациях «Миров», а в исправленном посмертном издании 1597 г. в уста Мудреца издатель вложил прямо противоположные Дони утверждения. В «Новом мире» «каждый имел жену, которую, достигнув 30 лет, брал без приданого из числа двадцатипятилетних женщин, а когда рождались дети, их растили и по достижении нужного возраста заставляли учиться или постигать ремесло согласно природным склонностям». Взгляды Дони на семью встретили не меньшее осуждение и в исторической литературе, их часто пытались использовать для доказательства не только его аморальности, но и коллективной жизни вообще. На самом же деле Дони отвергал нравственные устои своего века, считая их порочными, и пытался обосновать новые этические нормы общежития. Возможно, предложение об уничтожении семьи сочеталось с представлением о более последовательной организации жизни коммуны (ведение совместного домоводства, воспитание детей). Как известно, подобные учения встречались еще в средние века (в Страсбурге, например, такие обвинения предъявлялись еретикам в 1210-1213 гг.), обобществления жен и детей предлагали анабаптистские общины Германии, участники Мюнстерской коммуны. Все это делало вопрос об уничтожении семьи злободневным и опасным для церкви и власть имущих. Но проблему семьи Дони решал упрощенно. Положение женщин в его воображаемом государстве не совсем ясно, ибо на специальной отведенных улицах проживают не все из них. Дони упоминал женщин-прядильщиц, рассматривая их как равных ремесленникам-мужчинам, но не говорил об их семейном положении. Следует отметить, что в сравнении с другими проектами социальных преобразований Италии XVI в. «Мудрый или Безумный мир» отличается отсутствием утверждений, что женщина должна подчиняться мужчине.

Дони — сторонник общественного воспитания. Сразу после рождения дети (совсем как у Платона) отнимаются от матерей и передаются специальным воспитателям — женщинам и мужчинам. Когда подходил соответствующий возраст, детей «заставляли учиться или изучать ремесло, к которому склонна их натура». Отсутствие семьи и заботы о детях, по мнению Дони, делает жизнь людей спокойной и счастливой. «Благословенна эта страна! Ибо она не знает страданий, вызываемых смертью жены, родителей, отцов, сыновей. Там нет поводов для слез и горя». В государстве Дони люди лишены всех человеческих страданий и обладают «одним только мышлением».

В связи с этим провозглашались довольно радикальные суждения относительно некоторых религиозных обрядов, которые весьма отличались от католических. Они отражали споры о таинствах, смертности души и свидетельствовали о вольнодумстве Дони. Жители Мудрого мира не придают значения погребению умерших. Они совершают похороны «без излишних почестей и без процессий, во время которых люди глядят глаза на золоченые или шелковое облачение покойника, тогда как это лишь кусок бренной плоти (он больше не человек, а труп, ничто): так зарывали в землю, возвращая не то, что некогда из земли произошло; они считали это обычным делом и естественным событием».

В целом же «Мудрый или Безумный мир» оставляет двойственное впечатление. Дони возвышал трудящегося человека, заботился об удовлетворении его потребностей; он понимал, что положение людей и их благополучие зависят от материальны х условий, от имущественных и социальных отношений. Он желал перестройки всего общества на основе коллективной собственности, обязательного для всех полезного труда, морального очищения людей. Но чрезмерное возвышение духовного начала и одновременное подавление естественных человеческих чувств (с уничтожением семьи особенно) оборачивались на деле аскетическим идеалом, ограничением не только материальных, но и духовных запросов, сближало жизнь человека с существованием животных, что в шутливой форме признавал сам Дони. Он вкладывал в уста академика Безумца следующие слова: «В известной мере такой образ жизни представляется мне скотским, в другом он подобен жизни полулюдей и полулошадей, в чем-то он человеческий».

«Бесстрастное» счастье людей в Мудром или Безумном мире сурово и даже убого. Возможно, оно являлось своеобразным отголоском настроений народа, но не мечтаний о стране Кукканье (как думает Джинзбург, где живут бездельники и манна сыплется с небес (см. об этом ниже), а скорее того «плебейского и пролетарского аскетизма», о котором писал Энгельс, ибо в идеальном мире Дони нет места тунеядцам, его основа — обязательный всеобщий труд. В условиях острой классовой борьбы и непрерывных народных восстаний в Италии XVI в. такой аскетизм, конечно, имел место и был свойствен наиболее обездоленным массам, выдвигавшим против господствующих классов «принцип спартанского равенства», требование отказа от всех удовольствий и радостей жизни. Следует отметить, что этот аскетизм лишен религиозного характера; общество, изображенное Дони, вполне светское, возвышение духовного начала имеет целью не спасение души после смерти, во что Дони не очень верил, а «разумную» жизнь на земле. Его идеальное общество отличается и от раннехристианских общин, и от мечтаний еретических сект средневековья, стремившихся к уравнению людей в бедности. Дони предлагал уничтожить не только богатство, но и бедность.

Что же такое «Мудрый мир»? Только ли часть сатиры, которая принесла «коммерческий успех» книге Дони? Или это «утопия и антиутопия» одновременно? Насколько серьезно можно относиться к словам Дони, прикрытым шутками и притчами, высказанными «диалогично»? Излагал ли Дони свои сокровенные мысли или только иронизировал и потешался? Или в какой-то степени верил в возможность осуществления своих идеалов?

Дони задумывался над вопросом о возможности претворить в жизнь свои мечты об исправлении пороков общества. Персонажи его книги уверены, что «многие мудрые люди поверят в это не менее, чем безумцы приняли бы за истину бесконечные глупости». Уже сама возможность придумать такой строй говорит о его реальности. «Человек не может вообразить того, чего не было в действительности или чему не суждено быть». Однако Дони понимал, что далеко не все разделят его суждения. Не случайно беседу о новом мире ведут два академика — Мудрец и Безумец; один из них называет этот мир безумным, а другой — разумным, впрочем, часто их суждения совпадают, и, увлекшись, Безумец дополняет и развивает мысль Мудреца.

Дони высказывал мысль об относительности того, что считается правильным: действия и идеи, которые не признает большинство, объявляются безумными. В его эпоху, когда старые представления о мироздании подверглись существенному пересмотру, убежденность в относительности истины была присуща многим. Примечательно, что суждения Дони совпадали с подобными высказываниями еретиков. Сходный мотив появлялся в сочинении Джелли. Одиссей в его «Цирцее» замечал: «Тот, кого ты называешь, безумным, более мудр, чем иные». О мудром безумии и глупой мудрости писали в ту эпоху часто: например в небольшой анонимной книжечке, вышедшей в Венеции на итальянском языке, и в обширной сатире Томмазо Гарзони «Путешествие по сумасшедшему дому», написанной под явным влиянием Эразма, проходила эта тема и у Ландо. А само значение слова «безумец» («pazzo») получило множество оттенков (от сумасшедшего и дурака до блаженного и необычайного) и не всегда имело отрицательный смысл. Так и Дони иллюстрировал свою мысль новеллой о мудрецах-прорицателях, являющейся прологом к «Мудрому миру». Рассказ этот одновременно образец того, как Дони потешался над глупостью лжемудрецов. Прорицатели-мудрецы узнали, что вскоре весь мир подвергнется страшному наводнению, по окончании которого из-за ядовитых паров, исходящих от земли, все люди лишатся рассудка. Мудрецы решили избежать этой участи, они построили особое помещение и радостно предвкушали будущую власть, которую обретут над миром, оставшись единственными мудрыми людьми на земле. Они прыгали от возбуждения, потирали руки, хохотали и делали еще более несуразные вещи. По окончании дождя они вышли наружу «мудрые-мудрые», выпрямившись, «словно пасхальные свечи». Увидев безумных людей, они попытались их вразумить, но, встреченные враждебно, в конце концов вынуждены были смириться. Так, против своей воли мудрецы вошли в число безумцев. Притча Дони подчеркивала относительность понятия разумности. Кампанелла тоже использовал эту притчу; он полагал: люди считают грехом то, что признало греховным их большинство.

Язык басен и притч обычен в ту эпоху. Ведь Дони провозглашал далеко не безопасные идеи, особенно если учесть, что выступал он в самый разгар борьбы с анабаптистами-антитринитариями, которые были известны как враги церкви и государства. Его стремление завуалировать прямой смысл в этих условиях понятно. «Пытаясь создать мир мудрых и называя себя мудрецом, я начинаю сомневаться, не стану ли я сумасшедшим и не создам ли мир безумцев?» — писал он. В этих словах заключены одновременно вера и неверие в свою утопию. Ноты пессимизма постоянно появляются в его сочинениях. Людям остается страдать весь век, так как выхода из ада нет. Остается грезить, как грезили Данте и др. Можно смеяться над глупым и смешным миром, что и делал Дони. Но смех его горький, это смех сквозь слезы. «Надо скорее плакать, нежели смеяться», — писал он сам. Подобные сомнения сближали Дони с Мором, который в конце своей «золотой книжечки» писал: «В государстве утопийцев есть очень многое такого, чего нашим странам я скорее бы мог пожелать, нежели надеюсь, что это произойдет». В этом отношении и Мор и Дони отличались от Кампанеллы, не только глубоко убежденного в возможности создания на земле Города Солнца, но и боровшегося за него всю жизнь.

Неверие Дони — свидетельство его реализма и понимания того, что в условиях Италии XVI в. желаемые преобразования весьма затруднительны. И все же он полагал, что справедливость может быть установлена, у него постоянно повторялась мысль, что это возможно, если старый мир будет разрушен, если весь разум исчезнет, все станут «безумными» и человечество начнет свою жизнь сначала. «Уверяю Вас, мудрецы и читатели, и вы, к вашему огорчению, войдете в число безумцев, если все мы станем безумными», — заявлял он.

Рассказ об идеальном государстве заканчивается весьма примечательно. К академикам присоединяются Юпитер и Мом. Боги хотели бы знать мнение людей о сне, который они заставили увидеть Мудреца. За этим вместо ответа на поставленный вопрос следует длинное рассуждение о возможности вещих снов. В одном из таких снов Юпитер в свое время предсказал Ганнибалу «разрушение прекрасной Италии». Пассаж о правдивых снах, который как будто вовсе не вяжется с предыдущим текстом, — это своеобразный ответ Дони на им же поставленный вопрос: сон академика Мудреца тоже может оказаться вещим.

Так, в сочинении Дони, казалось бы сотканном из противоречий, утверждений и самоопровержений, обнаруживается в итоге некое внутреннее единство, один определенный замысел: вначале — пролог, обоснование относительности понятий разумного и безумного и обращение к читателям сделать собственные выводы из предлагаемого чтения, затем идет рассказ о видении Мудреца с описанием идеального города и, наконец, рассуждения о вещих снах и заявление, что людям не может привидеться то, что не связано с реальной действительностью — завуалированная оценка «Мудрого или Безумного мира». Такое же внутреннее единство проявляется в «Мирах» в целом — аллегории человеческого общества.

Дони прямо не призывал к каким-либо активным действиям против существующего строя. Он высказывал веру в просвещение и силу доброго примера. «Но не для смеха прихожу я к заключению, что не трудно было бы жить хорошо, поручить возмездие тому, кто печется о нас… (т. е. богу. — Л. Ч.), вооружиться спокойствием по отношению ко всему, что может тревожить нас в мире, поступать с разумным дружелюбием, а не с грубой силой по отношению к каждому; делать так, чтобы побеждало милосердие, действовать таким образом, дабы не только не слышать упреков, но чтобы получать похвалы и продолжение всей своей жизни», — писал он в конце «Миров». «Но где тот, кто положит начало? Откуда придет человек, которому надлежит начать сей путь? Добрые, к стыду дурных, начнут обучать, упреждать, радовать, приносить пользу, прославлять, награждать, возвышать, направлять все наши дела». Аллегорическое изображение человеческого общества заканчивается словами академика Упорного, который, оседлав лошадь Познания и вооружившись оружием Справедливости, Постоянства и Веры, решил ринуться в бой во имя общего блага, чтобы «получать мало, делать много» и всегда приносить людям пользу.

«Мудрый мир» не единственное место в сочинениях Дони, где речь идет о преобразовании мира. Порой у Дони возникала мысль о справедливости утверждения «средней» собственности, чтобы избежать крайностей — бедности и богатства. Дони критиковал Савонаролу за половинчатость и незавершенность его реформ, за нерешительность действий. А ведь люди поддерживали Савонаролу, хотя потом они же его и казнили. Картину реформированной церкви рисовал Дони в одном из последних своих сочинений, включенных в издание «Тыква» 1565 г.: «Изображение религии» («La pittura di religione»). Дони доказывал необходимость религии, без которой мир не может существовать. Но за этим утверждением скрывались его надежды на реформу и снова слышались еретические ноты. Лучшим способом познания мира, писал Дони, является активное. Оно порождает соответствующие представления и будит воображение. Возникающие в голове образы человек стремится запечатлеть в своем творчестве, создает инструменты, развивает ремесла и искусства. То же происходит с религией: каждый представляет ее по-своему, соответственно создает «инструменты». В таких сопоставлениях завуалирована опасная для церкви, по сути близкая к суждениям Макиавелли мысль, что религия — плод воображения людей. Джорджо Вазари, продолжал Дони, создал свою картину христианской веры, перед ним, Дони, возникла иная, и он назвал ее «Религией ножа». Это название он объяснял ссылкой на Платона, сравнивавшего человеческую жизнь с ножом: если ножом пользуются — он блестит, если он лежит в тине, то ржавеет. «Религия ножа» объединяет всю страну.

Дони говорил о единой Италии, состоящей из 13 провинций, во главе с городами Миланом, Вероной, Павией, Пьяченцей, Болоньей, Феррарой, Венецией, Генуей, Мантуей, Флоренцией, Неаполем, Салерно и Римом. В центре столицы каждой провинции ему представлялся храм с высоким алтарем и 12 капеллами. Главный из них в Риме Дони называл «Святым спасителем церкви». Для служителей храмов (Дони называл кардинала, 24 епископов и 313 прелатов) введены соответствующие одежды и содержание (500 скудо для епископов, 200 — для прелатов), они живут в обычных домах, могут свободно выходить и делать, что хотят. Дони, вероятно, хотел подчеркнуть, что в его государстве нет монастырей. Это было видение реформированной церкви и объединенной страны, напоминавшее, хотя и весьма отдаленно, Мудрый или Безумный мир.

Сочинения Дони, и особенно его «Миры», свидетельствуют, что их автор был незаурядным писателем своего времени, тесно связанным с радикальным крылом гуманистов. Сатирик и публицист, он сочувствовал «тощему народу», говорил его языком, понимал его настроения и чаяния. Не гений, средний человек своей эпохи, он принадлежал, однако, к тем, кто, сомневаясь в вековых авторитетах, своим скептицизмом подрывал церковно-богословское миропонимание и освобождал путь новой науке о природе и обществе. Характерная особенность передовых людей эпохи Возрождения состояла, по меткому выражению Герцена, в живом, вечном чувстве тесноты, неудовлетворенности в замкнутом круге современной им науки, во всепоглощающем стремлении к истине. Всеми силами пытались они доказать ее, «где не могли высказать прямо, одевали ее в маскарадное платье, облекали в аллегории, прятали под условными знаками…». Именно в такой форме Дони выражал свои социально-политические идеи. Он пользовался смехом как прикрытием и как острым оружием, часто употреблявшимся в его эпоху. Историки порой выражают сомнение, мог ли Дони, сатирик и насмешник, оказать влияние на серьезного и сурового Кампанеллу. Но молодой Кампанелла, организатор заговора в Калабрии, сам использовал оружие смеха и, как показывают материалы его процесса, умел зло и остро смеяться над догматами церкви.

Выступления Дони имели не только антифеодальный характер, но и антибуржуазный. Пытаясь обнаружить скрытый механизм общественных явлений, он, подобно Мору, видел главную двигательную пружину поступков людей в частной собственности, которую он отвергал, как и весь строй, покоящийся на ее основе, и это он отразил, подчас весьма причудливо, в своих «Мирах».