Эта статья начиналась как несколько заметок в соцсетях, поэтому начну я с того, как к ней пришел. Изучая контекст французского материализма и школы идеологов, я прочитал ЖЗЛ (биографическая серия Жизнь Замечательных Людей) про Пьера-Симона Лапласа (1749-1827). Однако, ничего особенно интересного там не увидел. К сожалению, ожидания были больше, и они разбились о реальность. Но возможно проблема также в качестве самой книги, или в том, что я плохо знаю тему (математика, астрономия) и его окружение (биографии всяких Био, Лагранжа и т.д.). Так-то я смог только собрать несколько косвенных подтверждений тому, что он был «ортодоксальным» продолжателем философской линии французского материализма, в духе Ламетри, Гельвеция, Гольбаха, Кабаниса. После этого просмотрел ещё несколько западных биографий, и могу сказать, что эти косвенные примеры следующие. Во-первых, после выдвижения теории о волновой природе света, Лаплас тут же принципиально начал отстаивать его корпускулярную природу. Он оставался атомистом почти до самого конца (под конец жизни ему пришлось признать волновую теорию, но он всё равно не хотел отказываться от корпускуляризма). Попутно здесь я узнал, что другой крупный астроном того времени, Гершель — был сторонником божественного творения, и принимал не столько атомизм, сколько гомеомерии в духе Анаксагора, с признанием бесконечной делимости каждой частицы. А главный оппонент Лапласа, Лагранж — вообще противник теории атомизма. Но это так, просто к слову. Во-вторых, жесткий детерминизм Лапласа всем и так известен, и не случайно с его именем связан мысленный эксперимент «демон Лапласа». Сводя всю химию к атомизму, который при этом трактовался по аналогии с небесной механикой, но в миниатюре — совсем не трудно понять, что Лаплас должен был быть склонен к редукционизму сложного к простому, и всех законов мира к простейшей механике. Позже даже физиолог Ришеран, ученик Кабаниса — будет прямо обвинять в подобном редукционизме лично Лапласа и Лавуазье, и всех с ними связанных, и немного ниже мы ещё посмотрим, насколько это мнение было обосновано. В-третьих, себя Лаплас во многом считал наследником идей Кондорсе, точно также, как и большинство идеологов. К тому же, он работал в комиссиях по реформе образования и мер и весов вместе с Кондорсе и Вольнеем.

Потом, стоит учитывать, что Лаплас — это буквально современник идеологов, и свои основные работы он написал почти сразу после окончания эпохи Террора, уже в качестве сотрудника Института. Да, той самой организации, которую буквально создали идеологи. Более того, Лаплас был ведущей фигурой в Первом классе Института (физико-математические науки), тогда как Дестют де Траси, Кабанис и Вольней составляли костяк Второго класса (нравственные и политические науки). И эти классы не были изолированы. Хорошо известно, что идеологи стремились превратить гуманитарное знание в «точную науку», используя методы естествознания, которыми виртуозно владел Лаплас. В архивах Института сохранились отчеты, которые Лаплас подписывал совместно с идеологами. Многие исследователи идеологии, включая Франсуа Пикаве, упоминают Лапласа в качестве дальнего, так сказать «внешнего круга» идеологии. В переписке Дестюта де Траси (например, с Томасом Джефферсоном) часто упоминаются достижения французских ученых, включая Лапласа, как подтверждение того, что старая метафизика умерла и наступила эра точного знания. Похвальные ссылки на Лапласа можно найти как в работах де Траси, так и в работах Кабаниса. Они явно рассматривали его как союзника, и планировали включать его идеи в проект идеологии. Стоит учитывать также и то, что Лаплас и «идеологи» принадлежали к одной политической среде. Они были умеренными республиканцами и либералами, которые поддержали приход Наполеона к власти (переворот 18 брюмера). В период Консульства и Империи Лаплас, Дестют де Траси, Кабанис и Вольней вместе заседали в Охранительном сенате (Sénat conservateur). Наполеон назначил Лапласа министром внутренних дел сразу после переворота. Хотя он продержался на посту всего шесть недель (Наполеон иронично заметил, что Лаплас пытался «внести дух бесконечно малых в государственное управление»). Интересно, что и Лаплас, и идеологи в итоге разочаровались в Наполеоне. Именно Наполеон ввел термин «идеологи» как ругательство, называя их «пустыми мечтателями», а в 1814 году и Лаплас, и Дестют де Траси проголосовали в Сенате за отстранение Наполеона от власти.

Конечно, этого может быть мало. То что они часто пересекались по работе, и даже выводили свои идеи из эмпиризма Бэкона и статистических методов Кондорсе — ещё не значит, что были близки на уровне философских идей. Правда, сходства там выходят даже за пределы одного только Кондорсе и Бэкона, а Роджер Хан (Roger Hahn), современный биограф Лапласа, даже обнаружил неоднократные обмены письмами между Лапласом и Кабанисом, которые делились друг с другом своими работами, и вообще дружили. Но допустим даже, что этого мало. По сути, главным философским текстом Лапласа является «Опыт философии вероятностей» (Essai philosophique sur les probabilités, 1814), и этот текст просто пропитан духом «идеологии». Здесь Лаплас пишет, что «анализ» (ключевое слово идеологов, как отсылка на метод Кондильяка) должен быть распространен на моральные и социальные науки. Он прямо обсуждает достоверность решения судов и статистику народонаселения — именно те темы, которые де Траси и Кабанис считали основой своей «науки о человеке». Да и первоначальный вариант «Опыта» был курсом лекций, прочитанных Лапласом в École Normale. Очевидно, что Дестют де Траси и другие идеологи не только посещали эти лекции, но и участвовали в создании самой школы, рассматривая её как плацдарм для распространения своих идей. Но тут, конечно, возникают некоторые вопросы. Во-первых, поскольку речь идет о математике, то здесь часто приводится авторитет таких сомнительных личностей, как Декарт, Паскаль, Ферма и Лейбниц. Во-вторых, в самом начале книги, где формулируется знаменитый тезис о детерминизме, попутно осуждаются эпикурейцы:

«Все события, даже те, которые, казалось бы, в силу своей незначительности, не подчиняются великим законам природы, являются столь же необходимым их следствием, как и вращение Солнца. Будучи в неведении относительно связей, объединяющих их со всей системой Вселенной, их стали приписывать либо конечным причинам, либо случайности, в зависимости от того, происходят ли они одно за другим с завидной регулярностью, или без видимого порядка; но эти мнимые причины последовательно оттеснялись на задний план по мере расширения наших знаний и полностью исчезают перед лицом здравой философии, которая видит в них лишь выражение нашего незнания истинных причин.

Настоящие события связаны с предыдущими очевидным принципом, согласно которому вещь не может начать существовать без причины, которая её порождает. Эта аксиома, известная как принцип достаточного основания, распространяется даже на действия, которые считаются безразличными. Свободная воля не может их осуществить без определяющего мотива; ибо если бы все обстоятельства двух ситуаций были совершенно одинаковыми, и она действовала бы в одной и воздерживалась от действия в другой, её выбор был бы следствием без причины: тогда это было бы, как говорит Лейбниц, слепой случайностью эпикурейцев. Противоположное мнение — это иллюзия разума, который, упуская из виду мимолетные причины выбора воли в безразличных вещах, убеждает себя, что она определила себя спонтанно и без мотива.

Следовательно, мы должны рассматривать нынешнее состояние Вселенной как следствие её предыдущего состояния и как причину того, что последует далее. Разум, которому были бы известны для какого-либо данного момента все силы, одушевляющие природу, и соответствующие положения существ, составляющих её, если бы он был достаточно обширен, чтобы подвергнуть эти данные анализу, охватил бы в одной формуле движения самых больших тел во Вселенной и движения самого лёгкого атома: для него не было бы ничего неопределённого. И будущее, как и прошлое, было бы перед его глазами. Человеческий разум, в своём совершенстве, достигнутом в астрономии, предлагает смутный набросок этого разума. Его открытия в механике и геометрии, в сочетании с открытием всемирного тяготения, позволили ему понять в тех же аналитических выражениях прошлое и будущее состояния мировой системы. Применяя тот же метод к некоторым другим объектам своего знания, он сумел свести наблюдаемые явления к общим законам и предсказать те, которые приведут данные обстоятельства. Все эти усилия в поисках истины стремятся приблизить его всё ближе к разуму, который мы только что представили, но от которого он всегда будет бесконечно далёк. Именно эта склонность, присущая человеческому виду, возвышает его над животными; и ее прогресс в этой области отличает нации и столетия, составляя их истинную славу».

Поэтому сначала кажется, что нет ничего более далекого от эпикуреизма и французской идеологии. Но это только на первый взгляд. Мы знаем, что Лаплас старался не переоценивать значение математики, и считал её не более, чем удобным инструментом, языком пропорций, а вовсе не какой-то фундаментальной метафизической сущностью. Впрочем, даже идеологи очень любили математику, так что в этом особой проблемы нет. К тому же, в сочинении Лапласа среди превосходных писателей прошлого упоминается и Локк, и Бюффон, и Монтень, и даже Гумбольдт, когда речь пошла про вычисление среднего рождения мальчиков и девочек:

«Я предложил французским ученым, командированным в Египет, заняться этим интересным вопросом: однако затруднительность получения точных сведений о рождениях не позволила им решить его. К счастью Гумбольдт не оставил без внимания этого вопроса среди массы новых данных, которые он наблюдал и собирал в Америке с такой проницательностью, таким упорством и мужеством. Он нашел между тропиками то же самое отношение рождений мальчиков к рождениям девочек, какое наблюдалось в Париже, что должно заставить рассматривать преобладание мужских рождений как общий закон для рода человеческого». 

И самое главное, что под конец трактата, когда речь пошла про страхи перед рисками в азартных играх, про страхи перед природой, изменения в которой всегда было трудно предсказывать, и это приводило к суевериям, гаданиями и т.д., то здесь вдруг Лаплас вышел за рамки своего предмета и начал излагать… идеологию. Этот фрагмент я приведу полностью, чтобы не быть голословным, да и чтобы впредь его было проще находить. В нем есть как классические мнения, очевидно навеянные Кабанисом, о связи психологии с физиологией, или о различиях внутреннего и внешнего ощущений; есть и другие источники, связывающие физиологию мозга с явлениями света и электричества. Есть также и некоторые другие рассуждения, которые пытается развивать сам Лаплас. Здесь можно найти даже иллюстрации а-ля Кондильяк о том, как зрение дополняется опытом осязания; рассуждения о влиянии вибраций на мозг, напоминающие теории Гартли или Белшема, и даже теорию ассоцианизма, как у этих двоих. Не менее интересна и длинная защита индукционного метода для добывания новых истин, со ссылками на Бэкона и Галилея. Он даже не мог удержаться от того, чтобы не высмеять монаха Гвидо Гранди, Готфрида Лейбница и Джона Крейга за то, что они считали, что математика может быть использована для поддержки понятия и роли Бога в природе. Этот раздел точно ставит все точки в вопросе влияния идеологии на Лапласа.

Идеологический фрагмент из книги «Опыт философии вероятностей»

Все эти предрассудки и страх, внушаемый ими, зависят от физиологических причин, которые иногда продолжают сильно действовать даже после того, как разум нас вывел из заблуждения. Однако повторение действий, противоречащих нашим предрассудкам, всегда может их разрушить. Именно это мы и установим в ходе дальнейших рассуждений.

На границах видимой физиологии начинается другая физиология, явления которой, гораздо более разнообразные, чем явления первой, подобны им и подчиняются законам, понимание которых крайне важно. Эта физиология, которую мы обозначим именем психологии, несомненно, является продолжением видимой физиологии. Нервы, волокна которых теряются в мозговом веществе, распространяют по нему впечатления, полученные ими от внешних предметов, и оставляют в нем постоянные отпечатки, которые неизвестным образом изменяют сенсориум (т.е. мозг), или место ощущения и мышления. Внешние чувства ничему не могут нас научить относительно природы этих изменений, изумительных по своему бесконечному разнообразию, по своей отличительности и порядку, который они сохраняют в маленьком пространстве, их вмещающем, — о таких изменениях нам дают некоторое представление разнообразные явления света и электричества. Но, применяя к наблюдению над внутренним чувством, которое одно может их замечать, метод, использованный в наблюдениях над внешними чувствами, можно было бы внести в теорию человеческого познания ту же точность, как и в другие отрасли натуральной философии.

Некоторые принципы психологии уже признаны и успешно изучены. Таково стремление всех существ со сходной организацией к установлению между собой гармонии. Это стремление, которое составляет симпатию, существует даже между животными разных видов: оно уменьшается по мере того, как их организация становится всё менее сходной. Среди существ, наделенных одинаковой организацией, некоторые сходятся друг с другом скорее, чем с остальными. Неорганическая природа предлагает нам подобные явления: двое часов, стенных или карманных, ход которых лишь немного различается, будучи положены на одну подставку, в конце-концов начинают идти совершенно одинаково; и в системе звучащих струн колебания одной из них вызывают резонанс всех её гармоник. Эти действия, причины которых хорошо известны и были подвергнуты исчислению, дают верное понятие о той симпатии, которая зависит от гораздо более сложных причин. 

Приятные ощущения почти всегда сопровождают движения симпатии. У большинства видов животных отдельные особи таким образом привязываются друг к другу и образуют сообщества. В роде человеческом сильные личности испытывают истинное счастье от господства над слабыми, которые тоже испытывают не меньшее счастье, повинуясь им. Чувство симпатии, одновременно возникающие у большого числа людей, усиливаются благодаря их взаимной реакции, как это наблюдается в театре. Удовольствие, вытекающее из него, сближает людей со схожими взглядами, и их объединение порой возвышает их до фанатизма. Из этого возникают секты, вызывается их рвение и происходит их быстрое распространение. В истории они представляют собой самые поразительные и катастрофические примеры силы симпатии. Часто можно отметить, как легко сочувственные движения, такие как смех, передаются одним лишь зрением, без участия каких-либо других причин у тех, кто их испытывает. Влияние симпатии на сенсориум несравненно сильнее: вибрации, которые она ему сообщает, достигая крайних значений, воздействуя на организм животного, производят необычайные эффекты, которые в эпохи суеверий приписывались сверхъестественным силам, и которые по своей уникальности заслуживают внимания наблюдателей. Сострадание, доброжелательность и многие другие чувства проистекают из симпатии. Благодаря этому мы чувствуем страдания других и разделяем удовлетворение несчастного человека, которому мы помогаем. Но здесь я хочу лишь изложить принципы психологии, не вдаваясь в развитие их последствий.

Один из этих принципов, наиболее плодотворный из всех, — это принцип связи между всеми вещами, которые одновременно или последовательно существовали в чувственном восприятии; связь, которая, благодаря повторному появлению одной из них, напоминает о других. Объекты, которые мы уже видели, пробуждают следы вещей, которые при первом взгляде были с ними связаны. Эти следы точно так же пробуждают следы других объектов, и так далее; так что, в случае с одной присутствующей вещью, мы можем вспомнить бесконечное число других, и сосредоточить наше внимание на тех, которые хотим рассмотреть. Использование знаков и языков для воспроизведения ощущений и идей, для формирования анализа сложных, абстрактных и общих идей, а также для рассуждений связано с этим принципом. Ряд философов всесторонне разработали этот предмет, который до настоящего времени составляет подлинную часть метафизики. Именно благодаря этому принципу мы можем оценивать расстояния, просто глядя на них. Частое сравнение метра с различными расстояниями, содержащими целые числа метров, запечатлевает в памяти эти следы, связанные с соответствующим числом метров. Видя расстояние, которое мы хотим оценить, мы пробуждаем эти следы; и если один из них точно или очень близко соответствует впечатлению от расстояния перед нашими глазами, мы делаем вывод, что это расстояние содержит число метров, связанное в памяти со следом, который кажется равным ему. Таким же образом мы можем оценивать вес предметов.

В психологии можно установить принцип, согласно которому часто повторяющиеся впечатления от одного и того же объекта на различных органах чувств изменяют сенсориум, так что внутреннее впечатление, соответствующее внешнему впечатлению от объекта на одном органе чувств, становится очень отличным от первоначального. Разовьем этот принцип, и для этой цели рассмотрим слепого от рождения человека, у которого только что удалили катаракту. Образ предмета, который запечатлевается на его сетчатке, производит на его сенсориум впечатление, которое я назову вторым образом, не претендуя на то, чтобы приравнять его к первому, и не делая никаких утверждений о его природе. Этот второй образ изначально не является точным представлением объекта; но привычное сравнение впечатлений от этого объекта, производимых осязанием, с теми, которые он производит зрением, в конечном итоге, модифицируя сенсориум, приводит второй образ в соответствие с природой, точно воспроизводимой осязанием. Изображение, нарисованное на сетчатке, не меняется; но внутреннее изображение, которое оно производит, уже не то же самое, как показали эксперименты, проведенные на нескольких людях с врожденной слепотой, зрение которых было восстановлено.

В первую очередь, именно в детстве происходит формирование этих модификаций органов чувств. Ребенок, постоянно сравнивая впечатления от одного и того же объекта, полученные при зрении и осязании, уточняет зрительные впечатления. Ребенок подготавливает органы чувств к тому, чтобы придавать видимым объектам форму, определяемую осязанием, впечатления от которых тесно связаны со зрительными, постоянно их запоминающими. Таким образом, видимые объекты представляются так же точно, как и тактильные. Луч света становится для зрения тем же, чем палочка для осязания. Этим способом, область объектов для впечатлений первого из этих чувств расширяется гораздо дальше, чем для второго. Но даже сам небесный свод, к которому мы причисляем звезды, все еще очень ограничен; и только благодаря длительной серии наблюдений и вычислений нам удалось распознать огромные расстояния до этих тел, и научились неопределенно отдалять их в необъятном пространстве.

По-видимому, строение органов чувств, позволяющих нам оценивать расстояния, является естественным для многих видов животных. Но человеку, для которого природа почти во всем заменила инстинкт интеллектом, необходимы, в дополнение к нему, наблюдения и сравнения, которые чудесным образом способствуют развитию его интеллектуальных способностей и обеспечивают ему, благодаря этому развитию, господство над землей. Таким образом, внутренние образы не являются следствием одной причины: они возникают либо в результате впечатлений, полученных одновременно одним и тем же или разными органами чувств, либо в результате внутренних впечатлений, воспроизведенных памятью. Взаимное влияние этих впечатлений — психологический принцип с далеко идущими последствиями. Рассмотрим некоторые из основных.

Пусть наблюдатель, находящийся в глубокой темноте, видит на разных расстояниях два светящихся шара одинакового диаметра: они будут казаться ему неравными по своему размеру. Их внутренние образы будут пропорциональны соответствующим изображениям, отображаемым на сетчатке. Но если с прекращением темноты он увидит вместе с шарами все пространство между ними, то это зрелище увеличит внутренний образ более удалённого шара и сделает его почти равным образу другого шара. Именно поэтому человек, видимый на расстоянии двух и четырёх метров, кажется нам одинакового размера: его внутренний образ не меняется, даже если одно из изображений, отображаемых на сетчатке, вдвое больше другого. Также благодаря впечатлению от промежуточных объектов луна на горизонте кажется больше, чем в зените. Мы видим над ветвью, близкой к глазу, предмет, который отодвинут на расстояние и кажется очень большим. Затем мы начинаем распознавать связь, соединяющую его с ветвью: сразу же восприятие этой связи изменяет внутреннее изображение и уменьшает его до гораздо меньших размеров. Все это не просто суждения, как считали некоторые метафизики: это физиологические эффекты, зависящие от предрасположенностей, которые сенсориум приобрел в результате привычного сравнения впечатлений от одного и того же объекта на несколько органов чувств, и особенно органы осязания и зрения.

Влияние следов, воспроизводимых памятью, на впечатления, вызываемые внешними объектами, заметно во многих случаях. Мы видим буквы издалека, не в силах различить слово, которое они обозначают. Но если кто-то произносит это слово или какое-либо обстоятельство вызывает воспоминание о нем, то внутренний образ этих воспроизводимых букв немедленно накладывается, так сказать, на запутанный образ, созданный впечатлением от внешних символов, и делает его отчетливым. Голос актера, который вы слышите неразборчиво, становится отчетливым, когда вы читаете то, что он произносит. Вид символов вызывает в памяти следы соответствующих им звуков; и эти следы, смешиваясь с запутанными звуками голоса, делают их различимыми. Страх часто таким образом превращает объекты, которые не удается разглядеть даже при тусклом свете, в пугающие объекты, имеющие с ними аналогию. Образ этих последних объектов, сильно воспроизводимый в сенсориуме от страха, приписывается впечатлению от внешних объектов. Важно остерегаться этой причины иллюзий в выводах, сделанных на основе наблюдений за вещами, которые производят лишь очень слабое впечатление: таковы наблюдения за деградацией света на поверхности планет и спутников, на основании которых были сделаны выводы о существовании и интенсивности их атмосфер, а также об их вращательном движении. Часто возникает опасение, что внутренние образы могут усвоить эти впечатления: мы склонны верить в существование вещей, представленных впечатлениями, полученными органами чувств.

Эта удивительная склонность проистекает из особого характера, которым впечатления, идущие извне, различаются от следов, созданных воображением или вызванных памятью. Но иногда, из-за расстройства сенсориума или воздействующих на него органов, эти следы приобретают характер и яркость внешних впечатлений: тогда человек воспринимает их объекты как присутствующие, он находится в состоянии видения призраков. Спокойствие и темнота ночи способствуют этим иллюзиям, которые во сне становятся полными и формируют сновидения. Мы можем по-настоящему понять эти сновидения, если поймем, что следы объектов, которые предстают перед нашим воображением в темноте, приобретают большую интенсивность во время сна.

Всё указывает на то, что у лунатиков некоторые органы чувств не находятся в состоянии полного сна. Если, например, речь идёт о чувстве осязания, которое остается ещё немного чувствительным к контакту с внешними объектами, слабые впечатления, передаваемые в сенсориум, могут, сочетаясь с образами сновидений сомнамбулиста, изменять их и направлять его движения. Рассмотрев, с учетом этого, хорошо задокументированные сообщения о необычных явлениях, наблюдаемых у сомнамбулистов, мне показалось, что можно дать им очень простое объяснение. Иногда провидцы считают, что слышат речь воображаемых ими персонажей, и они ведут с ними связный диалог: труды врачей полны подобных фактов.

Шарль Бонне приводит в пример своего деда по материнской линии, «старика, — говорит он, — в отличном здоровье, который, независимо от каких-либо внешних впечатлений, время от времени видит перед собой фигуры мужчин, женщин, птиц, экипажей, зданий и т. д. Он видит, как эти фигуры движутся по-разному, приближаются, удаляются, убегают, уменьшаются и увеличиваются в размерах, появляются, исчезают, снова появляются. Он видит, как перед его глазами вырастают здания и т. д. Но он не принимает свои видения за реальность: они забавляют его разум. Он не знает, какое видение последует в следующий момент. Его мозг — театр, разыгрывающий сцены, тем более удивительные для зрителя, что он их не предвидел». Читая историю Жанны д’Арк, невольно узнаешь в этой восхитительной женщине провидицу доброй воли, чья мужественная пылкость так сильно способствовала освобождению Франции от врагов. Вероятно, многие из тех, кто утверждал, что получил свои учения от сверхъестественного существа, были провидцами: они убеждали других тем эффективнее, что сами были убеждены. Благочестивые обманы и насильственные методы, которые они впоследствии применяли, казались им оправданными намерением распространять то, что они считали истинами, необходимыми для человечества.

Особый характер отличает от плодов воображения следы, вызванные памятью, которыми мы обязаны впечатлениям от внешних предметов. Мы склонны как бы инстинктивно признавать прошедшее существование этих предметов в том порядке, который подсказывает нам память. Постоянные опыты подтверждают истинность следствий, извлекаемых нами отсюда для нашего поведения, и укрепляют эту склонность. Какой механизм в этом процессе чувственного восприятия определяет наше суждение? Мы этого не осознаём, и можем лишь наблюдать за его последствиями. Благодаря этому механизму, следы памяти, какими бы слабыми они ни были, позволяют нам оценить их первоначальную интенсивность, которую мы можем сравнить с аналогичными впечатлениями от нынешних объектов. Таким образом, мы можем судить о том, что цвет, который мы видели накануне, был более ярким, чем тот, который мы видим сейчас.

Впечатления, сопровождающие следы памяти, служат напоминанием об их причинах. Так, когда к воспоминанию о чем-то, что нам рассказали, присоединяется воспоминание о доверии, которое мы оказали рассказчику, если его имя ускользает от нас, мы находим его снова, последовательно вспоминая имена тех, кто говорил с нами, пока не дойдем до имени, которое внушило нам это доверие. Впечатления, полученные в детстве, сохраняются до глубокой старости и пробуждаются даже тогда, когда глубокие впечатления зрелого возраста полностью исчезают. Кажется, что первые впечатления, глубоко запечатлевшиеся в сознании, ждут лишь ослабления последующих впечатлений, будь то из-за возраста или болезни, чтобы вновь появиться, подобно тому, как звезды, которые затмевал дневной свет, появляются ночью или во время солнечных затмений. Следы памяти со временем усиливаются, часто без нашего сознательного участия. То, чему мы научились вечером, запечатлевается в памяти во время сна и легко сохраняется благодаря этому процессу. Я неоднократно замечал, что, переставая думать о сложных вещах на несколько дней, они становились для меня легкими, когда я снова начинал их обдумывать.

Если мы снова увидим предмет, поразивший нас своими размерами, спустя долгое время после того, как частое созерцание подобных, гораздо более крупных предметов уменьшило впечатление от их размеров, мы с удивлением обнаружим, что он намного меньше, чем то впечатление, которое сохранилось в нашей памяти.

Некоторые люди наделены феноменальной памятью. Точность, с которой они повторяют длинные речи, которые только что услышали, поражает нас. Но если учесть всё, что хранит память большинства людей, мы гораздо больше удивляемся тому, как много информации в ней хранится без путаницы. Возьмем, к примеру, певца на сцене: его память помнит каждое слово его роли, тембр, ритм и жесты, которые должны его сопровождать. Если за первой следует новая роль, то вторая словно стирается из памяти, которая в правильном порядке воспроизводит все части второй роли и которая так же напоминает о различных ролях, которые певец изучал. Эти следы, число которых огромно, или, по крайней мере, склонности, присущие их возникновению, существуют одновременно в его чувственном восприятии, не сливаясь, и актёр может вспоминать их по своему желанию. Здесь я должен повторить, что словами «след», «образ», «вибрации» и т. д. я подразумеваю лишь явления чувственного восприятия, не утверждая ничего об их природе или причинах; подобно тому, как в механике эффекты выражают только словами «сила», «притяжение», «сродство» и т. д.

Действия сенсориума и вызываемые им движения становятся легче и естественнее благодаря частому повторению. Наши привычки проистекают из этого психологического принципа. В сочетании с симпатией он порождает обычаи, нравы и их странные вариации. Благодаря ему один народ смотрит с ужасом на то, что у другого общепринято. Гладиаторские бои, зрелище которых страстно любили римляне, и человеческие жертвоприношения, которые запятнали летописи народов, могут показаться нам ужасными. Когда мы размышляем о плачевном положении рабов, унижении изгоев в Индии и абсурдности многих убеждений, противоречащих разуму и свидетельствам всех наших чувств, мы с тревогой видим, до какой степени привычка к рабству и предрассудки унижали человечество.

Это состояние, в которое сенсориум приходит путем частых повторений, делает очень трудным различение приобретенных привычек от склонностей, которые у людей проистекают из их врожденной конституции; ведь естественно думать, что инстинкт, столь обширный и сильный у животных, не отсутствует у человека, и что привязанность матери к ребенку проистекает именно из него. Двойное влияние привычки и симпатии изменяет эти склонности: часто оно усиливает их, иногда искажает до такой степени, что заменяет их противоположными склонностями. Несколько наблюдений за людьми и животными, которые очень важно продолжить, позволяют предположить, что изменения в работе органов чувств, которым привычка придала большую устойчивость, передаются от отцов к детям из поколения в поколение, подобно многим органическим предрасположенностям. Первоначальная предрасположенность ко всем внешним и внутренним движениям, которые сопровождают привычные действия, в самом простом виде объясняет силу, которую привычки, укоренившиеся на протяжении веков, оказывают на весь народ, и легкость, с которой они передаются детям, даже когда они наиболее противоречат разуму и неотъемлемым правам человеческой природы.

Благодаря тому, что частые физические упражнения облегчают работу органов, они часто самостоятельно продолжают движения, которые им приписывает воля. Когда во время ходьбы мы глубоко погружены в какую-либо идею, причина, которая постоянно обновляет наше движение, действует без участия нашей воли и без нашего осознания. Были случаи, что люди, застигнутые сном во время ходьбы, продолжали свой путь и просыпались, только встретив какое-либо препятствие. Кажется, что благодаря предрасположенности, которую воля к ходьбе придает двигательной системе, ходьба продолжается, подобно тому как движение часов поддерживается за счет разматывания заводной пружины. Нарушение в организме животного может вызвать такое состояние. Тогда ходьба становится непроизвольной; и я знаю от одного ученого врача, что при подобном заболевании, которое он лечил, пациент мог остановиться только держать за фиксированную точку опоры. Наблюдения за болезнями, таким образом, могут пролить свет на психологию, когда врачи, сочетая знания своего искусства и смежных наук, с точностью и критическим мышлением, которые приходят с изучением математики, и особенно науки о вероятностях.

Исходя из сказанного о взаимном влиянии следов сенсориума, становится понятно, почему музыка, благодаря частому повторению, может придавать нашим движениям регулярность своего ритма. Это мы наблюдаем в танце и различных упражнениях, где точность движений, таким образом упорядоченных, кажется необычайной. Благодаря этой регулярности музыка, как правило, облегчает движения, когда их одновременно выполняют несколько человек.

Очень примечательным психологическим феноменом является сильное влияние внимания на следы сенсориума: оно глубоко запечатлевает их в памяти, усиливая их яркость и одновременно ослабляя сопутствующие впечатления. Если мы пристально смотрим на объект, чтобы различить некоторые его особенности, внимание может сделать нас невосприимчивыми к впечатлениям, которые другие объекты одновременно производят на сетчатку глаза. Благодаря этому изображения вещей, которые мы хотим сравнить, приобретают необходимую интенсивность, чтобы их взаимосвязи заняли все наши мысли. Это пробуждает следы памяти, которые могут служить этому сравнению, и таким образом становится самым мощным источником человеческого интеллекта. Частое внимание к определенному качеству предметов в конечном итоге наделяет органы исключительной чувствительностью, благодаря чему это качество становится распознаваемым, даже когда оно перестает быть чувствительным для обычных людей.

Эти принципы объясняют уникальные эффекты панорам. При правильном соблюдении правил перспективы объекты на сетчатке выглядят так, как если бы они были реальными. Тогда зритель находится в том же состоянии, какое породила бы реальность объектов. Но перспектива никогда не бывает достаточно точной для идеального совпадения. Более того, посторонние впечатления, какими бы слабыми они ни были, смешиваясь с основными ощущениями, вызванными перспективой, первоначально ослабляют иллюзию. Внимание, уделенное панораме, стирает их; но для этого требуется больше или меньше времени, в зависимости от состояния органов чувств и совершенства панорамы. Во всех этих случаях, после увиденного мне потребовалось несколько минут, чтобы полностью сформировалась иллюзия.

Следующий принцип психологии объясняет множество явлений, имеющих прямую связь с темой данной работы: «Если человек часто совершает действия, являющиеся результатом определенного изменения сенсориума, его реакция на этот орган может не только усилить это изменение, но иногда даже вызвать его». Так, движение руки, держащей длинную подвешенную цепь, распространяется вдоль цепи до ее нижнего конца; и если, остановившись, этот конец приводится в движение, вибрация передается обратно к руке, которую она затем, в свою очередь, приводит в движение. Эти взаимные движения становятся легкими благодаря частоте их повторения. Влияние этого принципа на веру поразительно. Наша вера или приверженность какому-либо утверждению обычно основывается на доказательствах, на чувственных свидетельствах или на вероятностях: в последнем случае степень её силы зависит от силы вероятности, которая, в свою очередь, зависит от данных, которые каждый человек может иметь в отношении объекта своего суждения.

Мы часто действуем, основываясь на вере, не нуждаясь в напоминании о доказательствах. Таким образом, вера — это модификация сенсориума, которая сохраняется независимо от этих доказательств, иногда полностью забывается, и которая побуждает нас к действиям, являющимся её следствием. Согласно только что объясненному принципу, частое повторение этих действий может привести к такой модификации, особенно если они повторяются одновременно большим количеством людей; ибо тогда к силе их реакции добавляется сила подражания, необходимое следствие симпатии. Когда эти действия являются обязанностью, навязанной нам обстоятельствами, склонность нашей животной природы принимать состояние, наиболее благоприятное для нашего благополучия, ещё больше предрасполагает нас к вере, которая заставляет нас совершать их с удовольствием. Немногие люди могут противостоять влиянию всех этих причин.

Паскаль подробно изложил эти выводы в статье из своих «Мыслей», которая носит необычное название: «Трудно доказать существование Бога естественными средствами, но самый верный путь — это верить в Него». Обращаясь к неверующему, он выражается так:

«Вы хотите принять веру, и вы не знаете дороги к ней; вы хотите излечиться от неверия и просите о лекарстве. Узнайте его у тех, кто был похож на вас и кто теперь не сомневается. Они знают путь, по которому вы хотели бы следовать, и они излечились от недуга, от которого вы хотите излечиться. Следуйте по их пути. Подражайте их внешним действиям, если вы еще не можете проникнуть в их внутренние миры; откажитесь от этих тщеславных развлечений, которые полностью вас занимают. «Я бы скоро отказался от этих удовольствий, — говорите вы, — если бы у меня была вера». А я говорю вам, что у вас скоро появится вера, если вы откажетесь от этих удовольствий. Теперь вам решать, начать ли. Если бы я мог, я бы дал вам веру: но я не могу, и, следовательно, не могу проверить истинность ваших слов; но вы, безусловно, можете отказаться от этих удовольствий и проверить, правда ли то, что я вам говорю.

Не нужно заблуждаться: мы — это в равной степени тело и дух; и поэтому инструментом убеждения является не только демонстрация. Как мало вещей действительно доказано! Доказательства убеждают только разум: обычай предоставляет нам самые веские доказательства. Он склоняет чувства, которые тренируют дух без его сознательного участия. Кто доказал, что завтра будет новый день, и что мы умрем? Но существует ли что-либо другое, во что вера была бы более распространена? Значит, в этом нас убеждает обычай; именно привычка делает из нас турок и язычников; именно привычка формирует ремесла, солдат и так далее. Правда, не следует начинать поиск истины с привычки и обычая; но к нему нужно прибегать, как только ум увидит, где находится истина, чтобы питать и укреплять себя этой верой, которая ускользает от нас каждую минуту; ибо постоянно иметь наготове доказательства — слишком трудно. Нужно приобрести более легкую веру, веру привычки, которая без насилия, без искусства, без аргументов заставляет нас верить во что-либо и склоняет все наши способности к этой вере, так что наша душа естественным образом впадает в нее. Недостаточно верить только силой убеждения, если чувства заставляют нас верить в обратное. Поэтому мы должны заставить работать вместе две наши части: ум, посредством доводов, которые достаточно увидеть лишь раз в жизни; и чувства, посредством обычаев и не позволяя им склоняться к противоположному».

Метод, предложенный Паскалем для обращения неверующего, может быть успешно использован в искоренении предрассудков, усвоенных в детстве и укоренившихся в привычке. Подобные предрассудки часто возникают из самых слабых причин в активном уме. Если человек, ассоциируя слово «левая» с несчастьем, ежедневно выполняет что-то правой рукой, что можно одинаково хорошо сделать любой рукой, то эта привычка может усилить его отвращение к использованию левой руки для таких задач, до такой степени, что разум становится бессилен против этого предрассудка. Естественно предположить, что Август, наделенный превосходным разумом во многих отношениях, иногда упрекал себя за слабость, заключавшуюся в том, что он не осмеливался отправиться в путь на следующий день после ярмарки, и пытался преодолеть это. Но когда приходило время отправиться в путешествие в один из этих якобы несчастливых дней, он, возможно, убеждал себя, что безопаснее всего отложить его, тем самым усиливая свое отвращение из-за привычки поддаваться ему. Частое повторение действий, противоречащих этим предрассудкам, в конечном итоге должно ослабить их, и заставить полностью исчезнуть.

Привязанность, которую мы испытываем к людям, которым часто оказывали услуги, проистекает из принципа, который мы только что обсудили. Частое повторение поступков в их пользу усиливает, а иногда даже порождает то чувство, естественным следствием которого они являются. Действия, которые мы часто совершаем, испытывая тягу к чему-либо, усиливают эту тягу и зачастую превращают её в страсть.

Из предыдущего можно видеть, насколько наша вера зависит от наших привычек. Привыкнув судить и поступать согласно известного рода вероятностям, мы выражаем этим вероятностям свое одобрение как бы инстинктивно, и они убеждают нас с большей силой, чем вероятности гораздо высшие, являющиеся результатом размышления или исчисления. Вещь не правдоподобная часто заставляет нас сомневаться: мы не колеблясь отбрасываем ее, если она противоречит нашим привычным вероятностям. Чтобы по мере возможности ослабить эту причину иллюзий, надо призвать на помощь рассудку воображение и чувства. Представив себе в вид линий соответствующие вероятности, мы почувствуем их различие гораздо лучше. Линия, изображающая вероятность свидетельского показания, которое подкрепляет необычайный факт, будучи помещена рядом с линией, изображающей неправдоподобие этого факта, сделала бы очень заметной вероятность ошибки этого свидетельского показания, подобно тому как рисунок, на котором сопоставлены высоты гор, дает поразительное представление об отношениях этих высот. Это средство может быть применено с успехом во многих случаях. Чтобы сделать ощутимой необъятность вселенной, изобразим почти незаметной величиной, одною десятою миллиметра, наибольшее протяжение Франции в длину; расстояние от земли до солнца равно будет четырнадцати метрам; расстояние до ближайшей звезды превзойдет полтора миллиона метров, т.-е. семь или восемь раз взятый радиус самого обширного горизонта, доступного глазу с самой высокой точки. И все еще таким образом мы будем иметь лишь очень слабую картину величины вселенной, которая простирается бесконечно за самыми блестящими звёздами, как это доказывает громадное число звёзд, расположенных одни за другими и скрывающихся из виду в глубине небес. Но при всей её слабости картины этой достаточно, чтобы заставить почувствовать нелепость представлений о превосходстве человека надо всей природой,— представлений, из которых выведены были столь странные заключения.

Наконец, мы установим в качестве психологического принципа преувеличение вероятностей страстями. Вещь, которой мы сильно боимся или желаем, кажется нам, именно благодаря этому, более вероятной. Образ ее, сильно запечатлевшийся в сенсориуме, ослабляет впечатление противоположных вероятностей и иногда изглаживает их настолько, что заставляет верить, что вещь эта уже случилась. Размышление и время, уменьшая живость этих чувств, возвращают рассудку спокойствие, необходимое для правильной оценки вероятности событий.

Колебания в сенсориуме должны быть, как все движения, подчинены законам динамики, что и подтверждено опытом. Движения, которые они передают мускульной системе и которые эта система сообщает посторонним телам, как при развертывании пружин, таковы, что общий центр тяжести нашего тела и тех, которые оно приводит в движение, остается неподвижным. Эти колебания накладываются друг на друга, подобно тому как волны в жидкости соединяются, не смешиваясь. Они сообщаются людям, как колебания звучащего тела сообщаются окружающим телам. Сложные идеи образуются из простых, как морской прилив образуется из частичных приливов, вызываемых солнцем и луной. Колебание между противоположными побуждениями есть равновесие равных сил. Внезапные изменения, производимые в сенсориуме, испытывают сопротивление, которое и материальная система противополагает подобным изменениям; и если мы хотим избежать потрясений и не терять живой силы, то надо действовать, как и в этой системе, посредством незаметных переходов. Напряженное и продолжительное внимание истощает сенсориум, подобно тому как длинный ряд электрических ударов истощает вольтов столб, или электрический орган у рыб. Почти все сравнения, подчерпываемые нами из материальных предметов, для того чтобы сделать ощутимыми вещи интеллектуальные, представляют в сущности тождества.

Я желал бы, чтобы предыдущие размышления, при всем своём несовершенстве, могли привлечь внимание исследователей и философов к законам сенсориума, или миру интеллектуальному, — законам, вникать в которые для нас так же важно, как в законы мира физического. Для объяснения явлений этих двух миров придумали до некоторой степени сходные гипотезы; но в виду того, что основание этих гипотез ускользает от всех наших способов исследования и исчисления, можно на их счёт сказать вместе с Монтенем, что невежество и отсутствие любознательности — две очень мягкие подушки, чтобы покоить рассудительную голову.

---

Индукция, аналогия гипотез, основанных на фактах и беспрестанно проверяемых новыми наблюдениями, счастливый природный такт, подкрепленный частым сравниванием их указаний с опытом, — таковы главные средства достижения истины. Если внимательно рассматривать ряд однородных предметов, то можно заметить между ними и в их изменениях отношения, которые все более и более обнаруживаются, по мере того как ряд продолжается, и которые, непрерывно распространяясь и обобщаясь, приводят наконец к тому принципу, из которого они вытекают. Но часто эти отношения скрыты столькими посторонними обстоятельствами, что требуется много проницательности, чтобы выделить их и дойти до этого принципа: в этом и заключается истинный научный гений. Анализ и натуральная философия обязаны своими важнейшими открытиями тому плодотворному методу, который называется индукцией: Ньютон обязан ему своей теоремой о биноме и принципом всемерного тяготения. Трудно оценить вероятность результатов индукции, которая основывается на том, что простейшие отношения суть самые обыкновенные: что оправдывается в формулах анализа и в том, что мы находим в естественных явлениях, в кристаллизации, в химических соединениях. Эта простота отношений вовсе не будет казаться удивительной, если принять во внимание, что все действия природы не что иное, как математические результаты небольшого числа неизменных законов.

[Прим.: Дальше следует пример того, как Бэкон злоупотреблял индукцией, чтобы доказывать, что Земля неподвижна. И ещё разные другие примеры, но весь раздел об этой теме уже нет смысла приводить целиком. Приведу только пример про животных, где он в традиционном для материалистов духе нападает на Декарта].

Аналогия основывается на вероятности того, что сходные вещи происходят от однородных причин и имеют одинаковые следствия. Чем совершеннее подобие, тем более увеличивается эта вероятность. Так, мы, не сомневаясь, решаем, что существа, наделенные одними и теми же органами, выполняя одно и то же, испытывают одинаковые ощущения и движимы одинаковыми желаниями. Вероятность того, что животные, приближающиеся к нам по своим органам, имеют ощущения аналогичные нашим, хотя и меньше вероятности, которая относится к особям нашего рода, но все еще чрезвычайно велика, и потребовалось все влияние религиозных предрассудков, чтобы заставить некоторых философов думать, что животные — простые автоматы. Вероятность существования ощущений убывает по мере того, как сходство органов с нашими органами уменьшается; но она все еще очень велика даже для насекомых. Видя, что насекомые одного и того же вида выполняют весьма сложные действия, совершенно одинаковым образом, из поколения в поколение, не учась им, мы склонны думать, что они действуют по известного рода сродству, аналогичному тому, которое сближает молекулы кристаллов, которое однако, смешиваясь с ощущением, свойственным всякой животной организации, образует с правильностью химических соединений соединения гораздо более необычайные: можно было бы, пожалуй, назвать животным сродством это смешение избирающего сродства и чувствования. Хотя и существует много аналогии между строением растений и животных, мне все же кажется, что ее недостаточно, чтобы распространить на растения способность чувствовать; однако ничто не дает нам права отказать им в ней.

---

[Фрагмент из книги «Изложение системы мира», в третьей главе он использовал эпиграф из Лукреция, и дальше снова дал неплохое описание своего детерминизма] … В бесконечном разнообразии явлений, непрерывно сменяющих друг друга в небесах и на Земле, мы распознали небольшое число основных законов, которым в своих движениях следует материя. Все подчиняется им в природе, все вытекает из них с такой же необходимостью, как смена времен года. Кривая, описанная легким атомом, который уносится ветром, казалось бы, по воле случая, на самом деле управляется этими законами с такой же определенностью, как и орбиты планет. Важность этих законов, от которых мы полностью зависим, должна была бы возбуждать любопытство во все времена. Но из-за обычного для человеческого ума безразличия они не привлекли к себе внимания до начала предпоследнего века, эпохи, в которую Галилей наметил первые основания науки о движении своими прекрасными открытиями в области падения тел. Геометры, идя по его следам, свели наконец всю механику к общим формулам, которые не требуют теперь больше ничего, как лишь усовершенствования математического анализа.

Заключение

Читая биографическую работу Роджера Хана (Roger Hahn), можно найти даже больше. В то время как он перерабатывал свои лекции в Нормальной школе (Ecole Normale) при подготовке к «Философскому опыту», Лаплас изложил на бумаге более обширные замечания по всем этим вопросам. Двадцать страниц рукописи, сохранившиеся благодаря усилиям его семьи и хранителя рукописей Академии наук (Académie des Sciences), последовательно касаются религиозных и философских вопросов. По утверждению Хана, в этих рукописях философские принципы а-ля идеология выражены ещё более прямолинейно. Как говорит Хан:

«Мое предположение состоит в том, что культурные дебаты, инициированные Кабанисом и его коллегами, а также Биша, возродили идеи, которые занимали его задолго до этого, когда он решил отказаться от духовной карьеры, на которую его обрекла семья. Вероятно, он открыл содержательный диалог со своим врачом, физиологом Франсуа Мажанди, который впоследствии написал страстную защиту детерминизма для наук о жизни, отражавшую позиции Лапласа».

В рукописи критикуется достоверность Библии, при чем она явно показывает, что Лаплас был знаком с взглядами Шарля Франсуа Дюпюи (идеолог) на происхождение религиозных культов. Причинность он разбирает в духе Дэвида Юма, физиологический редукционизм в духе Кабаниса и Мажанди. Здесь также видно, что он хорошо знал других авторов, которые работали по теме вероятностей, в том числе Карла Фридриха Гаусса и Дугалда Стюарта («правый» идеолог-идеалист из Британии). Конечно, можно сказать, что Лаплас не так идейно заряжен, как идеологи, и пишет про философские темы даже меньше, чем Ламарк. Но всё равно, этих связей с идеологической школой настолько много, что их нельзя списывать просто на какую-то случайность. Это ещё краткая версия! Есть и переписка Лапласа с экономистом Сэем, и множество свидетельств о либеральных взглядах Лапласа. Есть масса свидетельств современников, которые считали его вульгарным физиологическим материалистом. Есть множество писем, которые показывают его если уж не закоренелым боевым атеистом, то уж по меньшей мере очень глубоким агностиком и скептиком. Далеко не каждый из энциклопедистов мог бы похвастаться настолько большим совпадением материалистических позиций, как Лаплас. Но если как-то обобщить, то всё таки стоит сказать, что он был менее радикален, чем даже Кабанис, и поэтому позиции Лапласа правильнее было бы описать, как очередного позитивиста до появления позитивизма. В завершение, вот ещё один характерный отрывок, из неопубликованных рукописей Лапласа:

«… способ, которому мы дали название сила, известен только через его эффекты. Это верно и для универсальной силы, которая заставляет физические молекулы тяготеть друг к другу на расстоянии, обратно пропорциональном квадрату расстояния между ними, и в целом для всех сил, которые проявляются в физических, химических и физиологических явлениях. Материя, которую некоторые философы рассматривают как инертную и пассивную, развивает поразительную активность и удивительные свойства в таких невесомых флюидах, как свет, тепло, магнетизм и электричество. Не кажется ли, что всё это указывает на общие качества и особые свойства у всех этих сущностей? Нет ли между ними существенных различий, основанных на их природе и от которых зависят большие различия в их поведении? Неужели невозможно, чтобы качества, которые заставляет нас открывать в себе наше внутреннее чувство, принадлежали некоторым из тех, чьё существование открывается нам внешними чувствами? Что нам делать посреди этих неопределённостей? Наблюдать явления, которые открывают нам наши внешние и внутренние чувства, определять их взаимные отношения и восходить к уровню общих законов для этих отношений; наконец, распознавать среди наблюдаемых явлений те, что проистекают из иллюзий. Число их очень велико, и мы, вероятно, никогда не преуспеем в том, чтобы распознать их все. Одной из самых сильных является иллюзия, которая переносит на тела цвета, ощущения которых они заставляют нас испытывать: её легко распознать различными способами и убедиться в том, что эти цвета находятся внутри нас».