Книга Бруссе, перевод которой вы можете здесь прочитать — это настоящий шедевр материалистической теории, и наверное лучшее из всех сочинений этого автора. Здесь он суммировал все достижения французской физиологии того времени в одном флаконе. Невооруженным взглядом можно заметить явное влияние теории тканей Биша, которая, в применении к нервной системе, быстро толкает автора на сближение с френологией (или вернее органологией) Галля. Работая с проблематикой психического, и опираясь на физиологию мозга, Бруссе открыто борется с философами-спиритуалистами, и попутно затрагивает огромные разделы психологии и психиатрии. Это неизбежно сближает Бруссе также с Пинелем и Эскиролем. Этих двоих авторов в книге довольно часто цитируют, как выдающихся авторитетов и реформаторов, и для Бруссе очень важным вкладом в медицинскую практику становится их гуманность по отношению к больным. Так вот, взяв за основу медицинские теории шотландца Брауна, автор этой книги синтезирует её с идеями Биша, Галля, Пинеля и Эскироля, но при этом модифицирует их всех, дополняя их теории друг другом. Если Галль мог в чем-то не соглашаться с Пинелем, а тот мог в чем-то не соглашаться с идеологами, то Бруссе запросто заполняет их взаимные недостатки. Конечно же такие вещи, как витализм, следы которого можно найти у Пинеля и Биша — в этой книге совершенно отброшены. И даже восхищаясь френологией, за то, что она здраво подошла к объяснению психических явлений, через сведение их к физиологии мозга — Бруссе критикует Галля практически за все конкретные практические применения выдвинутого им принципа. Восхищается Бруссе по большей части самой идеей, и возможностью локализовать конкретные психические функции в конкретных областях мозга. Однако Бруссе не останавливается на том, чтобы просто скомбинировать лучшие достижения лучших авторов и поправить их ссылками друг на друга. Есть ещё одна линия, которая возвышается над этими авторами и которая становится центром притяжения — сводит их всех воедино. Каждый из названных авторов по отдельности, или даже взятые все вместе — встраиваются в парадигму, созданную Кабанисом и идеологами. В каком-то смысле можно даже сказать, что Бруссе это самый последовательный и радикальный ученик Кабаниса, дополнивший материализм лучшими достижениями французской науки того времени. Всегда и везде Бруссе пытается давать строго материалистические трактовки всем явлениям, и даже самих идеологов он справедливо обвиняет в непоследовательности, нерешительности, в отказе от борьбы против растущего влияния тех философов, которых сам Бруссе называет «канто-платониками». Книга особенно хороша тем, что захватывая сразу столько разных тематик, может служить отличным погружением в саму суть ключевых споров науки начала XIX века.

---

Теперь я даю краткий пересказ содержания книги, а саму книгу можно найти как по этой ссылке, так и ниже, после пересказа. Но сразу отмечу, что красота книги — в деталях, в отдельных выражениях, поэтому в пересказе она вообще не покажется чем-то достойным сравнения с Кабанисом. Самые сильные главы книги, в плане полемики с идеализмом — это 1) предисловие, 2) дополнение, 3) пятая глава первой части, 4) и начало шестой главы. Эти части я настоятельно рекомендую прочитать полностью. А теперь переходим к краткому пересказу основной сути. Всё это сочинение устроено как медицинско-философский манифест физиологической медицины. Бруссе хочет доказать, что связь между физическим и нравственным в человеке должна объясняться не через душу, «жизненные силы», врождённые идеи или метафизические способности, а через живые органы, нервную систему, раздражимость тканей и патологические изменения организма. Его главный враг — онтология: привычка превращать абстрактные слова в самостоятельные сущности. Особенно резко он выступает против канто-платоников и французских спиритуалистических эклектиков, которые, по его мнению, хотят вернуть медицину и науку о человеке от наблюдения к туманной метафизике. В предисловии Бруссе утверждает, что медицина после долгих блужданий наконец становится на истинный путь: путь наблюдения за органами, их состояниями и внешними факторами, которые их изменяют. Нельзя изучать «жизнь» как отвлечённую сущность; надо изучать живые органы. Все медицинские идеи должны выводиться из чувственного опыта, иначе врач начинает лечить не больной орган, а словесную фикцию — «силу», «природу», «злокачественную лихорадку», «специфическое начало» и тому подобные призраки. В политике, говорит он, абстрактные понятия вроде свободы или справедливости ещё могут направлять действие, потому что последствия политических ошибок видны обществу. В медицине же абстракция убивает прямо: врач, принявший болезнь за сущность, не понимает, какой орган он раздражает своими средствами. Далее Бруссе помещает себя в линию Бэкона, Декарта как методолога, Локка, Кондильяка, Дестюта де Траси, Кабаниса, Пинеля, Биша и Шосье. Особенно важен для него Кабанис, потому что тот показал влияние внутренних органов на мышление и нравственные состояния. Бруссе даже замечает, что Эпикур интуитивно понял это влияние, хотя не мог дать физиологического доказательства. Отсюда его вывод: настоящая «наука о человеке» принадлежит не метафизикам, а врачам-физиологам, потому что только они наблюдают человека не только здоровым, но и больным, не только говорящим о сознании, но и разложенным на органы, ткани, симптомы и посмертные изменения.

Первая часть книги посвящена раздражению. В первой главе Бруссе определяет основные понятия. Раздражимость — это свойство живых тканей приходить в движение под действием стимулов. Она принадлежит всем живым тканям. Чувствительность — уже нечто более узкое: это способность организма осознавать впечатление, то есть она требует нервного аппарата и мозга. Поэтому раздражимость первична, а чувствительность вторична. Эмбрион раздражим, но ещё не чувствителен в полном смысле; человек при апоплексии может утратить сознание, но сохранять раздражимость тканей. Бруссе отвергает выражение «органическая чувствительность» как лишнюю абстракцию: если ткань движется без сознания, надо говорить о раздражимости, а не о тайном «чувстве» органа. Возбуждение — нормальное действие стимулов на ткани; раздражение — чрезмерное, патологическое возбуждение. Затем он даёт историю учения о раздражении. У Гиппократа, Галена, арабских врачей, методической школы, алхимиков и схоластиков он не находит настоящего понятия раздражимости. Там господствуют гуморы, поры, археи, души, жизненные силы, ферменты, скрытые начала. Ван Гельмонт, признавая архея, всё же приблизился к пониманию локального воспаления как раздражения ткани. Сильвий говорил о раздражении едкими соками, Борелли — о нервном флюиде, Шталь всё подчинял душе, Бартез — жизненному принципу, Бордё — частным жизням органов. Всё это, по Бруссе, ещё не настоящая теория раздражения, потому что раздражение остаётся под властью гипотетических сил.

Более важными фигурами для него становятся Глиссон, Галлер, Фабр, Каллен и Браун. Глиссон первым отчётливо говорит об раздражимости волокна, хотя ещё смешивает это с перцепцией, аппетитом и душой. Галлер экспериментально изучает раздражимость, но ошибочно ограничивает её мышцами, отказывая многим тканям в живой активности. Фабр, наблюдая капиллярное кровообращение, показывает раздражимость капилляров и значение местного притока крови к раздражённой точке. Каллен делает нервную систему центральной для патологии, но всё ещё объясняет болезни слабостью, атонией и спазмом. Браун выдвигает идею возбуждения как основы жизни, но губит её абстрактностью: он делит болезни на стенические и астенические и слишком часто лечит стимуляторами. Бруссе резко критикует эту практику: хронически больной часто истощён не от недостатка возбуждения, а от избытка раздражения, поэтому вино, хина и прочие стимуляторы только ускоряют разрушение органов.

В третьей главе Бруссе формулирует принципы физиологической доктрины. Жизнь поддерживается возбуждением. Человек постоянно подвергается воздействию внешней среды через кожу, органы чувств, дыхательные пути, пищеварительный канал и другие поверхности соприкосновения. Эти поверхности принимают стимулы, передают возбуждение нервному аппарату, а мозг и нервы распределяют его по организму. Но органы не являются пассивными: ткани имеют собственную раздражимость. Норма — это упорядоченное возбуждение; болезнь начинается тогда, когда возбуждение недостаточно, чрезмерно, неправильно распределено или закрепляется в одном органе. Так возникает основа всей патологии. В главах о нервной системе Бруссе переходит к инстинктивным и интеллектуальным явлениям. Внутренние органы порождают потребности, влечения, аппетиты, неприятные и приятные ощущения; мозг воспринимает эти состояния, соединяет их с внешними впечатлениями, образами, словами и действиями. Интеллект не является отдельной нематериальной силой. Сознание, внимание, память, воображение, суждение, воля — это разные формы деятельности нервного аппарата. Человек знает себя только через изменения собственного организма. Даже самосознание для Бруссе — не мистическое «я», а факт нервной деятельности: «я чувствую, что чувствую».

Особенно важна его критика «умственных способностей». Он считает, что психологи делают ту же ошибку, что старые врачи: берут удобные слова и превращают их в сущности. «Память», «разум», «воля», «свобода», «воображение» — это не отдельные силы, живущие в душе или мозгу, а названия сложных модификаций нервной системы. Память связана с повторяемостью и сохранением следов возбуждения; внимание — с преобладанием одного восприятия над другими; суждение — с сопоставлением восприятий; воля — с победой одного мотива, потребности или страсти над другими. Свобода в таком изложении перестаёт быть абсолютной метафизической способностью и становится практической формулой для описания борьбы мотивов в мозгу. Безумец тоже может говорить «я свободен», но это не доказывает существования особой свободной субстанции. Здесь же Бруссе объясняет страсти. Любовь, страх, честолюбие, тщеславие, скупость, ненависть, религиозное исступление, стремление к славе — всё это не отвлечённые моральные сущности, а устойчивые формы возбуждения, в которых мозг связан с внутренними органами. Страсть становится опасной, когда возбуждение делается чрезмерным и повторяется до патологической привычки. Тогда нормальная интеллектуальная деятельность переходит в раздражение. Бруссе видит прямую линию от обычного желания к мономании: человек долго вращается вокруг одной идеи, одного удовольствия, одного страха, одного унижения или одной надежды, и мозг постепенно закрепляет болезненный круг.

В восьмой главе первой части он применяет теорию раздражения к болезням вообще. Недостаток возбуждения возможен: отсутствие кислорода, тепла, питания и стимулов разрушает жизнь. Но медицина, по его мнению, чрезмерно раздула болезни «слабости». Гораздо чаще болезнь возникает от избытка раздражения. Он выделяет воспалительное, геморрагическое, подострое/хроническое и нервное раздражение. Воспаление — не особая сущность, а раздражение сосудистой и капиллярной ткани. Кровотечения также связаны с сосудистым раздражением. Хронические болезни секреторных органов, катаральные состояния, поражения печени, кишечника, лёгких, мочевого пузыря, кожи, желез, скиррозные, туберкулёзные и раковые перерождения он стремится объяснять как последствия длительного раздражения тканей. Нервные болезни — мигрени, судороги, параличи, апоплексии, безумие — также выводятся из раздражения нервно-мозгового аппарата. Особенно важна связь желудка и мозга: раздражение пищеварительного тракта может поддерживать головные боли, ипохондрию, меланхолию и помешательство.

---

Вторая часть посвящена безумию. Бруссе рассматривает его не как болезнь души, не как одержимость и не как самостоятельную «психическую» сущность, а как форму раздражения головного мозга, часто связанную с раздражением желудка, кишечника, половых органов и других систем. Причины безумия он делит на предрасполагающие и определяющие. К первым относятся наследственная организация, возраст, пол, темперамент, впечатлительность, прежние мозговые расстройства, странность характера, длительное умственное напряжение. К определяющим причинам относятся сильные страсти, горе, страх, унижение, уязвлённое самолюбие, религиозный ужас, несчастная любовь, потеря состояния, тоска, а также физические причины: алкоголь, подавление выделений, прекращение менструаций, воспаления, солнечный удар, холод, гастрит, гастроэнтерит, половые раздражения.

Инкубация безумия бывает церебральной и нецеребральной. При церебральной форме человек чувствует жар в голове, головные боли, головокружение, спутанность мыслей, навязчивые образы, бессонницу, страх, раздражительность, позывы к странным или дурным поступкам. При хронической форме это может длиться месяцами и годами: человек становится замкнутым, странным, погружённым в одну линию мыслей. Нецеребральная инкубация чаще всего гастрическая: ипохондрики и меланхолики страдают болями, тяжестью, отрыжкой, запорами или диареей, красным языком, бессонницей, мнимыми болезнями, галлюцинациями. У женщин Бруссе отдельно рассматривает истерические и нимфоманические состояния, связывая их с раздражением половых органов и матки. Когда бессонница, грёзы наяву и навязчивые ощущения становятся устойчивыми, человек уже находится на границе безумия. Признаки безумия он описывает по формам. Острая неистовая мания — высшая степень: больной кричит, мечется, крушит вещи, нападает на людей или на себя, почти не ест и не спит, не чувствует холода и боли, но сохраняет огромное нервное возбуждение. Есть мания без ярости, где спутанность, странность и возбуждение выражены мягче. Есть хроническая мания, меланхолия, мономании. Мономания может строиться вокруг гордости, религиозного страха, любви, ревности, скупости, подозрительности, стремления к убийству или самоубийству. Но Бруссе подчёркивает: нельзя просто назвать поступок «мономанией убийства»; надо искать мотив бреда. Человек может убить друга, потому что видит в нём демона, или покончить с собой, чтобы избежать воображаемого позора. Поэтому медицинское исследование важно и для суда.

Течение болезни неопределённо. Иногда безумие проходит внезапно: после восстановления менструаций, сильного потрясения, правильного лечения или перемещения раздражения. Но чаще, если болезнь запущена, она длится годами, даёт ремиссии, рецидивы и постепенно переходит в слабоумие. Слабоумие для Бруссе особенно важно: оно показывает, как распадаются способности. Сначала ослабевают сложные операции суждения, абстрактная память, внимание; затем грубеют инстинкты; наконец исчезают даже элементарные влечения и воля. Это для него физиологическое доказательство того, что интеллект зависит от состояния мозга. Патологоанатомия безумцев показывает, по Бруссе, поражения мозга и оболочек, размягчения, уплотнения, серозные и кровяные излияния, изменения сосудистых сплетений, иногда поражения спинного мозга. Но он осторожен: не всякий вид бреда соответствует отдельному участку мозга. Мономания не означает, что поражена только одна маленькая область; вся масса мозга в той или иной степени вовлечена, потому что при развитии деменции расстройство становится общим. Кроме мозга часто обнаруживаются хронические воспаления пищеварительного тракта, лёгких и других органов.

В главе о теориях безумия Бруссе отвергает демонические, анимистические, спиритуалистические и чисто психологические объяснения. Древние и современные врачи слишком часто либо видели в безумии поражение души, либо говорили о жизненных силах, не объясняя механизма. Патологическая анатомия дала факты, но без физиологической теории они остаются немыми. Его собственная теория такова: безумие есть нервное раздражение головного мозга, которое может начинаться прямо от моральных причин или косвенно через раздражение внутренних органов. Это раздражение способно переходить в воспалительное, сосудистое, хроническое, вызывать приливы крови, судороги, бред, галлюцинации, манию, деменцию, паралич.

Прогноз зависит от причины, возраста, телосложения, наследственности, длительности болезни, состояния памяти и осложнений. Лучше прогноз при случайных причинах и раннем лечении; хуже — при наследственной предрасположенности, долгих нравственных страданиях, хроническом гастроэнтерите, алкоголизме, эпилепсии, повторных приступах, ослаблении памяти и внимания. Пока память и способность внимать сохраняются, надежда остаётся. Когда больной внешне спокойнеет, полнеет, теряет живость лица, память и внимание, это может быть не улучшением, а переходом к деменции. Лечение Бруссе строит в духе антивозбуждающей физиологической медицины. Он критикует древние грубые методы — морозник, сильные слабительные, ледяные ванны, запугивание, экзорцизмы, побои, цепи. Пинеля он уважает за гуманизацию обращения с безумцами, но считает его школу слишком осторожной в кровопусканиях. При остром начале, когда есть признаки мозгового воспалительного раздражения, Бруссе рекомендует кровопускания, пиявки, холод, воздержание, мягкое питьё, строгий режим. При желудочно-кишечных раздражениях — местные кровопускания и диету, а не рвотные и драстические слабительные. Опиум возможен только осторожно и после достаточного уменьшения прилива крови к мозгу. Важны также ревульсивные средства — отвлечение раздражения на кожу, каутеры, сетоны, нарывные пластыри, особенно если болезнь связана с подавленными выделениями или кожными процессами. Моральное лечение начинается с изоляции от привычной среды. Больной среди родных либо тиранизирует их, либо раздражается сопротивлением; в лечебнице же спокойная, справедливая, превосходящая сила может его сдерживать. Бруссе поддерживает смирительную рубашку как замену цепям и побоям, если она применяется без жестокости. Он требует чистоты, тепла, защиты от холода, правильного кормления, ухода за слабоумными и парализованными. Там, где наступила глубокая деменция и общий паралич, лечение уже не восстанавливает разум, а только поддерживает жизнь и предупреждает осложнения.

В дополнениях Бруссе отвечает Дамирону и Кузену, разбирая аргумент Юма о причинности и «начала разума». Он признаёт, что причинность как отношение не видна глазами так же, как виден шар, ударяющий другой шар. Но из этого, по его мнению, не следует существование априорного разума. Идея причины возникает из повторного опыта, телесного действия, сопротивления, движения, привычки и нервной организации. Категории абсолютного, бесконечного, субстанции, причины, бытия-в-себе — это гипотетические расширения человеческих представлений, а не доказанные сущности. В финале он переносит этот вывод на мораль: для добра не нужны метафизические абсолюты. В человеке уже есть реальные физиологические и социальные побуждения к сочувствию, справедливости, самоуважению, любви к подобным и удовольствию от полезного действия. Поэтому задача воспитания — не внушать онтологию, а формировать привычку делать добро.