Немецкая классическая философия, или Просвещение в Германии

Автор текста: Friedrich Hohenstaufen

Версия на украинском

Смотрите также аналогичные статьи про Просвещение в Италии, Британии и Испании.

Остальные авторские статьи можно прочитать здесь

Французский эпикуреизм, или материализм, который всегда был тесно связан с сенсуалистической философией Локка, вовсе не умер после ВФР, как это обычно принято считать. Представляется почти очевидным, что какие-то его элементы встречаются даже в романтической литературе, хотя бы по инерции; однако он сохраняется даже в качестве видной философской школы, так называемых «идеологов», влияние которых оставалось сильным в 1820-е годы, уже после смерти Наполеона и начала открытого засилья политических консерваторов. Примерно до того же времени такие страны, как Италия и Испания — просто следовали за французами и англичанами, и перенимали их идеи, как последние веяния моды. Однако при этом обычно считается, что популярность этой традиции была перекрыта Немецкой философией (Кант, Фихте, Шеллинг, Гегель и т.д.). Она развивалась отдельно, на совсем других, более духовных и тонких основаниях, заполонила Восточную Европу и почти сразу после ВФР смогла завоевать почти весь Запад. В каком-то смысле это действительно так, но временные рамки при этом серьезно преувеличены. Только ближе к концу 20-х и началу 30-х годов XIX века французские гегельянцы начали активно вытеснять как идеологов, так и всех других наследников французского энциклопедизма, выступая под вывеской «психологизма» и «эклектизма». И только тогда романтизм наконец-то начинает уверенно пересиливать Просвещение во всех трех романских странах Западной Европы. Но если отвлечься от Франции и её подражателей, то мы хорошо знаем, что в Англии немецкая философия не смогла пустить сильных корней даже в 30-е или 40-е годы, и что там укрепился как раз наследник эпикурейской традиции — т.е. утилитаризм Джереми Бентама и Джеймса Милля. Более того, там возникают и довольно сильные формы чистого материализма (Белшем, Морган, Лоуренс, Карлайл), или близкие к материализму школы френологии (Комб, Эллиотсон, Энглдью). Симпатии к материалистической мысли выражали даже такие известные английские поэты, как Шелли и Байрон. А в США эпикурейцы представлены президентом Томасом Джефферсоном, под патронажем которого там активно работал популяризатор материализма и крупнейший химик страны Томас Купер. И это далеко не все примеры, которые показывают, что материализм не сдавался ещё несколько десятилетий после того, как был казнен Робеспьер.

Но это англо-французская зона влияния, с сильными материалистическими традициями. Современному мракобесу, который привык от Декарта сразу перескакивать к Канту, и при этом полностью игнорировать всё, что не является милой ему духовной белибердой, ещё не так трудно будет принять, что в этих развратных странах могла долго удерживаться развратная философия. Теперь давайте допустим, что в мировых масштабах популярность утилитаризма была второстепенной, и что к 40-м годам XIX века победа немцев стала почти безоговорочной. Давайте забудем о том колоссальном влиянии, которое имели позитивисты в 60-70-е годы XIX века, прямо связывающие себя с Просветителями. Если специально провести себе литературную лоботомию, и не читать ничего, кроме книг из идеалистического пузыря, тогда создается впечатление, что немцы смогли завоевать своими идеями почти весь цивилизованный мир. Кто только не знает о их колоссальном влиянии на мыслителей Российской Империи! Даже в Италии, где было сильным желание подражать французам, и даже была мощная школа местных «идеологов» — к началу 1830-х этот период стирается до такой степени, будто бы его никогда и не существовало. И даже после взлета позитивистов, немецкие же ученые (Гельмгольц и т.д.) смогли его обезвредить и создать новые его издания, которые наносили удар по материализму непропорционально более сильный, чем по мистическим интерпретациям науки. После этого победившие спиритуалистическое школы приложили максимум усилий, чтобы подвернуть материалистическое прошлое в своих странах проклятию памяти.

И эта борьба была нешуточной, где обе стороны прекрасно осознавали свою принципиальную несогласуемость. Возможно поэтому менее ограниченным читателям, которые способны прочитать хотя бы немного больше, чем предлагается в школьной программе классицизма, начинает казаться, что два основных лагеря разделялись не только идейно, но и пространственно (в общем-то до сих пор следы этого можно найти в разделении на континенталов и островитян/аналитиков). Немцы до такой степени антиподы французов и англичан, что они всецело отданы духовным исканиям и отвлекаются от всего бренного и плотского. Такой схематизм очень удобный, чтобы разделить Европу на сферы влияния, и объяснять культурно-политический консерватизм Пруссии через её идеалистическую и архаичную философию (и наоборот, платонические корни философии через общий консерватизм культуры). Однако, как бы это ни было удобно для обобщений, но на самом деле даже во Франции и Британии XVIII века, на пике популярности школы Локка, всегда оставались философы, которые оппонировали Просветителям, и которых численно было даже больше. Не только официальные представители церкви и государства, но и профессиональные философы-идеалисты никуда не исчезали. И точно также в Германии, несмотря на доминирование консервативных школ, всегда были немногочисленные, но иногда даже заметные франкофилы, которые могли поддерживать отдельные элементы материалистической традиции. Во все времена, везде и всегда — существуют все (!) архетипические школы мысли, и почти не бывает такого, чтобы какая-то школа совершенно отсутствовала. Вопрос только в соотношении сил, в представленности разных групп. Проще говоря, если в Германии XVIII века соотношение консерваторов и либералов в публичной и тиражируемой литературе можно представить условными 80/20, то во Франции это будет 10/90, а в Англии условно 30/70. Поэтому, рассматривая Германию и её период Просвещения, мы не будем обращаться к заезженным мыслителям контр-Просвещения, таким как Лейбниц, Вольф, Кант, Гаман, Якоби и т.д. Обычно их приводят в пример по всего двум банальным причинам: (1) потому что они жили во временные рамки, которые принято называть «эпоха Просвещения», (2) и потому, что они банально популярны и узнаваемы, усилиями победившего лагеря мракобесов-классицистов. Но как это не удивительно, даже здесь можно найти альтернативы, которые могут называться Просветителям в классическом, французском смысле этого слова.

— I —
Краткая предыстория немецкого свободомыслия

Теперь, когда 90% читателей этой статьи бросили её, вознегодовав на несколько резких выражений в адрес их любимых писателей, можно перейти к той информации, которая им никогда бы и не пригодилась — к истории настоящей философии. Первым делом нас должны интересовать наследники традиции Локка, Гассенди и Гоббса, но также ограниченную пригодность могут иметь материалистические спинозисты (в духе Толанда), или даже просто сильные для того времени ученые-физиологи и механистические физики. И начнем мы, хотя и совсем коротко, с современников Локка, хотя классическое Просвещение относится уже скорее к 1690-1780м годам. И учитывая, что это все же Германия, где сильный перевес имеют консервативные настроения, то чистых радикалов здесь найти не так просто, и поэтому даже близкие союзники для материалистической традиции мысли здесь очень сильно испорчены. Но как бы то ни было, давайте начнем наш обзор. Первым здесь, пожалуй, стоит рассмотреть Маттиаса Кнутцена (1646-1674). Он считается одним из первым людей в истории Европы, кто открыто назвал себя атеистом. Кнутцен отрицал бытие Бога, критиковал церковь и призывал людей руководствоваться только совестью и разумом. И он был в свое время достаточно заметным и скандальным автором, настолько, что даже знаменитый Пьер Бейль включил Кнутцена в свой «Исторический и критический словарь». Помнили о нем в Германии ещё даже в середине и конце XVIII века, когда его периодически критиковали в обзорах новейшей философии. Затем можно вспомнить про такого рационалиста-эклектика, как Фридрих Вильгельм Штош (1648-1704). В знаменитой «Истории материализма» Ланге выставляет его как одного из авторов, которые заразили Германию англо-французскими идеями. Его книга «Гармония разума и веры» (1692) вызвала большой резонанс среди протестантского духовенства, поскольку в ней Штош ссылался на концепцию субстанции Спинозы, прослеживал происхождение души вплоть до материалистического объяснения, и отождествлял свободу воли с детерминизмом. Эта книга была внесена в список запрещенных книг в 1693 году и публично сожжена, ещё через год владение книгой было запрещено на всех кафедрах берлинских церквей, под угрозой штрафа в 500 талеров или телесного наказания; а потом и вовсе попытались создать целую комиссию экспертов, чтобы проверить автора на предмет его атеизма. Под таким давлением автор публично отрекся от своих идей, хотя на самом деле никогда от них не отказывался. Сюда же относится и более поздний автор Теодор Людвиг Лау (1670-1740), немецкий юрист и вольнодумец, известный своими радикальными трудами. Как и Штош, он происходит из респектабельной семьи, имел дворянский титул и связи, доходящие до герцогов и королей; это не какой-то вторичный маргинал. Однако Лау, прекрасно зная о всех рисках, всё же опубликовал свои деистско-спинозистские взгляды в работах 1717 и 1719 годов, где он принял материалистическую и пантеистическую интерпретацию «Этики» Спинозы, разделяемую Штошем. Само собой, что и работы Лау были быстро запрещены. После этого он вернулся в свой родной город в 1727 году, и столкнулся там с трудностями, когда всем стало известно об авторстве его книг. С 1736 года он жил в Альтоне (пригород Гамбурга) под вымышленным именем и умер в нищете. В таком же духе писали свои работы и врач-алхимик Иоганн Конрад Диппель (1673-1734), и спинозист Габриэль Вагнер (1660-1717), но на их фигурах мы не будем отдельно останавливаться.

Выглядит уже неплохо, но и это ещё далеко не всё. Более развитое немецкое свободомыслие появляется ближе к середине XVIII века. Тогда, вполне себе верующий протестант-пиетист Иоганн Кристиан Эдельман (1698-1767), вдохновлённый трудами Спинозы, написал трехтомное сочинение «Моисей с открытым лицом» (1740). Правда, в третьем томе этой книги он резко критиковал Маттиаса Кнутцена. Но даже эти нападки на атеизм не помогли ему, и правительство распорядилось о конфискации этой работы. В 1741 году Эдельман покинул Берлебург и поселился в графстве Гахенбург. Пережив своеобразный кризис веры, в 1743 году он написал деистический трактат «Божественность разума». Он верил, что Иисус «был истинным человеком, подобным нам, и во всех отношениях, без исключения, обладал нашей природой и характеристиками», и поэтому следует изучать «повествования нашей Библии так же, как и другие книги, которые другие люди могут считать священными писаниями». Однако любой, кто предпримет такие критические исследования относительно предполагаемого «чудесного рождения девственницы без вмешательства мужчины», вскоре будет назван «еретиком». Его рассуждения, даже при том, что он вполне верующий человек, иногда на удивление агрессивны:

«Устрашающее утверждение, что их Библия продиктована Святым Духом, пугает лишь тех, кто еще не познал Бога и Его Духа. Но тот, кто знает, как появились эти и все другие божественно ниспосланные писания, какие намерения стояли за их навязыванием людям, какие интриги были замешаны, и как они в конечном итоге достигли своего нынешнего распространения, больше не сможет быть обманутым глупцом. С другой стороны, как разумный человек, он покажет суеверной противоположности скорее делами, чем пустыми словами, что он может быть более честным, благочестивым и праведным даже без таких правил, чем все те, кто все еще чувствует себя скованным подобными принудительными мерами, скорее из страха перед временным наказанием, чем из истинной любви к Богу и ближнему».

В 1744 году Эдельман переехал в Нойвид, и каким-то образом даже оказался в тюрьме, откуда сбежал только в 1746 году. После непродолжительного пребывания в Брауншвейге в 1746 году Эдельман переехал в Альтону (место, где за шесть лет до этого умер вольнодумец Лау). Его многочисленные статьи постоянно оказывались жертвами публичных сожжений палачами. И вот, в 1749 году Эдельман оказывается при дворе прусского короля Фридриха II, но при условии, что он воздержится от дальнейших публикаций. С тех пор Эдельман жил уединенной жизнью в Берлине, аж до своей смерти от инсульта в 1767 году. Есть сведения, что он был членом масонского общества в Гамбурге. И когда лево-гегельянец Бруно Бауэр (ещё друг Маркса в это время) в 1843 году написал книгу об «атеистическом Просвещении прошлого века», которую он назвал «Открытое христианство» в знак уважения к Гольбаху, он заметил в предисловии: «Из немецких мыслителей Просвещения прошлого века мы могли бы использовать Эдельмана… только как союзника». С их точки зрения, труды Эдельмана предвосхитили ряд идей фейербаховского атеизма.

Ещё один теолог, который вдруг занялся рационалистической библейской критикой — Иоганн Лоренц Шмидт (1702-1749), был лично знаком с Лау и Эдельманом в то время, когда сам жил в Альтоне. По сути, здесь даже вырисовывается некий гамбургский, или «альтонский кружок» вольнодумцев 1730х годов. Но вообще Шмидт был фанатом философии Вольфа (т.е. традиции Декарта-Лейбница), и находился далековато от просветительского сенсуализма. Выделяется в хорошую сторону он только своей позицией по поводу религии. Его главная работа — перевод Библии 1735 года. В своем вольном переводе Шмидт сосредоточился на буквальном значении текстов, и выступил против мистико-аллегорической или христианско-мессианской интерпретации, и даже изменил отрывки, в которых Бог говорит или действует непосредственно. Так, он перевел Бытие 1:3 как «Вскоре на том же [т. е. на земле] явилось нечто светлое, как того требовал божественный замысел». Он объяснял истории о чудесах либо как естественные явления, либо как отражение непросвещенных представлений людей того времени. Перевод сопровождался в общей сложности 1592 примечаниями, в которых был представлен буквальный перевод еврейских слов и исторический контекст, подтверждающий вольный перевод Шмидта. Эта работа вызвала бурю негодования среди ортодоксальных лютеран и пиетистов, которые увидели, как Библия Лютера подвергается критике, а традиционное учение о боговдохновенности Писания ставится под сомнение. Впоследствии, до 1746 года, он жил под именем Шрёдер, работая переводчиком и учителем у Германа Самуэля Реймаруса (1694-1768) в Гамбурге и Альтоне. Среди переведенных Шмидтом работ были посмертные труды Спинозы, «Opera postuma», опубликованная не под именем Спинозы, а только с инициалами Б. д. С., и «Христианство, столь же древнее, как и сотворение мира» Мэттью Тиндала. В конце 1746 года, еще до Готхольда Эфраима Лессинга, он получил должность придворного математика в Вольфенбюттеле, снова под именем Шрёдер.

Вышеупомянутый Реймарус — и сам был деистом и библейским критиком, при чем к середине XVIII века стал крупнейшим представителем этого направления. Его собственные философские работы начались в 1754 году с публикации десяти трактатов «Наиболее важные истины естественной религии» — труда, благодаря которому он зарекомендовал себя как типичный представитель немецкого Просвещения и «философски проницательный защитник христианской веры от атеизма французского или английского типа». За этим весьма успешным трудом вскоре последовала работа «Учение о разуме как наставление для правильного использования разума в познании истины» (1756), и трактат «Общие соображения об инстинктах животных» (1760), которым он заложил основы современной психологии животных. Благодаря этому обширному и многогранному труду Реймарус уже при жизни считался одним из важнейших представителей просвещенной и «народной» философии здравомыслия. И всеми современниками он считался автором скорее консервативным и крайне набожным. Однако свое важнейшее произведение, «Апология или защита рациональных поклонников Бога», антихристианская брошюра беспрецедентной остроты, над которой он работал с 1736 по 1768 год параллельно со своей официальной работой, Реймарус не осмеливался публиковать при жизни, опасаясь за свое существование. Как он сам писал в «Предварительном отчете к Апологии»:

«Пусть эта запись останется скрытой, для использования проницательными друзьями; по моей воле она не будет опубликована в печати до тех пор, пока времена не будут просвещены».

После смерти Реймаруса — знаменитый просветитель Лессинг, через своих друзей, знакомых с детьми Реймаруса, приобрел более раннюю версию «Апологии» и начал публиковать отрывки из нее по частям в 1774 году, под названием «Фрагменты неназванного лица». Чтобы защитить семью Реймаруса, он не раскрыл имя автора, и как на вероятного автора он намекал на имя Шмидта, поскольку у того не было никаких потомков. Действительно, представители ортодоксии с возмущением отреагировали на публикацию Лессингом фрагментов. Только в 1814 году, когда Альберт Генрих Реймарус завещал полный рукописный вариант «Апологии» Гамбургской библиотеке, настоящая личность автора наконец была выяснена.

Этот «Спор о фрагментах» (нем. Fragmentenstreit) вообще стоит особняком в истории немецкой мысли. Это была одна из крупнейших религиозно-философских дискуссий в 1774–1780 годах, которая стала поворотным моментом в истории богословия, заложив основы историко-критического метода изучения Библии, и стала важнейшей вехой в борьбе за свободу слова и веротерпимость. Тексты Реймаруса, опубликованные Лессингом, наносили удар по самим основам ортодоксального христианства. Основные тезисы фрагментов сводились к следующему:

Отрицание чудес и откровения. Реймарус утверждал, что Бог проявляет себя только через законы природы, а любые описания чудес в Библии — это либо метафоры, либо вымысел, либо обман.
Историческая критика Ветхого Завета. Переход через Красное море Реймарус описывал не как чудо, а как использование отлива, а многих библейских патриархов он выставлял людьми с сомнительной моралью.
Разделение Иисуса и апостолов. В самом радикальном фрагменте («О цели Иисуса и его учеников») утверждалось, что Иисус был лишь еврейским политическим мессией, который хотел освободить Иудею от римлян, но потерпел неудачу и был казнен. Апостолы же, по мнению Реймаруса, не желая возвращаться к тяжелому труду, выдумали историю о воскресении, выкрали тело и создали новую религию.

Сам Лессинг не разделял столь радикальных взглядов Реймаруса. Он опубликовал фрагменты не для того, чтобы уничтожить религию, а чтобы «растормошить» сонное, догматичное богословие своего времени. Лессинг считал, что истина рождается только в свободной дискуссии. Публикация вызвала бурю. Против Лессинга выступили многие ортодоксальные лютеранские богословы, но главным его оппонентом стал влиятельный гамбургский пастор Иоганн Мельхиор Гёце. Он обвинил Лессинга в богохульстве, подрыве устоев государства и морали, и потребовал вмешательства властей. В ответ Лессинг написал серию блестящих и язвительных памфлетов, вошедших в историю как «Анти-Гёце» (1778). В этих текстах Лессинг сформулировал свой главный теологический аргумент: буква Библии и дух религии — не одно и то же. Религия существовала до того, как была записана Библия (христианство было до Нового Завета). Следовательно, даже если исторические факты в Библии можно оспорить, то это не уничтожает внутреннюю, моральную истину христианства. Лессинг говорил о «широком и уродливом рве истории», который невозможно перепрыгнуть, и нельзя строить свою веру исключительно на исторических доказательствах событий тысячелетней давности. Лишенный возможности вести прямую богословскую полемику, Лессинг переносит свои идеи на сцену и пишет знаменитую пьесу «Натан Мудрый» — манифест религиозной терпимости. Под конец этого конфликта Лессинг публикует трактат «Воспитание человеческого рода» (1780), где описывает религии как исторические этапы взросления человечества на пути к чистому разуму и морали.

«Спор о фрагментах» серьезно изменил интеллектуальный ландшафт Европы. Во-первых, он дал старт поискам «исторического Иисуса», попыткам ученых (позже это будут Давид Штраус, Эрнест Ренан и другие) отделить реальную историческую личность из Назарета от догматического образа Христа. Во-вторых, Лессинг своей непреклонностью доказал, что религиозные тексты могут и должны подвергаться такому же рациональному и историческому анализу, как и любые другие древние документы. Разве не поразительно, что почва для теорий Фейербаха уже была почти готова в 1720-70х годах XVIII века, до всяких младогегельянцев!

Герман Самуэль Реймарус (1749) — авт. Герлов Хиддинги

— II —
Начало немецкого эмпиризма

В то же время, на фоне этих первых ростков радикальной критики Библии в духе Толанда, немецкая философия начинает первые попытки совершить эклектический синтез рационализма Декарта-Лейбница и сенсуализма Локка. По сути, чем-то подобным занимается даже последний крупный представитель рационализма — Христиан Вольф (1679-1754). Он вообще скорее враждебный философ для эпикурейского материализма, и гораздо более враждебный, чем Спиноза, но парадоксальным образом его трудами в Германии начинает получать признание т.н. эмпирическая психология. Какие-то мелкие ростки адекватности здесь уже возникают. Считается, что система Вольфа была основной формой Просвещения в Германии до появления работ Канта. Рядом с ним, как первого просветителя этой страны часто называют ещё Христиана Томазия (1655-1728), который ещё более слаб как философ, и его заслуга скорее в том, что он призывал писать научные и философские работы на народном языке, и без засилья средневековой схоластики. Но с нашей точки зрения любой из уже названных авторов — Кнутцен, Шотш, Лау, Эдельман, Шмидт, Реймарус или даже Лессинг — на целую голову выше таких ничтожеств, как Вольф и Томазий. Идеи этих двоих органически продолжает Александр Готлиб Баумгартен (1717-1762), известный тем, что создал сам термин «эстетика» в понимании близком к современному. В целом это типичный автор школы Лейбница, которым к тому же восхищался Кант, т.е. это абсолютный идиот, которого не стоит читать иначе как ради изучения идиотизма, платонизма и долгой истории человеческих глупостей. И все же, по крайней мере Баумгартен легитимизирует чувственное познание через свое понимание эстетики, и, таким образом, он открывает путь к последующим попыткам синтеза рационализма и сенсуализма. Одна из ранних попыток этого синтеза была сделана важнейшим учеником Баумгартена, который создал мостик к позднейшему кантианству — это был Георг Фридрих Майер (1718-1777). В основном он был простым популяризатором и систематиком идей Баумгартена, но он более прямолинейно и сознательно вводил элементы эмпирической теории познания Джона Локка. Кстати, одной из важных причин для смены его позиций стало, как это ни странно, отношение к животным. В 1749 году Майер написал «Попытку новой структуры обучения, основанной на душах животных» (Versuch eines neuen Lehrgebäudes von den Seelen der Thiere), в которой он приписывал одинаковые чувственные восприятия как животным, так и человеку. Майер наделял животных воображением, интеллектом, способностью к суждению, памятью, языком, удовольствием и неудовольствием. Он считал, что животные способны любить и что их души вечны, ибо Бог ничего не может разрушить. Майер яростно противостоял механистическим взглядам Рене Декарта, и считал, что Бог наделил животных душами, чтобы они наслаждались его творением, и после смерти душа животного может достичь следующего этапа воплощения, пока наконец не станет человеческой душой. Однако, его доктрина метемпсихоза не основывалась на уважении к жизни животных или их благополучию. Напротив, Мейер выступал за убийство животных из-за своего необычного убеждения, что это ускорит пробуждение их душ.

И наконец, в Германии наконец появляется неплохой ранний эмпирик — Андреас Рюдигер (1673-1731). Хотя он был учеником Томазия, и скорее современник Вольфа, и потому предшествует Майеру и Баумгартену, но при этом он пытается двигаться ещё дальше от рационалистической метафизики. Возможно, степень адекватности у него выросла из-за занятий физикой и медицинской практикой, кто знает. Но в целом как философ, Рюдигер всё же был эклектиком. С одной стороны, он выступал против некоторых положений Лейбница и Вольфа, например, против учения о врождённых идеях и предустановленной гармонии, а также против использованиями ими строгих систематизаций и математических подходов. И даже более того, утверждал, что душа протяжённа, и что все наши представления и идеи происходят из чувств. Рюдигер придерживался радикальной версии теории influxus physicus, утверждая, что протяженная в пространстве душа взаимодействует с телом не через шишковидную железу Декарта, а путем непосредственного физического контакта, локализуясь преимущественно в мозжечке. Однако, с другой стороны, в своей натурфилософии он искал посредника между механическими идеями Декарта и мистической концепцией Роберта Фладда, и больше склонялся к последней, в то время как в области практической философии он в значительной степени следовал за своим учителем Томазиусом. Основанием всей философии Рюдигера является представление о Боге. Это Бог предписывает людям свою волю как закон; добродетельные люди — те, которые исполняют эту волю. Но уверенность в существовании Бога и бессмертии души следует черпать не из откровения, а из разума, предоставленного самому себе. Не рыба, ни мясо, но в принципе может считаться очередным ответвлением материалистической трактовки Спинозы.

Все рассмотренные до сих пор авторы, при всех своих плюсах, не были совсем уж радикальными, и тот же Реймарус осуждал французских материалистов, но даже раньше, чем большинство из них, в Германии появились авторы, которые находились гораздо ближе к классическому материализму. Среди них — немецкий медик Урбан Готфрид Бухер (1679-1724). Это тоже не какой-то вторичный автор, а личный врач губернатора Саксонии, признанный авторитет. Однако его важнейшая книга, анонимно опубликованная в 1713 году «Переписка о сущности души» — считается важнейшим вкладом немецких вольнодумцев в критику спиритуалистической рациональной психологии. Изложенная в «письмах» позиция представляет собой материализм, основанный на медицинских и философских источниках (включая Гоббса), на основе чего также намечается сенсуалистическая эпистемология. Считается, что Бухер доказывал, что идеи являются продуктом деятельности мозговых волокон, которые берут своё начало из органов чувств. Если это так, то он один из самых ранних авторов в Европе, кто доказывал бы такие идеи, почти в духе англичанина Гартли. Как недооцененного немецкого материалиста о нем упоминает даже Ланге в своей «Истории материализма». Говорят также, что есть свидетельства того, что его труды могли повлиять на мировоззрение Ламетри. К подобному радикализму, по мнению Ланге, был близок и глава немецких ятрохимиков, медик Михаэль Эттмюллер (1644-1683), а также медик Панкратий Вольф (1674-1726), который выступил за человека-машину ещё в 1697 году. Правда, Вольфа чаще всего сравнивают со Штошем (см. глава I выше). Оба этих врача, Эттмюллер и Панкратий — были прямо связаны с другим, менее радикальным, но вполне механистическим и близким к материализму врачом Фридрихом Хоффманном (1660-1742). Он тоже интересен, но мы все же ограничимся его учениками. Как и Бухер, Панкратий Вольф развивал идеи врачей-ятрохимиков уже до уровня так называемой ятромеханики. Врачи этой школы сыграли ключевую роль в подготовке почвы для радикального материализма Просвещения. В соответствии с идеями этой школы, Панкратий стремился объяснить все жизненные функции организма (дыхание, кровообращение, пищеварение) исключительно через законы механики, гидравлики и геометрии. Для ученых его круга человек был сложной «машиной», состоящей из трубок, насосов, рычагов и фильтров. Подобный подход отсекал средневековые представления об «археях», «жизненных духах» и мистических силах, управляющих телом. Примечательно, что Вольф преподавал в одном и том же городе, одновременно с Георгом Эрнстом Шталем — создателем теории анимизма и витализма, который утверждал, что телом управляет бессмертная душа. В Нидерландах идеи, подобные идеям Панкратия, Хоффманна и Эмтюллера — развивал знаменитый врач Герман Бургаве (1668-1738), который тоже выпадает из нашего рассмотрения. Он был немного менее радикален, чем Панкратий или Бухер, но в отличии от них — обладал общеевропейской славой, причем оказал решающее влияние на философию Ламетри, и на всю материалистическую физиологию XVIII века. Лучшим учеником Бургаве был швейцарский врач Альбрехт фон Галлер (1708-1777), который тоже выпадает из нашего обзора немцев, но который тоже обладал колоссальным влиянием на физиологию эпохи, и немало подтолкнул материалистов к их радикальным выводам о душе, которых сам Галлер старался не придерживаться. В общем, как не трудно заметить, в Германии ещё в начале XVIII века можно было найти достойные аналоги Бургаве и Галлера, которые могли бы породить собственного Ламетри.

Эту традицию подхватывает ещё один немецкий врач, физиолог и философ Иоганн Готтлоб Крюгер (1715-1759). Это был один из первых европейских ученых, кто описал животный магнетизм (позже он станет известен, как лже-наука под названием месмеризм). Как философ Крюгер был деистом. Он создал многотомный труд «Исследования природы» (1740-1749), который охватывал физиологию человека, учение о жизни, здоровье и болезнях. Крюгер начал проводить эксперименты, чтобы использовать электрический ток для лечения болезней (в то же время, когда совершал свои открытия Франклин, и ещё даже не начались открытия Вольта и Гальвани), а книга Крюгера «Экспериментальная психология» (1756) была одной из первых, где с научной точки зрения разбирались поведение и логика животных. Крюгер предположил, что сознание (душа) человека и его физическое тело тесно связаны, а нервы работают как система передачи сигналов. А кроме того, он преподавал философию и медицину, выступая блестящим популяризатором науки своего времени, и верил, что сложные медицинские знания можно и нужно объяснять просто и понятно для обычных людей. Своим стремлением создать экспериментальную теорию души Крюгер стал пионером современной эмпирической психологии, а позже Карл Филипп Мориц непосредственно развил работу Крюгера. Кстати, его племянницей была философ-феминистка Йоханна Шарлотта Унцер (урожденная Циглер) (1725-1799), ставшая в одно время поэтом-лауреатом Священной Римской Империи. В 1751 году она опубликовала «Очерк светской мудрости для женщин» с предисловием Крюгера; второе издание вышло в 1767 году. Она стремилась охватить как можно больше читательниц и способствовать женскому образованию, хотя сама, конечно, не была идейно близка к своему дяде (и мужу, см. дальше о нем), и скорее придерживалась позиций вольфианства.

— III —
Классический немецкий сенсуализм (от Тетенса до Лоссиуса)

Из всего, что мы рассмотрели в первых двух разделах, отлично видно, что к 1750-м годам в Германии уже было немалое количество сочинений с религиозной критикой, популяризацией сглаженных версий сенсуализма Локка и почти радикально-материалистической физиологией. Особенно сильны здесь Бюхер, Эттмюллер, Хоффманн, Панкратий и Крюгер. Это уже очень неплохо, но ещё далеко не всё! Дальше мы рассмотрим, так сказать, самые фундаментальные основы, методологический фон для развития классического Просвещения — открытых представителей сенсуалистической философии и популяризаторов Локка в Германии. Конечно, основные фигуры здесь далеко не так последовательны, как Кондильяк или Гельвеций во Франции, и большинство из этих сенсуалистов даже не материалисты, т.е. они уступают даже Бюхеру, но тем не менее, хотя бы для расширения контекста эпохи можно назвать несколько важных фигур. Начнем мы с немецко-датского философа и математика по имени Иоганн Николас Тетенс (1736-1807), просто потому, что его часто называли «немецким Локком», а в англоязычных странах его даже называют «немецким Юмом» (поскольку Тетенс один из первых обратил внимание немцев на этого философа). Что может быть лучше для того, чтобы находить наследников сенсуалистической традиции. Начиная с 1760 года он преподавал философию и физику в разных немецких университетах, но после переезда в Копенгаген в 1789 году стал чиновником в финансовой коллегии, а позже содиректором банка. Основной массив работ он написал между этими двумя датами, и касаются они банальных тем — доказательства бытия Бога, примирения философских крайностей, и выделяется он разве что усиленным желанием прописать философию языка, что в целом не такое уж и новаторство, учитывая что эта традиция ведется если не от самого Локка или Гоббса, то по крайней мере из многочисленных трудов итальянского Возрождения, когда на филологию обращали усиленное внимание. Главный труд Тетенса: «Философские очерки о человеческой природе и её развитии» (1776) представляет из себя психологический трактат, в котором автор пытается преодолеть как кажущиеся ему односторонности английской ассоциационной психологии Гартли и Пристли и сенсуализма Кондильяка, так и недостатки лейбнице-вольфовской монадологии. В ней Тетенс стремился к «психологическому анализу души», разделенной на мышление, чувство и волю, используя при этом научные методы. Впоследствии такой подход часто будет называться эмпирической психологией. Эта попытка ему, как и Ламберту, который оказал на него прямое влияние, в целом не удается.

По сути своей Тетенс был эклектиком, сочетавшим элементы эмпирической философии и вольфианского рационализма. Например, он берет у Лейбница учение о монадах, и душа является для него простой бестелесной сущностью, обладающей прирожденными ей необходимыми законами разума. Очевидно, что здесь сохраняется классический дуализм души и тела. И в то же время Тетенс примыкает к эмпирическому воззрению на происхождение идеи пространства из ассоциации зрительных и осязательных ощущений (учение Беркли), и для познания этой душе необходимо тело, обладающее телесными ощущениями. По мнению Когена, весьма вероятно, что Кант ознакомился с современными ему генетическими взглядами на происхождение идеи пространства именно из книги Тетенса. Несомненно, с другой стороны, и Кант оказал влияние на взгляды Тетенса своею диссертацией «De mundi sensiblilis atque intelligibilis forma et principiis», появившейся в 1770 г.; им навеяно, например, различение формальной и материальной стороны познания — активности разума и пассивности чувственности. В своих этических взглядах Тетенс примыкает к вольфианской школе и является скорее консерватором. Сам факт того, что и Ламберт, и Тетенс, разработали ещё до Канта большую часть его новой терминологии и идей, и то, что Кант читал книги их обоих и высоко их оценивал (даже думал посвятить свою «Критику…» Ламберту, но тот умер раньше) — всё это показывает, что Тетенс далеко не материалист, раз уж его высоко ценил настолько низкопробный и вторичный философ, каким был Кант. Тем не менее, сам факт таких попыток примирения сторон приносит на немецкоязычные земли новое изложение английских и французских сенсуалистов и материалистов, и это всё таки несомненная польза, как и Кант принес некоторую пользу, хотя бы тем, что популяризировал один из способов опровергать теологов, признав вопросы о существовании Бога принципиально неразрешимыми.

Вместе с эстетиком Иоганном Георгом Зульцером (1720-1779) Тетенс заменил аристотелевское двойственное деление душевных способностей (интеллект и воля) тройственным, выделив чувства в особую группу, находящуюся где-то посередине. Это тройственное деление душевных способностей было всецело принято Кантом и положено в основание его системы (три «критики» соответственно трем душевным способностям). И точно также, Зульцер стремился к эклектическому примирению философии Вольфа с эстетическими воззрениями французских и английских мыслителей. Зульцер перевел на немецкий язык «Исследования о принципах морали» Дэвида Юма в 1755 году (всего через год после оригинальной публикации), а его многотомная «Общая теория изящных искусств» (1771-74) — это первая немецкоязычная энциклопедия, систематически рассматривающая все разделы эстетики. Её сравнивают с работами Дидро, и даже с самой «Энциклопедией». В 40-еи 50-е годы XVIII века, находясь в Берлине, он подружился с Эйлером и Мопертюи, и почти гарантированно должен был быть лично знаком с материалистом Ламетри, так что он должен был знать о французских идеях почти с первых рук. К слову, это вообще отдельной важности факт. Франция изгнала Ламетри, а его книги там сожгли. И это та самая Франция, которая якобы поглощена материалистической горячкой. А кто его приютил? Пруссия! Ламетри бежал ко двору короля в Берлин, где стал членом Прусской академии наук и именно там спокойно издавал свои самые радикальные труды, общаясь с немецкими интеллектуалами. Это один из отличных наглядных примеров того, что немецкое Просвещение сильно недооценено.

Зульцер не только завел множество хороших знакомств (в том числе с поэтом Клопштоком и с «немецким Анакреонтом», меценатом Глеймом), он также сыграл важную роль в основании «Клуба понедельника», центрального интеллектуального центра берлинского Просвещения, о котором мы ещё поговорим дальше. В центре его философских работ — эстетика и психология. В своей философии Зульцер исходит из того, что целью действия является собственное счастье или счастье другого человека, т.е. это философия основанная на идеях эвдемонии, и чем-то близка английскому утилитаризму. Это очень аккуратная, но всё же адаптация англо-французский идей. Так что Зульцер очень хорошо дополняет Тетенса. И в таком же духе работает немецкий философ Иоганн Георг Генрих Федер (1740-1821), труды которого пользовались не меньшей популярностью в 70е годы XVIII века. В промежуток между 1768 и 1782 годами он был профессором философии в Гёттингенском университете (важный центр естественных наук в Германии), и решительно противостоял идеализму Канта. Больше всего он прославился своей сокращенной версией рецензии Кристиана Гарве на «Критику чистого разума» Канта. Однако ввиду того, что кантианство распространялось с невероятно быстрыми темпами и принималось большинством немецких университетов, позиция Федера нанесла ущерб его репутации, и именно поэтому ему пришлось бросить кафедру философии в Гёттингене. Позже он ещё построит неплохую карьеру, и продолжит бороться против Канта, но прежнего влияния уже не получит. Как философ, Федер принадлежал к школе Лейбница-Вольфа, пытавшейся эклектическим образом включать в себя элементы сенсуализма Локка, т.е. — он не является безусловным сенсуалистом, хотя и стал одним из первых, кто выступил против кантианцев. Считается, что он был критиком концепции врожденных идей, и в чем-то приближался к шотландской философии «здравого смысла», но несмотря на эти небольшие свои преимущества, активно издавал журнал по философии вместе с известным расистом Мейнерсом.

Завершает этот умеренно-сенсуалистический блок Дитрих Тидеман (1748-1803) — историк философии эмпирического лагеря. Система Тидемана тоже основывалась на метафизике Лейбница и эпистемологии Локка, и была во многом эклектична, хотя в целом Тидеман склонялся скорее к теории Локка, и этим уже выделяется в лучшую сторону. Иногда в литературе его даже связывают с материализмом, хотя это явное преувеличение. По сути, он предпринял попытку переписать историю философии в сторону эмпиризма, но что особенно интересно, так это то, что он вместе со своим близким другом Майнерсом в сочинении «Система стоической философии» (1776) переинтерпретировал стоиков как предшественников Локка (т.е. нашел их сенсуалистами и материалистами). Главное сочинение Тидемана в шести томах — «Дух спекулятивной философии от Фалеса до Беркли» («Geist der spekulativen Philosophie von Thales bis Berkeley»). Тидеман резко расходился во мнениях относительно философских доктрин Канта, которые он критиковал в двух публикациях: «О природе метафизики: исследование принципов профессора Канта — против эстетики» и «Продолжение исследования мыслей профессора Канта о природе метафизики — против аналитики». Само собой, Кант отвергал аргументы Тидемана, объясняя их недостаточным пониманием. Считается, что Тидеман был пионером эмпирической психологии, и одним из первых, кто начал научное изучение развития ребенка. Он вел дневник сенсорного, моторного, языкового и когнитивного поведения своего сына в течение первых тридцати месяцев его жизни. На основе эмпирических наблюдений он утверждал, что дети обладают «доязыковыми знаниями». Кстати, именно он был отцом физиолога Фридриха Тидемана (1781-1861), одного из ведущих специалистов в физиологии мозга в начале XIX века.

Уже гораздо ближе к классическому сенсуализму был философ Иоганн Христиан Лоссиус (1743-1813), важнейший немецкий локкианец-материалист. Философию о изучал в Йене, а в 1770 году он был назначен профессором философии в Эрфурте, где вскоре стал профессором теологии. Многие немецкие университеты в то время с трудом успевали интеллектуально идти в ногу с общими историческими и научными достижениями, и поэтому Лоссиус был в числе группы профессоров, назначенных в Эрфурт для модернизации учебной программы. Помимо Лоссиуса, в их число входили поэт-эпикуреец Кристоф Мартин Виланд, философ, искусствовед и писатель Фридрих Юстус Ридель и теолог Карл Фридрих Бардт. И это по своему невероятный феномен. Эрфуртский университет (кстати, католический!) в тот момент подвергся настоящему рейдерскому захвату со стороны радикалов, материалистов и эпикурейцев. Дальше мы ещё рассмотрим их отдельно, но уже можно сказать, что Бардт — скандальный радикал, антиклерикал и либертин немецкого Просвещения (его называли немецким Вольтером, он отсидел в тюрьме за свои тексты); а Виланд — автор философско-эротических романов в эпикурейском духе. И вот, в этом преимущественно католическом университете Лоссиус читал лекции по Локку, Беркли, Юму, Гельвецию и Монтеню. Двое последних авторов звучат особенно интересно, учитывая их очевидно-эпикурейские мотивы. Из тех мыслителей, которых он считал самыми близкими к себе, помимо названных пятерых, он называл ещё философов шотландской школы «здравого смысла» (к сожалению) Шефстбери, несколько других полу-консерваторов, а также Кондильяка, Бонне, и ещё несколько менее известных французских и английских авторов. Здесь наконец-то сенсуалистические влияния явно перевешивают наследие Лейбница и Вольфа. По сути, это самый последовательный из всех рассмотренных до сих пор сенсуалистов Германии. Более того, он сразу совмещает эту позицию с материализмом! Продолжая традиции Бухера, Панкратия и Крюгера — Лоссиус занимался физиологическими объяснениями психических явлений, т.е. он буквально сводил мышление к нейрофизиологии мозга, и представлял мышление как результат «вибраций волокон» нервов в головном мозге. Этим он почти воспроизводит элементы ассоциативной философии Гартли. В своей ранней работе «Физические причины истины» (1775) Лоссиус попытался объяснить связи между телесным восприятием, мозгом и разумом. Мышление включает в себя манипулирование идеями, которые возникают из сознательно воспринимаемых изменений в органах. У людей нет другого способа прийти к мыслям и идеям.

«Душа не может воспринимать ничего, кроме того, что позволяет ей воспринимать её тело».

Поэтому рассуждения метафизиков об истине по сути бессмысленны. И если не отказываться от термина «истина», то в философском плане под этим словом можно понимать только то, что люди считают истинным в отношении своих телесных ощущений. В общем, если обобщить, то Лоссиус, находясь под влиянием английского и французского материализма, боролся против картезианского учения о врождённых идеях, лейбницевской монадологии, скептицизма Юма и субъективного идеализма Беркли. Он считал, что психические явления сводятся к материальным процессам, которые повинуются определенным механическим и физиологическим закономерностям. Благодаря воздействию внешних предметов на органы чувств возникают ощущения, из которых создаются представления и понятия. В значительной степени это абсолютно адекватный, и один из ближайших союзников для любого материалиста в Германии XVIII века. Кажется, что его можно запросто ставить в один ряд с Гельвецием. Но всё же, в своих воззрениях в области теории познания Лоссиус колебался между материалистической теорией отражения и релятивизмом, а в старости уже склонялся к гносеологии Канта (хотя так вполне её и не принял). И это не единственные сомнительные отступления. Лоссиус не ставил под сомнение дуализм тела и души в отношении своих христианских богословских взглядов. Он даже разделял точку зрения Блеза Паскаля о том, что вера не должна смешиваться с философией. Поэтому он считал метафизические или трансцендентальные философские концепции истины излишними для повседневной жизни.

За этим последовали и другие публикации, такие как «Ганнибал, физиогномический фрагмент» (1776), дополненный трактатом «О физиогномии Аристотеля» (1777). Предваряя этот трактат двухтомным трудом по нейрофизиологически обоснованной логике под названием «Наставление здравого смысла» (1777). И это само по себе очень интересный и характерный момент, что человек, который стремился низвести духовные явления к материи, заинтересовался физиогномикой, той самой псевдонаукой, которая позже послужит основанием для создания френологии Галля и Шпурцгейма. Позже, в 1808 году, Лоссиус даже откликнется но новые теории френологов, написав книгу «Теория черепа Галля с критической, психологической и моральной точек зрения» (1808).

В своем трактате «Нечто о кантовской философии в отношении доказательства существования Бога» (1789) Лоссиус, в отличие от Канта, утверждал, что для философских обоснований должно быть достаточно и простых умозаключений. Он также предложил определять философские понятия и идеи посредством описания физических и нейрофизиологических изменений в органах, и в связи с конкретными примерами, вместо использования метафизических подходов Вольфа и Канта. В этом же ключе в 1803 году была опубликована его четырехтомная работа «Новая философская общая энциклопедия», в которой попытки новых определений противопоставлялись старым рационалистическим.

Иоганн Георг Зульцер (1774), картина Антона Граффа

— IV —
Отец немецкого Просвещения: Лихтенберг

Одним из наиболее видных Просветителей в Германии был Георг Кристоф Лихтенберг (1742-1799), ученый физик и писатель-сатирик. Его даже можно назвать центральной фигурой в Просвещении второй половины XVIII века. Об этом человеке существует даже крупная и добротная (пускай и советская) статья, охватывающая почти все виды его деятельности. Здесь мы перескажем только основные моменты, с добавлением сведений из других источников, но всё таки советуем перейти по ссылке выше, и прочитать саму статью. В юности Лихтенберг получил неплохое образование в сфере математики и физики, а в 1770 и 1774 годах он даже посещал Англию (в возрасте 28 и 32 лет соответственно). Знакомство с этой страной оказало огромное, можно сказать даже решающее значение для мировоззрения Лихтенберга. Англия поразила его точно так же, как она поразила Монтескье, Вольтера или Георга Форстера, который позже станет другом и сотрудником Лихтенберга. Находясь там, он присутствует на заседаниях парламента и изучает промышленность Бирмингема; также он знакомится с исследованиями английских ученых, и совершает паломничество к могиле Лоренса Стерна и домику Шекспира в Стрэтфорде. Английская действительность заставила его живо почувствовать разительное убожество родной Германии и во многом определила его демократические убеждения. Позднее, в 1786 г., уже обреченный до конца жизни на прозябание в Геттингене, он писал Гиртаннеру (видный химик, которого даже много позже будет цитировать Купер и Раш в США):

«Благо вам, что вы в Англии. Поистине, мое сердце кровоточит, когда я подумаю, что Англия еще существует, а я не могу в ней находиться… Человека нигде так не почитают, как в этой стране, и здесь всем наслаждаешься душой и телом, как об этом можно только мечтать при солдатских правительствах».

Вернувшись в Германию, Лихтенберг становится профессором физики Гёттингенского университета, и неутомимо занимается научной, преподавательской и литературной деятельностью. Его интересует инженерное изобретательство и вопросы электричества (он активно популяризировал достижения Бенджамина Франклина). Вскоре работы Лихтенберга получают признание от крупнейших ученых Европы, он становится главным лицом университета, а сам университет к концу XVIII века приобретает репутацию лучшего центра по изучению естественных наук во всей Германии. В 1784 году выдающийся физик и исследователь электричества Алессандро Вольта приехал в Гёттинген, специально ради личной встречи с Лихтенбергом. С глубоким уважением отзываются о нем даже Кант и Гёте. Очевидно, что будучи профессором в Гёттингене в то же самое время, когда там работал Федер — они обязательно должны были быть знакомы, и деятельность Федера должна была быть оценена Лихтенбергом по достоинству. В том же 1784 году Лихтенберг принял от своего друга и коллеги Иоганна Кристиана Эркслебена, скончавшегося преждевременно в 1777 году, издание учебника «Основы естественных наук» («Anfangsgründe der Naturlehre»). До 1794 года вышло еще три издания, которые на протяжении многих лет оставались стандартным учебником по физике на немецком языке. К слову, матерью Эркслабена была известная в то время Доротея Кристиана Эркслебен — первая женщина в Германии, ставшая врачом и получившая учёную степень доктора медицинских наук (Университет Галле, 1754).

Одновременно с этим Лихтенберг ведет большую просветительскую работу, редактируя два журнала: «Геттингенский карманный календарь» и «Геттингенский журнал науки и литературы», который он издавал одно время совместно с Г. Форстером. Но подавляющее большинство статей на самые разнообразные темы было написано самим Лихтенбергом. Делая доступными передовые научные идеи, способствуя распространению хороших вкусов, он был постоянно озабочен тем, чтобы «хоть немного поднять тех людей, к которым спустился». Как ученый, Лихтенберг был особенно знаменит тем, что неустанно высмеивал и боролся против всякого рода шарлатанов в науке (в т.ч. против физиогномики, ставшей вскоре фундаментом для френологии Галля, и которую продвигал Лоссиус). Тем не менее, при всей своей репутации, жестокая нужда преследовала этого известного ученого и писателя в течение всей его жизни: то он занимается репетиторством для знатных английских барчуков, то вынужден заниматься корректурой или просто писать «ради выгоды», поскольку не в состоянии обеспечить свою семью. Но даже находясь в затруднениях, Лихтенберг всегда великодушно делился самым последним, помогая бедным студентам или коллегам. Так, например, он принял живейшее участие в судьбе известного поэта Готфрида Августа Бюргера (кстати, Евгений Дюринг по какой-то причине считал, что этот поэт стоил большего, чего Гёте или Шиллер). Сам Лихтенберг умер в нужде, с тяжелой болезнью позвоночника, став человеком раздражительным и разочарованным в жизни, и особенно в событиях и результатах Французской революции. Он так и не смог стать действительно выдающимся ученым первой величины, не смог запустить, как того хотел, первый в истории водородный воздушный шар, но также он не смог стать и крупным писателем. Он постоянно мечтал про написание новеллы в стиле «Истории Тома Джонса, найденыша» (Филдинг), но так и не смог продвинуться дальше нескольких страниц. Свою самую знаменитую сатирическую работу «Афоризмы» он не стал публиковать при жизни.

Без преувеличений, его фигура в истории немецкого Просвещения занимает место почти такое же, как и фигуры Гёте и Шиллера (имеется ввиду, во времена их жизни, а не та популярность, которая развилась в последующие годы). При чем он даже не был совсем уж забытым, по крайней мере в Германии XIX века. Высоко ценил работы Лихтенберга, и вообще восхищался его личностью никто иной, как Шопенгауэр. Он называет Лихтенберга одним из тех, кто мыслит по призванию, и поэтому является «настоящим мыслителем для себя во всех смыслах этого выражения». К ценителям Лихтенберга относят также Ницше, Фройда и Витгенштейна. Но за пределами Германии он известен очень слабо. Даже русский консервативный мракобес Толстой, сумел дать высокую оценку сатирам Лихтенберга, и поражался, почему современные немцы так пренебрегают этим писателем.

«Афоризмы» — это своего рода дневник, записная книжка, куда Лихтенберг вносил свои мысли, наблюдения, экспромты, маленькие заготовки, а также этюды и заглавия для своих будущих сатирических произведений. По духу она скорее напоминает «Максимы» Ларошфуко. Эти записи охватывают длительный период 1765-1799 годов. Исходный пункт для Лихтенберга — это самая резкая оппозиция ко всем существующим общественным нормам и порядкам, освященным традицией, он проявляет глубочайшее недоверие и сомнение, выставляя всё на суд Разума: «Все зло мира часто объясняется неразумным почитанием старых законов, старых обычаев, старой религии». В «Афоризмах» Лихтенберг выступает и против монархического деспотизма, крепостного права, и даже против религии как их духовной опоры. Среди немецких просветителей он один из немногих, ратовавших за освобождение крестьян с землей, которую он считал их законной собственностью. Его симпатии были всегда на стороне наиболее демократической части «третьего сословия» — «божьей немилостью крепостных, негров, барщинников и пр.». Лихтенберг призывал заниматься просвещением народа, и полагал более важным разъяснять крестьянам истинные понятия о свободе, нежели «постепенно выходящие из моды предписания христианства». Он защищал свободу печати, совести и мнений. В результате такой демократизм привел к тому, что в отличие, например, от Гёте и Шиллера у него можно неоднократно встретить оправдание революционного насилия, и вплоть до кульминации якобинского террора, Лихтенберг благосклонно относился к Французской революции. Полемизируя в 1793 г. с отвлеченными представлениями тех, кто считал, что «многое в революции могло бы произойти не так насильственно», Лихтенберг восклицал: «Словно природа может предоставить осуществление своих планов метафизике!». Революцию в состоянии понять не «абстрактный человек», «с абстрактным разумом», которого никогда не существовало, а «конкретный человек, принадлежащий к определенной партии». Как и для других немецких просветителей XVIII в., одним из главных вопросов, волновавших Лихтенберга, был вопрос о единстве Германии, тогда ещё политически раздробленной и экономически отсталой. С глубокой болью и сарказмом говорит Лихтенберг об отсутствии национального сознания у немцев, которые не создали даже «общенационального проклятия или ругательства». Поэтому он критикует немецкую культуру, подражающую иноземным французским и английским вкусам. Он всюду подмечает господство местных, провинциальных интересов, а немецкий характер он точно определяет в двух словах: «patriara fugimus». С настоящей просветительской гордостью говорил он о великих успехах просвещения, которые позволяют теперь овладеть человеку за шестьдесят лет всем богатством культуры, созданной в течение пяти тысяч лет, и призывал бесконечно расширять границы науки. И в то время, как многие современные Лихтенбергу просветители ещё объясняли происхождение религии невежеством людей и страхом перед природой или смертью, Лихтенберг порой пытается пойти дальше. Например, он допускает, что социальное бытие человека, в частности, общественное неравенство — является источником живущих религиозных предрассудков угнетаемых классов: «То, что собственно делает для бедняков небесную жизнь столь привлекательной — это мысль о равенстве сословий на том свете». Следовательно, по Лихтенбергу, вера в бога — это удел слабых и угнетенных людей.

Однако нас больше интересует философия, а не политика, и на протяжении всей творческой деятельности философия неизменно привлекала внимание Лихтенберга. Поэтому философские записи в «Афоризмах» занимают значительное место. Лихтенберг был современником великих и сложных сдвигов в общественной жизни, науке и промышленности в XVIII в., которые вызвали кризис старой метафизики. В немецкой идеалистической философии постепенно зарождался новый диалектический метод, следы которого даже можно найти в отдельных статьях Лихтенберга. Лейтмотивом его философской критики является постоянное глубокое сомнение в философских догмах метафизического идеализма. Это отлично сознавал сам писатель, одно из высказываний которого могло бы служить своеобразным эпиграфом к его философии: «Если моя философия недостаточно сильна для того, чтобы сказать нечто новое, то в ней все-таки достаточно мужества для того, чтобы считать не вполне достоверным то, во что уже так давно верят». Пройдя сложный путь философских исканий (Лейбниц, Гольбах, Даламбер, Спиноза, английские сенсуалисты), Лихтенберг в 80-е годы переходит на позиции материализма, в немалой степени благодаря опытному изучению природы. Философию, которая берет за основу объективный мир и человеческую практику, Лихтенберг называет «философией человеческой, а не профессорской». Поэтому он полагает, что гораздо убедительней рассуждают психологи, осведомленные в естествознании (см. эмпирическая психология, о чем будет сказано ниже), чем те, которые начинают сразу же с психологии. Последние объясняют все явления окружающего мира совершенно неизвестными величинами — «богом», «душой» и «убивают материю», растворяя ее в духе. Материализм он образно определяет как «асимптоту психологии», из которой она должна исходить, и к которой должна стремиться. Он предсказывал, что:

«Наша психология в конце концов придет к утонченному материализму, по мере того, как мы все более будем, с одной стороны, познавать материю, а с другой, — преодолевать все возможные преграды в сознании».

Как ученого, и как одного из активных просветителей, Лихтенберга особенно волновали проблемы теории познания. Следуя за английским и французским материалистическим сенсуализмом, Лихтенберг признавал ощущения первым источником познания, и он был убежден в познаваемости окружающего нас объективного мира. Одним из первых в Германии он выступил с критикой субъективного идеализма Беркли и Юма, а поздней и против Фихте. Интересным представляется и тот факт, что гораздо позже, в письме Фройда к Эйнштейну («Почему война?»), тот упоминает изобретение Лихтенбергом так называемого «Компаса Мотиваций», в дискуссии посвященной формированию сложных человеческих мотивов, он цитирует Лихтенберга как автора выражения: «Мотивации, что ведут нас к каким-либо действиям, могут быть упорядочены как тридцать два направления ветров на компасе, и получить названия по такому же принципу: например, «еда-еда-слава» или «слава-слава-еда»». Звучит очень неплохо, вполне в духе традиции школы Локка. Правда, материализм и атеизм Лихтенберга не были последовательными. По его собственному его признанию, начиная с 1791 г., но особенно в 1792-1793 гг. он испытывает сильные сомнения, и приходит нередко к утверждениям кантианского характера. Он также заявляет теперь, что «вера в бога такой же естественный для человека инстинкт, как и ходьба на двух ногах». Лихтенберг склоняется к деизму и «естественной» религии.

«Как приходим мы к понятию мира вне нас? Почему мы не верим, что то, что происходит в нас, и есть вне нас. И вообще, как мы приходим к понятию дистанции? Это очень трудно развить…».

Местами он выдает в себе скорее немецкого мыслителя, когда в противовес эмпирическому, изолированному изучению явлений природы, он настаивает на изучении ее единства и взаимосвязей. В «Афоризмах» Лихтенберга можно встретить даже отдельные высказывания, подмечающие диалектическую связь общего и единичного, великого и малого, будущего и настоящего, истины абсолютной и относительной. В некоторых суждениях он вплотную подходит к мысли о том, что развитие, движение есть единство и борьба противоположностей.

Подобно другим немецким мыслителям, своим современникам — например, Кнебелю, К. Ф. Вольфу, Александру фон Гумбольдту — Лихтенберг чувствовал также, что одними механическими законами невозможно объяснить сложное развитие органической материи. Намекая, по-видимому, на Ламетри, объявлявшего человека машиной, сам Лихтенберг писал: «Если душа проста, то к чему такая тонкая структура мозга? Организм — машина и он должен следовательно состоять из такого же материала, как и машина. Это служит доказательством того, что механическое простирается в нас очень далеко, ибо даже внутренние части мозга построены столь искусно, что мы, возможно, не понимаем и сотой доли их». По его мнению, «поразительное воздействие мысли на тело необъяснимо, если предполагать, что мысль действует только по законам механики». Получается, что этот механизм гораздо сложнее, и Лихтенберг образно уподобляет его воздействию искры на порох. Это фактические уступки витализму. Правда, вслед за Каспаром Фридрихом Вольфом, который в своей «Теории зарождения» (1759) нанес сильный удар метафизике и идеализму в биологии, Лихтенберг отвергал преформизм (теория, согласно которой зародыш изначально является миниатюрным человечком), и пытался объяснить биологическую эволюцию человека как постепенное развитие.

В вопросах эстетики Лихтенберг был т. н. «революционным классицистом». Иногда в этом видят реализм, но это будет слишком громкое обобщение. Да, одним из его любимых художников эпохи был Уильям Хогарт (!), и Лихтенберг безусловно критиковал зарождающийся романтизм в лице «Бури и Натиска». Но критиковал он их во многом за бесхарактерных героев, которые не дотягивали до образов пафосных римлян из Плутарха. Сам же Лихтенберг хотел видеть литературу, где герой будет тем самым римлянином, но только служащим делу революции. Иными словами, Лихтенберг был пошлым агитатором, и хотел видеть не столько литературу, сколько радикальные памфлеты под художественной оберткой.

— V —
Радикальная рецепция французского материализма

Трудно представить себе материалиста конца XVIII века в Германии, который не считал бы Лихтенберга, при всех вышеописанных огрехах, одним из лидеров своей школы. Он являлся представителем той прогрессивной материалистической тенденции, которая противостояла Канту, и пыталась, до известной степени, преодолеть ограниченность как кантонского идеализма, так и французского материализма XVIII века, надеясь выдвинуть какой-то полноценный натуралистический синтез. Однако всё же стоит признать, что Лихтенберг в 90-е годы идет по стопам Канта и Бёме, и постепенно откатывается от позиций эпикурейского сенсуализма, сближаясь с чем-то в духе пантеизма Спинозы. Теперь, если совсем сократить всё сказанное из предыдущих четырех разделов, то пока создается такая картина, что самыми близкими к классическому Просвещению, к моменту выхода «Критики чистого разума», оказывались Лоссиус и Лихтенберг, у которых было немало сильных предшественников, особенно из среды врачей. Однако на самом деле — это только начало! Параллельно с ними существовали авторы, которые шли к французскому материализму гораздо прямее. Малоизвестный ныне врач Михаэль Хиссманн (1752-1784) относится к небольшой группе немецких философов XVIII века, которые в печати открыто признавали материализм и телесность человеческой души. В книге «Psychologische Versuche» он заявляет, что идти нужно «путём опыта», а идея особой духовной сущности внутри человека оказывается фикцией, выдумкой; по сути это лишь продукт организации нервной системы материи. В «Психологии» он пытался полностью свести ассоциации идей к движению нервных волокон в духе Гартли и составить антиметафизическую психологию, близкую к французскому сенсуализму и материализму. И в отличие от большинства других немецких медиков, в том числе и очень близкого к нему Лоссиуса, в философии Хиссманна меньше непоследовательных отступлений. Более того, он открыто переводил и пропагандировал французских сенсуалистов, главным образом Кондильяка, и некоторых материалистов, как минимум англичанина Пристли. Ещё один представитель материалистического и религиозно-критического позднего Просвещения — философ, писатель, юрист и горный советник князей Оранских-Нассау — Карл фон Кноблаух (1756-1794). Он происходит из древнего аристократического рода, и поэтому имел неплохие возможности для образования. В 1773 году он начал обучение в Герборнской академии, сосредоточившись на математике и философии. В 1775 году перевелся в Гиссенский университет для изучения юриспруденции, которую продолжил и завершил уже в Гёттингенском университете в следующем году, окончив его в 1778 году. После обучения в Гёттингене Кноблаух был назначен в Оранско-Нассауский кабинет в немецкой глубинке (Дилленбург), сначала в качестве аудитора канцелярии, затем в 1782 году в качестве оценщика канцелярии и, наконец, в 1786 году в качестве советника по вопросам юстиции; в 1792 году он также стал советником по горному делу. Вероятно, он видел свое истинное призвание не столько в юридической и административной работе, сколько в философской и литературной деятельности в духе Просвещения. Хотя по образованию он был юристом, он поддерживал научную переписку, главным образом, с рядом мыслителей, которые рассуждали с математической и естественнонаучной точки зрения, включая юриста и инженера Якоба Мовийона (1743-1794) в Брауншвейге и физика и математика Лихтенберга (1742-1799) в Гёттингене, а также геодезиста Георга Фридриха Вернера (1754-1798) в Гиссене. В письме к Мовийону от 22 октября 1781 года Кноблаух связывает свой философский «опыт пробуждения» с Гёттингеном, не уточняя, с какими именно людьми было связано его личное развитие:

«Здесь развивались мои идеи. Здесь я стал скептиком, здесь я вступил в интересные связи, невольный разрыв которых при моем отъезде из Гёттингена (1778) стал самым болезненным событием в моей жизни […]».

Членство в ложе многих его более поздних корреспондентов (включая самого Мовийона) указывает на связь с масонством. Его первые публикации выходили анонимно или под псевдонимом в журнале «Der Teutsche Merkur» (1787-88), издававшемся Кристофом Мартином Виландом, или в подпольных издательствах. Они были посвящены вере в чудеса, и получили критический отклик от Виланда и Якоба Германа Оберайта. Здесь Кноблаух проявляет себя как строгий математик и последовательный рационалист. Опираясь на философию Спинозы, он предстает, как основатель современной библейской критики, хотя, безусловно, допускает проявление художественных и литературных устремлений в таких работах, как «О фавнах и сатирах» и других. Иногда прослеживается связь между рационалистическими подходами Кноблауха и около-материалистической философией Георга Фридриха Вернера в Гиссене, которая особенно ярко проявляется в «Этиологии» Вернера. В своих политико-философских диалогах, впервые опубликованных в «Der Teutsche Merkur» (1788-90) Кноблаух сочетает правовые подходы и свои философские идеи с концепциями меркантилизма и зарождающейся в то время областью лесоводства. Во всех своих статьях он демонстрирует знание философских принципов Лейбница, Канта и Вольфа, которые он стремился привнести в современную эпоху. Однако также он переводил с французского языка отрывки из работ Гольбаха, Дидро и Гельвеция. Радикальное просвещенческое содержание двух писем, перехваченных на почте в Касселе в ходе так называемого «дела о вскрытии писем», привело к тому, что в 1791 году абсолютистский ландграф Вильгельм IX из Гессен-Касселя потребовал от работодателей Кноблауха и Мовийона их увольнения. Карл фон Кноблаух при жизни привлекал к себе определенное внимание, главным образом благодаря своим журналистским публикациям. Возобновление признания его работы как мыслителя в истории философии началось лишь в 1990-х годах, за исключением публикации некоторых его трудов Эдгаром Бауэром в период «Вормерц» и работ Отто Фишера в Восточной Германии в 1950-х годах, где он изображается как предшественник государственной идеологии, понимаемой как «материалистическая» и «атеистическая». Отсутствие признания с XIX века может быть объяснено анти-просвещенческими тенденциями того времени и анонимностью многих его работ, а также, и, пожалуй, наиболее важно, его ранней смертью: он умер — всего в 37 лет — в Бернбурге во время восстановительной поездки.

Друг Кноблауха, в основном юрист, экономист и инженер Якоб Элеазар Мовийон (1743-1794) был очередным немецким Просветителем, который поддерживал Французскую революцию. Сам он, в общем-то, происходил из рода французских дворян. Пересказывать всю его биографию нет нужды, и отчасти о нем уже говорилось выше, что он числился в масонских организациях того времени. Для нас он важен тем, что был другом и поклонником Мирабо. Он с энтузиазмом принял предложение последнего стать соавтором крупного политико-философского труда о прусской монархии, посвятил этому все свое свободное время, после чего Мирабо опубликовал книгу в Париже под своим именем, а Мовийон полностью переработал ее и опубликовал под названием «Tableau de la monarchie prussienne sous Frédéric II» (Лейпциг, 1793-1795, 4 тома). Кроме этого он перевел «Философскую историю двух Индий» аббата Рейналя, что в то время считали одной из резко-материалистических книг. Поддержка революции доставила ему немало хлопот. Подвергшись резкой критике в брошюре Августа фон Коцебу под названием «Доктор Бардт с бронзовым лбом», он еще больше усугубил и без того тяжелую ситуацию, обвинив И. Г. Циммермана (известного врача XVIII века, который после ВФР занял резкие анти-просветительские позиции) в написании этого оскорбительного труда. Главной особенностью Мовийона было то, что он отстаивал радикальную философию невмешательства государства, которая включала предложения о приватизации всех школ и почтовой системы, финансируемых из частных источников, а не за счет налогов. Он предполагал, что функции безопасности государства также могут финансироваться на добровольной основе. По сути, это один из ранних примеров либертарианства, выросшего прямо на почве физиократии. Помимо отстаивания принципа невмешательства государства в экономические вопросы, он также выражает радикальные требования свободы прессы и выражения мнений. Он сказал, что считает «настоящими варварами тех, кто ставит препятствия на пути свободы прессы и препятствует исследованиям в области теологии, философии и политики; короче говоря, тех, кто издает указы о цензуре, указы о религии и запрещает людям читать или думать».

Ещё один материалист, или даже «пастор-материалист» — Иоганн Генрих Шульц (1739-1823). Он получал образование в Галле с 1758 по 1761 год, а позже стал учителем в Берлине. В 1765 году местные землевладельцы назначили его проповедником в Гильсдорфе, Вилькендорфе и Хиршфельде, где он прослужил 26 лет. Во время своих проповедей он воздерживался от ношения традиционного парика и появлялся с непокрытой головой, лишь с косой, за что получил такие прозвища, как «Косиный Шульц» и другие. Он опубликовал множество анонимных сочинений, в том числе «Veruch einer Anleitung zum Sittenlehre», или «Попытка создания руководства по этике для всех людей, без различия в религии» (1783), но авторство, тем не менее, не было секретом, и он был хорошо известен в интеллектуальных кругах Берлина. В этой книге Шульц утверждал, что традиционная христианская вера не обязательна для поддержания нравственности в обществе, мораль и религия должны быть разделены. Добродетельные поступки не требуют божественного повеления или перспективы загробной жизни, а скорее проистекают из человеческой природы. Нравственная деятельность направлена на общее благо и индивидуальное счастье, которые достигаются посредством взаимного уважения и социальной справедливости. Эта работа, особенно вторая часть, содержит обширные философские рассуждения, а также приложение, посвященное радикальной критике смертной казни. Мыслитель полностью отвергал дуализм духа и тела. Для него человек — чисто природное, телесное существо. Со смертью тела прекращаются все психические процессы, следовательно, никакого загробного бессмертия не существует. По сути, Шульц мыслил в рамках идейных границ, заданных французским философом-материалистом Полем Анри Гольбахом (автором «Системы природы»). Шульц заимствовал у Гольбаха механистический детерминизм — веру в то, что всё в мире (включая волю человека) жестко подчинено физическим законам причин и следствий, а концепция нематериальной души — лишь иллюзия. Примечательно, что Шульца очень жестко критиковал Кант, поскольку здесь открыто излагалась материалистическая философия, Кант обвинял Шульца в «фатализме», превращающем человека в марионетку. За эту, и многие другие работы, Шульц стал одним из первых в Пруссии осужденным по закону о религиозной цензуре (Эдикт Вёлльнера), принятому в 1788 году. Однако Берлинский палатный суд, в который Шульц, защищавший его Карл Людвиг Амеланг, подал апелляцию 21 мая 1792 года, постановил, что Шульц может оставаться на своем посту в качестве духовного проповедника, но не в качестве лютеранского проповедника. Теперь в дело вмешался лично король! В тот же день Фридрих Вильгельм II распорядился уволить проповедника. Король получил имена судей, проголосовавших за Шульца, и наложил на них наказание в виде лишения заработной платы (которое впоследствии было прощено). В 1798 году следующий король Фридрих Вильгельм III разрешил пересмотр дела, которое подтвердило нарушение Эдикта о религии. Однако король гарантировал Шульцу пожизненную пенсию, после чего тот устроился инспектором в королевский фабричный отдел или, согласно другим источникам, клерком на фарфоровой мануфактуре в Берлине. Шульц вышел на пенсию в 1808 году и умер в 1823м.

Рядом с Шульцом крайне радикальное крыло немецкого Просвещения представляет Карл Шпацирь (1761-1805), философ и музыкальный критик. Он родился и вырос в Берлине в семье, принадлежавшей к Моравским братьям. Высшее образование он получал в Галле, где изучал теологию и философию. Отправной точкой его философской работы был господствовавший тогда вольфианизм, но ещё в Галле он обратился к сенсуализму и материализму. Его главная философская работа «Анти-Федон» (1785) прямо отсылает к знаменитому диалогу Платона «Федон» (о бессмертии души). И как следует из названия, здесь дается критика платонического бессмертия души. Шпацирь последовательно разрушал метафизические аргументы в пользу того, что душа является простой, неделимой и вечной субстанцией. Он доказывал, что сознание и мышление — это функции организованной материи (т.е. мозга). Если разрушается материальный орган, исчезает и сама функция. Книга Шпациря была прямым ответом на сверхпопулярный в те годы трактат Моисея Мендельсона «Федон, или О бессмертии души» (1767), где тот пытался рационально доказать вечность человеческого «Я». Шпацирь подверг аргументы Мендельсона жесткой деконструкции, используя в том числе выводы ранней критической философии Канта, о невозможности спекулятивного познания души разумом. В своей аргументации Шпацирь активно опирался на идеи французского врача и философа Ламетри, автора манифеста «Человек-машина». Вслед за Ламетри он рассматривал человека как сложный биологический механизм, чьи психические состояния напрямую зависят от физиологии, питания и состояния тела. В основном он писал критические работы против религиозного фанатизма, но также у него есть перевод рассказов Дидро и несколько рецензий на работы Канта.

Чем-то очень напоминает Лихтенберга, но в более радикальной версии, поэт Иоганн Карл Вецель (1747-1819). Он был был сыном придворного повара крестьянского происхождения. В 1764 году начал изучать теологию в Лейпциге, и вскоре он добавил к своим исследованиям право, философию и филологию. Кристиан Фюрхтеготт Геллерт обеспечил Вецелю должность наставника для барона фон Шёнберга и находясь в его владениях, Вецель посвятил себя изучению философии Локка, Вольтера и Ламетри. В должности наставника он оставался до 1775 года. После 1776 года он работал критиком в «Новой библиотеке изящных наук и свободных искусств» и периодически путешествовал по Санкт-Петербургу, Парижу и Лондону. По началу Вецель пользовался сильной поддержкой Кристофа Мартина Виланда, с которым впоследствии у него произошёл конфликт. Какое-то время он проживал в Вене, где пытался устроиться рабочим в местный национальный театр, но ему не удалось, потом вернулся в Лейпциг, а затем, в 1793 году, он прибыл в родной Зондерсхаузен, где жил вплоть до своей смерти. Хотя его произведения после публикации пользовались чрезвычайным спросом, Вецель после смерти был почти забыт.

В начале своей карьеры Вецель писал стихи, а также романы, комедии и сатиры. На его творчество оказали влияние, среди прочих, Генри Филдинг, Тобиас Г. Смолетт и Лоуренс Стерн. Сатирический роман Вецеля «Бельфегор» считается аналогом «Кандида» Вольтера и «Путешествий Гулливера» Джонатана Свифта. Идеалист Бельфегор путешествует со своими друзьями Медардусом и Фромалем и их бывшей любовницей Аканте по миру, отмеченному ужасом и жестокостью, и, разочаровавшись, уединяется в маленькой, уединенной утопии в Вирджинии. Помимо литературных произведений, Вецель также внёс самостоятельный вклад в зарождающуюся науку антропологии. Он критиковал философскую медицину Эрнста Платнера, которая всё ещё опиралась на метафизические представления о душе. Сам Вецель выступал за новое, эмпирико-психологическое понимание души. По этому вопросу он вступил в публичную полемику с Платнером. Он стремился к литературному описанию аффектов и страстей, опираясь на экспериментальную теорию души Иоганна Готтлоба Крюгера (1756). Для Вецеля «нервная жидкость» была связующим звеном между душой и телом. В своей педагогике Вецель был близок к образовательным идеям «Филантропина Дессау», где воспитание человечества понималось не по концепции стандартизированного, совершенного идеала, а по прагматическим принципам развития индивидуальной личности.

Август Вильгельм Хупель

Почти все вышеназванные материалисты — Хисманн, Кноблаух, Шульц и Шпацирь — опирались на разных философов-материалистов из Франции, но все они всегда имели один общий знаменатель, который их объединял, они всегда опирались на работы Гельвеция и подчеркивали роль воспитания. В ещё большей мере это относится к философу по имени Генрих Фридрих Диц (1751-1817). Он был прусским дипломатом в Константинополе, ориенталистом, частным учёным и коллекционером, а также считается центральным проводником идей Гельвеция в Германии. Диц автор таких работ, как «Наблюдения о нравственной природе человека» (1773), «Философский трактат о некоторых причинах упадка религии» (1773), «Естественное состояние» (1775), «Апология терпимости и свободы печати» (1781) и «Бенедикт Спиноза: Жизнь и учение» (1783). По крайней мере из последней работы в этом списке можно сделать вывод, что Диц был материалистическим спинозистом, но в основном он опирался на французских сенсуалистов, разворачивая их идеи из области философии в область политики и законодательства. В этом плане его даже стоило бы поставить рядом с Мовийоном (см. выше), из-за повышенного интереса к практическим областям, борьбе против цензуры и в общий либеральный радикализм, который включал в себя также тему еврейской эмансипации и образование женщин. Ранний Диц далеко не кантианец, не метафизик и не религиозный романтик. В этот период его философия была натуралистически-эпикурейской. Более того, Диц в своей переписке с Якобом Мовийоном прямо признавал свою материалистическую позицию:

«Мое мнение, естественно, материализм, но материализм особого рода..»

В «Естественном состоянии» он выступает против вечных, неизменных моральных правил и против претензии Европы говорить от имени рациональности всего человечества. Он ставит под вопрос «универсальную монархию европейского разума»: почему европейцы должны считать себя единственными судьями истины, если «за морем тоже живут люди»? Однако в поздний период творчества (где-то после 1790х) Диц уже совершает поворот к набожности и становится глубоко верующим христианином.

Немецко-эстонский издатель Август Вильгельм Хупель (1737-1819) тоже умудрился отметиться в истории материализма. В основном он писал обзоры на российское государство, работы по эстонскому языку и географии родного края, однако он смог прославиться и как материалист. В 1770-х годах он опубликовал трактат «Замечания и сомнения относительно общепринятых догматов о сущности человеческой и животной души». Однако, в отличие от французских материалистов, которые полностью отвергали бессмертие души и сводили её к функциям мозга, трактат Хупеля предлагал оригинальный компромисс, т.н. «Тонкий» материализм. Хупель утверждал, что душа является сложным, но полностью материальным образованием. Однако он не отождествлял её с грубым физическим телом. По его версии, душа состоит из особой, разреженной, эфироподобной материи. Он опирался на концепцию «Великой цепи бытия» (непрерывной иерархии природы), и доказывал, что его материалистический подход обосновывает бессмертие души гораздо сильнее, чем традиционный религиозный дуализм духа и тела. Исходя из материальной природы сознания, Хупель признавал наличие души не только у человека, но и у животных.

Ещё один критик церкви, который нашумел в Германии, хотя и не был в строгом смысле материалистом — Карл Фридрих Бардт (1740-1792). В 1768 г. из-за романа с проституткой и появлением на свет внебрачного ребёнка, был вынужден выйти в отставку из должности профессора философии в Лейпциге. Но уже в 1769 г. был назначен профессором библейских древностей в Эрфуртском университете. Здесь он перешел к рационализму и написал «Письма о систематическом богословии» (1770) и книгу «Желания молчаливого патриота» (1770). Это здесь он работал рядом с Виландом и Лоссиусом. Считалось, что Бардт отличался несдержанностью поведения, и постоянно находился в личных и профессиональных спорах со своими коллегами. После публикации его «Neueste Offenbarungen Gottes in Briefen und Erzählungen» (1773-1775), ознаменовавшей его отход от официальной доктрины Нового Завета, Бардту пришлось вновь менять место жительства. Затем он был пастором в Дуркгейме и, наконец, отрешён от должности, причём Надворным советом ему запрещено было печатать что бы то ни было из своих сочинений по богословию, занимать любые профессорские должности, читать лекции в любом качестве. Бардт вновь бежал, был арестован и заключён в тюрьму в Динхайме. После этого в 1779 г. он бежал в Галле и читал там лекции по философии и древним языкам и здесь же издал свои труды: «Briefe über die Bibel im Volkston», «System der moralischen Religion» и др. Он бросил законную жену и жил со своей любовницей и их дочерьми в условиях крайней нищеты. Все свои усилия направил на разработку моральной системы, предназначенной заменить сверхъестественное христианство. В 1789 г. за написанный им пасквиль по поводу религиозного эдикта, принятого Пруссией за год до этого, и в силу религиозной реакции, наступивший после смерти Фридриха Великого, был подвергнут заключению в магдебургской крепости, где и написал «Geschichte meines Lebens, meiner Meinungen und meines Schicksals». По одной из версий — умер в тюрьме. По другой версии был помилован после шести месяцев тюремного заключения, вернулся в Галле, где и умер на своем винограднике. Главное дело его жизни — создание «Немецкой унии» (Deutsche Union). Это было тайное радикальное общество, которое занималось захватом книготорговли, чтобы массово печатать просветительскую и антирелигиозную литературу и блокировать консерваторов.

— VI —
Берлинская школа:
Клуб понедельника, Общество среды и т.д.

Если сделать промежуточный итог, то ближайшими союзниками для материализма в духе французского Просвещения уже оказывается огромный ряд мыслителей — Штош, Бюхер, Эттмюллер, Хоффманн, Панкратий, Крюгер, Лоссиус, Лихтенберг, Хисманн, Кноблаух, Шульц, Шпацирь и Диц. Тринадцать авторов (!), и это не считая деистов и радикальных критиков Библии. Теперь пора посмотреть на некоторые элементы институционализации Просвещения. Когда в разделе о сенсуалистах (глава III) мы говорили про Иоганна Георга Зульцера (1720-1779), то указывали, что он сыграл важную роль в основании некоего «Клуба понедельника». Этот клуб был основан в октябре 1749 года швейцарским священником Иоганном Георгом Шультессом (косвенно родственник знаменитого Песталоцци), который привёз идею создания этого клуба из своей родины, где на манер французов активно создавались студенческие клубы и литературные салоны. Кроме Шультесса и Зульцера часто третьим со-основателем называют поэта Карла Вильгельма Рамлера (1725-1798), прозванного немецким Горацием, и который переводил в основном античных гедонистических поэтов. Клуб, первоначально называвший себя просто «Клуб», вскоре добавил к своему названию день встречи. То, что клуб не был лично связан с Шультессом, а нашел свое место среди берлинских горожан, стало очевидным, когда Шультесс снова покинул Берлин два года спустя. «Клуб по понедельникам» продолжил свою работу; члены регулярно встречались по понедельникам, сначала в различных ресторанах, а с 1789 года — в «Английском доме», общественном местечке по адресу Моренштрассе, 49, для дружеских дискуссий по всем областям науки и искусства. «Клуб по понедельникам» не считал себя научным объединением, читательским клубом или салоном, а скорее местом для «свободных, непринужденных бесед» между мужчинами-единомышленниками. Женщины не могли быть членами клуба. Кроме того, был установлен лимит на членство в 24 человека одновременно (позже до 30-ти).

С самого начала «Клуб по понедельникам» предлагал площадку для общения и дискуссий, выходящих за рамки социальных и профессиональных границ. Государственные деятели, юристы, теологи, филологи, художники, врачи, писатели и книготорговцы еженедельно встречались за совместным обедом и содержательными беседами. Поскольку клуб был одним из первых в своем роде, его официальное создание и деятельность начались сравнительно поздно. Устав был разработан только в 1787 году. Согласно этому уставу, члены избирались тайным голосованием, при этом не более одного голоса было против. Гости могли быть приняты в любое время. Игры — за исключением шахмат — и курение табака были запрещены. В 1750-х годах, с приходом Готхольда Эфраима Лессинга и Фридриха Николаи, он превратился в центр Берлинского Просвещения. Мозес Мендельсон не был его членом, но часто посещал собрания клуба. За первые 150 лет собрания посещало более 5000 гостей, в том числе Александр фон Гумбольдт, Гёте, Фихте, Адельберт фон Шамиссо, Цельтер, Гегель и т.д.

Клуб «Понедельник» был прочно интегрирован в социальную сеть Берлина. Существовало множество пересечений в членстве между Клубом «Понедельник» и, например, Тайным обществом среды (1783-1798), Обществом друзей человечества (1797-1861), Филоматическим обществом (1800-1828), Обществом беззакония (основано в 1806 году, переименовано в Общество без ограничений в 1826 году), Обществом беззакония (№ 2, основано в 1809 году), Обществом друзей естественных наук (с 1773 года), Христианско-немецким настольным обществом (с 1811 года), Шахматным клубом (с 1803 года), Прусским главным библейским обществом (с 1814 года) и масонскими ложами.

Берлинское общество среды (или Общество друзей Просвещения) — это объединение различных общественных деятелей Берлина конца XVIII века, основанное в 1783 году и приверженное идеям позднего Просвещения. В основном его члены были гораздо более консервативными, и официальными лицами Пруссии. Общество было основано теологом Вильгельмом Абрахамом Теллером и Иоганном Эрихом Бистером (1749-1816). В состав вошли министр финансов Пруссии Карл Август фон Струэнзее, старший финансовый советник Иоганн Генрих Влёмер, поэты Леопольд Фридрих Гюнтер фон Гёкингк и Кристиан Конрад Вильгельм фон Дом, советник камерного суда Фридрих Вильгельм фон Бенеке, Фридрих Гедике и ещё много разных вторичных культурных деятелей. Также сюда входили такие члены Клуба понедельника, как театральный режиссёр и писатель Иоганн Якоб Энгель, издатель Фридрих Николаи, и в качестве почетного члена — Мозес Мендельсон. Но были здесь и неплохие представители, например врачи Иоганн Карл Вильгельм Мёсен и Кристиан Готлиб Зелле. Площадкой для выражения мнений этого общества стал «Берлинский ежемесячный журнал», в котором почти каждый член «Клуба по средам» имел право голоса и который стал важнейшим форумом позднего Просвещения.

И здесь стоит в отдельном порядке рассмотреть ключевую фигуру клуба, Бистера, который, вместе с Фридрихом Николаи и Фридрихом Гедике образовал так называемый «Триумвират» берлинского Просвещения. Он был другом, защитником и популяризатором идей Канта (т.е. скорее враг материализма), но за счет своего либерального мировоззрения может считаться неплохим тактическим союзником. В его эссе «Предложение о том, что духовенство больше не должно участвовать в совершении бракосочетаний» (1784) он излагал мысли, созвучные протестантскому социнианскому движению и унитарианскому деизму, бросая вызов традиционным религиозным практикам. В том же году в его журнале появилась статья Иммануила Канта «Что такое Просвещение?», отражающая яркую интеллектуальную атмосферу того периода. В 1790-х годах Бистер активно защищал труды Канта от усиливающейся цензуры при правлении короля Фридриха Вильгельма II. Когда эссе Канта о религии подверглись цензуре, Бистер направил королю прямое обращение (Immediatgesuch), отстаивая интеллектуальную свободу и выступая против ужесточения цензуры. Однако его усилиям препятствовал прусский министр Иоганн Кристоф фон Вёльнер, который стремился подавить идеи Просвещения и даже пытался сослать Бистера и его коллегу Фридриха Гедике. Бистер поддерживал тесные дружеские отношения со многими влиятельными личностями, такими как Александр фон Гумбольдт и его брат Вильгельм. В конце жизни он сотрудничал с Гумбольдтом в Прусской академии наук, вступив в её филологический класс в 1798 году, несмотря на значительное сопротивление со стороны прусской цензуры. В более широком европейском интеллектуальном контексте Бистер встал на сторону мыслителя эпохи Просвещения Томаса Пейна в дебатах против консерватора Эдмунда Берка, которого в Германии представлял Фридрих фон Генц. Поддержка Пейна со стороны Бистера подчеркивала его приверженность ценностям Просвещения — разуму и прогрессу.

Более того, несмотря на близость к кантианству и либерализму, Бистер решительно выступал против философии Фихте, пытаясь защищать идеалы Просвещения от идеалистической реакции. В этом вопросе он был согласен со своим другом Николаи. Бистер критиковал переинтерпретацию Фихте идей Просвещения, которая делала упор на стремление к абсолютному знанию, а не на оспаривание существующих предрассудков. Бистер и Николаи совместно выступили против назначения Фихте в Прусскую академию наук, фактически заблокировав его принятие в философский класс. В 1798 году Фридрих Вильгельм III Прусский закрыл общество, посчитав его угрозой общественному порядку. В недолго просуществовавших журналах Berliner Blätter и Neue Berlinische Monatsschrift (выходивших до 1811 года) Бистер продолжал продвигать их идеи, энтузиазм по поводу которых грозил угаснуть в философском идеализме; однако стандарты предыдущих лет так и не были достигнуты, и когда Бистер умер в 1816 году, не осталось никого, кто мог бы его заменить.

Кроме Бистера среди разных членов берлинских клубов стоил выделить ещё несколько личностей. Во-первых, Томас Аббт (1738-1766), ученик Майера (см. выше, раздел II) который пропагандировал умеренную философию англичанина Шефтсбери, про врожденное нравственное чувство и т.д., защищал идеи религиозного свободомыслия в духе Вольтера, тесно общался с Мендельсоном, был поклонником Лессинга, и что самое главное, открыто защищал равноправие женщин. Во-вторых, крупный театральный деятель и последователь Лессинга — Иоганн Якоб Энгель (1741-1802); в-третьих, издатель Иоганн Андреас Рим (1749-1814), однин из первых радикальных демократов в Германии, который боролся за правовую определенность, отмену привилегий и гражданское равенство евреев; в-четвертых, очень важен эстетик Карл Филипп Мориц (1756-1793), близкий к веймарскому кругу Гёте, и написавший немало сочинений на тему эстетики в духе французского просвещения. К тому же, сюда можно было бы добавить баварских Иллюминатов, Адама Вейсгаупта (1748-1830) и его последователей, но мы уже не будем настолько сильно расширять рамки статьи, хотя местами иллюминаты сознательно пытались распространять именно французские идеи.

Не стоит также забывать, что несколько лет в Берлине прожил и сам Ламетри, о котором все берлинские мыслители были более чем наслышаны. Он был личным другом короля Фридриха II, читал лекции в Прусской академии наук, а когда он умер, король-немец лично написал ему надгробное слово, назвав великим мыслителем. И это пока во Франции его книги жгли на площадях. Но самое главное, что членом Общества среды был Кристиан Готлиб Зелле (1748-1800) — личный врач прусского короля Фридриха Великого и философ-клиницист. Позже он также лечил Фридриха Вильгельма II и Фридриха Вильгельма III, так что его признание на государственном уровне было просто беспрецедентным. И при этом Зелле написал сочинение «Философские беседы» (1780), которое сыграло важную роль в развитии материализма, поддерживал позиции материалистического сенсуализма в традиции Локка, и критиковал Канта за априоризм.

Иоганн Эрих Бистер (1795), работа Фердинанда Кольмана

— VII —
Натурализм Гёте и Форстера

Интеллектуальный ландшафт Германии XVIII века, как показывает весь предшествующий обзор, не сводился исключительно к безраздельному доминированию спиритуализма, теологии и априорного идеализма. В тени университетских кафедр, где господствовало кантианство, активно развивалась жизнеспособная альтернатива, укорененная в эмпиризме, натурфилософии и материализме французского толка. Эта линия находит очередное свое отражение в трудах двух выдающихся фигур — Георга Форстера и Иоганна Вольфганга фон Гёте. Именно они, благодаря синтезу передовых естественнонаучных открытий и сенсуалистической методологии, сумели выстроить целостную антиметафизическую картину мира, заложив фундамент для последующего триумфа научного материализма в середине XIX века. Традиционная история философии, тяготеющая к гегельянской парадигме, зачастую стремится минимизировать их радикализм или интегрировать их в общую канву немецкого идеализма, однако внимательное прочтение их наследия обнажает радикально иные, натуралистические основания их мысли. Иоганн Георг Адам Форстер (1754-1794) представляет собой уникальный тип мыслителя для немецкого Просвещения. В отличие от философов-систематиков, выводивших законы природы из умозрительных категорий, Форстер сформировал свою интеллектуальную базу в процессе беспрецедентного практического опыта. Его отец уже был выдающимся ботаником и путешественником, поэтому он получал знания из первых рук, и ещё совсем мальчиком сопровождал отца в научных экспедициях, в том числе в регион современной Саратовской области в России, но критика местных порядков привлекла внимание властей и семейство Форстеров было выдворено из страны. Поэтому в конце 1760-х годов Форстеры переехали в Англию, где могли, как и Лихтенберг (и многие французские просветители), зарядиться англофильскими настроениями. Здесь маленький Георг всего в 12 лет перевел историю России Ломоносова на английский язык. Но главное, за что известен Форстер — он был одним из важных участников второго кругосветного плавания Джеймса Кука (1772-1775). Общеевропейскую славу Форстер приобрел благодаря двухтомному «Путешествию вокруг света» (1777), написанного им в 22 года, что дало ему репутацию одного из основателей современной научной литературы о путешествиях. По уровню своей славы он вполне сравним с Александром Гумбольдтом позже (кстати, именно Форстер вдохновил Гумбольдта на путешествия), и поэтому с ним старались поддерживать активные переписки Лессинг, Гёте, Виланд, Гердер, Бюффон, Франклин и не только.

В отличие от Луи Антуана де Бугенвиля, чьи отчеты о путешествии на Таити несколькими годами ранее положили начало некритичному романтизму «благородного дикаря», Форстер разработал сложную картину обществ островов Южной части Тихого океана. Он описал различные социальные структуры и религии, с которыми столкнулся на островах Общества, острове Пасхи, а также в Тонге и Новой Зеландии, и объяснил это разнообразие различиями в условиях жизни этих людей. В то же время он также отметил, что языки этих довольно разбросанных островов были похожи. Правда, отмечается, что Форстер был сторонником полигенетического происхождения рас (разные виды людей от разных животных предков), из соображений борьбы против теории с Адамом и Евой. Позиция Форстера в целом мягче, чем у научных расистов, и в отличии от Канта, он призывает к отмене рабства и деколонизации. На фоне Канта он вообще выглядит как либерал, но при этом Форстер всё равно называет негров детьми, и стоит на позиции «бремени белого человека»:

«Если бы наука и ученость отдельных людей должны были покупаться за счет счастья целых народов, было бы лучше для первооткрывателей и мореплавателей, чтобы Южные моря навсегда остались неизвестными для беспокойных европейцев!

[…] Белый! Ты, кто с такой гордостью и самодовольством отмечает, что куда бы ты ни стремился — дух порядка и законодательства утверждали гражданский договор, а наука и искусство помогали возводить здание культуры; ты, что ощущаешь, как повсюду в обширной, многолюдной Африке разум чёрного человека лишь поднимается на первую ступень детства, и падает под могуществом твоей мудрости — белый человек! Ты не стыдишься злоупотреблять своей силой над слабым, низвергать его глубоко вниз, к уровню животных, стараясь уничтожить в нём способность к мышлению, вплоть до малейшего следа? Несчастный! Из всех залогов, которые природа вручила твоей заботе, он — самое благородное! Ты должен был бы быть ему отцом, и, развивая в нём священную искру разума, совершать дело облагораживания, которое в остальном, как ты часто думал, под силу только полубогу на земле. Через тебя он мог — должен был — стать тем, кем ты являешься или можешь быть: существом, которое счастливо в использовании всех заложенных в него сил».

Возможно не случайно, что одним из его близских друзей был не только Лихтенберг, но также и один из видных расистов Зёммеринг (об этом см. дальше). Только после этого путешествия Форстер отправился во Францию, откуда ещё через несколько лет перебрался в Германию и получил там официальное образование. В 1780-е годы он поддерживал тесные связи с ведущими представителями берлинского Просвещения, такими как Иоганн Эрих Бистер и Фридрих Гедике, и даже присутствовал на одном из заседаний знаменитого «Общества среды» в октябре 1785 года. Форстер был впечатлен эгалитарной культурой диалога в этом кружке, однако его собственный проект, который он определял как «философию жизни» (Philosophie des Lebens), выходил далеко за рамки ограниченного рационализма берлинцев. Для Форстера истинное просвещение не могло ограничиваться абстрактной логикой; оно требовало укоренения в физической и телесной реальности человека. Если смотреть с точки зрения философии, то Форстера можно отнести к материалистам-натуралистам, в духе Спинозы. Еще в письме к философу Якоби (апрель 1784 г.) Форстер четко формулировал различие между ним и немецким идеалистом:

«Я хочу быть, чтобы мыслить, а вы желаете мыслить, чтобы быть».

Фундаментом его мышления стала передовая сенсуалистическая антропология. Форстер настаивал на необходимости изучения человека через призму строгого естествознания. Он предложил разделить науку о человеке на три взаимосвязанные дисциплины. Первая из них это анатомия и физиология, рассматривающая тело исключительно как материальную машину, без оглядки на духовные явления. Вторая — психология (включающая логику и эстетику), анализирующая свойства души. Но ключевой для Форстера была третья дисциплина — собственно антропология, которая должна изучать тело и душу «в их взаимных отношениях, ограничениях и связях». Все его важнейшие научно-философские труды написаны уже после первой работы Канта, и это: «Взгляд на единство природы» (1786), «Еще о человеческих расах» (1786), «Кук-путешественник» (1787), «О лакомствах» (1788). В первой из указанных статей он отстаивает взгляд на природу как на единое целое, в духе спинозизма, в котором каждое явление связано друг с другом. Это стремление обнаружить диалектические связи в природе и обществе характерно и для его статьи «Кук-путешественник». Известна даже целая серия высказываний Форстера, где он явно выступает против телеологии в философии, т.е. против целевых причин, важных для защиты идей о Божественном Провидении, и высказывания о сложных и глубоких трансформациях материи:

«Природа может все изменять, преобразовывать, развивать, обновлять, разлагать, но не может ничего ни создать, ни уничтожить. Количество материи остается вечно неизменным. Но в то же время нет ни одной формы в природе, которая бы, как и сам человек, не подлежала изменению. Вещество, из которого состоят тела, беспрерывно в движении. Одна и та же материя является беспрерывно в различных формах».

Отдавая должное усилиям Канта изгнать понятие бога из области рационального познания, он осуждает, однако, принцип априорности в его философии, называя Канта «архисофистом» и «архисхоластом». Специально против Канта формулировал он тезис: «Не существует никакой абсолютной свободы, как не существует абсолютного разума и абсолютной морали. Все только относительно…». Так что в принципе Форстер очень даже близок к философии по крайней мере в духе Гольбаха или Эразма Дарвина. Это определенно союзник материалистической традиции, хотя и не совсем эпикурейского типа. Позже, по приглашению Эдукационной комиссии (специальный орган в Речи Посполитой, цель которого — создать систему образования на базе французского сенсуализма) Форстер приехал в Вильнюс, и в 1784-1787 годах преподавал в Главной виленской школе. Вскоре после этого вспыхнула революция во Франции, и до конца своих дней Форстер был верен идеям революции. Так, после оккупации левого берега Рейна французскими революционными войсками Форстер стал якобинцем, вождем недолго просуществовавшей Майнцской демократической республики (осень 1792 г. — весна 1793 г.). Падение Майнца, взятого прусскими войсками, вынудило Форстера остаться в Париже, где он и отдал остаток своих дней служению революции. Современная Форстеру немецкая пресса постаралась ославить его как предателя, анти-патриота. Благодаря этому Энгельс, напротив, ставил имя Форстера рядом с именем Томаса Мюнцера и относил его к «лучшим патриотам» Германии. Но не только Энгельс отдавал дань уважения Форстеру в 40-50е годы XIX века, также большим поклонником философских взглядов Форстера был т.н. «вульгарный» материалист Якоб Молешотт, который написал про Форстера целую биографическую книгу, и писал следующее: «Радуюсь, если эти строки могут увеличить число читателей сочинений самого Форстера. Он есть и останется Лессингом для натуралистов и благороднейшим предшественником Гумбольдта, — и, не смотря на богатое содержание своих сочинений, будет доступнее их обоих для обширного круга читателей».

Форстер с отцом (кстати тоже натуралистом)

В то время как Форстер представлял собой радикально-эмпирическое и политическое крыло немецкого натурализма, Иоганн Вольфганг фон Гёте (1749–1832) обеспечил этой традиции мощное натурфилософское и методологическое обоснование. На протяжении длительного времени в литературоведении и истории философии доминировал сконструированный идеалистами образ Гёте как возвышенного «олимпийца», погруженного исключительно в метафизическую гармонию. Подчеркивая его дружбу с Шиллером (убежденным кантианцем), традиционная историография намеренно ретушировала глубокую пропасть, разделявшую их философские установки. В действительности, Гёте питал органическое отвращение к абстрактной философии, и в особенности к идеалистическим системам Канта и Фихте. Любая попытка разорвать связь между субъектом и объектом, оторвать разум от чувственного восприятия и дух от материи воспринималась Гёте не просто как логическая ошибка, но как преступление против самой природы. Он иронизировал над амбициями спекулятивных мыслителей:

«В чем нас философия не продвинет ни на шаг, так это в понимании природы Бога, бессмертия, сущности нашей души и ее связи с телом».

Фундаментом гётевского мировоззрения стало учение Спинозы, с трудами которого Гёте познакомился еще в молодости. Если Фридрих Якоби во время знаменитого «спора о пантеизме» (Pantheismusstreit) критиковал Спинозу как провозвестника атеистического натурализма, а философы-идеалисты (Шеллинг, Гегель) пытались превратить спинозизм в мистический акосмизм (растворяющий реальный мир в абсолютном духе), то Гёте прочитывал Спинозу глазами естествоиспытателя, и занимал как раз ту сторону, которую критиковал Якоби. Для Гёте спинозовская формула «Бог, или Природа» означала не растворение материального мира в божестве, а, напротив, полное и безоговорочное растворение бога в природе. В то время как у Спинозы мир исчезает в Боге, у Гёте Бог переходит в мир. Этот пантеизм был по сути натуралистическим монизмом. Единственным способом постижения такого бога становилось не метафизическое созерцание, а пристальное, эмпирическое изучение камней, растений, костей и света. Из спинозовской концепции интуитивного познания Гёте выковал свой главный гносеологический инструмент — теорию «созерцающей способности суждения» (anschauende Urteilskraft). Вопреки Канту, для которого чувственный опыт был слепым и нуждался в диктатуре априорных категорий рассудка, Гёте был убежден, что природа обладает собственной грамматикой, постигаемой через чистое наблюдение. Процесс познания у Гёте — это глубоко чувственный, эмпирический акт соучастия субъекта в материальном мире. Эпистемология Гёте вернулась с небес абстракций на твердую почву сенсуализма. Наиболее откровенно и радикально гётевский философский монизм, делающий его прямым предшественником научного материализма XIX века (Бюхнер, Молешотт, Геккель), сформулирован в его известном письме Карлу Людвигу фон Кнебелю от 8 апреля 1812 года. Объясняя свой окончательный разрыв с мистицизмом Фридриха Якоби, Гёте пишет слова, которые разрушают идеалистическую монополию на его наследие:

«То, что с Якоби всё должно было кончиться именно так, я предвидел давно… Кому не лезет в голову, что дух и материя, душа и тело, мысль и протяженность, или (как гениально выразился один современный француз) воля и движение суть необходимые двойные ингредиенты Вселенной (Doppel-Ingredienzien des Universums), которые оба заявляют о своих равных правах и потому оба вместе могут рассматриваться как представители Бога, — кто не способен возвыситься до этого представления, тому следовало бы давно бросить мыслить и тратить свои дни на обывательские сплетни».

В этом пассаже Гёте формулирует строгий монизм, отказывая духу в онтологическом первенстве. Материя («протяженность», «тело», «движение») объявляется столь же изначальной, божественной и необходимой, как и дух. Называя приверженцев бестелесной духовности неспособными к мышлению обывателями, Гёте наносит удар в самое сердце немецкого классического идеализма. Знаменательно, что именно эту цитату почти столетие спустя, в 1904 году, выбрал в качестве программного эпиграфа к своей книге «Кристаллические души» (Kristallseelen) эволюционист и материалист Эрнст Геккель, доказывавший фундаментальное единство органической и неорганической природы и основавший мощное монистическое движение. Геккель рассматривал свою биологическую философию как прямое воплощение гётевского натуралистического проекта. Спинозизм Гёте был для него не формой мистического эскапизма, а теоретической броней, защищавшей эмпирическое естествознание от нападок идеалистов и теологов.

Свою натурфилософию Гёте реализовывал в масштабных и систематических исследованиях в области остеологии, ботаники, оптики и геологии. Во всех этих сферах его метод был заострен против телеологии и креационизма. В 1784 году Гёте эмпирически доказывает наличие межчелюстной кости (os intermaxillare) у человека — открытие, имевшее колоссальный идеологический резонанс. Теологи и анатомы старой школы утверждали, что отсутствие этой кости у человека является анатомическим доказательством его божественной исключительности и принципиального отличия от животных. Показав, что эта кость присутствует у человека (пусть и в сросшемся виде), Гёте вписал человеческий вид в непрерывный материальный континуум животного мира, разрушив физиологический барьер, за которым пряталась концепция бестелесной души. Тот же анти-телеологический, генетический подход Гёте реализовал в ботанике. В трактате «Опыт объяснения метаморфоза растений» (1790) он доказал, что все части цветка являются видоизмененными листьями. Природа, по Гёте, не создает формы произвольно в угоду божественному замыслу; она действует путем постепенной материальной трансформации одного базового органа по строгим морфологическим законам, что предвосхитило позднейшие теории эволюции. Даже его знаменитая «Теория цвета» (Farbenlehre, 1810), направленная против математической оптики Ньютона, имела в своей основе радикальный сенсуализм. Гёте отказывался принимать оптику, превращающую свет в абстрактную математическую формулу, лишенную чувственной плоти. Для него цвет рождался во взаимодействии материального света, тьмы и живого человеческого глаза. Физиология зрения была первичной реальностью; именно поэтому физиологические аспекты оптики Гёте оказали столь мощное влияние на Иоганна Мюллера и Яна Пуркине — основоположников современной экспериментальной физиологии нервной системы. Кстати говоря, связь Гёте с материалистическим крылом Просвещения не ограничивалась лишь естественными науками. Важнейшим маркером его мировоззрения стала активная работа по продвижению вольнодумной и радикальной французской литературы в Германии. Показательной является история публикации знаменитого диалога Дени Дидро «Племянник Рамо», который не был опубликован при жизни автора, и кочевал по Европе, пока не получил свое первое издание именно в Германии.

Вновь и вновь мы видим, что что традиция сенсуализма и материализма, восходящая к Локку и французским просветителям, никогда не прерывалась на немецкой земле. Она существовала не только в форме радикальных философских трактатов и кружков вольнодумцев, но и достигла высочайшего теоретического уровня в трудах Георга Форстера и Иоганна Вольфганга фон Гёте. Форстер, обогативший французский сенсуализм глобальным антропологическим опытом, выстроил эмпирическую науку о человеке, которая стала мощным оружием против спекулятивного расизма и телеологии Канта. Гёте, вооружившись спинозовским монизмом, уничтожил онтологический разрыв между духом и материей, превратив философию в инструмент передового естествознания. Их интеллектуальное наследие, на десятилетия скрытое под толщей идеалистической риторики, было закономерно поднято на щит немецкими учеными-материалистами середины XIX века. Триумф научного материализма в лице Молешотта, Бюхнера и Геккеля стал возможен именно потому, что корни этого мировоззрения были глубоко вплетены в саму ткань немецкого Просвещения, доказывая, что эмпиризм и натурализм являются универсальными, вненациональными двигателями человеческого познания. Правда, стоит признать и то, что Гёте неплохо относился к философии Шеллинга, и в значительной степени шеллингинаская квази-материалистическая «натурфилософия», также как и натуралистические взгляды Александра Гумбольдта — тоже берут свое начало из натурализма Гёте и спинозизма, и они оставляют критически много лазеек для того, чтобы синтезировать такие взгляды с самым неприкрытым спиритуалистическим бредом.

Веймарская тусовка

— VIII —
Органицизм, пацифизм и эпикуреизм веймарского кружка

После рассмотрения Гёте, просто нельзя обойти стороной Веймар, в котором он занимал ключевые позиции и в котором создал, вокруг своей персоны, отдельный интеллектуальный клуб. И здесь мы подходим к ещё одному крайне важному представителю немецкого Просвещения, которого мы встречали уже множество раз, в связи с биографиями Лоссиуса, Кноблауха и Вецеля. Здесь мы подразумеваем литератора Кристофа Мартина Виланда (1733-1813). Его значение для эпохи вполне сравнимо с Лихтенбергом, Форстером и Гёте, или по крайней мере с Лессингом. Он был старейшим из классической четверки Веймарской республики, в которую также входили Гердер, Гёте и Шиллер. Но при этом сегодня его знают хуже всего. Почему? В основном из-за того, что Виланд был близок к философии эпикуреизма. Центральной темой в произведениях Виланда была «апология умеренного гедонизма», а примиренческие взгляды делали его мишенью для насмешек поэтов, принадлежавших к движению «Буря и натиск». Уже в 12 лет Виланд писал стихи на латыни, к шестнадцати годам прочитал почти всю римскую классику; среди современных ему писателей его привлекали мыслители эпохи Просвещения Вольтер, Фонтенель и Пьер Бейль. Ещё до того, как он поступил в университет, Виланд дебютировал в литературе дидактическим стихотворением «О натуре вещей, или совершеннейший мир» (это ли не отсылка на Лукреция?). Тогда же молодой Виланд стал большим поклонником Фридриха Готлиба Клопштока (поэта-франкофила, которого позже высмеивали за отсутствие патриотизма). В 50-е годы он проникся философией Лейбница и Вольфа. До 1754 года Виланд пытается всеми силами придерживаться консервативных, аскетических и христианских ценностей, но вскоре, из-за серии личных драм, в нем произойдет полный переворот, особенно под влиянием произведений Лукиана, Горация, Сервантеса, Шефтсбери, д’Аламбера и Вольтера. Он все больше превращался в классического представителя Просвещения. Даже трагедия «Леди Йоханна Грей» (1758) — первая немецкая драма белым стихом — была встречена Лессингом замечанием о том, что Виланд «покинул эфирные сферы и снова ходит среди людей». Тем временем Виланд переехал в Берн, где работал частным репетитором. Там он обручился с Жюли Бондели, которая позже подружилась с Жан-Жаком Руссо и стала его верной последовательницей. Предположительно, из-за критики Бондели он также уничтожил рукопись сатиры Лукиана «Правдивая история».

Если опустить детали его биографии, то около 1761 года Виланд начал работу над романом «История Агафона», который имел большой успех после публикации в 1766/1767 годах. В 1764 году был создан роман «Дон Сильвио фон Розальва, или Победа природы над фанатизмом». В обоих произведениях можно обнаружить влияние Сервантеса, Стерна и Филдинга. Одновременно, начиная с 1762 года, он работал над переводом пьес Шекспира, оказавших значительное влияние на театральную жизнь Германии. Тогда же, в Биберахском театре комедии, впервые в Германии была поставлена пьеса Шекспира в его немецком переводе — комедия «Буря». При помощи двух романов, поэм «Музарион или философия благодати» (1768) и «Идрис» (1768), а также рассказов «Надин» (1769), «Комбаб» (1770), «Благодать» (1770) и «Новый Амадис» (1771) Виланд смог создать новый авторский стиль, который полностью противоречил взглядам его юности: он провозглашал философию жизнерадостной чувственности, мирских удовольствий и беззаботной благодати. Грубо говоря — эпикурейскую философию жизни.

В 1772 году овдовевшая герцогиня и композитор Анна Амалия Саксен-Веймарская пригласила Виланда в Веймар обучать своих двух сыновей. Виланд не был сторонником абсолютизма, но возможность повлиять на будущего герцога привлекла его, и он согласился. Здесь он вошел в самый интеллектуально значимый круг Германии того времени, который вращался вокруг герцогини, и который по его прибытии очаровал и привлек таких людей, как Мусеус, Кнебель, Эйнзидель и Бертух, и который вскоре получил дальнейшее развитие и вдохновение от Иоганна Вольфганга Гёте и Иоганна Готфрида Гердера. Своим зингшпилем «Выбор Геракла» и лирической драмой «Алкеста» (1773) Виланд снискал широкое признание. Наконец, следуя французской модели, он смог реализовать свое видение собственного литературного журнала. В «Германском Меркурии», который он редактировал с 1773 по 1789 год, он публиковал собственные поэтические произведения, параллельно занимаясь обширной литературной критикой, которая долгое время охватывала почти все, что имело значение для литературного мира. Поэты движения «Буря и натиск» и другие группы, которые подвергались критике Виланда, в 1773 году начали литературную атаку, оклеветав его. Они видели в нем воплощение устаревшего, находящегося под влиянием французского стиля и легкомысленного рококо. Брюкнер опубликовал в «Гамбургской новой газете» следующую эпиграмму: «Виланд./ Муза Синона изгнала его./ Полный мести и похоти, его горячее сердце/ было отведено в бордель,/ И он смотрел на блудниц как на Муз». Письма Гёте об Алкесте, опубликованные в «Германском Меркурии» в 1773 году, дали начало фарсу «Боги, герои и Виланд». Виланд критиковал образ Геракла в трагедии Эврипида как неуместный и грубый. Гёте, в разгар своего периода «Бури и натиска», представил Геракла как классического героя, высмеивающего Виланда. Его высмеивали как «француза» и «маленького поросенка из стада Эпикура». И поэтому уже в XIX веке он стал наименее читаемым немецким классиком, «знаменитой забытой фигурой».

В политическом плане Виланд был умеренным либералом, выступавшим за конституционную монархию, свободу прессы и срединный путь между крайностями левого и правого толка. По меньшей мере три его работы попали в официальный список литературы баварских иллюминатов. Виланд также исследовал роль тайных обществ в философии Просвещения в работе «Тайна космополитических орденов» (1788). В этой работе рассматриваются политические и философские последствия подпольных организаций, в частности, их потенциал для формирования «государства в государстве». После восшествия молодого герцога на престол Виланд отошёл от государственных должностей и полностью посвятил себя литературной деятельности в качестве критика и переводчика. Теперь он создает социальную сатиру «История Абдеритов», романтическую поэму «Оберон» (1780), поэтические рассказы и сборник «Избранных стихотворений» (1784-87), а также популярный сборник сказок. К ним присоединились остроумный перевод писем и сатир Горация (1782 и 1786 гг.), а также перевод полного собрания сочинений Лукиана (1788-1789) и многочисленные более мелкие сочинения.

Уже упоминаемый нами ранее Карл Людвиг Кнебель (1744-1834) занимал в Веймаре должность воспитателя детей веймарского герцога. Получив гуманистическое школьное образование в Нёрдлингене, Карл Людвиг фон Кнебель в 1764 году начал изучать юриспруденцию в Галле, но вскоре был вынужден прервать обучение. В 1765 году он получил звание офицера в полку принца Пруссии. В это время он занялся переводами древнеримской классики и получил первый поэтический опыт. В 1773 году Кнебель закончил военную карьеру и отправился в Веймар к Виланду. Там в 1774 году он был назначен герцогиней Анной Амалией воспитателем принца Константина, получил чин гофмейстера, и тут же оказался сопровождающим Карла Августа и Константина в их поездке в Париж. Во время остановки во Франкфурте встретился с Гёте и познакомил с ним принцев. Благодаря мудрому посредничеству Кнебеля состоялось примирение Гёте с Виландом. С переездом Гёте в Веймар Кнебель стал его самым близким другом. В целом Кнебеля считают важным связующим звеном для того, чтобы «Веймарский классицизм» вообще смог состояться, но как мы видим, он интересен также как и переносчик идей французского просвещения и материализма, альтернативного Канту. Его литературное наследство невелико, но наиболее значительным его трудом являются «Очерки об интеллекте» (1788). Здесь хорошо видно, как идеи Гёте легко приобретали квази-мистические оттенки в духе натурфилософии Шеллинга и витализма. С одной стороны, как материалист, Кнебель считает мышление результатом длительного и сложного развития материи: «То, что мы называем духом, есть не что иное, как более высокая сила, основанная на свойствах природы». Но особенно интересовала его проблема органической материи, которую, по его мнению, нельзя «понять с точки зрения одной механики». Критикуя древний и современный ему материализм за механистичность, он считал, что в живой материи существуют «связи и действия более высокого типа»; т.е. он рассматривает материю как органицист.

Из связанных с Веймарским кружком писателей, ещё более интересным выглядит сын видного веймарского придворного, философ, естествоиспытатель и исследователь, Иоганн Август фон Эйнзидель (1754-1837). Кнебель и Эйнзидель — друзья Гете в Веймаре, разделявшие во многом его философские и естественнонаучные взгляды. И оба они были близки к Гердеру, плодотворные идеи которого развивали в материалистическом направлении. Некоторое время Эйнзидель находился на военной службе; поздней он учился в Гёттингенском университете, где слушал, между прочим, лекции Лихтенберга. В 1780 году он перешел в Бергакадемию во Фрайберге, центр по изучению геологии в масштабах всей Европы, и там, среди прочих, был одним из его учителей был Авраам Готтлоб Вернер (это один из крупнейших мировых геологов своего времени, был учителем Гумбольдта, который, как мы помним, также учился и у Лихтенберга; т.е. там была целая «школа» эмпирически настроенных ученых, из которых мы называем только верхушку самых громких имен). Попав на службу к герцогу, Эйнзидель знакомится с Гердером и Гёте, а также подружился с Кнебелем. Так что, вместе со своим братом Фридрихом Гильдебрандом Эйнзиделем он принадлежал к Веймарскому двору муз (его брат, кроме дружбы с Гёте и самим герцогом, был очень дружен с Виландом). В середине 80-х годов Эйнзидель предпринял попытку исследовательской экспедиции в центральную Африку, но из-за чумы в Тунисе был вынужден передумать и вернуться.

Философские идеи Эйнзиделя были переданы главным образом через два отрывка из рукописного наследия Гердера. Он предстает перед нами как либеральный Просветитель французского образца. Как и Кнебель, он убежденный и, пожалуй, самый последовательный из немецких материалистов и атеистов, резко и выступавший против философии Канта. По его мнению, «почитание подобной схоластической бессмыслицы это свидетельство духовного обнищания». Эйнзидель придерживался мнения, что

«Влияние и популярность, которые обнаружила кантианская философия, являются доказательством того, насколько слабо развивается культура в Германии».

Критика Эйнзиделя касается, например, моральной философии: «В настоящее время раздается большой шум о том, что всякая мораль отпадет, если нынешние религиозные и политические взгляды прекратятся […] Прекращение их не только не причинит вреда, но тогда истинная мораль, соответствующая человеческой природе, только начнется; Ибо, если люди продвинулись в культуре в противоположных до сих пор мнениях и институтах, противоречащих их природе и инстинктам, насколько быстрее будет их прогресс, если препятствия для их предрассудков будут устранены, институты будут созданы в гармонии с человеческой природой […]». Эйнзидель находил связь культурного прогресса со смешением народов (т.е. он не являлся расистом), и по его мнению, культура мышления и поведения – с обычным двенадцатичасовым рабочим днем с понедельника по субботу – требовала освобождения от слишком большого количества работы, которая создавала бы досуг для размышлений. Он считает, что развитие культуры связано с изобретениями технического характера, а также с организацией общества, и подверг критике тот факт, что прибавочный труд, т.е. продукт, который рабочие создают сверх своих собственных потребностей или потребностей своих семей, присваивается другими. Таким образом, капиталист, получающий преимущество в товарообмене, также является абсурдным явлением. Фактически, Эйнзидель выступал за трудовую собственность при развитии производительных сил ремесел, крестьянского хозяйства и торговли. Среди прочего, он также нападал на традиционную мораль любви и брака.

После Французской революции Эйнзидель принял исторический взгляд на культурное развитие человечества (по-видимому не без влияния Гердера), и как бывший офицер, он много размышляет о войне и вооруженных силах. Отправной точкой его мышления является создание продуктов посредством человеческого труда и самоценности каждого человеческого индивида. Содержание вооруженных сил и производство оружия и снаряжения потратили бы впустую человеческий труд. Война сама по себе уничтожает продукты человеческой деятельности и человеческие индивидуумы. Похвала военным институтам в высшей степени неприлична, поскольку известно, что они служат только для того, чтобы делать людей хуже. Солдат часто становится братоубийцей на войне. В этом отношении солдат ничем не отличался от бандита, потому что оба были наемными убийцами, нанятыми за деньги, но бандит по крайней мере свободнее в своих решениях. На войне солдат лишается моральных ценностей, занимаясь убийствами, грабежами и воровством, и он становится невосприимчивым к состраданию к другим людям. Слепое повиновение, существующее в воинской иерархии, в сочетании с личным финансовым преимуществом солдата только усугубляет всё это. Во времена оправдания войн по имперскому, феодальному и наследственному праву Эйнзидель обнаруживает, что князья на самом деле извлекают выгоду, финансово-экономическую выгоду из новых стран и подданных. Таким образом, ликвидация войн связана с ликвидацией бенефициаров или выгод от войны, и дальнейшим развитием культуры. Любой, кто вносит свой вклад в войну словом и делом, должен рассматриваться как преступник, оскорбляющий человечность. Сама война является доказательством бескультурности. Стоит-ли добавлять к этому, что Эйнзидель активно поддерживал ВФР и критиковал феодальный абсолютизм?

Здесь можно было бы сказать ещё про эволюционистские взгляды Гердера, про эстетику Винкельмана, больше про самого Лессинга. Но это те люди, которые входят в классический канон любителей немецкого идеализма (Гердер начинал за здравие, а закончил за упокой, как кантианец), поэтому на них мы особо не будем уже останавливаться. Просто стоит иметь ввиду, что они тоже работали на пользу идеям Просвещения.

— IX —
Научный расизм Майнерса и физиологи конца века

Теперь мы видели уже почти всё: сенсуалистов, материалистов, радикалов, демократов, антиклерикалов, в немалом количестве, сопоставимом с любой другой европейской страной XVIII века. В Германии очевидно есть своё собственное Просвещение в стиле французского. Но есть тут и свои эксцессы, когда материалистические принципы приводят к расизму, и появляются мыслители, прямо противоположные идеям Эйнзиделя. Первые ростки этого явления можно связать с работами Иоганна Фридриха Блуменбаха (1752-1840). Он учился в Йене, с 1776 года был профессором медицины и заведующим естественно-историческим кабинетом в Гёттингене, т.е. был коллегой Лихтенберга и должен быть знать Форстера. Он считается одним из главных основателей зоологии и антропологии как сравнительных научных дисциплин, и был хорошим знатоком сравнительной анатомии (по сути, это главный аналог Кювье в Германии). Заслугой Блуменбаха было то, что он одним из первых начал исследовать человека как аспект естественной истории. Коллеги Блуменбаха считали его одним из великих теоретиков своего времени, и он был наставником или оказал влияние на многих из следующего поколения немецких биологов, включая Александра фон Гумбольдта. Его репутация значительно укрепилась благодаря публикации «Физиологических институтов» (1787), краткого, хорошо структурированного обзора функций животных, который пережил целый бум переводов и переизданий (и особенно хорошо был принят в Англии в начале XIX века). Возможно, он был еще более известен благодаря своему «Справочнику сравнительной анатомии», который выдержал множество немецких изданий с момента своего появления в 1805 году, вплоть до 1824 года. Он был переведен на английский язык в 1809 году хирургом-материалистом Уильямом Лоуренсом. Ещё задолго до френологов занимался изучением черепов и пытался делать на их основании социо-культурные выводы (а позже и сам примет отдельные воззрения Галля). На основе краниометричесих исследований Блуменбах разделил человеческие разновидности на пять рас: (1) Кавказская, белая раса; (2) Монголоидная, жёлтая раса; (3) Малайская, коричневая раса; (4) Негроидная, чёрная раса; (5) Американоидная, красная раса. Правда в расами он начал называть их значительно позже, а большую часть своей картеры он предпочитал слово разновидности. Был ли Блуменбах расистом в негативном смысле слова? Определенно да, ведь он считал идеалом человека белую расу, и считал что все остальные расы — деградировали под влиянием неблагоприятных условий среды. Блуменбах писал:

«Кавказский тип — для изучения я взял именно этот тип, горский тип Кавказа, потому как его южный склон производит самую красивую расу людей, под этой расой я в первую очередь подразумеваю грузин. Все физиологические признаки сводятся к этому. Таким образом мы должны с большой уверенностью утверждать, что Кавказ — это место рождения человечества».

Работы Блуменбаха использовалась многими биологами и сравнительными анатомами в XIX веке, которые интересовались происхождением рас: Уильям Велльс, Уильям Лоуренс, Джеймс Причард, Генри Гексли и Уильям Флауэр и т.д. Однако самого себя Блуменбах не считал расистом. С его точки зрения дегенерацию можно обратить вспять при надлежащем контроле окружающей среды и что все современные формы человека могут вернуться к первоначальной кавказской расе. Более того, он пришел к выводу, что африканцы не уступают остальному человечеству «в отношении здоровых способностей к пониманию, превосходных природных талантов и умственных способностей». Так что он не считал свою «дегенеративную гипотезу» расистской, и резко критиковал Кристофа Майнерса, одного из первых сторонников научного расизма, а также Зёммерринга, который на основании вскрытий пришёл к выводу, что африканцы являются низшей расой. Блуменбах написал три эссе, в которых утверждал, что не белые люди способны преуспеть в искусстве и науке, в противовес расистам своего времени. Поэтому в своё время Блуменбах воспринимался как анти-расист, и решительно выступал против практики рабства и веры в присущую цветным расам дикость. По сути, это более научная версия идей Георга Форстера в сфере антропологии. Однако его идеи были приняты другими исследователями, которые сами поощряли научный расизм.

Ещё в разделе III говорилось, что Кристоф Майнерс (1747-1810) был другом Тидемана, но теперь стоит добавить, что он преподавал не там же, где его друг, а в Гёттингене, то есть там же, где работали Лихтенберг, Федер и Блуменбах. Если опустить лишние детали из жизни, то в 1772 году Майнерс анонимно опубликовал трактат «Пересмотр философии», в котором провел различие между «эзотерической философией» (воплощенной Пифагором) и экзотерической философией, которая, по его мнению, должна была адаптироваться к политическим обстоятельствам. Тем не менее, он утверждал, что даже эзотерический философ чувствовал себя связанным Просвещением: «Солнце согревает землю, даже когда оно скрыто за облаками; точно так же способ мышления и суждения может просвещать общественность, даже если эзотерик не раскрывает сами принципы, на которых он основывает свою работу». В общем, это мнение комплиментарное к пифагореизму и аналогичным ему философским системам, и поэтому не удивительно, что Майнерс считал психологию основой философии. Даже странно, почему Майнерс мог считаться другом Тидемана, популяризирующего более материалистические формы эмпиризма. Но даже несмотря на свои эксцентричные черты, в 1772 году Майнерс был назначен доцентом философии в Гёттингене, в 1775 году он стал профессором, и преподавал там историю, а в 1776 уже был принят в местную академию наук. В своем знаменитом «Очерке истории человечества» (1785) Майнерс принял и популяризировал расово-теоретическое различие, введенное антропологом Иоганном Фридрихом Блуменбахом, а именно, что «современная человеческая раса состоит из двух основных племен: (…) кавказского и монгольского: последнее не только намного слабее телом и умом, но и намного более порочно и лишено добродетели (…)». Как открытй расист, он поддерживал полигенистическую теорию происхождения человека, т.е. о том, что разные расы — это разные виды, даже если и родственные, подобно тигру и кошке. Он утверждал, что главной характеристикой расы является либо красота, либо уродство, и что само собой разумеется, считал красивой только белую расу. Уродливые расы он считал низшими, безнравственными и животными. Он утверждал, что черные уродливые народы отличаются от белых красивых народов своим печальным отсутствием добродетели и ужасными пороками.

«Чем умнее и благороднее люди по природе, тем более приспособляемы, чувствительны, нежны и мягки их тела; с другой стороны, чем меньше у них способностей и склонности к добродетели, тем меньше им приспособленности; и не только это, но и чем менее чувствительны их тела, тем лучше они переносят сильную боль или резкие перепады температуры; при заболеваниях тем быстрее они восстанавливаются после ран, которые были бы смертельными для более чувствительных людей, и тем больше они могут употреблять самую тяжелую и трудноперевариваемую пищу… без заметных негативных последствий».

Мейнерс утверждал, что негры испытывают меньше боли, чем любая другая раса, и почти лишены эмоций. Он писал, что у негров толстые нервы, и поэтому они не так чувствительны, как другие расы; и даже заявлял, что у негров «нет человеческих, почти нет животных чувств». Как-то он описал историю, где негра приговорили к смерти через сожжение заживо; в середине процесса сожжения негр попросил покурить трубку и курил, как ни в чем не бывало, пока его продолжали сжигать заживо. Изучая сексологию каждой расы, он утверждал, что у африканцев чрезмерно сильное и извращенное половое влечение, в то время как у белых европейцев оно находится на соответствующе более низком уровне. А изучая анатомию негров он пришел к выводу, что у негров зубы и челюсти больше, чем у любой другой расы, поскольку все негры — хищники. Череп негров больше чем у других людей, но при этом мозг якобы меньше, чем у любой другой расы. Точно также Мейнерс утверждал, что и коренные американцы — это низший народ; что индейцы не могут адаптироваться к различным климатическим условиям, различным видам пищи или образу жизни, и что, столкнувшись с этими новыми условиями, они впадают в «смертельную меланхолию». Он утверждал, что они могут питаться любыми «отвратительными отбросами» и потребляют огромное количество алкоголя. С его точки зрения, индейцы чрезвычайно туповаты, в чем убедились испанские завоеватели, когда их клинки разбились о прочные доспехи. Он также утверждал, что кожа коренного американца толще, чем у быка. Под раздачу попали и славяне, которых он тоже считал низшей расой, которая «менее чувствительная и довольствующаяся грубой пищей»; он описывал истории о славянах, которые ели ядовитые грибы, не испытывая при этом никакого вреда, и утверждал, что их медицинские методы также были отсталыми. Например, славяне запекали больных в печах, а затем заставляли их кататься по снегу. Ниже славян находятся народы Ближнего Востока и Азии, все ограниченные в интеллекте и обладающие злым нравом, который сочетается с неспособностью к адаптации и нечувствительностью. В итоге выходило, что самой благородной расой оказывались кельты, которые смогли завоевать различные части мира, были более чувствительны к жаре и холоду, а их деликатность проявлялась в избирательности в еде. Позже он стал любимым интеллектуальным предшественником нацистов, что не удивительно.

В большинстве этих расовых вопросов его противником был натуралист-либерал Георг Форстер. Однако уже в 1788 году Майнерс, к большому неудовольствию своего коллеги Лихтенберга, он был возведен в ранг придворного советника. С 1788 по 1791 год Майнерс издавал «Философскую библиотеку» совместно с вышеупомянутым Иоганном Георгом Генрихом Федером. Кроме того, с января 1787 по август 1791 года он совместно с Людвигом Тимотеусом Шпитлером редактировал «Гёттингенский исторический журнал». После начала Французской революции в 1789 году Майнерс занялся вопросом о правах на свободу для «негров» по другую сторону Атлантики и для евреев по эту сторону. Не менее жестко он высказывался и по поводу сочинений феминистки Мэри Уолстонкрафт. У него даже есть книги с такими кричащими названиями, как «История женского пола» (1788) и «О природе африканских негров» (1790). Тем не менее, его работа «О создании и управлении немецкими университетами» (1801-1802) послужила образцом для уставов российских университетов Тарту, Москвы, Харькова и Казани. Из других хороших моментов — Майнерс критиковал Канта, но в этом случае это скорее в плюс Канту.

Теперь можно перейти к тем, кто остается в переходной к XIX веку период, и как раз самое время вспомнить о некоторых немецких физиологах, которых мы отчасти упоминали выше. Однако, как уже говорилось, мы не будем рассматривать нидерландца Германа Бургаве и швейцарца Галлера, несмотря на то, что их влияние было просто колоссальным. Многих врачей начала XVIII века, близких к материализму и сенсуализму мы уже рассматривали выше в главе II, и повторяться об этом нет смысла, а в разделе про Берлинские клубы мы рассмотрели крайне важного для нас доктора Зелле. Косвенно к немецкой традиции можно причислить и ботаника-систематизатора Карла Линнея (1707-1778), но всё же он был шведом, и поэтому мы его пропустим. Также мы пропускаем физиолога Каспара Фридриха Вольфа (1734-1794), поскольку выше уже упоминали о нем, а кроме новой теории зародышей, отрицающей преформизм, он ничем особо не интересен, и в философии скорее вольфианец-рационалист. Неплохо смотрится и доктор Кристоф Гуфеланд (1762-1836), но это все же сторонник витализма, и он находится далековато от той темы, что нас интересует в первую очередь, да и работает преимущественно в XIX веке. Тоже можно сказать и про знаменитых френологов Галля и Шпурцгейма. Хотя они начали свою деятельность ещё в конце XVIII века, но основные свои работы и популярность получили уже в начале XIX-го. Они хорошо дополняют Майнерса и его расизм, но всё таки выпадают за рамки XVIII века. Тем не менее большинство из них, особенно Бургаве, Галлер, Зелле, Линней и Вольф — важны, и все они оказывали заметное влияние на мыслителей середины-конца XVIII века.

Теперь мы рассмотрим тех немцев-физиологов, которым не нашли места в предыдущих главах. Для начала можно отметить Иоганна Августа Унцера (1727-1799), который одним из первых ввёл понятия, близкие к современному представлению о рефлексах и рефлекторной дуге. Он строго разделял механические реакции тела и осознанные психические процессы. Унцер придерживался мнения, что каждая часть нерва, а не только мышца, обладает собственной внутренней возбудимостью. Таким образом, он внес вклад в дальнейшее развитие чувственных теорий нервной системы, впоследствии получивших широкое признание в Англии и Франции (ср. Бруссе, Браун, Томмазини и т.д.). Унцер принадлежал к группе просвещенных и свободомыслящих немецких врачей, чьи теоретические знания ни в чем не уступали знаниям их коллег в западных странах. Однако, поскольку Просвещение и его классические традиции были заброшены в Германии, его работа нашла на родине сравнительно мало отклика. Она привлекла больше внимания со стороны английских клиницистов, таких как Роберт Уайт и Уильям Каллен, а также в Монпельерской школе (Биша и т.д.). Кстати, это тот самый Унцер, женой которого была феминистка, племянница материалиста Крюгера. Другим теоретиком нейрофизиологии, которого следует рассмотреть, был венский физиолог чешского происхождения Иржи Прохаска (1749–1820), который обобщил эти нейрофизиологические идеи в терминах жизненной энергии и нервной силы, и в рамках своей естественно-философской концепции. Прохаска был учеником одного знаменитого немецкого офтальмолога (Йозеф Барт), которого когда-то высоко оценил сам Гумбольдт. Прохаска известен своими сочинениями о физиологии мозга и нервной системы. Он находился под влиянием витализма (как Биша), и пытался не делать слишком редукционистских выводов, даже придумав некую «нервную силу» (развивая старый концепт «животных духов»), которая должна была рассматриваться по аналогии с гравитацией, как нечто, природа чего неизвестна, и что стоит изучать только по проявлениям, признавая неведение причин. Защитив себя от материализма таким слабым трюком, он дальше излагает типичную физиологию нервной системы, развивая учение о рефлексах в его более современном виде. Иногда Прохаска считается чуть-ли не одним из самых первых теоретиков рефлекса со времен Декарта, и первым кто вообще употребил сам этот термин. В своей гносеологии Прохаска в общем-то сенсуалист, но его учение о рефлексах всё таки не настолько механическое, как у Гартли. Он старается одухотворять эти процессы. Нервная сила у него генерируется не только мозгом, но и самой же нервной системой, автономно (оттуда и бессознательные движения). Это всё очень слабо. Он часто ссылается на Библию, упоминает Моисея, называет человека венцом творения, принимает концепцию микро- и макро- космосов и т.д. Включая цитаты в духе:

«Человек состоит из тела и души».

В принципе, его можно считать (очень) консервативным аналогом Кабаниса в немецком мире. И при должном желании материалисты этого региона могли использовать трактаты Прохаски, просто убирая все сглаживающие и теологические элементы. Но это всё таки даже близко не то, что нужно. В немецкой среде среди его современников можно найти и более материалистичные примеры, на которые сам же Прохаска иногда ссылается. Такие как Самуэль Томас Зёммеринг (1755-1830) или Иоганн Христиан Рейль (1759-1813), чьи работы даже отчасти пересекаются с Пинелем. Они близки к шеллингианству, но всё же больше похожи на материалистов, чем Прохаска. Очень характерно, что самый выдающийся из учеников Прохаски — Игнац Дёллингер (1770-1841), не просто был виталистом, но даже открыто признавал себя последователем натурфилософии Шеллинга уже в 1805 году, а позже был учителем Лоренца Окена.

В качестве дополнения к Майнерсу можно поставить рядом одного из крупнейших физиологов своего времени — Самуэля Томаса Зёммеринга (1755-1830). Он создал классическую классификацию черепно-мозговых нервов (из 12 пар), которой медицина пользуется до сих пор, а также открыл «жёлтое пятно» в сетчатке глаза, и в сфере изучения мозга был одним из передовых ученых всей Европы. Он дружил с Лихтенбергом, и более того, он был настолько близким другом Георга Форстера, что их обвиняли в «своего рода гомосексуальном браке». Однако, как уже говорилось выше, в отличии от Блуменбаха — разделял расы людей на высшие и низшие. В своем трактате «О физических различиях между маврами и европейцами» (1784), Зёммерринг описал свои наблюдения при вскрытии трупов европейцев и африканцев и сравнил их с анатомией различных видов обезьян. В 1796 году Зёммеринг выпустил книгу «Об органе души» (Über das Organ der Seele), где заявил, что душа находится в спинномозговой жидкости (то есть она материальна и локализована в пространстве). Эта книга вызвала такую панику среди идеалистов, что сам Кант был вынужден написать к ней послесловие, где истерично доказывал, что душа не может находиться в воде, потому что она вне пространства и времени!

Ещё в разделе V мы кратко затрагивали физиологию Эрнста Платнера (1744-1818), которого критиковал материалист Вецель. Платнера иногда называют автором знаменитого термина «антропология» в его медицинско-философском понимании. Его фундаментальный труд «Антропология для врачей и знатоков мира» (1772) изучал человека как неразрывное единство души и тела. Он считал, что современную антропологию следует рассматривать как медико-философскую науку о целостном человеке, что можно считать предвосхищением идей психосоматической медицины. Однако это далеко не тот натуралистический пантеизм, который поддерживали Гёте или Кнебель. Взгляды Платнера были гораздо ближе к метафизической галиматье Шеллинга. Сам Платнер был последователем учения Лейбница, а его главная работа оказала влияние на таких авторов, как Гердер, Шиллер и Карл Филипп Мориц. Из плюсов можно выделить разве что то, что несмотря на собственное мракобесие, Платнер по крайней мере понимал, что Кант полный идиот, и выступал с критикой его философии. Платнеру даже приписывают первоначальное введение термина Unbewußtseyn (бессознательное) и создание фразы «прагматическая история человеческой способности познания» (pragmatische Geschichte des menschlichen Erkentnißvermogens), позже присвоенной Фихте как «прагматическая история человеческого духа» (pragmatische Geschichte des menschlichen Geistes).

Врач Мельхиор Адам Вейкард (1742-1803) был последователем ассоциативной психологии а-ля Гартли и теорий шотландского врача Джона Брауна (1735–1788), а также связанных с ними методов терапии и медицины. В 1784 году он был назначен личным врачом русской императрицы Екатерины II при императорском дворе в Санкт-Петербурге. Там же в 1785 году он был назначен государственным советником, и оставался на этом посту до 1789 года, после чего требовательные светские круги вынудили его покинуть русский двор и вернуться в Германию. Две его самые важные книги это «Философ-врач» (1773) и «О фанатизме и Просвещении» (1788). Вейкард верил в Бога, но критиковал идею о том, что демоны и ведьмы являются причиной бед и зла, высмеивал астрологию и многие другие глупости своей эпохи. Вместо этого он верил в физические причины болезней. Он также критиковал попытки философов примирить материализм с христианством. Сам же оспаривал предположение о существовании души и, в последнем акте неповиновения, отказался от таинств на смертном одре. Одним из последствий его неверия в душу или нематериальное влияние было то, что он утверждал, что все когнитивные функции зависят от физического состояния мозга. Он признавал не только физические факторы, но и климат и образование как факторы, влияющие на когнитивные способности. Считается, что Вейкард оставил первое упоминание о поведенческом расстройстве — синдроме дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ).

Церковь осудила книгу «Философ-врач» и журнальные статьи того времени были особенно резкими в отношении этой книги. Хотя негативная реакция была резкой, но это, похоже, не имело большого значения, поскольку книга имела достаточный успех, чтобы было опубликовано как минимум еще одно издание. Несмотря на все общественное возмущение, покровитель Вейкарда, принц Генрих фон Бибра, оставался его сторонником. Но всё же, под давлением общества принц издал указ, запрещающий учебник, но не наказал Вейкарда напрямую и даже продолжил оказывать ему финансовую поддержку на пенсии.

Немецкий аналог Пинеля, работающий в области психиатрии — Иоганн Христиан Рейль (1759-1813) в 1808 ввел в обиход сам термин «психиатрия». Он ещё принадлежит горизонту позднего Просвещения, но быстро ведёт к периоду романтической Naturphilosophie XIX века. Он тоже совершил немало открытий, и его именем в анатомии мозга назван «островок Рейля» (доля коры больших полушарий). В период с 1779 по 1780 год Рейль познакомился с Блуменбахом, когда учился медицине в Гёттингене, а с 1788 по 1810 год Рейль работал в больнице в Галле, а в период с 1802 по 1805 год поэт Гёте посещал Рейля, чтобы обсудить научные вопросы, такие как психиатрия, и оценить его навыки как врача. Но несмотря на то, что он был ведущим психиатром страны и боролся за улучшение содержания больных, он всё равно критиковал француза Филиппа Пинеля. В отличие от Пинеля, Рейль в основном был теоретиком, имея мало непосредственного клинического опыта. Он разработал медицинскую программу, в значительной степени основанную на «Натурфилософии» Фридриха Шеллинга, и поэтому рассматривается только в контексте немецкого романтизма. Его работа «Рапсодии о применении психологического метода лечения психических расстройств» (1803) считается важнейшим документом романтической психиатрии. Рейль не рассматривал безумие как отрыв от разума, а скорее как отражение более широких социальных условий, причем он считал, что прогресс цивилизации порождает больше безумия. Он видел в этом не физические поражения головного мозга или наследственную предрасположенность, а нарушение гармонии функций разума, укорененное в нервной системе. Рейль также писал об идее Блуменбаха о Bildungstrieb (буквально «строительная сила»), жизненной силе внутри каждого организма, которая заставляет его создавать, поддерживать и восстанавливать свою форму. В эссе «Von der Lebenskraft» Рейль утверждал, что каждый организм содержит «дремлющий зародыш», который активируется добавлением «животной силы» отца. В общем, типичный виталист, который, в отличии от того же Блуменбаха, ещё и заражен шизофренией Шеллинга. Таковы были основные физиологи и врачи Германии под конец XVIII века.

Александр Гумбольдт

— X —
Гумбольдт, Гербарт и Бенеке

По сути, на этом моменте можно было бы и закончить наш обзор Просвещения в Германии, тем более что до этого мы старались не затрагивать авторов, чьи работы касаются в основном XIX века. Но для нескольких авторов мы сделаем исключения, чтобы показать, что даже в Германии наследие классического просвещения сохраняло какие-то слабые ростки, даже во время тотального господства идиотизма в лице Канта, Фихте и Гегеля. Одним из крупнейших натурфилософов Германии во времена Гегеля, да и после его смерти, был Александр фон Гумбольдт (1769-1859). Мы часто упоминали его в предыдущих разделах, поскольку он действительно умудрился стать звездой ещё в молодости, при жизни большинства Просветителей конца XVIII века. Гумбольдт считается основателем географии как особенной эмпирической науки; он был крупнейшим путешественником своего времени и пользовался уважением, в том числе и у Чарльза Дарвина (и это далеко не всё его влияние, но в рамках этого маленького очерка мы не будем слишком углубляться в значение Гумбольдта для Европы). Своей основной задачей он считал «постижение природы как целого и сбор свидетельств о взаимодействии природных сил» (т.е. фактически это уже был позитивизм); за широту научных интересов современники прозвали его Аристотелем XIX века. Исходя из общих принципов и применяя сравнительный метод, он создал такие научные дисциплины как физическая география, ландшафтоведение, экологическая география растений. В своих лекциях даже Огюст Конт упоминает, что успел получить одобрение от Гумбольдта, который посетил его лекции вживую, что также не случайность.

В юности Гумбольдт был лично знаком, например, с М. Мендельсоном и Г. Форстером, учился, помимо прочего, у Г. Лихтенберга, проводил эксперименты вместе с Гёте (что сам Гёте невероятно ценил до конца жизни). После путешествий по различным континентам и особенно по Латинской Америке, уже в 1809-27 годах жил во Франции, тесно общаясь со всеми звездами местной биологической и химической наук (среди которых Кювье и Лаплас). Очевидно, что личное знакомство с вышеназванными просветителями сказалось на его взглядах. Легко заметить, что он следует за общей установкой Лихтенберга, заимствует органицизм Кнебеля, представления о единстве природы у Форстера (и у него же — страсть к путешествиям и ботанике), принимает пацифизм и антирасизм Эйнзиделя и находит множество точек соприкосновения с Гёте. В каком-то смысле Гумбольдт может считаться завершением всего немецкого просвещения.

Период после обоснования в Берлине, с конца 1827 по апрель 1828 года, отмечен активной деятельностью Гумбольдта по популяризации науки. Она имела форму бесплатных публичных лекций, проходивших в двух местах — в Берлинском университете (61 лекция) и в Певческой академии (16 лекций) с самым большим из залов Берлина, доступных широкой публике (т.е. всё это во времена преподавания Гегеля). Лекции «О физическом мироописании» послужили основой для будущего научно-популярного сочинения Гумбольдта «Космос». Они привлекли массу слушателей — на каждой лекции собиралось до тысячи человек.

Ещё до всего этого он пользовался популярностью у прусского короля, и дальше эта популярность при дворе только росла. Востребованность Гумбольдта может быть сопоставима с популярностью Вольтера за 70 лет до этого. В конце 20-х годов он отправился в путешествие по России и Средней Азии, после которого в 1830 году, по ходатайству короля отправился в Париж (как раз после революции, для налаживание контактов с новой династией). В 1830-32 году Гумбольдт подводил итоги своей экспедиции, а также присылал отчеты в Берлин про новую политическую обстановку. В 1832 году он вернулся в Берлин, где продолжил работать над многотомным научно-философским трудом, который поначалу намеревался назвать «Очерками физического мироописания», а позднее назвал «Космосом». Первый том произведения был опубликован в 1845 году, в 1847, 1852 и 1857 годах были опубликованы три последующих тома. До последних дней своей жизни учёный продолжал работу над пятым томом, но завершить его не удалось. Сочинение Гумбольдта было переведено на многие языки и получило высокую оценку европейского научного сообщества, считаясь одним из лучших выражений научного прогресса первой половины XIX века.

При всем этом тесном отношении с королями Пруссии, он был довольно либеральным мыслителем, и вызывал открытое раздражение у консервативно настроенных придворных. А нас особенно интересует его отношение к Шеллингу и Гегелю. Если по началу он ещё интересовался Шеллингом, ибо тот пытался заигрывать с натурфилософией, то позже, когда написал «Космос», он уже изменил своё мнение. Дюринг подчеркивает, что переписка Гумбольдта свидетельствует о неприязненном отношении к Шеллингу и Гегелю, и цитирует письмо Варнхагену от апреля 1841 г., которое было опубликовано уже после смерти Гумбольдта. В нем Гумбольдт пишет об идиотизме двух знаменитых философов, «веселых сатурналиях (gay saturnals), маскараде самых безумных натурфилософов». Далее Гумбольдт цитирует Шеллинга: «Алмаз — это камешек, обретший сознание; гранит — это эфир; восток — это кислород, запад — водород; дождь идет, когда смешиваются восточные и западные облака». В итоге Гумбольдт приходит к выводу, что немецкая философия его времени «была жалкой эпохой, в которой Германия опустилась гораздо ниже Англии и Франции». Но это всё — очень мало и скупо про такую великую фигуру, как Александр Гумбольдт. Поэтому я отсылаю вас к прочтению полноценной биографической книги о нем авторства Андреа Вульф (ссылка на магазин, но она легко гуглится бесплатно), или на наш полный пересказ ЖЗЛ по Гумбольдту.

Гербарт

Иоганн Фридрих Гербарт (1776-1841) был философом, психологом и основоположником педагогики как академической дисциплины. Он запомнился современникам как человек, конфликтующий с Гегелем (особенно по теме эстетики). По сути Гербарт был нео-кантианцем, но в плане теории познания полностью исходил из позиций Локка, и считал, что пускай кантовская вещь в себе и непознаваема в полной точности, но она всё же познаваема в целом, и является объективной причиной наших восприятий. Благодаря особому акценту на позициях Локка, сам Герберт быстро погрузился в вопросы воспитания (ибо оказывается, что любого человека можно воспитать как угодно, врожденных ограничений нет). В Германии возникла даже специальное направление в педагогике «гербертарианство». Он считается одним из основателей эмпирической психологии в Германии. И это при том, что за пределами основных предпосылок Локка, философия Гербарта включает в себя и теологию, и метафизику, и юмовский скептицизм, и множество элементов из философии Лейбница или даже Платона. Он также начал рассматривать бессознательное, как отдельную психологическую категорию, и надеялся сделать психологию наукой при помощи перевода на математический язык (что тоже несет в себе небольшой налет идеализма, особенно в контексте всего остального).

Особо интересен для нас Гербарт не своей педагогикой, а теорией эстетики. На основе психологических идей о взаимодействии представлений Гербарт разработал свою эстетическую теорию, и считается основоположником формальной эстетики, обычно противополагаемой «содержательной» эстетике Гегеля. Сложные эстетические переживания, вызываемые художественным произведением или явлениями природы, основаны на взаимодействии соотношений формальных элементов, на гармонических соотношениях тонов, ритмов, пропорций, красок. Эти соотношения могут быть выражены математически, что позволяет точно связать чувство прекрасного с определёнными формальными отношениями между элементами художественного произведения. В наибольшей степени такому описанию из всех видов искусств поддаётся музыка. Но при этом, всё же, Гербарт вполне мог заявлять что эстетика — наука про особые понятия, что расширяют наш опыт. В общем, персонаж во всем противоречивый и непоследовательный, но очевидно был «эмпирической» альтернативой Гегелю и немецкому идеализму.

Были также и менее известные современники Гегеля, например, Фридрих Эдуард Бенеке (1798-1854), который пытался сделать эмпирическую психологию центральной частью своей философии. Уже в 1820 году (в 22 года), успев отслужить добровольцем в войне против Наполеона и получить образование, выступил с научным трактатом, где подвергал критике Канта и Гегеля, и стал преподавателем в Берлине. При активном участии Гегеля его лекции запретили в Берлине (и были вновь разрешены только после смерти Гегеля в 1832 году).

Интересно, что его критическое отношение к Канту и Гегелю сформировалось у него в том числе благодаря чтению Шопенгауэра (который также имел исключительно большое влияние на мысли того же Дюринга). Но главными источниками для Бенеке были философы Локк и Гербарт. После смерти Бенеке, чтобы почтить его память, его родной брат основал специальную премию для лучших работ, популяризирующих науку. Эту премию Бенеке в 1871 году получит Дюринг, за сочинение по истории механики.

Краткий итог по немецкому Просвещению

Если вы откроете любой академический учебник по истории философии, там вас ждет одна и та же стерильная, уже набившая оскомину сказка. Вам расскажут, что французское Просвещение было легкомысленным и вульгарно-материалистическим, в то время как «сумрачный тевтонский гений» якобы с самого начала витал в эмпиреях чистого духа, плавно перетекая от метафизики Лейбница и Вольфа прямиком к трансцендентальным схемам Канта и Абсолютному Духу Гегеля. Эта официальная историография — величайшая интеллектуальная афера XIX века, написанная победившим лагерем идеалистов и прусских бюрократов. Как мы только что увидели, реальный интеллектуальный ландшафт Германии XVIII века представлял собой настоящее поле битвы, где идеалистам отчаянно и небезуспешно ломали хребет. У немцев было свое, мощнейшее, радикальное и материалистическое Просвещение, которое ни в чем не уступало французскому, а в своей физиологической и естественнонаучной базе часто его превосходило. Именно так и выглядит настоящая НКФ, или Немецкая классическая философия.

Давайте просто посмотрим на этот список: Кнутцен, Штош, Лау, Эдельман, Реймарус, Шмидт, Бухер, Панкратий Вольф, Унцер, Крюгер, Лоссиус, Лихтенберг, Хиссманн, Кноблаух, Мовийон, Шульц, Шпацирь, Вецель, Диц, Бардт, Эйнзидель, Вейкард, Зёммеринг, Зелле, Форстер и, наконец, Гёте с Гумбольдтом. Это не пара маргинальных фриков. Это целая интеллектуальная армия — профессора, медики, географы, дипломаты и личные врачи императоров. И они не играли в словесные игры об априорных категориях. Они били наверняка. Пока идеалисты искали бессмертную душу, эти люди топили её в спинномозговой жидкости (как Зёммеринг, доведший Канта до паники) или сводили к вибрации нервных волокон. Они разрушали креационизм на уровне эмбриологии (Каспар Вольф) и антропологии (Форстер). Они выпотрошили ортодоксальную Библию, оставив от нее лишь сборник древних мифов. Они не боялись переводить Гольбаха и Ламетри, открыто смеялись над церковью на смертном одре (Вейкард) и создавали политические манифесты против монархии и цензуры, требуя радикальной свободы. Веймарский кружок в лице Виланда выстроил мощную эпикурейскую альтернативу аскетическому лицемерию, вернув человеку право на земное, физиологическое счастье.

Почему же эта мощнейшая традиция сегодня известна лишь узким специалистам? Ответ кроется не в философском превосходстве Канта или Фихте, а в административном терроре и трусости. Немецкий материализм был задушен политической реакцией Прусского государства. Радикалов бросали в тюрьмы (как Бардта), увольняли личными указами короля (как Шульца), цензурировали и выдавливали на обочину жизни, оставляя умирать в нищете и изгнании. А триумф идеализма обеспечивался не силой аргументов, а полицейской дубинкой — достаточно вспомнить, как «великий диалектик» Гегель трусливо добивался правительственного запрета на лекции молодого эмпирика Бенеке в Берлине, потому что боялся открытой научной дискуссии. Немецкий классический идеализм победил потому, что стал удобной, стерильной, лояльной к власти государственной религией, которая убаюкивала народ сказками о Мировом Духе.

Но историческая ирония заключается в том, что Кант, Фихте, Шеллинг и Гегель оказались историческим тупиком. Их натурфилософия вызывала лишь презрительный хохот у настоящих ученых вроде Гумбольдта. Радикальное немецкое Просвещение не исчезло! Избавившись от романтической и идеалистической шелухи, оно просто перебралось в лаборатории, вооружившись текстами Молешотта, Бюхнера и Геккеля, чтобы снова похоронить философский спиритуализм под лавиной объективных естественнонаучных фактов. И знать эту, настоящую историю философского подполья Германии — значит понимать, как на самом деле создавался современный мир.

Вопросы подписчиков: почему тогда позитивизм там до смерти Гегеля не возник?

Ответ: Смотря что называть позитивизмом. Строго как новая школа, с определенными принципами и отношением к предмету философии, которую создал Конт — так он и в Англии не возник, при том что всецело базируется на английской философской традиции. Тогда будет следующий вопрос, почему позитивизм возник не в Англии, а во Франции? Вопрос этот в принципе резонный, но ответить на него будет сложно. Технически позитивизм является всего-то школой, ответвлением из английской философии сенсуализма и эмпиризма. Т.н. «французский материализм» также является подобным ответвлением. И то, что я сейчас показывал на примере Германии — такое же ответвление. Это всё параллельные направления одного и того же.

Но Конт сумел сделать из этого новый «бренд», и задать пару новых векторов для рассмотрения вопросов в рамках этой общей традиции. Как только он это сделал, все остальные региональные «школы» быстро взяли этот бренд на вооружение. Тоже самое касается и «утилитаризма», как этического направления. В принципе это тоже самое, что принимают и названные мною немцы, и французские просветители, но как концептуально-оформленный бренд Всеевропейского уровня утилитаризм возникает в Англии, и чисто технически Дидро не будет считаться утилитаристом, потому что умер до того, как этот бренд сформировался, хотя на практике он чистейшей воды утилитарист XVIII века.

Бенеке

Дополнение: из разговоров Гёте с Эккерманом

Четверг, 18 октября 1827 г.

Здесь Гегель, которого Гете очень высоко ставит как личность, хотя кое-какие плоды его философии ему и не по вкусу. В честь Гегеля Гете нынче вечером собрал небольшое общество за чайным столом, среди гостей был и Цельтер, впрочем, намеревавшийся отбыть этой же ночью. Много говорили о Гаманне, больше других, пожалуй, Гегель, высказывавший об этом выдающемся человеке глубокие мысли, несомненно, явившиеся следствием вдумчивого и добросовестного изучения его литературной деятельности.

Далее речь зашла о сущности диалектики.

— Собственно, диалектика, — сказал Гегель, — не что иное, как упорядоченный, методически разработанный дух противоречия, присущий любому человеку, и в то же время великий дар, поскольку он дает возможность истинное отличить от ложного.

— К сожалению, — заметил Гете, — эти умственные выверты нередко используются для того, чтобы ложное выдать за истинное, а истинное за ложное.

— Бывает и так, — согласился Гегель, — но только с людьми умственно повредившимися.

— Вот я превыше всего и ставлю изучение природы; оно не допускает такого болезненного явления, ибо тут мы имеем дело с истинным и бесконечным. Природа немедленно отвергает как несостоятельного всякого, кто изучает и наблюдает ее недостаточно чисто и честно. К тому же я убежден, что она в состоянии даровать исцеление больным диалектикой.

Понедельник, 11 декабря 1826 г.

Я застал Гете в бодром и возбужденном расположении духа. Не успел я войти, как он радостно объявил мне:

— Сегодня утром Александр фон Гумбольдт провел у меня несколько часов. Какой это человек! Я знаю его очень давно и тем не менее всякий раз заново ему удивляюсь. По части научных знаний и живого восприятия жизни ему, можно смело сказать, нету равных. И такой разносторонности я тоже ни у кого не встречал! О чем ни заговори, все ему известно, и он щедро осыпает собеседника духовными дарами. Он как родник, к которому подведены многочисленные трубы,— тебе остается только подставлять сосуды, и уж они наполнятся неиссякаемой, живительной влагой. Он несколько дней пробудет в Веймаре, и я заранее знаю, что после его отъезда мне покажется, будто я за эти дни прожил долгие годы.

Четверг, 3 мая 1827 г.

Собственный наш народ не очень-то щедро одаряет нас культурой, вдобавок наши умные и талантливые люди рассеяны по всей стране. Один засел в Вене, другой — в Берлине, один живет в Кенигсберге, другой — в Бонне или Дюссельдорфе, — пятьдесят, а то и сто миль разделяют их, так что личное общение, устный обмен мнениями становятся возможными лишь в редчайших случаях. А сколь много это значит, я убеждаюсь всякий раз, когда такие люди, как Александр Гумбольдт, например, бывают проездом в Веймаре и я за один день приобретаю множество необходимых мне знаний и за эти часы продвигаюсь дальше по своему пути, чем за годы одиночества.

Дополнение: Google Ngram

Также можно сравнить популярность Гумбольдта и Гегеля на немецком, английском и французском языках в Google Ngram (правда у Гумбольдта также был известный брат-филолог, что набрасывает ему очков), для сравнения добавив такие крупные перехайпленные имена, как Дарвин и Кант. Если взять промежуток времени 1770-1940 гг., то мы увидим, что Гумбольдт цитируется в английской литературе гораздо чаще Гегеля, и был популярнее всех названных здесь авторов вплоть до 1866 года (конечно, Гегель до 30-х и Дарвин до 60-х не в счет, их тогда ещё толком не знали, и тем не менее). В немецкой литературе есть своя специфика. Здесь главная звезда — Кант, но Гегель всё же сумел перебить его популярность в «гегельянские» 40-е, хотя большую часть своей жизни он значительно уступал Гумбольдту, и смог обойти его по популярности только после смерти, уже ближе к 1832 году. И то, сразу после 40-х годов, когда гегельянский бум приутих, даже в Германии Гумбольдт и Гегель продолжали цитироваться с одинаковой частотой с 1850 по 1916 гг. И если бы не СССР с культом диалектики и влиянием на все коммунистические партии мира, тогда кто знает, сколько бы это продолжалось? Во французской литературе Гегель сумел обойти Гумбольдта только в конце 1880-х. В итальянской, кстати, ближе к 1859 году (в русской ещё чуть раньше). Иными словами, по всей Европе Гумбольдт был фигурой, сравнимой с крупнейшими деятелями своего времени, примерно до конца 50-х годов XIX века.

Удивительно, но Лихтенберг, Форстер, Кнебель и Фейербах согласно Ngram — одинаковые по значимости фигуры в немецкой литературе XIX-XX вв. (за исключением взлета Фейербаха в 40-е годы XIX века). Вот Бенеке уже уступает всем им, хотя в 60-70е годы даже приближается к сравнимой популярности, а Гербарт вполне сравним с Фейербахом на его пике славы, только в отличии от Фейербаха, он удерживает такой уровень цитируемости вплоть до начала Первой мировой войны. Ниже чем Бенеке находится только всеми забытый Эйнзидель. Кстати, Евгений Дюринг даже на пике своей карьеры мог тягаться только с Бенеке, так что это всё же нижний уровень популярности. Бюхнер и Молешотт также относились к уровню популярности чуть выше Дюринга, и только на своих пиковых уровнях приближаются к Фейербаху. Это, конечно, всё равно заметный уровень, но видимо относится к нижнему разряду популярности. Так что из всех приведённых нами авторов, серьезной популярностью обладал только Гербарт.

Всех их вместе взятых, конечно, затмевает Гумбольдт (или даже Гегель, Фихте и Шеллинг, хотя последний немного ближе к уровню Фейербаха). Ещё чуть выше уровня Гербарта находится Шопенгауэр, и это уже уровень близкий к Шеллингу, но его можно отнести к мыслителям средней популярности. Кстати, вы можете удивиться, но Энгельс в немецкой литературе находился на уровне Фейербаха-Лихтенберга аж до 1890-х годов, и только с 1913 года он смог обойти популярность Гербарта, а с 1945 года — Шопенгауэра (но это уже отчасти результат появления ГДР). До 1917 года и октябрьской революции Энгельс не выходил на уровень средней популярности в немецкой литературе. У Маркса дела немного лучше. Он сумел обойти Шопенгауэра ещё в 1891 году, и после Первой мировой смог сравняться с Гумбольдтом и прочими звездами высокой категории.

Но нас тут интересует другое. То, что можно выделить условно 3 категории популярности в литературе посредством анализа цитирования, которые можно считать как достаточные для «вхождения в историю». И некоторые фигуры, которые могут показаться малозначимыми (такие как Лихтенберг), или которые кажутся очень уж значимыми (такие как Энгельс и Маркс), могут быть вполне сопоставимы с людьми по типу Фейербаха в те времена, когда учения этих людей ещё пользовались актуальностью, как современные своему веку.

Немецкая классическая философия, или Просвещение в Германии

— I —Краткая предыстория немецкого свободомыслия

— II —Начало немецкого эмпиризма

— III —Классический немецкий сенсуализм (от Тетенса до Лоссиуса)

— IV —Отец немецкого Просвещения: Лихтенберг

— V —Радикальная рецепция французского материализма

— VI —Берлинская школа: Клуб понедельника, Общество среды и т.д.

— VII —Натурализм Гёте и Форстера

— VIII —Органицизм, пацифизм и эпикуреизм веймарского кружка

— IX —Научный расизм Майнерса и физиологи конца века

— X —Гумбольдт, Гербарт и Бенеке