Автор текста: Friedrich Hohenstaufen
Версия на украинском и английском языках
Остальные авторские статьи можно прочитать здесь
Главный герой этой статьи — один из наследников школы идеологов в области физиологии, который продолжал активно ссылаться на материалистическую традицию даже в 1820-30е годы — Антельм Люи Клод Мари Ришеран (1779-1840). Отец Ришерана был юристом и нотариусом в четвёртом поколении, но он умер в молодом возрасте. Его мать вышла замуж повторно через несколько лет после вдовства. Ришеран учился в Коллеж де Белле, школе для мальчиков и семинарии, где был одноклассником Жозефа Рекамье (один из крупнейших гинекологов эпохи). В 1794 году он поступил в недавно основанную Школу здоровья в Париже, созданную в 1794 году Национальным конвентом. Он отличился среди новых студентов своим писательским талантом, написав критику своих преподавателей под названием «Разумный анализ уроков его учителей» («Analyses raisonnées des leçons de ses maîtres»). Чтобы оплачивать учебу, Ришеран зарабатывал на жизнь, преподавая анатомию и физиологию. 2 августа 1799 года он защитил докторскую диссертацию по медицине, посвященную переломам шейки бедренной кости.
Благодаря поддержке близких и влиятельных знакомых он избежал военной службы, и в 1801 году опубликовал «Новые элементы физиологии», которые выдержали десять последующих изданий и были переведены на несколько языков. Эта книга вызвала в то время споры среди учеников Ксавье Биша, видного врача, недавно скончавшегося, поскольку в ней ставились под сомнение некоторые принципы работы Биша «Трактат о мембранах (1800-1801)». Этот труд имел огромный успех у студентов и практикующих врачей. 19 декабря 1800 года Ришеран был назначен помощником хирурга в Госпис дю Нор (будущая больница Сен-Луи). Годом позже Ришеран был назначен хирургом второго класса. В период с 1805 по 1806 год он опубликовал свой «Трактат по хирургической нозографии» в 3 томах, где он утверждал превосходство хирургии над медициной. 24 июля 1806 года он был назначен главным хирургом Парижской гвардии. В следующем году, в 1807 году, императорским указом он был назначен заведующим кафедрой хирургической патологии. В этот период своей жизни он больше заботился о своей профессиональной карьере, чем о политических событиях. Тем не менее, он подружился с Кабанисом и часто посещал с ним Общество Отёй (салон вдовы Гельвеция, центральная резиденция идеологов). Кабанис был для Ришерана авторитетом, а Ришеран помогал ему превращать лекции в книгу. Пятое издание «Новых элементов физиологии» 1811 года было посвящено памяти Кабаниса и Фуркруа. Да и сам Кабанис в предисловии к «Rapports du physique et du moral de l’homme» благодарил Ришерана за «драгоценную помощь»; это указывает на реальное участие Ришерана в оформлении одного из центральных текстов французской психофизиологической традиции. Кабанис даже упоминает «Новые элементы физиологии» и пророчит автору большое будущее. В 1819 году Ришеран написал и поместил «Похвала Кабанису» перед третьим изданием кабанисовского трактата «О степени достоверности медицины». То есть он не просто читал Кабаниса в молодости, а уже при Реставрации выступал хранителем этой традиции.
Никуда не девалась и линия Биша. Так, в 1817 году Ришеран написал «Очерк жизни и трудов Бордё» и участвовал в издании полного собрания сочинений Теофиля де Бордё (1722-1776). Это важно, потому что Бордё конечно не «идеолог» в узком смысле, но это видный представитель французской медицинской натуралистической традиции XVIII века, связанный с Дидро и физиологическим пониманием человека, и попавший в сочинение Дидро «Сон Даламбера» как один из героев. Французский витализм, который позже развивали Биша и сам же Ришеран — начинается именно с сочинений Бордё.
11 апреля 1811 года, он женился на Элизабет Мартин де Жиберг (1792–1868). У пары было трое детей: Антельмина Мария (1814–1849), Владимир, барон Ришеран (1816–1893) и Пьер Маглуар Состен Ришеран (1829–1915). После распада империи в 1814 году госпиталь Сен-Луи был переоборудован в обширный военный лазарет. И госпиталь, и Ришеран были посвящены лечению раненых всех национальностей. Ришеран отличился во время битвы за Париж, продолжая заботиться о раненых. В августе 1814 года он был удостоен звания кавалера ордена Почетного легиона. Ришеран неустанно посвящал себя лечению всех пациентов и энергично боролся с эпидемией тифа, возникшей из-за войны. 16 февраля 1815 года он получил дворянские грамоты от Людовика XVIII, который позже выбрал его своим личным хирургом (Ришеран впоследствии был возведен в наследственное дворянство как барон в 1829 году, и был также хирургом Карла Х). Его репутация прочно утвердилась, и его научная деятельность процветала в период с 1815 по 1820 год.
В 1820 году, в год основания Академии, Ришеран был избран действительным членом Национальной медицинской академии в хирургическом отделении. В тоже время время Ришеран был известным гурманом. Он завязал многолетнюю дружбу с Жаном Антельмом Брийя-Савареном, и его слова цитируются в его книге. Ришеран также присутствовал при смерти Брийя-Саварена. Тут интересен тот факт, что некоторые исследователи отмечают, что сам Брийя-Саварен находился в круге влияний Дестюта де Траси, Вольнея, Сэя и Кабаниса.
В 1825 году в своей книге «История последних достижений хирургии» Ришеран открыто критиковал нескольких французских хирургов, среди которых был и Гийом Дюпюитрен, видная фигура того времени. Борьба продолжалась в Академии и даже на медицинском факультете, перерастая в оскорбления, которые потрясли медицинское сообщество. К этому добавилась его восторженная поддержка Англии и её учёных, что ещё больше дискредитировало его в глазах коллег, а также в глазах общественности. Врач Жозеф-Анри Ревейе-Париз (1782-1852), хорошо знавший его как члена Академии медицины, дал неоднозначную оценку: «Одаренный стремлением к славе, он рано столкнулся с препятствием в виде зависти к хирургам, занимавшим первые места на научной арене: он пожинает лишь меланхолию, пессимизм и уныние, которым можно приписать его бесчестные чувства по отношению к своей стране; хотя он и был искусным хирургом, ему так и не удалось добиться большой хирургической славы».
Ришеран отвернулся от своей профессии, чтобы посвятить себя литературным исследованиям: большую часть года он жил в своем загородном доме в Вилькрене и принимал там некоторых членов Французской академии. После его смерти в 1840 году его похороны состоялись в Сен-Сюльписе, и он был похоронен в Вилькрене; согласно его пожеланиям, речь не произносилась.
«Новые начала физиологии» (1801-1837)
К сожалению, эта книга выходила не сразу, а частями и на протяжении многих лет. Она огромная, и разбирать её по частям, выискивая для каждого блока оригинальное издание — слишком сложно. Поэтому я пользуюсь последним прижизненным изданием автора уже с целой кучей правок. А значит эта работа написана не во время жизни Биша, и не раньше сочинения Кабаниса, а в основной своей части даже позже. В предисловии к изданию 1837 года, Ришеран обозревает события последних 40 лет в науке физиологии, как революцию механико-химического объяснения жизни, в чем-то вернувшегося к уровню физиологии времен Бургаве. Сам Ришеран этому явно не рад. Он выводит свою преемственность скорее из школы Биша и Пинеля, ему больше по душе старый витализм. Конечно, он не слепой, и видит все проблемы, с которыми столкнулся витализм, но надеется, что все найденные явления в ходе этой физиологической революции, в конечном итоге гармонично впишутся в нео-витализм. Ришеран не отказывается от «жизненной силы», но старается трактовать её не как мистическое существо, а как краткое название совокупности свойств живого организма (вполне в духе Биша, но всё таки с большей примесью реальной метафизики). Этот поздний Ришеран даже признает некую мировую душу, и вообще высказывается порой очень сомнительно. Из интересных моментов, главными виновниками этой псевдо-революции в медицине он считает Лавуазье и Лапласа, за то, что они настойчиво продвигали идею физикалистской редукции; а также Гальвани и Вольта с их электрическими открытиями. Достается от него и немцам, которые приняли эти концепции на веру, и среди которых упоминаются также Прохаска и Гумбольдт. Как и в случае с другими ранними до-контовскими позитивистами, он использует скептицизм и принцип неведения для того, чтобы защищать свои личные гипотезы. Раз сущность жизни всё ещё неизвестна, то надо отказаться от редукции и признать неведение. Только почти сразу после этого нам предлагают метафизическую затычку. Но несмотря на такую позицию, себя Ришеран называет учеником Кабаниса (который к моменту их сближения уже и сам начал заигрывать с витализмом), и в целом он высказывается даже очень неплохо, а его историческую выкладку приятно читать. Особенно интересно здесь то, что Ришеран почти предвосхищает позицию Эрнста Геккеля, что в ходе развития эмбрион повторяет историю эволюции вида, и подход Герберта Спенсера о том, что со временем эволюция имеет склонность двигаться от простого к сложному и дифференцированному:
«Несколько лет назад, занимаясь исследованиями состояния органов у эмбриона и плода — области науки, именуемой ныне органогенезом, — и видя, как человеческий плод последовательно принимает все формы и проходит все ступени организации и жизни, так что он полностью пробегает всю лестницу животного царства, прежде чем достичь того совершенства строения, которое возвышает его над другими видами; узнав, с другой стороны, от бессмертного автора истории ископаемых животных, что останки животного царства, погребенные в допотопных слоях земли, представляют прогрессию животных, становящихся последовательно более сложными по мере того, как мы поднимаемся от пластов первичного образования к слоям менее глубоким, а от них — к пластам более позднего существования (причем скелет человека нигде не встречается в подлинно ископаемом состоянии, так что зиждительная сила, по-видимому, лишь очень поздно достигла этого последнего предела сложности, долгое время оставаясь как бы ограниченной и словно пробуя свои силы в создании видов менее сложных и менее совершенных), — я счел, что констатировал один из самых общих фактов, добытых наблюдением, то есть определил один из законов природы.
В труде, предназначенном для развития этих идей, возвышаясь от физического к моральному по примеру Кабаниса, моего прославленного учителя, и переходя от физиологического порядка к порядку политическому, я хотел доказать, что человеческие общества, управляемые простейшими формами, принадлежат к младенчеству цивилизации; что, таким образом, абсолютные монархии, эти искаженные образы семейного правления, по-видимому, должны последовательно заменяться институтами более сложного порядка по мере того, как нации, становясь богаче и просвещеннее, а каждый гражданин — более способным участвовать в управлении общественными делами.
[…] Гиппократ Косский, Гален Пергамский и все те врачи, коими гордится древность, неизменно сочетали изучение философии с занятиями медициной, почитая эти две науки нераздельными. В самом деле, лишенная философии медицина почти всецело переходит в область комедии и сатиры, становясь вечным и благодатным предметом для самых колких насмешек и горьких сарказмов. С другой стороны, поскольку наши потребности проистекают из нашего устройства, страсти рождаются из потребностей, а идеи, почерпнутые чувствами, непрестанно находятся под влиянием привычного состояния наших органов — лишь физиология способна дать философии ее самое прочное основание».
Поэтому даже в таком маленьком предисловии не может не поражать плотность отсылок и богатство мысли. Дальше их будет ещё больше. Количество авторов 1760-1830х годов в этой книге исчисляется сотнями, а количество прямых отсылок на разных их сочинения и идеи — тысячами. Но это он уже смотрит назад, с высоты прошедших лет. Если посмотреть на предисловие к первому изданию 1801 года, то здесь он признается в том, что подражает Галлеру и Биша. Вполне в духе эпохи, он много ссылается на мнения Кондильяка. О стиле своей книги Ришеран говорит, что постоянно жертвовал изяществом ради ясности, будучи убеждён, что ясность является первым достоинством элементарного труда. Он полагает, что всюду сохранил одинаковый порядок в последовательности предметов и применил к науке о живом человеке принцип естественной связи идей, столь хорошо развитый Кондильяком в «Трактате об искусстве писать», где этот философ показал, что к нему можно отнести все правила этого искусства. Он обещает быть кратким и аналитически точным, но при этом не отказывается и от права иногда использовать поэтические метафоры.
В основном книга техническая, это просто очень добротный учебник по физиологии. В книгах Флобера можно найти упоминания, что в то время это был самый базовый учебник, который всем рекомендовался к прочтению. Похвалы Ришерану можно найти в гурманской книге Брийя-Саварена «Физиология вкуса» (1826). Ришеран рассказывает не только про человека, но и про животных и растений, и выходит далеко за рамки своего предмета, приобретая характер научно-популярной работы. Здесь описаны не только анатомия и описание органов, но и все их функции. Охват книги значительно шире, чем даже у Кабаниса. Здесь тоже описываются периоды взросления, влияние среды, а также присутствует разбор расовых отличий. Поэтому пересказывать всё это просто бессмысленно, ввиду циклопических масштабов материала. Но некоторые фрагменты и разделы книги имеют интерес выше среднего. На них мы и сконцентрируемся. Во-первых, говоря о сходствах и различиях животных и растений, Ришеран вполне готов признать, что на ранних стадиях развития они почти одинаковы. Даже если потом возникают признаки, по которым их легко разделить на отдельные царства, с чем никто не спорит, то всё таки общность происхождения живых существ он считает важной идеей. И тем не менее, когда дело доходит до человека, то Ришеран всеми силами пытается доказать, что между человеком и животными лежит целая пропасть. Он не осмелился выделить человека из царства животных, чтобы совсем уж не показаться религиозным фриком, но его тянет именно в эту сторону. Такие консервативные порывы будут встречаться в книге постоянно, но каждый раз он сам себя одергивает, чтобы оставаться на почве натурализма. Поэтому и здесь человек вполне может рассматриваться, как сложнейшая машина. Дальше он говорит много о чем, о чувствительности, сократимости, симпатии и привычке, и чаще всего ссылается на Галлера и Биша, хотя мелькают отсылки на Бруссе и даже на Канта. По всем этим вопросам он не особо оригинален, и пересказывает стандартные взгляды физиологов начала XIX века. Жизненные особенности он ищет в особом состоянии материи, а не вне её. Все описываемые явления он выводит из физиологии и иногда дополняет сенсуализмом, так что в целом звучит неплохо.
«Понятия «жизненное начало», «жизненная сила» и им подобные вовсе не означают некую сущность, существующую саму по себе и независимо от действий, в которых она проявляется; их следует использовать лишь как сокращенную формулу для обозначения совокупности сил, которые одушевляют живые тела и отличают их от инертной материи».
Действительно, звучит как верный соратник Биша, хотя Ришеран даже аккуратнее в выражениях. Здесь тоже, как и в системе Биша и Кабаниса, человек распадается на две разные системы органов, одна из которых работает с внешним миром, а вторая сугубо внутренняя. Пересказывать все остальные сходства с Биша бессмысленно, их слишком много. Правда, каждый раз в деталях находятся и различия, например, принимая теорию тканей Биша, вместо 21-й ткани Ришеран принимает только 4 разновидности.
Вот один из интересных моментов на счет теории о влиянии климата на расовое неравенство, которую также можно найти у Кабаниса. Ришеран пишет, что чувствительность живее и легче возбуждается у жителей жарких стран, чем у жителей северных областей. Он указывает на огромную разницу между бельгийцем и французом южных провинций. Путешественники рассказывают, что около полюсов есть народы, чьи индивиды настолько малочувствительны, что переносят без боли самые глубокие раны. Диксон и Ванкувер свидетельствуют, что жители северных берегов Америки вонзают в подошвы ног осколки стекла и острые гвозди, не испытывая неприятного ощущения. Напротив, самый лёгкий укол, например шип, вошедший в стопу крепкого африканца, часто сопровождается судорожными припадками и столбняком. Одного впечатления воздуха достаточно, чтобы вызвать такие явления у негритянских младенцев в колониях, многие из которых через несколько дней после рождения умирают от судорожного сжатия челюстей. Монтескьё, по мнению Ришерана, очень хорошо уловил различие в степени чувствительности между южными и северными народами, когда выразительно сказал о северянах, что их можно щекотать только содрав кожу. Поскольку воображение всегда прямо пропорционально физической чувствительности, все искусства, развитие и совершенствование которых зависят от упражнения этой способности души, будут с трудом процветать у полярных льдов, если только нравственные и физические причины, счастливо устроенные, не уничтожат или по крайней мере не ослабят могучее влияние климата. В примечаниях он указывает, что Монтескьё заимствовал у «отца медицины», то есть у Гиппократа, одно из своих самых блестящих и парадоксальных мнений: жаркие страны суть родина деспотизма, а холодные — свободы. Эта ошибка, по словам Ришерана, победоносно опровергнута в глубоком и философском сочинении Вольнея об Египте и Сирии. Вольней показывает, что сказанное Монтескьё о северных странах лучше подходит горным странам, тогда как равнинные страны более благоприятны установлению тирании.
Вслед за Кабанисом он проявляет некоторые элементы сексизма через физиологию. Также он пытается ослабить сенсуализм аргументами о врожденных инстинктах и т.д. Если забежать далеко вперед, когда эти темы будут повторяться снова в расширенном виде, то он говорит, буквально, следующее:
«Нельзя в строгом смысле слова сравнивать мозг новорожденного ребенка с чистой доской (tabula rasa), на которой должны запечатлеться все акты его разума, как то делали некоторые философы. Если бы ощущения поступали только извне, если бы внешние чувства были единственными органами, способными передавать впечатления в мозговой центр, то в момент рождения рассудок был бы равен нулю. В таком случае сравнение мозга с листом белой бумаги или с плитой паросского мрамора, на которой не высечено ни единого знака, было бы совершенно точным.
Однако необходимо признать, вслед за Кабанисом, что наши идеи проистекают из двух отчетливо различимых источников: из внешних чувств и из внутренних органов. Эти внутренние ощущения, являющиеся результатом функций, совершающихся внутри нас самих, служат причиной тех инстинктивных побуждений, в силу которых новорожденный младенец находит материнский сосок и сосет молоко (действие, механизм которого необычайно сложен). Те же побуждения заставляют детенышей животных искать вымя тотчас после рождения, а иногда даже до завершения родов, когда их конечности еще находятся в родовых путях матери. Как верно заметил упомянутый нами философ, инстинкт рождается из впечатлений, полученных внутренними органами, тогда как рассуждение является продуктом внешних ощущений».
И так далее. В широком смысле слова можно сказать, что эта книга написана не Ришераном, а Кабанисом под влиянием Биша, или наоборот… Биша под влиянием Кабаниса. Это если говорить об общей логике. В деталях, конечно, Ришеран гораздо более дотошен и энциклопедичен, чем оба его знаменитых предшественника.
Один из самых интересных разделов вступительной части книги — про соотношение физиологии и других наук. Ришеран признаёт необходимость физики, химии и механики. Они дают физиологии факты и методы. Но он отказывается растворять физиологию в этих науках. Физик и химик, по его мнению, могут полезно изучать внешние явления организма, но внутренняя работа жизни ещё не объяснена обычными физико-химическими законами. Анатомия для физиологии необходима, но это не одна и та же наука. Анатомия описывает органы; физиология изучает действия. Можно знать строение сосуда и плохо понимать его функцию. Сравнительная анатомия особенно полезна, потому что в разных животных показывает, как жизнь как бы «составляется» и «разлагается» по ступеням организации.
«Анатомия относится к физиологии так же, как география к истории».
Здесь появляется идея лестницы существ: спускаясь от человека к низшим формам, мы видим упрощение организма; поднимаясь, видим усложнение функций. Связь с медициной тоже принципиальна. Нозология и фармакология должны строиться на правильном различении жизненных свойств. Иными словами, хорошая медицина должна опираться не на словесные классификации болезней, а на физиологию функций и реакций. При этом уже здесь он обращается к Великому Архитектору Вселенной, за объяснением того, почему мир так прекрасно гармоничен.
В финале пролегомен Ришеран предлагает порядок всей книги. Функция — это действие одного или нескольких органов. Жизнь есть упражнение функций; когда главные функции прекращаются, прекращается жизнь. Он критикует старую классификацию функций на «жизненные», «животные» и «естественные», а также указывает, что некоторые современные авторы смешивали свойства и функции. Например, чувствительность и раздражимость — это не функции, а способности, причины функций. Ришеран критикует Вик-д’Азира за такую путаницу. Лучшей он считает классификацию по цели действия, восходящую к Аристотелю, Бюффону и особенно Гримо. Все функции делятся на две большие группы: функции сохранения индивида и функции сохранения вида. Функции сохранения индивида, в свою очередь, делятся на функции питания и функции отношения. Питание включает пищеварение, всасывание, кровообращение, дыхание, теплообразование, секреции и собственно питание тканей. Отношение включает ощущения, движения, голос и речь. Функции сохранения вида это размножение. После них автор добавляет историю возрастов, темпераментов, человеческих разновидностей, смерти и гниения как особый завершающий раздел.
Краткий пересказ основных разделов
После длинной вступительной части и обрисовки плана всей книги, Ришеран начинает с главы о пищеварении. Здесь каждая глава невероятно детализирована и тянет на отдельный небольшой трактат. Но мы обойдемся всего несколькими предложениями для каждой их них. Для Ришерана пищеварение это не одна операция, а цепь механических, химических и жизненных актов. Рот дробит и смачивает, пищевод проводит, желудок размягчает и химически изменяет, дальше органы производят главное разделение питательного и отбросного, тонкая кишка продолжает отделение и подготовку к всасыванию, толстая кишка формирует остаток. Он методично разрушает старые объяснения — «варение», брожение, гниение, чистую механику — и заменяет их сложной физиологией секреций, нервного управления и химического изменения. Как и у Кабаниса, здесь описываются виды пищи и питья, защищается мясоедение, унижаются веганы-монахи и пифагорейцы, описывается почему во Франции самое лучшее вино и т.д. и т.п. Вторая глава книги естественно следует за пищеварением. Одного превращения пищи в хилус недостаточно. Нужно, чтобы хилус и напитки были взяты с поверхности кишечника, проведены глубже и смешаны с кровью, которая разносит питательные материалы по всему телу. Эти действия и составляют absorption — всасывание. Ришеран сразу помещает эту функцию между пищеварением и кровообращением: пищеварение готовит материал, всасывание вводит его в транспортную систему, кровь распределяет. Короче говоря, всасывание это тоже совокупность множества разных процессов: хилусное лимфатическое всасывание, венозное всасывание напитков и растворённых веществ, лёгочное поглощение газов, спорное кожное всасывание, резорбция собственных жидкостей, молекулярное обновление тканей и патологическое проникновение ядов. Ришеран даже в этом разделе старается удержать середину и не прослыть материалистом. Он не принимает фантазию о разумных «сосальцах», но и не растворяет жизнь в простой капиллярности.
Глава о кровообращении одна из самых крупных. Ришеран здесь соединяет историю открытия кровообращения, химию крови, анатомию сердца и сосудов, споры о пульсе, капиллярах, венах и роли дыхания. Детализация здесь максимальная. Количество ссылок на старых авторов зашкаливает. Кто где ошибался, кто какой желудочек сердца считал главным — все учтено. А вообще это хороший пример переходной физиологии XIX века. Как и в других местах, Ришеран пытается сглаживать очевидно материалистические трактовки, которые напрашиваются из физиологии. Он активно пользуется экспериментами Гарвея, Мальпиги, Левенгука, Галлера, Магенди, Пуазейля, Легаллуа, Беклара и других, и показывает систему кровообращение как сложную машину. Но при этом он не превращает этот процесс в чистую гидравлику. Кровь у него почти «живая»; капилляры имеют собственную активность; ткани «притягивают» кровь; жизненная сила регулирует всё то, что механика сама не способна объяснить. Тем не менее нельзя разумно сомневаться в том, что в одушевленной машине происходят процессы, подчиняющиеся законам гидравлики. Итак, в этой главе кровь была прослежена как циркулирующая жидкость, которая проходит через сердце, артерии, капилляры и вены, но теперь Ришеран ставит вопрос: что именно происходит с кровью, когда она проходит через лёгкие? Этим начинается глава о дыхании, где снова рассматриваются все мельчайшие детали этого процесса, начиная с анализа состава атмосферы. Отдельным блоком Ришеран даже пытается спорить с теорией Лавуазье. Он делает вывод, что лёгкие это не химический сосуд, а живой орган, который действует на воздух и соединяет его с кровью «собственной силой». Он даже говорит, что лёгкие словно «переваривают» воздух. Это не химия в чистом виде, а физиологическая переработка, аналогичная пищеварению.
Пятая глава посвящена теме теплообразования. Это небольшая глава, но она важна как связка между дыханием, кровью, питанием, нервами и обменом веществ. Ришеран ещё пользуется старой физической теорией «calorique» — теплорода как невесомого флюида, — но по смыслу он уже движется к физиологии обмена. Тепло возникает не в одном «очаге», а во всём организме, особенно там, где кровь, кислород и ткани вступают в активное взаимодействие. Здесь тоже много мельчайших деталей, о внутреннем тепле организмов, сопротивлении температурам внешней природы (и жаре, и холоду), холоднокровных и теплокровных, температуру младенцев, взрослых, стариков, мужчин и женщин и т.д. и т.п. Вслед за этой главой идет глава о секрециях. Ришеран фактически превращает организм в систему химико-физиологических «фабрик», где кровь непрерывно отдаёт разные материалы органам, а органы превращают их в пот, жир, слизь, мочу, желчь, слюну, слёзы, сперму и другие жидкости. Это один из самых «материалистичных» разделов книги: физиология здесь почти открыто подменяет метафизику души анализом органических производств.
Седьмая глава как бы прямо возвращает нас к тематике первой, но расширяет её и касается специально темы питания. Здесь речь идет и о глобально-философских вопросах, круговорота материи в природе. Ришеран прямо говорит о постоянной замене вещества тела, пользуясь метафорой «корабль Тесея», и говорит, что форма организма важнее постоянства состава. Человек не есть неизменная масса вещества. Он есть форма, организация и непрерывный процесс обмена. Вещество приходит извне, проходит через пищу, воздух, кровь, органы, включается в ткани, затем распадается и выводится. Через какое-то время в теле уже нет прежних молекул, но организм остаётся тем же благодаря сохраняющейся форме и организации. Здесь также идет речь и о регенерации тканей, восстановлении костей и много о чем ещё.
Глава об ощущениях
Седьмая глава закрывает первый крупный отдел/том книги, который посвящался скорее чисто внутренней механике организма. Теперь открывается второй том, который связан с сознательной деятельностью и взаимодействиям с внешним миром. Восьмая глава — самая интересная во всей книге, потому что он посвящена ощущениям, напрямую связана с темой сенсуализма. Схема ощущения у него трёхчленная: сначала есть внешний предмет или раздражитель; затем орган чувств, который испытывает впечатление; затем нерв-проводник, несущий это впечатление к центру, то есть к мозгу. Поэтому, чтобы понять зрение, нельзя говорить только о «душе» или «идее». Надо знать свойства света, устройство глаза, ход зрительного нерва и работу мозга. Так он сразу задаёт анти-спиритуалистическую рамку. Начинается глава с ощущения зрения, и природы света, его разложения на семь цветов и т.д. Как истинный скептик, Ришеран заявляет что ему совершенно безразлично, из чего состоит свет, волна он или молекула — главное какие последствия можно фиксировать дальше. Достаточно знать скорость света, прямое, отражённое и преломлённое распространение, разложение белого света призмой и связь разных лучей с разными зрительными впечатлениями. Дальше Ришеран пересказывает стандартную оптику, затем описывает строение глаза, и объяснение того, почему мы не видим мир перевернутым, каким он попадает на сетчатку. Он приводит популярные тогда объяснения, в том числе и верную догадку Галля, но сам воздерживается от окончательного вывода. Дальше Ришеран спорит с чрезмерным доверием к зрению, но также не соглашается с теми метафизиками, которые слишком много отдают осязанию. Кондильяк, по его мнению, преувеличил роль осязания в исправлении зрения. Сравнительная анатомия глаза у него богата, приводятся разные птицы, рыбы, насекомые и т.д. Особенно интересен вопрос, может ли другой нерв заменить зрительный. У крота и некоторых других животных глазной нерв будто бы связан с тройничным нервом. Здесь он допускает важный принцип: функция нерва зависит не только от его «сущности», но и от органа, в котором он оканчивается или формируется.
После зрения идёт слух. Сначала Ришеран говорит о звуке, как о результате колебаний тел, передаваемых через упругую среду, прежде всего через воздух. Он не останавливается на физике слишком долго, потому что его интерес — орган слуха. Слуховой аппарат у человека и млекопитающих сложен. Наружное ухо собирает звуковые волны, наружный слуховой проход ведёт их к барабанной перепонке, затем идут слуховые косточки, овальное и круглое окна, лабиринт, жидкость внутреннего уха и слуховой нерв. Описав сам слуховой аппарат во всех подробностях, мы переходим к интерпретации функций. Непосредственная функция слуха — восприятие звуков. Опосредованные функции состоят уже в том, чтобы определять природу звучащего тела, направление, расстояние, движение. Но самое главное значение слуха — социальное и интеллектуальное: через слух человек получает речь других людей, а значит также идеи, опыт и обучение. В совершенствовании интеллекта слух превосходит остальные чувства, потому что служит передаче мыслей через голос. Здесь он ссылается на Галля и выступает против Кондильяка: слух сам по себе не «судит» звуки; способность судить находится в мозге.
Дальше Ришеран переходит к запахам и сначала отвергает старую химическую идею «аромата» как особого начала. Фуркруа показал, говорит он, что запах — это тончайшие частицы тел, отделяемые теплом и растворяемые воздухом. Поэтому в принципе всякое тело может быть пахучим, если его частицы достаточно отделяются. Воздух теплее и влажнее, и там запахи распространяются легче; отсюда утренняя сила ароматов в саду, когда роса испаряется под солнцем. Он упоминает классификации Линнея, Лорри и Фуркруа, но признаёт, что запахи почти невозможно строго классифицировать. Дальше идет описание самого носа, дыхательных путей, слизистой оболочки и т.д. и т.п. А следующим становится анализ вкуса. Ришеран начинает с вкусовых качеств — saveurs. Он отказывается трактовать вкус как чисто химическое свойство тела или как вещь, существующую независимо от органа. Вкус возникает во встрече вещества, слюны, слизистой и нервов. Он напоминает, что некоторые «вкусы» на деле являются запахами: если закрыть нос, масло становится почти безвкусным, вино теряет букет и т.д., поэтому граница вкуса и обоняния сложна. Орган вкуса это прежде всего язык, но не только он. Вкусовая чувствительность распространяется на части слизистой рта, нёба, зева, основания языка. Описав всю физиологическую часть вопроса, он переходит к непосредственной функции вкуса — распознавать вкусы. У языка есть, правда, и другая практическая практическая функция — охранять вход в пищеварительные пути. Итак, вкус стоит как сторож у ворот желудка: он помогает отвергнуть вредное и принять пригодное. Но Ришеран не делает из этого идеальной мудрости природы, ведь приятное не всегда полезно, хотя часто совпадает с питательным. Также отмечается, что вкус совершенствуется упражнением; винные дегустаторы могут достичь тонкости, недоступной обычному человеку.
Остается пятое ощущение — осязание. Это самый распространённый орган чувств: вся поверхность тела может предупредить нас о внешнем воздействии. Главный орган здесь кожа, и её анализу как обычно посвящено больше всего места, но Ришеран очень высоко ставит и человеческую руку. Он прямо называет её «изумительным инструментом интеллекта» и вспоминает Галена и Бюффона, которые видели в руке один из ключей человеческого превосходства над животными, правда он считает это ошибкой:
«Большой палец может быть противопоставлен каждому из остальных пальцев; это движение противопоставления казалось Бюффону настолько важным преимуществом, что он приписал ему — впрочем, ошибочно — наше интеллектуальное превосходство над другими животными».
Рука обнажена, подвижна, разделена на множество частей, может точно охватывать поверхность тел, исследовать форму, гладкость, шероховатость, температуру, сопротивление. У ребёнка осязание воспитывается постоянным хватанием и ощупыванием. У слепых оно может достигать исключительной тонкости. Ришеран вспоминает сообщения о слепых, различавших даже цвета по поверхности тел, поскольку цвет зависит от микроскопической структуры поверхности. Нервы осязания — это главным образом спинномозговые нервы для кожи тела. Для лица это пятая пара; седьмая пара отвечает не за чувствительность, а за движения.
После разбора пяти чувств Ришеран спрашивает: есть ли у животных чувства, которых нет у человека? Он вспоминает Вольтера и его «Микромегас», Монтеня, Якобсона, Спалланцани, Жюрина, Тревирануса. У некоторых животных есть органы, не имеющие очевидного аналога у человека; например, у акул и скатов Якобсон описывал трубчатые аппараты с желатинозной материей и множеством нервов. Но если у нас нет такого чувства, то мы не можем знать, какую именно сторону материи оно воспринимает, и тут Ришеран выступает снова как скептик. Он делит чувства по способу действия. Зрение и слух действуют на расстоянии; вкус и осязание требуют непосредственного контакта; обоняние занимает промежуточное положение, потому что пахучее тело может быть далеко, но сами молекулы всё же должны коснуться слизистой. Он упоминает, что Кабанис пытался упростить всё это, говоря, что все чувства — разновидности осязания: свет, звук, запах, вкус — всё действует через прикосновение частиц или волн к органу. Ришеран признаёт привлекательность такой схемы, но считает её недостаточной. Различие между непосредственным контактом пищи с языком и действием далёкого светящегося тела на глаз всё равно остаётся. Он различает непосредственные и опосредованные функции чувств. Это различие, по его словам, особенно развивали френологи Галль и Шпурцгейм. Непосредственная функция глаза — цвет, уха — звук, носа — запах, языка — вкус, кожи — тактильность. Опосредованные функции это суждения о расстоянии, форме, движении, направлении, полезности, опасности. Эти функции могут совершенствоваться воспитанием. например, индейцы различают по звуку походку и число врагов, перуанцы якобы чуют испанца на огромном расстоянии, слепые учатся заменять зрение осязанием. Органы чувств имеют специальные нервы: зрительный, обонятельный, слуховой; вкус и осязание получают множественные нервы. Тут Ришеран ставит вопрос, есть ли в мозге особое место, куда сходятся все сенсорные впечатления. Упоминается, что Галль помещал его в продолговатый мозг, но Ришеран не даёт окончательного решения. Главное для него другое, что впечатления, дошедшие до мозга, становятся одним из главных источников интеллекта. Тут он вполне сенсуалист, хотя и более старого типа.
После внешних чувств Ришеран вводит внутренние ощущения. Это голод, жажда, потребность дышать, позыв к дефекации, мочеиспусканию, половому акту, потребность отдыха или движения. Они не сообщают нам знания о внешнем мире, но принуждают выполнять действия, необходимые для сохранения индивида и вида. Человек может быть занят мыслью, но голод, жажда или потребность воздуха вырывают его из размышлений. Внешние ощущения имеют внешний раздражитель, который можно назвать и показать; внутренние часто имеют тёмный источник. Внешний орган имеет ясную структуру — глаз, ухо, нос; для внутренних ощущений мы часто не знаем точного места. Внешние чувства можно частично закрыть волей: закрыть глаза, рот, уши, нос, уйти от прикосновения. Внутреннее ощущение так не устраняется. Здесь Ришеран отвергает ещё одну мысль Кабаниса: будто внутренние ощущения дают интеллекту идеи, источник которых мозг не воспринимает. Это он называет странной идеей, хотя не отвергает влияния физического на моральное. Хотя он тоже физиологический сенсуалист, но не хочет превращать тёмные телесные чувства в самостоятельную скрытую познавательную систему.
Далее глава расширяется в общую теорию чувствительности. Всякое ощущение состоит из трёх актов: впечатление на орган; перенос впечатления к нервному центру; восприятие в мозге. Хотя восприятие происходит в мозге, мы относим ощущение к месту, где началось раздражение. Это делает ощущения охраной организма: боль в коже заставляет убрать руку; боль в органе предупреждает о нарушении. Хантер говорил, что всякое глубокое расстройство организации воспринимается как боль; но чрезмерная боль может сама убить, истощая нервную систему. Ришеран разбирает историю вопроса о чувствительности тканей. Древние считали чувствительными почти все белые ткани. Галлер впервые систематически исследовал чувствительность: открывал ткани у животных, ждал, пока стихнет первая боль операции, затем раздражал огнём, кислотами, иглами, щипцами и смотрел на крики и движения. Он признал чувствительными нервы, кожу, слизистые, железы, мышцы, сердце, сетчатку, соски, радужку, сосудистую оболочку, половой член, язык; нечувствительными — клетчатку, жир, костный мозг, мозговые оболочки, связки, сухожилия, серозные оболочки, сосуды, кости, хрящи. Позднейшие опыты уточнили эту схему. Биша, Беклар, Риб, Дюверне, Герберт Майо, Лёре, Лассень, Фодера уже спорили о чувствительности разных тканей. Описав сами ткани и все нервы-проводники, он приходит к спинному мозгу. Для Ришерана он не является простым продолжением мозга. Он независимее, древнее, встречается у животных без развитого мозга и у безмозглых плодов. Галль и Тидеман используются здесь как авторитеты: спинной мозг возникает раньше, имеет свои утолщения, свои функции, а мозг как бы надстраивается над ним у более совершенных животных. Ришеран принимает идею градации нервной системы: у низших животных чувствительная субстанция ещё почти бесформенна; затем появляются нити, узлы, ганглии; наконец у человека уже развитые полушария.
Ришеран разбирает оболочки мозга и череп как защитную систему. Здесь он уходит в длинную механическую анатомию костей черепа. Потом идёт объём мозга. Ришеран осторожно, но явно связывает мозг с интеллектуальными способностями. У человека мозг относительно развит больше, чем у животных; у детей, женщин и чувствительных индивидов нервы относительно крупнее; у атлетических людей значительная часть нервной силы будто направлена на мышцы. Он не хочет приходить от этого к выводу «большая голова = ум», но считает, что объём, форма, извилины и развитие мозга имеют отношение к интеллекту. Здесь он ссылается на знаменитого английского френолога и материалиста Эллиотсона, а также Десмулена, Галля и Серра. Структура мозга здесь описана через тогдашнюю анатомию Галля. Ришеран явно уважает Галля за то, что тот сделал мозг не однородной кашей, а сложной поверхностью и системой органов. Однако он не принимает все френологические выводы без проверки. Главное тут общая идея, что мысль связана с поверхностью мозга, с его складками и организацией, а не с некой неопределённой душевной точкой. Заканчивается этот блок обзором кровообращения мозга и природы его движений.
Теперь Ришеран формулирует общий принцип: нервы действуют посредством движения, но какого именно, мы не знаем. Одно движение идёт от периферии к центру и даёт ощущение; другое — от центра к периферии и даёт произвольное движение. Он допускает нервный флюид, электрическую аналогию, но не делает из неё догму. Гальванизм возбудил большие надежды, но пока, говорит он, химия получила от него больше, чем физиология. Тут особенно интересным кажется момент, где Ришеран отвергает теорию нервных вибраций, сравнивая их со струнами. Это буквально та же тема, которую ещё в 1801 году защищал христианский материалист Томас Белшем, при чем он уже тогда предостерегал против рассматривания вибраций по аналогии со струнами, и парировал те аргументы, которые здесь приведет Ришеран:
«Каким же способом впечатления, производимые на органы чувств окружающими нас телами, передаются по нервам к головному мозгу? Происходит ли это посредством некоего тонкого флюида, или же нервы, как учили многие физиологи, можно рассматривать как вибрирующие струны? Последняя гипотеза настолько нелепа, что остается лишь удивляться тому долгому признанию, которым она пользовалась. Чтобы струна колебалась или совершала вибрации, она должна быть натянута по всей своей длине, изолирована и закреплена на обоих концах. Нервы же вовсе не натянуты; их концы, нисколько не укрепленные, то сближаются, то удаляются друг от друга в зависимости от перемены положения, натяжения, набухания, наполнения или спадения частей тела, постоянно меняя расстояние между собой.
Более того, нервные тяжи, расположенные между двумя мягкими массами — точкой их истока и точкой окончания, — не могут быть натянуты между этими двумя пунктами. Нервное волокно — самое мягкое и наименее эластичное из всех животных волокон. При разрезании нерва оба его конца отнюдь не расходятся вследствие сокращения, а, напротив, удлиняются и перекрывают друг друга; на месте разреза проступают несколько маленьких медуллярных бугорков, образованных нервным белым веществом, вытекающим из этих перепончатых канальцев. Будучи окружены тканями, с которыми они соединены более или менее тесно, нервы, кроме того, не могли бы совершать вибрации; наконец, даже если допустить их возможность, вибрация одной нити неизбежно должна была бы вызвать вибрацию всех остальных, внося смуту, путаницу и беспорядок в движения и ощущения.
Гораздо разумнее полагать, что нервы действуют при помощи тонкого, невидимого и неосязаемого флюида, который древние называли животными духами (esprits animaux). Открытие Богросом центрального канала в нервных нитях, казалось, подтвердило эту гипотезу. Этот флюид, природа которого неизвестна и который обнаруживается лишь по своим эффектам, должен обладать, если он существует, чрезвычайной тонкостью, поскольку он ускользает от всех наших средств исследования. Проистекает ли он целиком из мозга? Или же он равным образом секретируется мембранными оболочками каждого нервного волокна (нейрилеммами Рейля)?
По правде говоря, в пользу существования нервного флюида нельзя привести иных доказательств, кроме той легкости, с которой с его помощью объясняются различные феномены чувственности, и необходимости в нем для истолкования этих феноменов. Подобные доказательства могут не вполне удовлетворить строгие умы, которые не считают доказанными вещи, являющиеся лишь вероятными».
Приведя примеры с опытами на мозге, Ришеран заявляет, что мозг — центр внешней жизни: к нему приходят ощущения, от него исходят произвольные движения. С этого места, говорит Ришеран, начинается ряд явлений, которые психологи называют интеллектуальными и моральными. Но они должны войти и в физиологию, потому что связаны с организацией. В ряду животных интеллект соответствует развитию мозга; в детстве мысль рудиментарна вместе с незрелостью мозга; в старости она ухудшается вместе с изменением мозга; среди людей идиотизм связан с малым или уродливым черепом; умственное напряжение даёт головную боль; опий, сотрясение, перелом, кровоизлияние меняют мысль; интеллектуальные и моральные склонности наследуются вместе с физической организацией. Далее он излагает элементарную психологию. Внимание это акт воли, фиксирующий орган на ощущении: смотреть — значит видеть с вниманием; слушать — слышать с вниманием; нюхать — активно направлять обоняние; смаковать — анализировать вкус. Память это сохранение и воспроизведение следа впечатления, а воображение это способность воспроизводить идеи с их связями, а также произвольно комбинировать их, создавая «монстров» и ложные суждения. Само суждение это сравнение идей и признание их отношения; а рассуждение представляет собой цепь из суждений. Здесь он даёт очень материалистический пример фантомных болей. После ампутации больные чувствуют боль в несуществующей стопе или ноге. Ришеран не считает, что мозг «ошибается» в простом смысле, он воспроизводит прежние движения и прежние боли по памяти. Выходит, что ощущение не обязано иметь актуальный внешний орган; оно может быть воспроизведено мозгом как след прежнего состояния. Здесь он прямо указывает на Локка, как на источник своих мыслей о психологии, и по сути детально пересказывает общую схему сенсуализма, в историческом контексте её возникновения, и с теми дополнениями, которые сделал Кабанис и другие идеологи.
Кондильяк, Дестют де Траси, язык и идеи
Ришеран отдаёт должное Кондильяку: вместе с ним, он отвергает врожденные идеи, считает все ощущения чисто внутренними качествами мозга, а не качествами самих вещей; и отдельно хвалит Кондильяка за то, что тот доказал необходимость знаков для формирования и выражения идей. Язык нужен не только для разговора, но и для мысли. Без знаков идеи были бы изолированными, не удерживались бы памятью, не соединялись бы в системы. Животные остаются в «вечном детстве» именно потому, что не имеют системы знаков для передачи опыта потомкам и сородичам. Он ссылается на Локка, Ла Кондамина, Кондильяка и приводит примеры народов с ограниченным счётом. Если язык не имеет знаков для больших чисел, сама идея больших чисел почти недоступна. Развитие языка связано с климатом, образом жизни, богатством впечатлений, цивилизацией. Бедность языка у жителей суровых или однообразных мест объясняется бедностью привычных впечатлений. Он даже говорит о повторяемости образов в оссианической поэзии и библейских книгах как симптоме ограниченной среды или уровня цивилизации. Но затем он говорит, что Кондильяк не вполне ясно разделил способности ума. Здесь выше всех для него Дестют де Траси.
«Хотя Кондильяк во многих местах своих сочинений утверждал, что все действия души суть лишь само ощущение, принимающее различные формы, и что все её способности заключены в способности чувствовать, — то, как он анализировал мысль, всё ещё оставляет много сомнений и неясностей относительно истинного характера и относительной важности каждой из этих способностей. Заслуга рассеять туман, всё еще омрачавший эту часть метафизики, была зарезервирована за г-ном де Траси».
Из книги «Éléments d’idéologie» он берёт основную схему, и во многом повторяет тоже самое изложение сенсуализма, что уже делал до этого раньше, но просто немного детальнее. Мыслить — значит чувствовать; чувствовать для нас почти то же, что существовать, потому что ощущения дают сознание существования. Идеи бывают ощущениями, воспоминаниями, отношениями или желаниями. Поэтому способность мыслить делится на чувствительность, память, суждение и волю. И так далее и т.п. Здесь Ришеран прямо встраивает себя в линию Локка, Кондильяка, Кабаниса, Дестюта де Траси. Последи похвал этой традиции он даже цитирует Дидро:
«Нельзя не признать огромных заслуг, оказанных Кондильяком аналитической науке о разуме: он натурализовал у нас философию Локка, этого истинного создателя психологии. Медицина вправе гордиться тем, что взрастила Локка и Кабаниса — факт примечательный и в то же время естественный; ибо, как красноречиво сказал Дидро: «Только тому, кто занимался медициной, подобает писать о метафизике: лишь он видел феномены, машину в покое или в ярости, слабую или мощную, здоровую или сломленную, в бреду или в порядке; последовательно ничтожную, просвещенную, тупую, шумную, немую, оцепенелую, живую или мертвую».
Дальше идут длинные разделы про безумие, идиотизм, сон, сомнамбулизм и т.д. А завершает главу об ощущениях раздел с критикой чудес, магнетизма и «переноса чувств». Поскольку ощущение совершается через неизвестный агент и напоминает электричество или магнетизм, вокруг него возникло огромное поле шарлатанства. Для объяснения ощущений придумывали самые безумные теории. Он разбирает историю лионского врача Пететена, который описывал девушку, будто бы видевшую, слышавшую, обонявшую, вкушавшую и осязавшую через пальцы рук и ног. Он якобы клал бриошь на область желудка, и больная чувствовала вкус; она будто бы видела внутренность своего тела, угадывала предметы в карманах, считала монеты. Но чудо прекращалось, если предметы покрывали шёлком, воском или другими плохими проводниками электричества. Пететен даже утверждал, что больная читала невысказанные мысли. Ришеран тут не церемонится. История совершенно невероятна, свидетель всего один, дата и лицо неясны. Это настолько шаткие основания, что автор мог сочинить рассказ ради защиты своей системы «электричества человеческого тела». В месмеризм Ришеран решительно отказывается верить.
Оставшиеся главы
Мы остановились на главе об ощущениях особенно подробно из-за её особенной значимости для традиции эпикурейского сенсуализма. За ней следует девятая глава — о движениях. Ришеран переходит от ощущений к активной стороне жизни отношения с внешним миром, к мышцам, воле, нервам, костям, суставам, стоянию, ходьбе, бегу, прыжку, плаванию, полёту, ползанию и жестикуляции. В основном это скучная физиология, описание структуры мышц и т.д. и среди прочего здесь часто упоминается Гумбольдт, проводивший опыты по мышечной сокращаемости. Но интересной глава начинает быть к моменту введения темы электричества, как проводника нервов и одной из причин жизни. Конечно же, Ришеран не принимает полного отождествления жизни, нервной силы и электричества. Он излагает немецкую натурфилософскую линию — Прохазка, Шпренгель, Риттер, Гильдебрандт, Аутенрит и другие: всё в природе есть притяжение и отталкивание, положительное и отрицательное, полярность, магнетизм, электричество, свет, тепло, звук, гальванизм. Он даже позволяет себе широкий космологический пассаж: может быть, существует один универсальный принцип, напоминающий древнюю anima mundi, мировую душу; может быть, материя не инертна, а сама содержит активные силы. Но после изложения всех аргументов и экспериментов сторонников животного электричества, Ришеран отказывается считать доказанной даже аналогию.
- Первый довод против этой системы: один и тот же электрический флюид не объясняет разнообразия нервных функций — зрение, слух, волю, чувствительность, пищеварение.
- Второй довод: опыты Персона показывают, что нервы плохо проводят обычное электричество.
- Третий: ток не идёт строго по нерву, а рассеивается по окружающим тканям.
- Четвёртый: нерв можно раздражить не только током, но и механически или химически, и результат будет сходен; значит, электричество — лишь один из раздражителей, а не сущность нервного действия.
- Пятый: опыты Нобили о направлении тока и различии чувствительности/движения были опровергнуты Персоном.
- Шестой: при постоянном токе сокращение исчезает, а при прекращении тока снова появляется; следовательно, сокращение зависит не от самого электрического тока, а от неизвестной модификации нерва.
Финальный вывод Ришерана строг. Нельзя считать, что нервы при жизни пересекаются электрическими токами, объясняющими движение, ощущение, питание, секрецию и теплообразование. Дальне излагается состав костей, структура скелета, разновидности мышечных усилий, вариантов принимаемых человеком фигур и поз (стоять, лежать, и т.д.), балансировки для прямохождения, физиологии бега, плавания, а для других животных ещё и полета и т.д.
Десятая глава повествует о голосе, что включает анализ гортани и других органов, описывает тембры, возрастные изменения голоса, пение; излагается и вся история изучения темы голоса, с кучей ссылок на источники, и формирование человеческой членораздельной речи, и все другое, что может быть связано с этим вопросом. В одиннадцатой главе, о связи функций между собой. Ришеран будет сводить вместе дыхание, кровообращение, мозг, сердце, асфиксию и смерть. Он начинает с общего принципа: все функции, которые он раньше рассматривал по отдельности, в живом теле совершаются одновременно и зависят друг от друга. У неорганического тела индивидуальность заключена в его составных молекулах; у живого существа индивидуальность создаётся совокупностью функций. Он делит связи между функциями на три рода: механические, функциональные и симпатические. Пересказывать детали слишком долго, да и не особо нужно. Эта глава нужна Ришерану, чтобы разрушить слишком учебное впечатление от предыдущих глав. Он вынужден был рассматривать пищеварение, всасывание, кровь, дыхание, тепло, секреции, питание, ощущения, движения и голос отдельно. Но живой организм не работает «по главам», здесь всё сцеплено. И в данной главе он как раз усиливает это ощущение всеобщей взаимосвязи и сложности организма.
В двенадцатой главе, после функций сохранения индивида Ришеран переходит к функциям сохранения вида. Глава включает различие полов, гермафродитизм, органы размножения, половое влечение, сперму, зачатие, споры о теориях генерации, беременность, развитие плода, плаценту, оболочки, роды, близнецов, суперфетацию, лактацию и первые изменения после рождения. Из интересных моментов, описывая патологии у женщин, он приводит наблюдение Кайо: женщина выросла со всеми внешними признаками женского пола, но при обследовании оказалось, что у неё нет матки и влагалище заканчивается слепым каналом. Она не менструировала, но в остальном имела женскую организацию и хорошее здоровье. Ришеран добавляет примечание, что у Ламетри в книге «Система Эпикура» есть аналогичное наблюдение. Это очень любопытное место. В споре против «маточного эссенциализма» (когда основой определения женщины является наличие матки) он фактически привлекает материалиста Ламетри как автора сходного клинического факта. В социальном отступлении Ришеран резко и откровенно патриархально пишет, что размножение будто бы является главным назначением женщины. Он ссылается на Русселя, мадам де Сталь, Фонтенеля и рассуждает о женщине через любовь, материнство и семейную функцию. Вылитый Кабанис.
Все остальные разделы, с детальными описаниями размножения и всех этапов развития плода, процесса беременности и т.д. — ничем не примечательны. Вообще вся эта глава у Ришерана двойственная. С одной стороны, в ней много старой половой антропологии, патриархальных формул о «назначении женщины», элементов френологии, спорной статистики и наивных рассуждений о наследственности. Это надо фильтровать. С другой стороны, именно здесь очень силён его физиологический натурализм. Размножение объясняется не божественным чудом, не «семенным духом», а органами, секретами, кровью, яичниками, сперматозоидами, маточными трубами, плацентой, эмбриональным развитием, материнским обменом и послеродовой лактацией. Он старается быть приземленным, и это плюс.
Глава XIII называется «История возрастов, темпераментов и разновидностей человеческого вида; о смерти и гниении». Это финальная глава трактата, больше всего напоминающая книгу Кабаниса по своему содержанию. Даже темпераменты у него, как и у Кабаниса (но без ссылки на автора) получают кроме стандартных четырех ещё два — нервный и мышечный. Доходя до разновидностей человека, Ришеран пользуется расовой классификацией начала XIX века и смешивает анатомические признаки, климат, культуру, нравы и политические суждения. Он выделяет несколько крупных групп: арабо-европейскую, негрскую, монгольскую и гиперборейскую. При обсуждении африканцев он повторяет типичные расистские схемы своей эпохи: говорит о форме головы, близости к орангутану, об интермаксиллярных костях, о большей склонности к танцу, музыке, фехтованию, чем к «рефлексивному» интеллекту. Он также приводит Вольнея, который пытался объяснить черты лица действием жары и света: лицо, якобы, постоянно сжимается от солнечного блеска и жара, и это постепенно влияет на твёрдые части. Дальше он хотел бы говорить о моральных различиях народов, но признаёт, что это выходит за рамки физиологии. Однако он всё равно делает характерное отступление: противопоставляет европейскую активность, изменчивость и беспокойство азиатскому флегматизму и устойчивости; рассуждает о влиянии плодородия почвы, мягкости климата, обычаев, религии, каст и политических институтов.
О старости и смерти снова же, разделы ничем не выразительны. Интересны разве что попытки статистического анализа продолжительности жизни и тот факт, что вся книга заканчивается темой гниения. В философском финале Ришеран возвращается к круговороту материи. Индивиды умирают, виды продолжаются. Жизнь рождается из смерти, материалы организованных тел входят в новые комбинации и служат образованию новых существ. Нет абсолютной гибели материи, есть распад соединений и переход элементов в новые формы.
В рассмотренных главах Ришеран выстраивает физиологическую антропологию переходного типа: человек у него уже организованная система обменов, раздражений, движений и связей. Жизнь определяется не как особая субстанция, а как совокупность явлений в организованном теле. Главная ценность книги состоит в сдвиге от метафизики к физиологии. Ришеран ещё не радикальный материалист: он сохраняет язык «жизненной силы», симпатий, органического принципа, электрических аналогий и иногда уступает старой натурфилософии. Но практически он постоянно работает против спиритуализма. Мысль зависит от мозга, ощущение от органов чувств и нервов, страсти — от телесной организации и т.д. Поэтому Ришеран важен не как законченный представитель материализма, а как промежуточное звено между Кабанисом, идеологами и позднейшим физиологическим материализмом XIX века. Его слабости очевидны. Это виталистские остатки, устаревшая химия, наивная эмбриология, френологические описания, расовые и гендерные предрассудки эпохи. Но направление в целом выбрано правильно. Человек объясняется через тело, а тело через организацию материи.