Галль и Шпурцгейм - полный обзор главного труда по френологии. Война против сенсуализма.

Галль и Шпурцгейм — полный обзор главного труда по френологии. Война против сенсуализма.

Май 6, 2026

Автор текста: Friedrich Hohenstaufen

Версия на украинском и английском языках

Остальные авторские статьи можно прочитать здесь

К этому моменту мы рассмотрели множество сочинений первого десятилетия XIX века, ключевые книги таких авторов, как Биша, Белшем, Кабанис, Ришеран, Пинель, Альдини, Прохаска, Снядецкий, Ламарк и Роландо. И практически все они, так или иначе но ссылались на учение Франца Йозефа Галля (1758-1828). Кто-то с похвалой, кто-то с критикой. В основном критика всегда была умеренной, с признанием заслуг для популяризации столь важной темы, в почти материалистической её интерпретации. Конечно, френология, или вернее краниология Галля — это всемирно известная лженаука, заслужившая свою славу благодаря нацистам и измерению черепов при помощи штангенциркуля. В те времена люди ещё не видели Второй мировой, и их отношение к подобной науке было немного проще. Галля очень уважали такие писатели, как Бальзак и Гёте (последний был лично знаком с Галлем), и многим прогрессивным деятелем того времени казалось, что эта новая наука сможет вот-вот открыть тайну сознания, демистифицировать саму душу. Но все было и не настолько просто, потому что подобные идеи не могли не вызвать жесткую реакцию спиритуалистов и церковников, которые, к тому же, всё ещё сохраняли немало реальной власти и возможностей физического наказания по отношению к неугодным писателям. Но стоит признать, что даже среди самих френологов далеко не все были материалистами, и многие из них советовали не проводить прямой причинно-следственной связи в сфере онтологии. Связь между работой мозга и работой мышления есть, но далеко не факт, что мышление полностью редуцируется к мозговому веществу. Здесь ещё пользовались уловками в духе предустановленной гармонии Лейбница. Сами Галль и Шпурцгейм могут быть отнесены именно к этой, аккуратной версии френологии.

В общем, как бы то ни было, теория стала очень модной ещё до того, как Галль выпустит первый том (в 1810 году) своей фундаментальной работы «Анатомия и физиология нервной системы вообще и головного мозга в частности». К моменту выхода этой книги Галль уже был знаменитостью, да и сама книга написана уже в соавторстве с его ближайшим соратником — Иоганном Каспаром Шпурцгеймом (1776-1832). Эту их фундаментальную работу мы и рассмотрим, хотя она довольно массивная, и всего в ней 4 тома, выходившие вплоть до 1820 года. Вместе Галль и Шпурцгейм часто называются в литературе Венской школой, хотя прославились они уже в то время, когда проживали в Париже и гастролировали по другим странам Европы или даже в США. Поэтому более правильно было бы рассматривать френологию как французскую науку, или хотя бы как германо-французскую. Кстати, именно визиты Шпурцгейма в Британию послужат быстрому взлету френологической школы в этой стране, и побудят Комба к написанию его сочинений.

Теперь вкратце про основные элементы самого учения Галля-Шпурцгейма. Находясь под явным влиянием швейцарского философа Иоганна Каспара Лаватера (1741-1801), опубликовавшего свой знаменитый «Очерк по физиогномике» (1783), сам Галль, основываясь на различных наблюдениях, пришел к выводу, что морфология черепа отражает определенные черты характера. Это должно было произойти около 1800 года, когда ему уже было около 42 лет. Его особенно поразило то, что у его лучших учеников были особенно выдающиеся глаза. Галль заключил, что деформации на поверхности черепа обусловлены давлением органов головного мозга, связанных со специфическими умственными способностями. У тех, у кого эти органы были высоко развиты, на поверхности черепа будет наблюдаться бугорок, соответствующий этой области мозга. Эта прямая связь между умственными способностями, анатомией головного мозга и морфологией черепа заложила основы дисциплины, которую он назвал «краниоскопией», а Шпурцгейм в 1810 году переименовал ее в «френологию». За свою жизнь Галль собрал и изучил более 120 черепов, чтобы проверить свои гипотезы, что не так уж и много, на самом деле. Он разделил мозг на отделы, соответствующие определенным поведенческим функциям и чертам, которые он называл фундаментальными способностями. Это называется локализацией функций. Галль считал, что существует 27 фундаментальных способностей, среди которых: память о людях, дружба, механические способности, поэтический талант, любовь к собственности и даже инстинкт убийства. На основе строения черепа человека Галль мог делать предположения о его фундаментальных способностях и, следовательно, о характере. Галль не согласился с Филиппом Пинелем и Питером Кампером в том, что чем больше мозг, тем больше интеллектуальные способности. Однако после многочисленных вскрытий и наблюдений он пришел к выводу, что зрелый череп с окружностью менее 14 дюймов не способен нормально функционировать. Как и в случае с некоторыми ключевыми гипотезами итальянца Роландо, система Галля с его локализацией функций считалась полностью поверженной после экспериментов французского физиолога Флуранса. Но хотя сам он и критиковал систему Галля и стал её могильщиком, Флуранс с уважением относился к немецкому ученому, видя в нем одного из первопроходцев, сделавших важный вклад в науку. К тому же, позже сам Флуранс будет отчасти опровергнут, а локализацию отдельных функций в смогут установить, но конечно, не в такой глупой форме, как было у Галля, без любви, без игры на скрипке, и конечно же без возможности читать что либо по форме черепа.

Помимо вклада в френологию, Галль менее известен своими другими достижениями. Разрабатывая свои теории локализации функций, Галль значительно продвинул науку препарирования. Вместо случайного разрезания, как это было принято в предыдущие годы, метод Галля предполагал медленное исследование всей структуры мозга и разделение отдельных волокон. Этот сдвиг в методологии оказал чрезвычайно большое влияние на будущие открытия мозга. Галль также исследовал и теоретизировал язык, коммуникацию и мозг. Он утверждал, что пантомима, или наука о жестах, является универсальным языком для всех животных и людей. Он считал, что каждое живое существо рождается со способностью понимать жесты на каком-то уровне. Все это мы найдем во время разбора главной френологической книги. И теперь мы наконец-то переходим к рассмотрению этого труда Галля-Шпурцгейма, где увидим многие мировоззренческих позиции, которые обычно нигде не озвучиваются. Среди всего прочего, отсюда можно будет узнать, что они были де-факто кантианцами и врагами французского сенсуализма в точно таком же стиле, как и любой фихтеанец или марксист.

Анатомия и физиология нервной системы вообще и головного мозга в частности

Введение

Эта работа очень большая, как уже говорилось выше — четыре полноценных увесистых тома. И хотя её придется очень сильно сокращать, мы постараемся создать достаточно детальный её пересказ. Предисловие написано от лица самого Галля, где он пытается хвастаться, и заодно дать небольшую информацию о своей биографии, а также в общих чертах защитить происхождение всей своей доктрины. Она, по его словам, выросла не из отвлечённой метафизики, а из наблюдений над реальными различиями людей и животных. Ещё в детстве, среди братьев, сестёр, товарищей и школьных знакомых, он уже замечал устойчивые различия характеров и способностей. Одни дети были правдивыми, другие скрытными; одни мирными, другие сварливыми; одни легко считали, другие лучше писали, третьи имели склонность к языкам, истории, рисованию, музыке, механическим занятиям, собиранию растений, насекомых, раковин. И эти различия не исчезали произвольно. Лживый и ненадёжный товарищ не превращался через год в верного друга, а тот, кто имел природную лёгкость в каком-либо деле, проявлял её без чрезмерного усилия. Из этого личного опыта Галль выводит первую мысль: различия способностей не сводятся к воспитанию. Он полемизирует с распространённым тезисом, будто бы все люди рождаются с одинаковыми способностями, а различия создаются образованием и обстоятельствами. Нам показывают, что дети часто растут в сходных условиях, получают сходное или даже одинаково слабое образование, но способности у них всё равно оказываются различными. Более того, иногда те, кого особенно старательно обучали, уступали другим по природной способности. Здесь Галль идёт против просветительского педагогического оптимизма. Хотя он и не отрицает воспитание полностью, но не признаёт его главным фактором в формировании личности, предпочитая то, что мы бы назвали сегодня генетическим детерминизмом. Это здесь он показывает упоминаемые выше примеры из физиогномики, про выпуклые глаза и т.д. Он даже делает специальное уточнение, что причина способностей находится не в костях черепа. Форма черепа отражает форму мозга, а различия мозга связаны с различиями способностей. Череп для него не причина, а внешний индикатор, и это будет принципиально для всей книги, потому что в идеале он хочет перейти от внешней конфигурации головы к внутренней организации мозга.

Уже в этих вводных разделах Галль прибегает к сравнительному методу, и рассматривает способности не только человека, но и животных, но всё с той же целью — подчеркнуть, что способности и склонности людей и животных в значительной мере врождённы. Дальше предисловие приобретает философский характер. Галль ставит вопрос: на чём основаны эти врождённые различия? На самостоятельном духовном принципе, свободном от организации тела, или на материальных основаниях? Только он не берётся метафизически отрицать душу, а просто ограничивает компетенцию метафизики. Если духовный принцип совершенно независим от тела, то физиологу просто нечего о нём говорить. К тому же факты показывают другое: возраст, пол, пища, пищеварение, сон, опьянение, гидроцефалия, воспаления, опухоли, повреждения мозга, расстройства внутренних органов — всё это изменяет, ослабляет, возбуждает или искажает функции души. Значит, каков бы ни был последний принцип души, её земное проявление зависит от телесных условий. Изучение «органов души» законно принадлежит натуралисту и физиологу.

«Поскольку мы неизменно стремимся к тому, чтобы опыт и разум шли в ногу, будет справедливо, если и те, кто пожелает проверить наши утверждения, примут тот же метод исследования. Невозможно произвести точное наблюдение без содействия разума. Вик-д’Азир тонко почувствовал это, сказав: «Чтобы хорошо видеть, нужно знать»».

Большой блок предисловия посвящён трудностям, с которыми сталкивается новая доктрина, сопротивлению теологов. Затем Галль защищает тезис, что истина не опасна. Опаснее, по его мнению, ложь и предрассудок. Бог и законы не нуждаются в обмане людей ради их счастья. После этого идёт описание метода. Галль собирает гипсовые слепки голов знаменитых людей, черепа умерших, черепа преступников, душевнобольных, животных. Он сравнивает форму головы с известными качествами индивида. Важную роль играет и медицина. Галль говорит, что врач имеет уникальный доступ к человеческой природе. Он видит людей в болезни, слабости, страсти, страхе, семейных тайнах и т.д. такими, какие они есть, без социальных масок. Поэтому врач особенно точно может судить о границе между преступлением, безумием, слабоумием и нравственным пороком. Именно поэтому физиология и медицина должны быть связаны с воспитанием, моралью, уголовным правом, устройством тюрем и исправительных учреждений. В этом предисловии также объясняется порядок книги. Исторически Галль пришёл к учению через наблюдение внешних признаков и способностей, но в изложении он начинает с анатомии. Организация предшествует функции, поэтому надо сначала изучить нервную систему и мозг, а уже затем говорить о способностях. Методологически он обещает идти от простых систем к сложным. Отдельный блок направлен против старой техники вскрытия мозга, но эти технические детали не так интересны, как явно выраженный скепсис к использованию микроскопов, в которых каждый видит то, что хочет увидеть. Из знаменитых авторов, которых он здесь упоминал, я бы выделил только таких, которые часто встречаются в наших статьях. Это Кювье, Галлер, Лоренц Окен, Прохаска, Бонне и Гумбольдт.

Если предисловие объясняет личный путь Галля, то введение даёт историю заблуждений и постепенного движения к правильным физиологическом объяснениям. Авторы хотят показать, почему прежние учения о душе, жизни и мозге были неполны, и почему их собственная программа является не прихотью, а результатом медленного освобождения науки от метафизических сущностей. Их схема восхождения наук снова предвосхищает Огюста Конта, и начинается с того, как люди везде искали происки духов, особых разумных сущностей и т.д. В дальнейшей эволюции мысль должна была пройти стадию теологии, метафизики и прийти к индуктивным наукам. После этого дается довольно насыщенный обзор истории медицины в целом, и представлений о мозге в частности, начиная с античности. Как говорится в самом начале книги:

«Древнейшие из греческих философов и врачей — Эмпедокл, Левкипп, Демокрит, школа Гиппократа и стоики, затем Гераклид, Эпикур, Асклепиад, Архиген, Аретей и другие — учили его [человека], правда, тому, что жизнь есть результат телесного устройства, организации, и что все отправления тела и все явления природы объясняются взаимодействием мельчайших молекул и смешением стихий».

Однако древний человек не считал эти мнения слишком уж правдоподобными, и мог ссылаться на очевидные контрасты между живым и неживым, чтобы приписывать живому особые сущности. Отсюда и витализм, предоставления о душе, поиски божественного вмешательства. Все подобные гипотезы Галль и Шпурцгейм ставят явно очень невысоко: «В самом деле, вслед за Аристотелем, Галеном и их последователями, вплоть до XVII столетия, он приписывал все жизненные отправления душе как первопричине. Вместе с Борелли, Робинсоном, Чейном, Мидом и Портерсфильдом он [человек] видел в душе действующую причину организации; вместе со Сваммердамом, Перро и Шталем он чтил в душе стражницу здоровья, причину всех превратностей болезни и исцеления». Но как бы там ни было, с идеалистической традицией тоже нужно считаться. Потом они рассматривают всю античную традицию представлений о душе, с особым упором на Пифагора и Платона. И так они переходят вплоть до современности, когда говорят, с ироничным вопрошанием:

«Разве сегодня мы поступаем иначе, когда представляем то флогистон, то кислород, здесь — электричество, там — магнитный или гальванический флюид в качестве первопричины всех явлений? Разве не то же самое происходит, когда, прилагая все усилия для объяснения самой жизни, её называют: вслед за Кантом — внутренним принципом действия, движения и изменения; вслед за Шмидтом — активностью материи, направляемой законами организации; вслед за Эрхардом — способностью к движению, предназначенному служить тому, что движимо? Разве не это мы видим, когда суть жизни усматривают, вместе с Тревиранусом, в постоянном единообразии явлений при всем различии влияний внешнего мира, или, вместе с Биша, в совокупности функций, противящихся смерти? Позволили ли все эти определения отыскать то, что мы дерзаем искать, а именно — начало, которое дарует и поддерживает жизнь?
[…] Лишь постепенно, когда явления и факты стали рассматривать сами по себе, независимо от любых объяснений, и исследовать сопутствующие им обстоятельства, была признана несостоятельность всех этих мнений. Посему Курт Шпренгель весьма справедливо замечает: «Всякая теория, созданная не путем индукции, но лишь воображением, должна быть готова к тому, что опыт её опровергнет, применение на практике окажется невозможным, и рано или поздно она канет в забвение». Мало-помалу вновь обратились к вопросу: душа ли производит в теле все те изменения, большая часть которых происходит без её ведома? Уайтт, Соваж, Гартли, Унцер, Шарль Бонне и другие признали и утверждали, что, по крайней мере, все естественные функции тела совершаются независимо от сознания и воли — следовательно, по необходимости, — и что душа, будучи столь ограничена в своем владычестве, пребывает во всем теле».

В этом огромнейшем введении Галль и Шпурцгейм ссылаются также и на многих других авторов (в т.ч. на Эразма Дарвина), чтобы показать, как в науке постепенно устанавливается материалистический взгляд на природу духовных, психических способностей. В какой-то момент введение переходит к подчеркиванию огромного значения нервной системы. Она объявлена главным условием ощущений, инстинктов, склонностей, страстей, интеллектуальных способностей и человеческого характера. Без физиологии нервной системы невозможны ни психология, ни полноценная философия, ни разумная педагогика, ни мораль, ни законодательство. Среди многих других здесь упоминаются как Биша, так и Ришеран (причем часто, они будут мелькать во многих следующих главах), а в примечаниях мелькает даже мимолетное упоминание Кабаниса. Показав, как много ошибались на счет строения мозга в античности и даже в недавнем прошлом, авторы книги объясняют, почему прогресс был таким медленным. В основном причины они видят в авторитете профессоров, давлении школ и факультетов, привычке к учебникам, в слепой вере читателей в рецензии, уважении к старым мнениям, страхе перед новыми идеями, и самое главное — в плохих методах вскрытия.

До сих пор, говорят авторы, философы искали простую душу и потому ожидали простой орган души. Это мешало признать множественность органов мозга. Даже когда физиологи догадывались о разных органах для разных функций, они искали слишком общие вещи: орган памяти, орган разума, орган внимания, орган воображения. Галль и Шпурцгейм считают это ошибкой. Надо искать не абстрактные способности психологии, а первичные, элементарные склонности и способности, проявляющиеся в реальном поведении человека и животных. И большая часть глав книги будет только повторять то, что уже сказано в этих вступительных разделах, но со значительно большей детализацией и с добавлениями новых идей, которые они и представляют своим главным достижением.

Первый том (1810)

Первый том делится на 10 секций, или разделов. Как и обещалось, авторы начинают с методологического принципа: идти от простого к сложному. Первый раздел — «О нервных системах нижней части живота и груди, или о большом симпатическом нерве». Главный противник здесь — традиционное мнение, будто все нервы в конечном счёте происходят из мозга, а симпатический нерв — либо непосредственно, либо через спинной мозг. Галль и Шпурцгейм показывают, что лучшие анатомы того времени уже поколебали это мнение. Детали здесь не особенно интересны, но они привлекают сравнительную анатомию с другими животными, чтобы показать, почти в духе эволюционизма Ламарка, что нервные системы более сложных животных являются как бы модификациями простых. По сути, в их концепции это мозг является скоплением нервов, а не наоборот. И поскольку нервы тянутся от разных функциональных органов, то разные нервы выполняют разные функции, и потом выстраивают разные участки мозга. Очень важен блок о чувствительности. Галль и Шпурцгейм отрицают, что у симпатической системы есть сознательные ощущения. Да, внутренности двигаются, выбирают подходящую пищу, отвергают чужеродное, выделяют и извергают вещества; но сходные явления есть и у растений. Реакция органа ещё не ощущение (см. Ламарк). Ощущение начинается там, где есть восприятие раздражения, то есть сознание. А никакое раздражение не становится ощущением без участия мозга. Поэтому системы живота и груди действуют слепо, без сознания и без воли. Они могут влиять на мозг, как страсти влияют на внутренности, а расстройства внутренностей — на ум и настроение, но этот обмен происходит без ясного сознательного контроля. Остальные рассуждения о ганглиях и т.д. здесь можно пропустить. Финальный вопрос раздела: имеют ли страсти и инстинкты источник в симпатическом нерве и внутренностях? Авторы пока откладывают подробную полемику до физиологии мозга, но уже дают отрицательный ответ. Инстинкты и страсти слишком различны у разных видов и даже у разных индивидов одного вида, хотя внутренности у них устроены сходно. Если бы сердце было органом страсти, оно должно было бы быть органом жестокости у тигра и терпения у овцы — а это нелепость. Кроме того, у животных симпатическая система относительно сильнее развита, чем у человека, но это не делает их выше человека по страстям. А у существ без мозга, где симпатические аппараты уже есть, трудно вообще говорить о страстях. Значит, функции симпатического нерва принадлежат более низкому порядку.

Второй раздел — «О нервных системах позвоночного столба, или о спинном мозге». После долгих споров о терминологии и выяснений того, каковы границы мозга, и является ли спинной мозг простым продолжением мозжечка (нет), и процитировав огромное количество авторов (и снова и снова они возвращаются к примерам Биша), снова проводя сеанс сравнительной анатомии, наконец, авторы касаются старого различения чувствительных и двигательных нервов. Эрасистрат признавал такое различие; Торриджано уже в XIV веке отвергал его, потому что один и тот же нерв часто связан и с ощущением, и с движением. Галль и Шпурцгейм не находят убедительного анатомического способа разделить корешки на чисто чувствительные и чисто двигательные. Они признают, что все нервы произвольного движения могут также вызывать ощущения, особенно на поверхности тела и на пальцах, где возникает осязание. Но не все нервы ощущения доходят до способности движения. После этого следующий блок — развитие и патология. Спинномозговая система у плода и ребёнка развивается раньше мозга, и этот факт удобно ложится на главную схему из первой главы. Патология показывает наглядные примеры того, как болезни нервной системы сказываются на движениях и на психике. Среди некоторых физиологических выводов самый интересный тот, что в материальном мире нет силы или чувственного качества без материи. Разные организации дают разные качества, а разные качества предполагают разную организацию. Эти качества познаются только опытом.

Третий раздел звучит прямо в духе сочинений Биша и Кабаниса — «Различие автоматической и животной жизни». Автоматическая жизнь отличается от животной уже хотя бы на примере растений и бактерий. Они вполне живут, размножаются и выполняют разные функции не имея нервной системы. Вместе с Прохаской, Рейлем, Биша и другими авторами, они относят к автоматической жизни функции, совершающиеся силой организации без сознания: оплодотворение, питание, рост, кровообращение, секреции. Животная жизнь это функции, совершающиеся с сознанием, независимо от того, произвольны они или нет. Главная ошибка многих физиологов, по их мнению, состоит в том, что они ограничивают животную жизнь мышлением, а ощущение, волю и произвольные движения иногда отдают автоматической жизни. Так возникает логический хаос. Они предлагают более ясный критерий: ощущение невозможно без сознания. Всякая часть тела имеет органическую жизнь, но почти всякая живая часть при определённых обстоятельствах может передать раздражение в мозг и тем самым стать посредственным органом животной жизни.

Затем следует резкая критика смешения раздражимости и чувствительности. Блуменбах и Кювье, по словам авторов, приписывали зоофитам тонкое чувство, определённые ощущения и произвольное движение, хотя у них нельзя показать ни мозга, ни нервов. Дюма приводит пример голубя, у которого Дюверней удалил мозг, но он продолжал есть и выполнять функции. Приводятся также знаменитые анекдоты: Перро якобы обезглавил ящерицу или гадюку, и туловище поползло к норе; у Галена страусы после обезглавливания продолжали бежать; у Бургаве обезглавленный петух побежал к месту корма; а гальванизированная лягушка прыгает со стола. Здесь авторы требуют элементарной научной дисциплины. Прежде чем строить систему на опытах, противоречащих известным законам организации, надо хотя бы проверить факты. Дальше они проводят историко-философскую линию. Лейбниц приписывал монадам perception и appétit, не различая ясно восприятие и апперцепцию. Гельвеций признавал чувствительность без сознания. Кабанис допускал чувствительность без мозга и спинного мозга. Бартез, Кювье и многие другие говорили об органической чувствительности. Рейль утверждал собственную чувствительность каждой части, а в системе ганглиев видел даже особую perception, которая не доходит до сознания, потому что не представляется в мозге; он говорил о distributive soul, распределённой душе, подобной той, что приписывалась полипам. Ж.-Ж. Сю смешивал раздражимость и чувствительность, приписывая собственную чувствительность шее, груди, животу и конечностям. Биша считал, что органическая чувствительность может превращаться в животную. Дюма, по мнению авторов, сам себе противоречит: определяет чувствительность через восприятие, а затем распространяет её на процессы, где никакого восприятия нет.

Собственное определение авторов таково: чувствительность — это способность воспринимать раздражение; ощущение — это восприятие раздражения; а сознание неотделимо от ощущения. Если изменения происходят без сознания, то это не чувствительность, а раздражимость; они принадлежат автоматической жизни. Если изменения происходят с сознанием, это уже полноценная животная жизнь. Затем авторы разбирают другое различение, о том, будто органы животной жизни двойные и симметричные, а органы автоматической жизни простые. Раздел об этом есть в самом начале книги Биша, и критика очевидно метит в эту сторону. Далее они спорят с Биша и Рейлем о развитии двух жизней. Биша утверждал, что органическая жизнь активна с первых мгновений существования, а животная начинается после рождения, когда внешний мир начинает действовать на индивида. Он также думал, что органы органической жизни быстро достигают совершенства, тогда как органы животной жизни совершенствуются упражнением. Рейль поддерживал это мнение. Галль и Шпурцгейм отвечают: это различие не выдерживает фактов. Органическая жизнь тоже развивается постепенно. У плода пищеварение, дыхание, потоотделение, лёгочная эксгаляция, секреции желчи, мочи, слюны ещё либо отсутствуют, либо крайне слабы; плод получает уже переработанные вещества от матери. Возрастные периоды постепенно развивают голову, зубы, грудь, гортань, половые органы, живот; наследственные качества и предрасположенности к болезням тоже проявляются не сразу.

Финальный и самый острый вопрос секции №3 — имеет ли плод и новорождённый животную жизнь. Прохаска говорил, что у плода и новорождённого мышцы имеют автоматическое, а не произвольное движение, потому что мозг ещё не способен мыслить. Биша идёт ещё дальше: у плода животная жизнь якобы равна нулю, его существование подобно растительному; поэтому в трагической альтернативе между жизнью матери и плода стоит сохранять жизнь матери и без раздумий жертвовать плодом. Но Галль и Шпурцгейм считают аргумент Биша опасным (!) и слабым. Их возражение простое. Нельзя отрицать животную жизнь только потому, что нет развитого мышления. Мышление — не единственная функция мозга. Существуют ощущения, желания, склонности, страсти, воля, память, радость, отвращение. Если физиологи раньше знали бы множественность органов и функций мозга, они не стали бы так грубо отождествлять животную жизнь с рассудочным мышлением. Да, мозг плода и новорождённого ещё не развит для идей, их соединения и сравнения; но отсюда не следует, что нет восприятия, боли, удовольствия, стремления, элементарной памяти или склонности. Новорождённый движением губ и сосанием пальцев уже показывает стремление к груди; выражения боли и благополучия также трудно отрицать. Так авторы завершают секцию почти морально-правовым выводом. Аборт недопустим. Они не дают религиозного аргумента, а бьют по Биша изнутри физиологии: отсутствие зрелого мышления не равно отсутствию животной жизни.

Четвертый раздел — «О нервах головы», и главная мысль этого раздела в том, что нервы головы не являются простыми продолжениями мозга. После входа спинномозговой нервной массы в большое затылочное отверстие она резко увеличивается, и в этой области появляются начатки многих систем: нервов чувств, пятой, шестой, седьмой пары, а также нервных масс, связанных с мозжечком и мозгом. Но это не значит, что все эти образования «вытекают» из мозга сверху вниз. Анатомический разбор всех лицевых, слуховых, зрительных и т.д. и т.п. нервов приводить здесь нет смысла. Пятый раздел в чем-то напоминает четвертый, даже своим названием — «О различии нервов». Здесь Галль и Шпурцгейм прямо спорят с тезисом, будто все нервы по природе одинаковы, а различие их функций зависит только от внешних органов, к которым они подходят. Так что у них дифференция заходит ещё дальше, чем могло показаться, и уже сами нервы идущие от почки или от желудка — разные по структуре. Этот раздел можно было бы пропустить целиком, как слишком технический, если бы не его концовка. Cамая язвительная часть этой секции — разбор магнетизма, сомнамбулизма и «чудесных» превращений чувств. Авторы приводят рассказы о людях, которые будто бы после повреждения глаз начали видеть носом; о сомнамбулах, которые читают животом; о ясновидящих, которые видят свои внутренние органы, различают воду магнетизированную и обычную, предсказывают приступы болезни, воспринимают вкус вина и перца во рту магнетизёра. Они пересказывают идеи Вальтера о «всеобщем чувстве», где нервная система становится прозрачной тотальностью; упоминают Рейля, который допускает особую чувствительность ganglions и переход от полусознания к магнетическому состоянию; говорят о Месмере, Пюисегюре и их последователях. Здесь тон становится почти сатирическим. Они сравнивают эти доктрины с древними учениями Платона и Сократа о душе:

«Еще Платон и Сократ учили, что изначально души ведали всё, пребывая в тесном общении с мировой душой, и лишь узы плоти препятствовали им свободно пользоваться своими знаниями; следовательно, познание есть не что иное, как осознание врожденных идей по мере того, как это позволяет телесное устройство. Если предположить, что телесное очищается и становится духовным, а мозг производит непосредственно вне самого себя являть внешний мир и возбуждаться под воздействием постороннего проводника так же, как и собственными чувствами; если в состоянии магнетического сна наша душа вступает в непосредственное единение с мировой душой, то ни один из бесчисленных рассказов магнетизеров, сколь бы невероятными они ни казались, более не может быть подвергнут сомнению».

По их мнению, магнетисты просто возвращают старую мистику в физиологической маске. Душа соединяется с мировой душой, тело становится прозрачным, органы меняют функции, чувства перемещаются куда угодно. Авторы не отрицают всех возможных тонких влияний между организмами; у Галля даже есть личное наблюдение о странном воздействии некоторых людей на область его черепа. Но из этого они не делают вывода о чудесной метаморфозе нервов. Напротив, итог у них очень приземленный. Спокойные наблюдатели не видели ничего сверхъестественного или противоестественного; веру в превращение нервов они оставляют людям, «лучше организованным для чудесного».

До сих пор могло казаться, что они вполне неплохо вписываются в традицию материализма, но начиная с шестой главы и до самого конца книги Галль и его товарищ будут всеми силами доказывать обратное. Шестая секция посвящена стандартному сенсуализму: «Функции внешних чувств». Через чувства живое существо выходит из замкнутости собственной внутренней жизни и вступает в отношение с внешней природой. Чем больше чувств — тем шире мир животного. Без чувств сознание было бы ограничено внутренними состояниями. Но сразу после этого авторы книги отвергают две «крайности». Первая крайность: всё знание и все способности души являются произведением внешнего мира через чувства. Тогда человек и животное становятся игрушкой внешних обстоятельств, а воспитание превращается в механическое воздействие на органы чувств. Вторая крайность: чувства обманчивы, внешний мир лишь отражение нашего «я», а истина должна выводиться из самосознания и чистой конструкции. Галль и Шпурцгейм отбрасывают и прямолинейный карикатурный сенсуализм, и идеализм. Чувства дают материал, но этот материал обрабатывается внутренними органами более высокого порядка. Кроме внешних впечатлений существуют врождённые законы и предрасположения духа/мозга. Грубо говоря, они просто принимают концепцию Канта. Вот так совпадение, худшая историческая форма черепомерятелей опирается на традицию немецкой философии!

Дальше рассматриваются последовательно вкус, обоняние, слух, зрение и осязание. В первых трех разделах нет ничего особо интересного, кроме разве что того, что язык не создает разум (против Кондильяка), и что глухонемые ещё до знакомства с грамотой уже формируют некоторые идеи о вещах. Это неплохо, и такого роди критику мы встречали у Ламарка. Но в разделе о зрении включается полемика с Бюффоном и Кондильяком по поводу обучения зрению через помощь осязания (концепция, идущая ещё от Локка и Беркли). Галль и Шпурцгейм отвергают мысль, будто душа должна сидеть за сетчаткой и получать от неё перевёрнутые или двойные картинки, которые затем исправляются осязанием. Они считают это плохой метафизикой, замаскированной под физиологию. Короче говоря, зрение не надо унижать перед осязанием. Оно имеет свои ошибки и иллюзии, но всякое чувство имеет иллюзии. Зеркало обманывает и философа, и ребёнка, и животное; но отсюда не следует, что зрение бесполезно. Галль и Шпурцгейм будто бы боятся, что от признания кондильяковского сенсуализма моментально исчезнет доверие к зрению и рухнет вся основа познания мира. Они всеми силами пытаются доказать (и это, в целом, даже верно), что зрение само по себе может понять, что мир трехмерный, особенно его существо с этим чувством будет перемещаться. Хотя строго говоря, ощущение пространства и расстояния тут не должно возникнуть, даже если умом понять, что двухмерные пятна поддаются нелинейным закономерностями. Аргументы у Галля в основном совершенно бездарные. Про то, что зрение не лучше осязания, и тоже упирается в объекты — я даже не говорю, подобного бреда там полно. Приведу то, что кажется ещё неплохим — чтобы понять расстояние при помощи одно лишь изолированного зрения Галль и Шпурцгейм основываются на допущении, что нам заранее известно, что два одинаковых объекта всегда одинакового размера (тогда если вдруг объект станет меньше, можно догадаться, что он удалился). Но это допущение уже заранее предполагает слишком много знаний. Ну и раздел об осязании — это самая резкая полемика против тех, кто хочет сделать руку и осязание источником разума, искусства и промышленности. Здесь авторы явно снова целятся в Кондильяка, и поступают очень изощренно, используя поздних его последователей против самого же их учителя:

«Уже Прохаска обращал внимание современных физиологов на внутренние ощущения; Траси в более недавнее время поступил так же. Кабанис тоже сделал шаг вперед, признав существование инстинктивных наклонностей. Тем не менее, большинство авторов в этом вопросе остались позади».

Это говорилось по поводу включения, помимо внешних ощущений, также и внутренних чувств, и допущения некоторой степени врожденных идей. Он ещё немало будет цитировать Локка, Траси и других идеологов, пытаясь разгромить Кондильяка. Но Галля и Шпурцгейма больше интересует не сведение всех ощущений к одному только осязанию (это они отбрасывают при помощи софизма, мол Кондильяк и ему подобные просто путают терминологию!), скорее их раздражает теория о роли кисти руки в развитии человечества. Если руки создают разум, почему обезьяны, обладающие ловкими пальцами, способные развязывать узлы, хватать мелкие предметы и пользоваться передними и задними конечностями, не изобретают орудий и искусств? Почему собаки и кошки, умеющие носить предметы, не додумались приносить дрова к огню, когда мёрзнут? Человек не изобретает потому, что имеет руки; он имеет руки, потому что его внутренняя организация находится в соответствии с такими органами. Наружные органы рассчитаны по внутренним способностям, а не наоборот. Если тигру дать ноги и зубы овцы, а овце — когти и зубы тигра, оба существа погибнут, потому что внешние аппараты окажутся в противоречии с внутренними склонностями и образом жизни. Хвост, хобот, клюв, лапа, рука, антенны, челюсти могут быть необходимы для исполнения действия, но они не создают саму мысль, которая строит гнездо, плотину, паутину, хижину, ткацкий станок или типографию. Одни и те же результаты могут достигаться разными органами у разных животных; значит, источник надо искать глубже — в центральной организации и врождённых способностях. Здесь самое интересное то, что негодование Галля равноценно тому, как если бы аргумент про руку исходил от современных марксистов. Их возмущает, что рукам, труду, дают столько почестей и делают отличительным свойством человека №1, хотя очевидно, что все преимущества человека над животными связаны с мозгом и наличием сложного разума.

В обобщающей части этого шестого раздела авторы формулируют итог. Никакое внешнее впечатление и никакое внутреннее раздражение не становится ощущением или идеей без участия мозга. Способность воспринимать впечатления, удерживать их, сравнивать, применять не пропорциональна совершенству чувств. Идиоты и слабоумные могут иметь вполне исправные органы чувств, но не обладать развитым умом. Поэтому даже если бы человек имел самые совершенные чувства среди животных, это всё равно не объясняло бы его интеллектуального превосходства. Здесь они даже цитируют Кондильяка, направляя его против ещё более грубых сенсуалистов:

«Посему и Кондильяк был вынужден признать, что «чувств недостаточно для познания предметов природы, ибо одни и те же чувства присущи нам всем, и всё же мы не обладаем одинаковыми знаниями». Следовательно, автор «Трактата о чувствах» ошибается, утверждая: «Все чувства точно так же породили искусства, дабы удовлетворять свои нужды, совершенствоваться или ограждать себя от неприятных впечатлений. Каких только искусств не породило осязание! Эти одежды, эти дворцы, эти удобные экипажи — плоды его утонченности». Мы же противопоставим ему гораздо более здравое наблюдение Гельвеция. «Опыт, — говорит он, — вовсе не доказывает, что наш ум всегда пропорционален большей или меньшей тонкости этих самых чувств. Женщины, к примеру, чья кожа нежнее мужской, что сообщает им большую тонкость осязания, не обладают оттого большим умом, нежели Вольтер, и так далее. Гомер и Мильтон ослепли в раннем возрасте, однако чье воображение было более мощным и блистательным? Найдется ли среди тех, чей слух наиболее остер, кто-либо превосходящий Сен-Ламбера, Сорена, Ниверне и прочих. Разве те, чье чувство вкуса или обоняния доведено до высшего совершенства, обладают большим гением, нежели Дидро, Руссо, Мармонтель или Дюкло? Как бы мы ни вопрошали опыт, он неизменно отвечает: превосходство ума в той или иной степени не зависит от большего или меньшего совершенства органов чувств».

Из таких фактов, как стук сердца или боль в животе, делается вывод, что не все слова происходит от внешних предметов, и не все идеи происходят извне. Такое уточнение, по мнению Галля и Шпурцгейма, кладет на лопатки всю традицию Локка: «Кто же тогда осмелится утверждать, что такие понятия, как холод, тепло, озноб, пульсация, дрожь и им подобные, были впервые использованы скорее для обозначения качеств внешних предметов, нежели для описания внутренних ощущений? […] Откуда происходят слова: голод, жажда, истина, ложь, заблуждение, друг, враг, ненависть, любовь, гордость, честь, грех, зло, добро, воля, мысль, радость, боль, страх, надежда и прочие?». Все это, равно как и внутренние расхождения в разных высказываниях внутри традиции сенсуализма Галль и Шпурцгейм используют как удобный аргумент. Внешние чувства важны, но высшие способности имеют особые внутренние органы, и самое главное — мозг. Но сделав все это, и ощутив что теперь главная преграда ликвидирована и больше никто им не указ — ближе к концу они доходят уже до аргументов совершенно ничтожных. Вот до чего доводит немецкая философия:

«Если бы все наши идеи проистекали из органов чувств, то чем были бы идеи общие и чисто интеллектуальные, смысл которых полностью независим от материального мира? Например: (1) нет следствия без причины; (2) ничто не возникает из ничего; (3) материя не может ни увеличиваться, ни уменьшаться; (4) качество, противоположное субъекту, не может ему принадлежать; (5) вещь не может одновременно быть и не быть
[…] Таким образом, язык во всех отношениях доказывает, что он не является исключительно плодом чувственных впечатлений; он предполагает наличие как внутреннего, так и внешнего источника наших ощущений и идей, а вместе с тем — и несравненно более высокую интеллектуальную способность.
[…] Как с помощью этих средств нам объяснят, почему тюлень, серна и дикий гусь выставляют часовых? Почему птица, бобр, кролик и муравей строят свои жилища с таким искусством? […] Опыт ли это? Но все эти чувства предшествуют опыту: паук плетет паутину, бобр строит, соловей странствует прежде, чем обретает какой-либо опыт.
[…] Бэкон, Локк, Юм, Гельвеций и Кондильяк были вынуждены — дабы хоть в какой-то мере постичь возможность функций разума — прибегать не только к чувствам, которые иные из этих авторов столь превозносили, но еще и то к познанию связей между ощущениями, то к вниманию, то к опыту, размышлению или индукции».

Итак, секция седьмая — «О методе исследования и описания мозга». Эту главу стоит пропустить почти полностью. Вкратце, мозг надо изучать не как кашу, не как вместилище флюида и не как метафизическое жилище для души, а как систему нервных волокон, рождающихся из серой субстанции, усиливающихся, расходящихся, соединяющихся и образующих специальные органы. Следующая секция не сильно лучше, она называется «Об анатомии мозжечка в частности» и она гораздо более техническая, чем предыдущая. Никаких интересных выводов про электродвигатель, как было у Роландо — здесь нет. Девятая глава «Об анатомии большого мозга», помимо таких же технических описаний — создает лестницу существ, чтобы показать какой Человек венец природы, как же он велик и хорош. Поэтому в изучении мозгов животных они берут мозг человека как идеальный образец, а все остальные виды как патологические случаи. Авторы признают, что философски правильнее было бы начать с самых простых мозгов животных и постепенно идти к человеку. Такой порядок был бы плодотворнее, если бы уже можно было точно определить функцию каждой новой добавленной части мозга. Но поскольку это поле ещё не разработано, они выбирают анатомически более удобный путь: сначала человеческий мозг, затем сравнение. К сожалению, этот раздел тоже не показался мне интересным, хотя в нем есть очень бурная полемика по поводу извилин мозга. Десятый и последний раздел первого тома называется «Разные предметы» — это про всякие детали мозга, которые до сих пор не имеют внятной классификации.

Второй том (1812)

Введение ко второму тому начинается с напоминанием о содержании первого. Там, по их словам, они изложили законы возникновения и совершенствования нервной системы, а также связи между различными нервными системами, соответствующими разным порядкам функций. Теперь они переходят к более рискованной части — к физиологии мозга, то есть к вопросу о том, каким образом мозг связан с интеллектуальными и моральными свойствами человека и животных. Главная установка здесь резко антиметафизическая. Галль и Шпурцгейм не хотят рассуждать о душе в отвлечённом смысле, не хотят начинать с сущности духа, свободы, бессмертия и прочих тем, где философы веками напускали словесный туман. Двигаться стоит отталкиваясь от наблюдений. И здесь должны быть рассмотрены примеры из анатомии, физиологии, сравнительного изучения человека и животных, патологических случаев, врождённых различий, сновидений, безумия, гениальности, идиотии, наследственности, возраста, пола и воспитания. Короче говоря, раньше все делалось недостаточно научно, а вот сейчас будет совсем другое дело.

Первая секция даже называется многообещающе — «Являются ли свойства души и духа врожденными? Зависит ли их проявление от материальных условий?». Хотя отчасти эти темы уже были затронуты в первом томе, авторы снова заявляют, что эти вопросы важны не только для философов, но и для воспитателей, моралистов, законодателей и религиозных наставников. От этого зависит, как понимать преступление, талант, глупость, порок, ответственность и возможность исправления человека. Здесь их ответ двойной, но по сути говорится одно и тоже: предрасположения врождённы, но проявление этих предрасположений зависит от организации (т.е. тоже врожденны, но материально обусловлены). Иначе говоря, свойства не создаются произвольно воспитанием, но и не проявляются без материального органа. Способность есть не голая метафизическая сущность, а сила, которая нуждается в телесном условии. Авторы отдельно оговаривают, что не собираются решать вопрос о «субстанции» души. Они не доказывают, что душа есть материя, и не строят прямой материалистической онтологии. Но всё равно фактически их метод подтачивает спиритуализм. Если всякое проявление душевной жизни связано с органом, развитием, болезнью, возрастом, наследственностью и повреждением мозга, то рассуждение о душе вне тела становится пустым.

Первый ход доказательства: аналогия с растениями и животными.

Здесь они отчасти повторяются и добавляют новых архи-глупых примеров. Так, они начинают с природы вообще, и со ссылками на Бонне, Леруа, Кондильяка, Эразма Дарвина, Ришерана и других, с радостью принимают тезис, что человек — разновидность животного, а растения и животные не разделены самой природой на две разных царства, а все это просто разные степени развития одной и той же жизни. Эти старые идеи просветителей помогают им в деле ниспровержения сенсуализма. Галль и Шпурцгейм говорят, что обычно никто не думает, будто растение приобретает свою форму, направление роста или способ жизни через воспитание. Свойства растения связаны с его организацией. То же самое у животных. Инстинкты пчелы, птицы, бобра, паука, гусеницы, хищника или травоядного нельзя объяснить обучением в человеческом смысле. Животное действует согласно своей природе прежде, чем оно могло бы что-либо «понять» или «выучить». Особенно важны примеры новорождённых животных. Щенок ищет сосок, птица строит гнездо, хищник обнаруживает определённые реакции, животные выбирают пищу, избегают опасности, совершают действия, полезные для сохранения. Всё это, по Галлю, не результат рассудочного обучения. Это проявление внутренних предрасположений, связанных с организацией. Затем этот аргумент переносится на человека. Если животные имеют врождённые склонности, почему человек должен быть исключением? Более того, у человека различия ещё заметнее! Один ребёнок рано проявляет музыкальный слух, другой — память, третий — склонность к механике, четвёртый — жестокость, пятый — мягкость, шестой — упрямство. Эти различия нельзя списать только на воспитание, потому что они обнаруживаются слишком рано и слишком устойчиво. Сюда же приписываются и рефлексы с одергиванием от горячего, и материнский инстинкт и много других стандартных аргументов по поводу врожденности.

Второй ход: развитие способностей идёт вместе с развитием органов

Далее авторы переходят от сравнительной природы к развитию индивида. Они подчёркивают, что способности не появляются все сразу. У младенца нет зрелого разума, страстей взрослого, полового влечения, устойчивой памяти, сложного воображения. Всё это развивается по мере роста организма. Орган должен достичь определённой степени развития, прежде чем соответствующая функция сможет проявиться. Как органы чувств сначала несовершенны, так и мозг ребёнка сначала не способен к тем действиям, которые позднее станут возможными. Развитие мозга, по их мнению, идёт постепенно: появляются новые связи, укрепляются структуры, совершенствуются функции. Поэтому идиотия, слабоумие, задержки развития, повреждения мозга, уродства черепа и мозга становятся для них решающими фактами. Если орган недоразвит, функция не раскрывается. Если развитие идёт нормально, способности могут проявиться. Если развитие особенно сильное или удачное в каком-либо направлении, возникает талант. Авторы ссылаются на анатомические наблюдения над мозгами идиотов, детей и взрослых, а также на сравнения черепов людей посредственных и людей выдающихся.

Третий и четвертый ходы: влияние возраста и половых различий

Один из сильных блоков секции посвящён возрасту. Галль и Шпурцгейм говорят, что если бы душевные способности были независимы от организации, они должны были бы проявляться одинаково в детстве, зрелости и старости. Но этого не наблюдается. У ребёнка ещё нет многих влечений взрослого. Половое чувство, например, возникает не потому, что ребёнку что-то внушили, а потому что созрели соответствующие органы и вся телесная система. В старости, наоборот, часть способностей слабеет вместе с телом. Память, живость воображения, сила страстей, способность к длительному напряжению — всё это зависит от состояния организма. То, что кажется «свойством души», меняется вместе с телом. Дальше авторы переходят к различию мужчины и женщины. Как обычно, этот раздел несёт на себе всю физиологическую и социальную предвзятость начала XIX века. Галль и Шпурцгейм утверждают, что различия между мужскими и женскими склонностями нельзя объяснить только воспитанием. Они связывают их с различием организации, прежде всего мозга и черепной формы. Они говорят о различиях в лобной области, в строении головы, в пропорциях, в типичных склонностях. Интересно, что они используют даже эстетику и искусство: художники, изображая идеальные мужские и женские тела, должны учитывать различие форм. Они критикуют тех, кто переносит мужские пропорции на женскую фигуру или, наоборот, не видит органического различия. Тут они вспоминают античные и современные художественные образцы, говорят о Венере Медицейской, Аполлоне, Перикле, Бахусе и других классических типах.

Пятый ход: наследственность, семейные сходства, врождённые таланты

Затем идёт важный для всей книги блок о наследственности. Галль и Шпурцгейм указывают, что в семьях часто передаются не только внешние черты, но и характер, склонности, таланты, страсти, пороки, особенности ума. Они говорят о сходстве детей с родителями, даже о целых семейных линиях, где повторяются способности или слабости. Но они не делают вывода, будто всё одинаково у всех детей одной семьи. Напротив, они подчёркивают, что дети одних родителей могут резко различаться. Один может быть талантливым, другой посредственным; один мягким, другой жестоким; один музыкальным, другой неспособным к музыке. Из этого они выводят не отрицание врождённости, а то, что организация индивидуальна, и каждый ребёнок получает свою особую комбинацию предрасположений. Одинаковая среда не создаёт одинаковых людей; значит, нужно искать внутренние различия в организации.

Последним доказательством связи сознания с физиологией становится влияние болезней на сны и настроение. И после этого они снова начинают решительное наступление на школу сенсуалистов, по всему фронту. Галль и Шпурцгейм спорят с теми, кто сводит человека к воспитанию, обстоятельствам, климату, пище или случайным впечатлениям. Они даже замечают, что школа сенсуалистов совсем уже обнаглела, и решив, что животные не машины (!), стали приписывать им теорию Tabula Rasa! Для контратаки снова в ход пущены легионы из бобров и птиц. Но основной аргумент тут не менее простой: если бы воспитание было главным источником способностей, одинаково воспитанные дети должны были бы становиться похожими. Всего этого мы не наблюдаем. В одной семье, в одной школе, под одними наставниками появляются совершенно разные характеры. И наоборот, выдающиеся способности нередко возникают в неблагоприятной среде, где их никто специально не выращивал. Случайное впечатление действует только там, где есть предрасположенный орган. Одно и то же событие одного человека почти не тронет, другого сформирует на всю жизнь. Значит, дело не только во внешнем событии, но и в различии внутренней организации. Из конкретных противников здесь часто упоминается Гердер, Гельвеций и Дестют де Траси. Оспаривается даже пример Дикаря из Аверона, будто бы он не средой превратился в дикаря, а уже был таким изначально, и поэтому многие другие идиоты от рождения часто сбегают из больниц или из дома и уходят подальше от людей. В этот раз достается уже даже Ламарку! Если какое-то существо упражняет конечность или прекращает это делать, то откуда берется у него мотивация? Настоящий Ламарк ответил бы, что из-за изменений окружающих обстоятельств… но здесь он молчит, и его поучают, что эта мотивация закодирована в мозгу. Человек выпрямился не потому, что его к этому понуждали условия, а потому, что в его мозгу изначально была установка — «стремись стоять прямо». Приводить все цитаты и примеры было бы слишком долго, и этот обзор вырос бы до неприличных размеров, но глупости наслаиваются страница за страницей. Доходит даже до тупейших примеров из античной истории:

«Александр не хочет оспаривать приз на Олимпийских играх, если его соперники не цари. В шестнадцать лет он командует армиями. Именно в возрасте четырнадцати лет Катон Утический заявляет о своем великом характере и своей ненависти к тирании».

Ещё одна важная полемика направлена против тех физиологов, которые признают мозг органом души, но считают его единым и недифференцированным органом. Потом они особенно фокусируются на идеях Гельвеция и Локка, чтобы нанеся последний удар по сенсуализму — подвести промежуточный итог. В конце первой секции авторы собирают всё в форму перечня опровергнутых положений, и говорят примерно так: если противники хотят отрицать их доктрину френологии, то они должны доказать целую цепь невероятных тезисов. Им пришлось бы доказать, что человек как живое органическое существо не имеет ничего общего с растениями и животными; что свойства растений, животных и человека не связаны с организацией; что промышленные способности (бобры), инстинкты, чувства и интеллектуальные способности животных и человека не врождённы; что развитие и упадок органов не влияют на проявление душевных качеств; что мозги животных и повреждённые мозги идиотов не имеют ничего общего с мозгами разумных людей; что дефектное развитие органов не препятствует проявлению способностей; что различия мужчины и женщины не имеют никакого значения; что свойства души передаются не так, как организация; что сон, сновидения, болезни, раздражения, истощение и повреждения организма никак не меняют деятельность духа.

Далее список продолжается ещё резче. Противники должны были бы доказать, что животные и люди рождаются без склонностей; что организация мозга не имеет цели; что человек и животные не находятся в определённых отношениях к внешним вещам; что животным можно дать идеи о предметах, для которых у них нет органов; что идиоты и слабоумные могут приобрести через воспитание те же качества, что и разумный человек; что слабые способности можно произвольно усилить; что сходство человеческого рода объясняется только сходством воспитания; что сильные качества, проявляющиеся с детства вопреки препятствиям, возникают не из организации; что все страсти, все желания и все способности происходят из питания, молока кормилицы, случайных потребностей, внимания, удовольствия, боли и социальной жизни. Итог выходит таким, что все свойства души и духа имеют врождённые предрасположения, а их проявление зависит от организации; человек не рождается Tabula Rasa а воспитание не творит способности из ничего; оно лишь развивает, упражняет, направляет или подавляет уже имеющиеся задатки.

Вторая секция книги не менее боевая, чем первая. Её название — «О материализме, фатализме и моральной свободе». Она начинается с защиты от самого ожидаемого обвинения. Галль и Шпурцгейм понимают, что если сказать, что душевные свойства врождённы и зависят от материальных органов, то их противники немедленно закричат: «материализм», «фатализм», «уничтожение свободы». Защита у них здесь стандартная. Они говорят, что открывателей новых истин всегда порицают, это типичная история про всяких Бруно, Галилея, мученичество и т.д. Здесь они прямо открещиваются от материализма, выступая скорее как позитивисты. Они не знают, как там устроено соотношение тела и души, но только фиксируют наблюдаемые зависимости. Они не говорят что «душа есть материя», а просто наблюдают, что душевные способности проявляются только при наличии материальных условий. Та самая предустановленная гармония а-ля Лейбниц. Если признание роли органа делает человека материалистом, тогда все физиологи, признающие органы зрения, слуха, движения или речи, тоже должны быть материалистами. Конечно, это абсурд. Материальное условие не тождественно причине в метафизическом смысле. Мышцы — условие движения, но никто не обязан из этого выводить, что вся сила жизни сводится к мышцам. Глаз — условие зрения, но зрение не объясняется одной массой глазного яблока. Точно так же мозг — условие проявления душевных способностей, но из этого ещё не следует, что душа есть кусок мозга. Здесь они приплетают и отцов церкви, и много всего, что мы просто упустим для сокращения этого обзора, но глава вообще очень насыщена литературными отсылками, как и вообще вся книга Галля.

После материализма авторы переходят к фатализму и различают в нем две формы. Первая форма — грубый атеистический или механический фатализм: всё в мире необходимо, всё происходит по слепой необходимости или случаю, никакой высший разум не участвует в порядке вещей. Такой фатализм, говорят они, не имеет ничего общего с их доктриной. Это, по сути, вульгарный материализм. Вторая форма — религиозно-детерминистическая: существует верховное существо, творец мира и законов природы. Но оно установило эти законы неизменными, так что всё происходящее не может быть иначе. Тогда человек действует под влиянием причин, его воля не является независимой, а поступки становятся необходимыми результатами устройства мира. В такой системе исчезают заслуга, вина, нравственная свобода, надежда на награду и страх наказания. Галль и Шпурцгейм говорят, что и с этой формой фатализма их учение смешивать нельзя. Они признают врождённость способностей и зависимость их проявления от материальных условий, но из этого ещё не следует, что человеческие действия совершаются неодолимо и механически. Они признают мощнейшую зависимость человека от организации и обстоятельств. Но они хотят отличить эту зависимость от фатализма. Фатализм, по их мнению, утверждает не просто влияние причин, а полную неустранимую необходимость каждого поступка, уничтожающую всякую мораль. Где-то здесь появляется важная ссылка на Дестюта де Траси, и его «Idéologie»:

Г-н де Траси справедливо говорит по этому поводу: «Суждение независимо от воли в том смысле, что оно не вольно в нас, когда мы воспринимаем реальное соотношение между двумя нашими восприятиями, не чувствовать его таким, каково оно есть, то есть таким, каким оно должно казаться нам в силу нашей организации, и каким оно казалось бы всем существам, организованным как мы, если бы они находились в точно таком же положении. Именно эта необходимость составляет достоверность и реальность всего того, что мы знаем. Ибо, если бы это не зависело от нашей фантазии — быть затронутыми большой вещью так, как если бы она была маленькой, хорошей вещью так, как если бы она была плохой, истинной вещью так, как если бы она была фальшивой, — то в мире не существовало бы ничего реального, по крайней мере для нас. Не было бы ни величины, ни малости, ни добра, ни зла, ни ложного, ни истинного; наша единственная фантазия была бы всем. Подобный порядок вещей даже невозможно себе представить; он подразумевает противоречие».

Попутно Галль и Шпурцгейм упоминают доктрины Эпикура и Лукреция, называя их абсурдными и детерминистическими (!), чем показывают совершенное непонимание этих школ. Но всё же, споря с Гельвецием и Локком ранее, они хотя бы частично, но сближаются с идеологами, что выглядит интересно. Короче, суждение зависит от организации, восприятия и положения субъекта. Человек не всемогущ в отношении собственных представлений. Но дальше они должны будут удержать вторую сторону: если всё зависит от организации и обстоятельств, тогда как сохранить моральную свободу? Здесь Галль и Шпурцгейм настаивают, что нам нужно различать желание и волю. Желание возникает как действие органа. Воля — это решение, возникающее после сравнения мотивов. Человек не отвечает за то, что в нём возникло желание; но он отвечает за то, что он с этим желанием делает. Здесь они с похвалой ссылаются на Кондильяка, который признавал, что от нас не зависит иметь или не иметь потребности, вытекающие из нашей организации, и не зависит быть или не быть склонными к тому, к чему нас ведут эти потребности. Также они критикуют Фихте за неосторожное смешение простой склонности или тенденции к действию с волей. Здесь можно пропустить ссылки на Ламарка, Канта, длинный спор с доктором Аккерманом, который заявлял, что детерминизм оправдывает всех преступников и т.д. и т.п. Суть в том, что Галль и Шпурцгейм, безусловно, будучи детерминистами, пытаются согласовать это с хотя бы немного оправданной свободной волей, и строят длинные системы из оправданий.

Лучше перейти сразу к тому резюме второй главы, которое они сами же и составили. Обвинение в материализме, по их мнению, основано на путанице. Критики смешивают материальные условия с самими силами души. Если признание органа зрения не делает зрение куском материи, то и признание органа памяти, музыкальности или агрессии не превращает душу в механическую массу. При этом противники, признавая деление души на память, воображение, суждение, волю и т. п., фактически сами же допускают функциональную множественность мозга. Галль лишь ищет для этой множественности анатомическое основание. Относительно фатализма они повторяют, что ощущения, склонности, желания, суждения и идеи действительно подчинены определённым законам. Но из этого не следует ни атеистический фатализм слепого случая, ни религиозный фатализм, делающий человека рабом необходимости. Точно также и абсолютная свобода невозможна; но практическая моральная свобода существует как способность человека направлять внимание на разные мотивы и определяться теми, которые он признаёт более сильными и благородными. Человек, если он здоров и хорошо организован, может захотеть противоположного тому, чего он сначала хотел, но не без мотива, а найдя или получив другие мотивы. Поэтому образование, мораль, религия, законы, наказания и награды не отменяются, а становятся ещё важнее. Они дают человеку дополнительные мотивы, которых ему может не хватать внутри.

Франц Иосиф Галль осматривает голову молодой девушки.

Следующие четыре главы второго тома уже не так важны, как первые две. Третья секция как бы продолжает идеи первых двух, и она посвящена воспитанию, исправлению и наказаниям. Главный тезис здесь в том, что если способности и склонности человека имеют врождённые органические основания, то это ещё не делает воспитание, мораль, право и наказание бесполезными. Напротив, именно потому, что человек имеет природные склонности разной силы, общество должно создавать систему противовесов. Т.е. развивать высшие способности, подавлять опасные наклонности, давать сильные мотивы к добру и устранять обстоятельства, которые возбуждают дурные импульсы. Здесь рассматриваются такие спекулятивные идеи, как разделение природы человека на животную и подлинно-человеческую. Но несмотря на подобные бредни, есть тут и неплохие вещи. Например Галль и Шпурцгейм считают, что отсутствие воспитания вполне может направить мотивы одаренного от природы человека в очень дурном направлении, и поэтому с невежеством нужно бороться, а бесплатные школы для бедняков очень полезны. Условно говоря, процент преступников сильно уменьшится, если всем давать хорошее образование. Не потому, что образование переделывает природу человека, а потому, что среди бедных есть много врожденных таланов, которые просто не способны себя проявить.

Наказание, по их мнению, не должно быть слепой местью. Цель у наказаний тройная: (1) Оно должно предупредить преступления, (2) исправить преступника и (3) защитить общество от тех, кто не поддаётся исправлению. Поэтому наказание должно рассматриваться как внешний мотив, который помогает сдерживать опасные склонности. Если у человека слабые внутренние тормоза, общество создаёт внешние. Абсолютно точно определить степень вины мог бы только тот, кто знает всю организацию человека, его органы, здоровье, возраст, пол, воспитание, обстоятельства, страсти, болезни и внутренние мотивы. Человеческий судья этого не знает. Поэтому положительное право вынуждено судить прежде всего по поступку, его вреду и отношению к закону. Но чем более просвещённым становится законодательство, тем больше оно должно учитывать индивидуальные условия преступления. Отсюда появляется следующий блок: сложные случаи ответственности. Галль и Шпурцгейм говорят о сильных страстях — гневе, ревности, ярости, возмущении. Такие состояния могут уменьшать степень моральной свободы, потому что человек временно захвачен бурей аффекта. Но это не автоматическое оправдание. Нужно смотреть, была ли страсть внезапной или подготовленной, мог ли человек уйти, остановиться, обратиться к другим мотивам, было ли преступление совершено в момент ослепления или после размышления. Здесь они фактически требуют психологической экспертизы. Следующий важный случай — незаконные действия, совершённые вследствие умственного расстройства, безумия, бреда, мании или какого-то ещё болезненного состояния мозга. Тут авторы снова проводят более мягкую линию. Если действие действительно является следствием болезни, то преступника нужно рассматривать не как морально виновного злодея, а как больного и опасного человека. Его можно и нужно изолировать ради безопасности общества, но это уже не наказание в обычном смысле, а охрана и лечение. Здесь Галль и Шпурцгейм сближаются с будущей судебной психиатрией. Особое внимание они уделяют различию между врождённой опасной склонностью и болезненной манией. Врождённая склонность к присвоению, разрушению, насилию или половому злоупотреблению не равна безумию: человек может понимать закон, последствия и зло поступка, а значит, способен быть ответственным. Но бывают состояния, где способность сравнивать мотивы нарушена болезнью. Тогда обычное наказание теряет смысл, потому что человек не действовал как нравственно свободный субъект.

В начале следующей секции есть редакционное замечание: Шпурцгейм уехал в Англию, чтобы преподавать учение о функциях мозга и собирать новые факты; поэтому Галль дальше говорит от первого лица. Он уже доказал, как ему кажется, две вещи: моральные и интеллектуальные предрасположения врождённы, а их проявление в земной жизни требует материальных инструментов. Теперь он ставит следующий вопрос: что именно является этим инструментом? Весь организм? Нервная система вообще? Сердце, желудок, диафрагма, спинной мозг, ганглии? Или всё-таки мозг? Четвертая глава называется поэтому — «Об органе души». Галль отделяет «орган души» от «местопребывания души», и не хочет решать эту метафизическую задачу. Но всё таки он даёт обзор старых мнений, и касается отчасти и метафизических вопросов. Здесь он показывает, насколько хаотично философы и врачи прошлого размещали душу. Одни помещали её во всём организме; другие — в сердце; третьи — в мозге; четвёртые — в желудке; пятые — в мозговых желудочках, мозолистом теле, мозжечке, полосатых телах, эпифизе, спинном мозге и т. д. Он перечисляет целый ряд авторов и школ: Пифагор, Платон, Гален, которые связывали чувствующую душу с мозгом; стоики и Аристотель, помещавшие её скорее в сердце; Эрасистрат — в мозговые оболочки и т.д. и т.п. Дальше он перечисляет современных ему авторов и физиологов, которые, по его мнению, всё ещё запутывают вопрос: Рейль искал страсти в нервных сплетениях и ганглиях; Ришеран, Шпренгель, Дюма и другие связывали различия моральных и интеллектуальных качеств с темпераментами; Пинель, Эскироль, Фодере осторожничали в вопросе непосредственной причины мании, слабоумия и идиотизма; Астрюк, Рудольфи и другие считали мозг чуть ли не бесформенной пульпой; Биша резко отделял органическую жизнь от животной и тем самым открывал путь к размещению страстей вне мозга; Сабатье, Бойе, Дарвин рассматривали мозг как секреторный орган; Бюффон, Леруа, Вик-д’Азир, Кювье пытались объяснять инстинкты через внешние органы животных — хвост бобра, хобот слона, глаз, ухо, руку и т. п. Из этого Галль делает вывод: одного общего признания мозга недостаточно. Нужно строго доказать, что именно мозг, а не весь организм, не внешние чувства, не темперамент, не ганглии, не сердце и не внутренности являются органом моральных и интеллектуальных способностей. Вся эта глава будет последовательным опровержением всех этих неточностей, чтобы доказать, что один только мозг есть необходимый орган проявления моральных и интеллектуальных способностей.

Пятая глава, в каком-то смысле самая главная в этом томе, при этом самая безынтересная. Здесь Галль ставит уже более технический вопрос: если мозг есть орган моральных и интеллектуальных способностей, то по каким признакам можно судить о силе этих способностей? Можно ли измерять ум и характер по величине мозга, по отношению мозга к телу, по лицевому углу, по форме черепа, по размеру головы? Галль перебирает несколько популярных методов и показывает, что каждый из них частично полезен, но груб и недостаточен, если не перейти к его главному тезису: важна не только общая масса мозга, а развитие отдельных его частей. Галль отбрасывает слишком грубые шкалы: абсолютный объём мозга, отношение мозга к телу, отношение мозга к лицу, лицевой угол Кампера, простую величину головы. Все они могут быть полезны в очень общем сравнении, но не дают настоящей науки о способностях. Нельзя искать одну меру для всей души. Ум, характер, талант, страсти и моральные качества не сводятся к одной величине мозга. Нужно изучать отдельные части мозга и их связь с отдельными функциями. Именно отсюда рождается собственно френологическая программа Галля. Шестая секция — кульминация второго тома. До этого Галль доказывал, что душевные способности врождённы, что их проявление зависит от организации, что мозг является органом моральных и интеллектуальных функций, и что общая масса мозга не объясняет различий между людьми. Теперь он делает главный френологический вывод, что мозг не один общий орган души, а совокупность многих частных органов, соответствующих различным способностям, склонностям и качествам.

В историческом блоке, кроме массы уже упоминаемых раньше авторов, он даже затрагивает Гассенди, но больше ничего особо интересного я сказать не могу. Из всех современников он обращает особенное внимание на работы Пинеля и его ученика Эскироля, считая что они лучше всего доказывают правоту френологии, даже если сами с этим не согласны. Если обобщить этот раздел, то суть его в том, что различных способностей так много, что один общий орган не может их объяснить. Разные животные имеют разные инстинкты; особи одного вида различаются по отдельным склонностям; у человека один талант может быть развит при слабости других; разные функции появляются в разном возрасте и состоянии; одна способность может утомляться, тогда как другая остаётся свежей; психическая болезнь может поражать одну функцию и оставлять остальные нетронутыми; сон и сновидения показывают частичную активность мозга. Всё это, по Галлю, требует признать множественность мозговых органов.

Аннотации к человеческому черепу, выполненные пастором Оберлином в соответствии с системой Галля.

Третий и четвертый тома (1818-1819)

Третий том устроен следующим образом: сначала идет предисловие к третьему и четвертому томам. Затем резкая полемика с Шпурцгеймом по поводу его книги о френологии. После этого начинается основной текст, в котором всего три главы. Но по объему они равноценны всем шести главам второго тома. Первая глава рассказывает о влиянии мозга на форму черепа; вторая о способах открытия функций мозга; третья о «фундаментальных силах», качествах, способностях и их органах. В третьей главе разобраны десять крупных блоков: инстинкт размножения; любовь к потомству; привязанность и дружба; самозащита и склонность к борьбе; хищный инстинкт и склонность к убийству; хитрость; чувство собственности и склонность к воровству; гордость и властолюбие; тщеславие и любовь к славе; осторожность и предусмотрительность. Мы все это очень сократим, потому что, хотя это и самая важная часть с точки зрения самого Галля, для чего первые два тома были как бы только подготовительным введением, но ценность собственно самой френологии значительно ниже, чем ценность мнений Галля по поводу общего интеллектуального контекста эпохи. Открыть третий том стоит словами самого Галля:

«В первом томе сего труда я изложил анатомию и физиологию нервной системы в целом и анатомию головного мозга в частности. Во втором томе я обратился к главной цели моих изысканий — физиологии мозга, или учению о функциях этого органа и составляющих его частей. Прежде необходимо было установить основополагающие принципы; следовало доказать, что: (1) склонности души и ума являются врожденными; (2) их проявление зависит от материальных условий; (3) мозг есть исключительный орган всех качеств и всех способностей; (3) мозг не является единым, неделимым органом, но состоит из стольких же частных органов, сколько существует существенно различных фундаментальных или первоначальных качеств и способностей. Дабы устранить все сомнения и затруднения, кои могли бы возникнуть при изложении фундаментальных сил и соответствующих им органов, мне остается рассмотреть, до какой степени формы голов и определение функций мозга по форме черепа людей и животных могут служить для определения функций различных частей мозга».

Метод Галля, как он сам его описывает, подчеркнуто эмпирический. Открытие фундаментальных сил и их органов, говорит он, обязано наблюдению; рассуждение лишь соединяет факты и формулирует законы. Это почти позитивизм до позитивизма. Но он всё равно постоянно говорит о «творце», «премудрости природы», «назначении» органа. То есть материалистическое ядро у него смешано с телеологической оболочкой. Не удивительно, что весь этот том он посвятил консервативному австрийскому министру Меттерниху.

После предисловия идет отдельный памфлет против новой книги Шпурцгейма. Тон его здесь очень резкий и личный. Галль утверждает, что обычно не реагировал на пересказы своей доктрины учениками и слушателями, но со Шпурцгеймом дело обстоит иначе. Тот, по его словам, лучше других знает его открытия, но пытается ввести в них дух, противоположный первоначальному замыслу. Он заявляет, что Шпурцгейм опубликовал неполный трактат о его доктрине в тот момент, когда третий том самого Галля уже должен был выйти из печати. Затем Галль разбирает книгу Шпурцгейма по шести пунктам: принципы; органы и номенклатура; определение мест органов; якобы новые органы; порядок изложения; моральная тенденция. По принципам, признает он, большого расхождения нет: Шпурцгейм также говорит, что мозг — орган души и что нужно различать способности и органы. Но Галль возражает, что нельзя начинать с этого утверждения, пока не доказано, что способности врожденны и что их проявления зависят от материальных условий. Больше всего споров возникает по поводу терминологии, как это ни странно. Но если обобщить этот раздел, то Галль хочет представить ее как строгую физиологию, выведенную из наблюдения, даже если выводы неприятны моралистам. Шпурцгейм, в изображении Галля, пытается сделать ее более благопристойной, метафизической и педагогически приемлемой. Из науки он делает популярный трактат, ужас.

Основные разделы я сокращу настолько радикально, насколько это возможно. В первой главе, которая объясняет как форма мозга влияет на форму черепа, Галль не говорит просто «шишка на голове = черта характера». Его реальный тезис сложнее: в здоровом среднем возрасте, при знании анатомии, возраста, пола, патологии, костных исключений и сравнительной анатомии, форма черепа может служить косвенным указателем развития мозговых частей. Это не сильно меняет общую картину, но хотя бы показывает, что он был аккуратен и не спешил делать слишком масштабные выводы. Во второй секции Галль объясняет, какими средствами, по его мнению, можно открыть функции мозга и местонахождение отдельных мозговых органов. Вся вторая секция представляет собой изложение исследовательской процедуры Галля. Сначала он отвергает общие измерения и грубые опыты над мозгом, затем выстраивает метод сравнительного наблюдения — люди с яркими способностями, слепки исторических личностей, изучение детских склонностей, сравнительные исследования с животными, патологические случаи и т.д. Он пытается показать, что свою теорию не придумал сам из головы, а выводил из многих лет эмпирического накопления фактов.

Галль начинает третью секцию с программного заявления: он не будет излагать органы в порядке их открытия, а расположит их в порядке, который ему кажется «естественным». Сначала идут самые базовые, животные, жизненно необходимые склонности, затем более сложные социальные и интеллектуальные силы, и в конце — способность религиозного почитания. Это иерархия снизу вверх: от размножения к моральным, социальным и умственным функциям. В большинстве случаев он будет приводит здесь примеры Кабаниса, Ришерана и близких к ним физиологов, чтобы подвергнуть их критике, и Пинеля для поддержки собственной позиции. Возможно, это кое что говорит и об отношении Пинеля к Кабанису. Основную часть главы Галль начинает с инстинкта, на котором, по его словам, держится существование и продолжение видов. Он прямо говорит, что не надо стыдливо обходить эту тему. Речь идет о самом необходимом из инстинктов, который связывает две половины животного царства через наслаждение. Его главная задача в том, чтобы доказать, что половое влечение не имеет своего подлинного источника в половых органах. Половые органы, по Галлю, лишь исполняют распоряжение «высшей силы», находящейся в мозге, а конкретно в мозжечке. Второй раздел продолжает естественную логику первого. Если инстинкт размножения обеспечивает появление живых существ, то любовь к потомству должна обеспечить их сохранение. Галль удивляется, что философы и физиологи почти не исследовали этот инстинкт как особую силу. Он хочет доказать три вещи: (1) любовь к потомству врожденна; (2) она отличается от полового инстинкта; (3) она имеет собственный мозговой орган — в верхней задней части головы, в области задних долей мозга. Правда, материнская любовь у него не мистическая добродетель, а природная сила с материальным условием. Но в социальном плане он резко осуждает «дурных матерей», кормилиц, инфантицид, но объясняет все это через организацию, обстоятельства и баланс органов. Проще говоря, если мать не любит ребенка, то она больная.

Третий раздел переходит от родительского чувства к более широкой социальной связи. Для Галля дружба и привязанность — это не расчет, не привычка и не социальный договор, а природная способность, общая людям и многим животным. Она может проявляться как дружба, верность, любовь к хозяину, связь с домом, тоска по родине, брак, семейность и социальность. Но Галль сам признает, что границы между привязанностью, браком и социальностью пока не вполне ясны. Дальше Галль разбирает инстинкт самозащиты и защиты своей собственности, любовь к дракам и боям, затем — хищный инстинкт, или склонность к убийству. Галль отделяет боевую самозащиту от кровожадного хищничества. Первое может дать храброго защитника, солдата, бойца, скандалиста или дуэлянта. Второе дает охотника, мясника, мучителя животных, убийцу, тирана, поджигателя, кровавого фанатика. Они расположены рядом, могут действовать вместе, но не тождественны. В более широком смысле Галль здесь делает то, что потом будут делать криминальная антропология и психиатрия. Он пытается перевести преступление из области чистого греха в область природной организации.

Следующий блок уже говорит о более «социальных» и характерологических силах. В разделах с шестого по десятый рассматривается хитрость, собственность/воровство, гордость/властолюбие, тщеславие/любовь к славе, осторожность/предусмотрительность. Этот финальный блок переводит книгу от грубых животных инстинктов к социальному характеру. Все перечисленные темы он трактует не как чистые продукты воспитания, морали или свободной воли, а как природные силы с органическими условиями. Общая схема у него везде одна. Сначала он берет крайнее проявление: ложь, воровство, властолюбие, мания величия, смешное тщеславие, болезненную подозрительность, самоубийственную меланхолию. Потом пытается найти нормальную фундаментальную функцию: хитрость как косвенная ловкость; воровство как извращение чувства собственности; гордость как чувство собственного достоинства; тщеславие как любовь к одобрению; меланхолическая тревога как болезнь предусмотрительности.

Четвертый том снова становится немного интереснее. Вступление здесь снова исполнено в форме нападение на школу французских сенсуалистов. Хотя оно и крупное, но его я приведу здесь целиком, хотя бы для того, чтобы полностью увидеть стиль изложения Галля не в пересказе, а так сказать, в подлинном виде:

«В различных частях трех предыдущих томов я приводил и опровергал разнообразные мнения древних и современных философов о происхождении и природе способностей души. Философские лекции глубокого мыслителя, господина Ларомигьера, побуждают меня вновь обратиться к этому же предмету. Опираясь на его труды, я вкратце изложу системы наиболее известных метафизиков, касающиеся душевных способностей. Мои читатели, вероятно, уже убеждены, что ни одно из этих мнений не может считаться состоятельным рядом с физиологией мозга. Господин Ларомигьер, продемонстрировав, что все они более или менее несовершенны и ошибочны, выстраивает новую систему нравственных качеств и интеллектуальных способностей человека. Мы увидим, отличается ли этот красноречивый автор в существенных чертах от своих предшественников и заставят ли его рассуждения меня отречься от идей, кои я проповедовал доныне и с которыми положения, излагаемые мною в этом четвертом томе, должны находиться в полной гармонии. Этот краткий труд подготовит нас к тому, чтобы вынести окончательное суждение о том, какому методу изучения человека следует отдать предпочтение: тому ли, что ограничивается лишь его духовной составляющей, или тому, что рассматривает человека в его истинном виде — как результат единения души с телом. Большинство философов сходятся на том, чтобы признавать в душе лишь две способности: рассудок и волю. Рассудок — как способность воспринимать идеи; воля — как способность обретать различные склонности. Даже когда они говорят о большем числе способностей, они неизменно сводят их к этим двум основным.

Согласно Аристотелю, душа человека обладает способностями, общими с животными: чувствительностью, вожделением и способностью к движению. Она также наделена способностями, принадлежащими ей исключительно: интеллектом страдательным, интеллектом деятельным, интеллектом умозрительным и интеллектом практическим. Бэкон различает две души: разумную и чувствующую. Способностями разумной души являются рассудок, разум, рассуждение, воображение, память, вожделение и воля. Способностями чувствующей души — произвольное движение и чувствительность. Декарт признает четыре основные способности: волю, рассудок, воображение и чувствительность. Гоббс допускает лишь две главные способности: познание и движение. Локк признает рассудок и волю. Бонне выделяет рассудок, волю и свободу; а в своем введении — чувство, мысль, волю и действие. Кондильяк насчитывает в рассудке шесть способностей, или семь, если включить ощущение — общий, согласно его учению, источник рассудка и воли: ощущение, внимание, сравнение, суждение, размышление, воображение и рассуждение. Все эти способности представляют собой не что иное, как преобразованные или измененные ощущения. Он утверждает, что все действия души — мысль, интеллект, разум, свобода, — что все способности духовной субстанции суть лишь трансформированное ощущение; что все познания, к которым может возвыситься человеческий дух, все идеи интеллектуальные и нравственные — все без единого исключения — являются лишь различными превращениями ощущения.

Г-н Ларомигьер выстраивает систему способностей души из двух составляющих: систему способностей разумения и систему способностей воли. Первая включает в себя три частные способности: внимание, сравнение и рассуждение. Вторая также состоит из трех: желания, предпочтения и свободы. «Душа, рассматриваемая как существо разумное, есть субстанция, наделенная тремя силами; она обладает тремя возможностями, и только тремя; она имеет три способности, и только три: внимание, сравнение и рассуждение. Эти три условия необходимы и достаточны для обретения всех наших познаний — от простейшей из систем до обширнейшей из наук. Внимание, сравнение, рассуждение — вот все способности, коими было наделено разумнейшее из существ. Посредством внимания мы открываем факты; посредством сравнения постигаем их связи; посредством рассуждения — выстраиваем их в систему. […] Чувствительность, или способность чувствовать, и активность, или способность действовать, суть два неотъемлемых атрибута души».

Г-н Ларомигьер признает: Воздействие объекта на орган, органа на мозг и мозга на душу; Действие или противодействие души на мозг; Передачу движения, воспринятого мозгом, тому органу, который созерцает объект или направлен к нему. Он утверждает, что различие между умами проистекает не из большего или меньшего обилия ощущений. Оно, по его словам, может быть следствием лишь активности одних и бездеятельности других; ибо в человеческом духе всё можно свести к трем началам: к ощущениям, к работе духа над этими ощущениями и к идеям или познаниям, ставшим результатом этой работы. В завершение г-н Ларомигьер задается вопросом: «Меняются ли действия духа сообразно объектам, к которым они прилагаются, или же их можно заключить в определенные, весьма тесные пределы? Благодаря вниманию, сравнению и рассуждению мы можем возвыситься до познания законов Вселенной и, следовательно, до познания её Творца; благодаря же желанию, предпочтению и свободной воле мы в некотором роде являемся вершителями собственной судьбы. Таким образом, шести способностей достаточно для всех нужд нашей природы. Три были даны нам, чтобы сформировать наш разум; мы называем их интеллектуальными способностями; три — чтобы исполнять желания нашего сердца; это наши нравственные способности».

Вот они, все эти философы, витающие в облаках; они указывают своим ученикам на равнины, горы, долины, воды и поля, утверждая, что это единственные вещи, существующие на земле, — ибо с столь большой высоты их взор не различает ничего иного. Пожелай они спуститься с этих высот, они бы увидели бесконечное разнообразие растений и животных и вскоре были бы вынуждены отвергнуть классификацию, охватывающую лишь самые общие понятия. До настоящего времени я изложил десять нравственных качеств, каждое из которых не зависит от других и закреплено за отдельным органом; следовательно, все они суть фундаментальные качества души. В этом четвертом томе я с той же строгостью докажу существование еще по меньшей мере шестнадцати первоначальных качеств и способностей. И вовсе не спекулятивные или иллюзорные рассуждения заставили меня признать эти двадцать шесть или двадцать семь фундаментальных сил души. Я следовал правилам, которые господин Ларомигьер установил для основания доктрины. Факты и явления, которые представляет нашему взору естественная история человека и животных, прежде всего заняли всё моё внимание. Я наблюдал, я выслеживал их созидательные наклонности, их инстинкты, их влечения и способности. Накопив необъятное множество наблюдений, я приложил все усилия своего ума к тому, чтобы сопоставить их, отыскать законы, кроющиеся в этих фактах, и постичь вытекающие из них принципы и следствия. Наконец, я подверг их логическому анализу; я ни на миг не прекращал поисков связи между нравственным и интеллектуальным характером и физической организацией. Именно так зародилось мое учение о природе и происхождении способностей души. Пусть философы, избравшие путь умозрительных рассуждений, допускают одну, две, три, четыре, пять, шесть или семь способностей души — суть их заблуждения остается неизменной до тех пор, пока эти способности являются лишь абстракциями, общими признаками. Ни одна из упомянутых ими способностей не указывает ни на определенный инстинкт, ни на склонность, ни на талант, ни на конкретную интеллектуальную силу.

Как можно объяснить чувством или ощущением в общем смысле, вниманием, сравнением и рассуждением, желанием, предпочтением и свободой — инстинкт размножения, любовь к потомству, хищный инстинкт, музыкальный талант, склонность к механике и прочее, и прочее? Справедливо ли при изучении природы и происхождения нравственных и интеллектуальных способностей человека совершенно не принимать в расчет те же качества у животных? Разве человек, в той мере, в какой он является существом животным, может быть изолирован от остальной живой природы? Неужели он подчиняется органическим законам, противоположным тем, что управляют качествами и способностями лошади, собаки или обезьяны? Разве животные видят, слышат, ощущают вкус и запах, размножаются и любят своих детенышей как-то иначе, нежели человек?

Допустимо ли, чтобы ученые мужи, кичась своим проникновением в самую суть души, препарировали человека и ограничивались пространными трактатами о душе как о некой обособленной субстанции, отправляющей свои функции самостоятельно и использующей тело лишь в качестве средства связи с внешним миром? И это в то время, как все её функции со всей очевидностью имеют смешанную природу, а союз тела и души составляет наше существо, и всё — от мгновения зачатия до последнего вздоха — свидетельствует о том, что здесь, в дольнем мире, душа находится в зависимости от материальных органов. При допущении этих мнимых «общих способностей» души, не стал бы характер человека и животных вечно изменчивой игрой случая? Каким образом из столь неопределенных действий души могли бы неизменно возникать у особей одного и того же вида одни и те же инстинкты, одни и те же склонности, одни и те же четко выраженные способности?

Господин Ларомигьер на мгновение касается вопроса о врожденных предрасположенностях. «Кто и когда, — говорит он, — осмеливался отрицать врожденность способностей? И когда нам заявляют с уверенным видом, едва ли не тоном первооткрывателей, что существуют врожденные склонности, врожденные предрасположенности, врожденные инстинкты, врожденные способности и даже врожденные законы, формы, лекала, категории и бог весть сколько иных вещей, врожденных или независимых от чувств и всякого опыта — или, если угодно, пребывающих в душе априори, — то что нового надеются нам сообщить? Кому не известно, что в каждом существе по необходимости заключено столько же способностей или сил, сколько оно может совершить действий; столько же возможностей, сколько оно может воспринять изменений; столько же задатков, сколько оно способно произвести актов и претерпеть модификаций! Кто не знает, что змея рождается с предрасположенностью или склонностью ползать и со способностью к ползанию; птица — со способностью летать; рыба — со способностью плавать; а человек — со способностью говорить и рассуждать? Но позволительно ли смешивать способность говорить с самой речью, способность рассуждать — с рассуждением, способность мыслить — с мыслью, а способность рождать идею — с самой идеей? Поистине, надобно быть вынужденным к произнесению подобных очевидностей, и я надеюсь, что это послужит мне оправданием».

Хотя этот отрывок и дает мне в руки оружие против «общих способностей», в нем содержится лишь видимость уступки. Когда я утверждаю, что наши нравственные и интеллектуальные предрасположенности врожденны, я далек от того, чтобы понимать под этим простую пассивную способность — подобную куску мрамора, который покорно подчиняется прихоти скульптора, желает ли тот изваять из него Сатира или Аполлона. Под врожденными предрасположенностями я понимаю деятельные наклонности, инстинкты, определенные влечения и способности, чье более или менее вольное проявление или упражнение зависит либо от воли, либо от известной степени развития и деятельности соответствующих органов. Я утверждаю, что каждый мозговой орган наделен определенной тенденцией; что каждый орган обладает собственным внутренним восприятием, особой силой и способностью. Здесь ничто не является неопределенным и зыбким результатом ни внимания, ни сравнения, ни рассуждения. Опыт учит нас, что змея ползает, птица летает, а рыба плавает, как только необходимые для этого органы достигают полной активности. Эти предрасположенности не ограничиваются одними лишь способностями или задатками. Акты, проистекающие из них, столь же определенны, как и сами предрасположенности. Человек начинает говорить и рассуждать, как только его мозг достигает необходимой зрелости. Таким образом, речь рождается из способности говорить, а мысль — из способности мыслить. Следовательно, необходимо признать, что способность или предрасположенность предшествует своему проявлению, и что ни одно проявление определенного нравственного качества или интеллектуальной способности невозможно без соответствующей предрасположенности, реализуемой через отдельный орган.

«Однако не стоит полагать, — продолжает г-н Ларомигьер, — что необходимо признавать и фиксировать столько же способностей или задатков, сколько можно заметить действий или видоизменений в человеческом духе. Вместо того чтобы обогатить науку, это значило бы уничтожить ее. Что подумали бы об анатоме, который, заметив, что глазное волокно, служащее причиной красного цвета, не является тем же волокном, что производит синий, или что волокно уха, извлекающее один тон, не есть то же самое, что дает тон иной, — тот усмотрел бы в этом наблюдении величайшее из открытий. — До сих пор вы полагали, — сказал бы он нам, — что ограничены лишь пятью чувствами; я же пришел поведать вам, что природа куда более щедра к вам: сколькими органами зрения она вас наделила! Сперва я вижу семь основных, предназначенных для семи первичных цветов». И так далее.

Это возражение уже подробно обсуждалось в трактате о множественности органов: безусловно, нет ни необходимости, ни права признавать столько же частных предрасположенностей и столько же отдельных органов, сколько можно заметить актов или видоизменений в человеческом духе. Однако я сомневаюсь, что пример с волокнами глаза и уха вполне убедителен. Бонне полагает, и это весьма вероятно, что каждое нервное волокно имеет свою собственную функцию. Иначе зачем бы природе его создавать? Видоизменения функций чувств, как внешних, так и внутренних, наблюдаемые у различных индивидов, находят в этом предположении удовлетворительное объяснение. Становится понятно: почему одни люди не способны воспринимать определенные цвета или тона, в то время как другие воспринимают их весьма отчетливо; почему органы вкуса и обоняния у различных видов животных и даже у разных людей восприимчивы к вкусам и запахам совершенно иной природы, и так далее. Более широкое развитие этой догадки, по-видимому, склонило бы читателя рассматривать каждое нервное волокно — будь то в органах чувств или в мозгу — как отдельный малый орган.

Однако речь здесь идет не о простом видоизменении функций; речь идет о функциях и предрасположенностях, существенно различных между собой, — и которые именно по этой причине не могут осуществляться иначе, как посредством органов, столь же существенно различных. Все вариации зрения обусловлены общим органом зрения. Но кто осмелился бы утверждать, что зрение, слух, вкус, обоняние и осязание — это лишь простые модификации неких способностей? Кто решился бы выводить их из одного и того же источника, из одного и того же органа?

Подобным же образом и те двадцать семь качеств и способностей, которые я признаю основными или первоначальными силами, проявляются в миллионах видоизменений. Однако данные сравнительной анатомии и физиологии, наблюдения за состоянием здоровья и болезни, неодновременное развитие этих различных сил и прочее — всё это препятствует тому, чтобы рассматривать: инстинкт продолжения рода; любовь к потомству; плотоядный инстинкт; таланты к музыке, поэзии или счету; чувство справедливого и несправедливого и так далее, как простые модификации какой-то одной общей способности. Чтобы поддерживать подобное положение, необходимо было бы, прежде всяких рассуждений, опровергнуть все доказательства, которые я представил и еще представлю в пользу их существенного различия и взаимной независимости.

Таким образом, подобно тому как необходимо признать пять различных внешних чувств (поскольку их функции являются не просто преобразованными ощущениями, а сущностно отличными отправлениями, закрепленными за особыми органическими аппаратами), точно так же следует, наконец, решиться признать различные способности и склонности. Их следует считать не видоизменениями желания, предпочтения, воли, внимания, сравнения или рассуждения, но нравственными и интеллектуальными силами, существенно отличными друг от друга, равным образом закрепленными за особыми органическими аппаратами, независимыми друг от друга.

Наконец, возвращаясь к излюбленному предмету дискуссий наших современных философов — к врожденным идеям, — можно еще задаться вопросом достаточно ли глубоко Кондильяк и его последователи изучили нравственную и интеллектуальную природу животного царства? Вряд ли стоило исписывать столько томов, дабы доказать, что случайные идеи об объектах внешнего мира не могут возникнуть прежде, чем эти объекты будут восприняты чувствами. Однако эти созидательные таланты, эти инстинкты, влечения и способности, с которыми животные (как и человек) приходят в этот мир и которые проявляются без всякого предварительного обучения, без всякого содействия извне, — проявляются в совершенстве и с поразительной силой, — откуда они берутся, если не являются врожденными? Паутина паука, шестигранные соты пчел, подземные галереи муравьев, воронка муравьиного льва, гнезда птиц и множества млекопитающих, плотина бобра — какие ощущения могли бы вызвать их к жизни? А чувства: гнев, радость, страх, печаль, ревность — какая чарующая сила простого ощущения могла наложить на них столь характерный отпечаток? То же самое можно сказать о влечениях и способностях. Вовсе не случайные ощущения даруют им бытие. Они существуют независимо от всякого восприятия внешних объектов; более того, они существуют независимо от любой общей способности. Именно они наделяют внешние объекты существованием в глазах живых существ. Без этих влечений и способностей ничто во Вселенной не было бы ни воспринято, ни познано. Самка не пробуждает инстинкта размножения, детеныши не побуждают родителей к заботе, а самая заманчивая добыча не возбуждает хищного инстинкта там, где инстинкт продолжения рода, любовь к потомству и склонность к плотоядию не были изначально запечатлены в самой организации существа. Не существует ни предметов чести и гордости, ни осмотрительности, ни музыки, ни математики, ни поэзии, ни благожелательности; не существует даже Бога для тех существ, чья организация изначально не отмечена печатью этих определенных способностей. Без внутреннего органа и без природной предрасположенности не существует никакой связи ни с одной из частей внешнего мира. Если внешние объекты и приводят в действие те или иные склонности или способности, то лишь потому, что эти склонности и способности поджидали появления оных объектов; именно определенные склонности и способности идут навстречу соотносимым с ними предметам. Это — предопределенное сродство, которое соединяет и сплавляет воедино определенные части внешнего мира с нашим миром внутренним.

Таким образом, моральный и интеллектуальный облик человека и животных не был отдан на волю заблуждениям рассудка или какой-либо иной общей способности. И если философы упорствуют в утверждениях, будто: человек не приходит в мир наделенным идеями и богатым знаниями; невежество есть его первоначальное состояние, из коего он может выйти лишь по мере того, как живость чувств пробуждает способности, долженствующие сформировать разум; познание, предшествующее всякому чувству, есть лишь химера; мы знаем лишь то, что ощутили, и лишь в той мере, в какой приложили способности нашего духа к различным способам нашего чувствования;
наконец, будто мы знаем лишь то, чему выучились, — все эти положения приложимы исключительно к тем знаниям и идеям, которые человек и животные черпают из случайных явлений внешнего мира.

Напротив, все они оказываются ложными, когда речь заходит о первородных склонностях и способностях. Моральная и интеллектуальная природа людей и животных была неизменным образом начертана их Творцом; и общие влияния или внешние обстоятельства, которые вполне могут изменить облик дуба, не способны ни сформировать, ни уничтожить его сущностный характер. В конце концов, найдется ли суждение более поверхностное, чем то, что высказывает очередной противник врожденных предрасположенностей: «И разве не смехотворны все эти выступы на черепах поэтов, музыкантов, географов, живописцев и прочих? Разве не знаем мы, что случай, фантазия, интересы родителей, состояние или обстоятельства почти всегда предопределяют тот род занятий, который мы выбираем. Иной ныне слагает стихи, а мог бы стать живописцем, если бы отец нанял ему учителя рисования. В канцеляриях просиживают тысячи чиновников, которые могли бы быть художниками, поэтами, адвокатами или военными. Иная крестьянская семья, что будет производить на свет лишь пахарей до двадцатого колена, могла бы дать миру судей, ученых, господ и щеголей, если бы нажила состояние и перебралась в Париж».

Несомненно, отцы и воля случая могут прочить сыновьям любое поприще; государи «фабрикуют» советников, генералов и министров. Но кто создает Гомеров, Гиппократов, Ганнибалов, Рафаэлей, Сюлли, Ньютонов, Вольтеров, Моцартов? Пусть докажут, что череда из двух или семи общих способностей, что какое бы то ни было общественное установление способно породить гения; пусть докажут, что развитие отделов мозга одинаково у индивида, наделенного выдающимися качествами или талантами, и у того, кто поражен посредственностью; пусть докажут, что то или иное ярко выраженное качество или частная способность вовсе не являются результатом исключительной деятельности или развития определенной части мозга — и тогда я встану под знамена Аристотеля, Бэкона, Декарта, Гоббса, Локка, Бонне, Кондильяка и господина Ларомигьера. Тогда я соглашусь с ними, что при помощи одной, двух или семи способностей души можно объяснить у человека и животных все инстинкты, все склонности, все качества и таланты, невзирая на все характеризующие их различия и противоречия. Я поверю, подобно им, что одного лишь умозрения достаточно, дабы проникнуть в тайну любого чувства и любого разума, и что излишне проводить долгие и мучительные исследования в области сравнительной анатомии и физиологии, копить наблюдение за наблюдением, чтобы медленно, по крупицам, приближаться к познанию человека в его нравственном и интеллектуальном естестве».

Итак, этот том прямо продолжает предыдущий. Первые десять качеств/органов уже были разобраны в III томе, поэтому здесь нумерация начинается с числа XI. Основной корпус книги делится на три крупных блока. В Section I Галль продолжает определять «первичные силы», качества и способности, а также места их органов. Здесь разбираются: память вещей/воспитуемость, чувство местности, память лиц, память слов, язык, чувство цвета, музыка, числа, механика и строительство. В Section II он переходит к способностям, которые, по его мнению, особенно отличают человека: сравнительная проницательность, метафизический ум, остроумие, причинность/индукция, поэтический талант, доброта, подражание, религия, твёрдость характера. Здесь заканчивается этот совершенно глупый перечень, с указаниями где и в какой зоне мозга находится какое чувство… там, конечно, очень много интересных примеров, просто для исторического контекста, где он сравнивает знаменитостей, и например, в разделе про чувство местности приводит штук 10 разных географов, в т.ч. Александра Гумбольдта, чтобы показать как этот талант провялятся в конкретных случаях. Но все это не более чем попытки приписать врожденность неких талантов задним числом.

Выделить можно, например, раздел 15-й, про чувство устной речи, где начинается целый философский спор о языке. После Кондильяка, говорит Галль, философы преувеличивают роль знаков и слов. Они утверждают, что без знаков мы почти не мыслили бы, что только слова дают абстрактные идеи, что язык развивает способности, рождает склонности, чувства, страсти, позволяет сравнивать и анализировать идеи. Галль считает это переворачиванием причины и следствия. Он ссылается на Дестюта де Траси, который уже поправлял Кондильяка: знак есть выражение результата уже произведённого анализа, формула найденного отношения, которая потом облегчает дальнейшее мышление. Не язык создаёт внутренние силы, а внутренние силы создают язык. Теперь Галль утверждает, что человек и животное производят звуки и жесты, когда уже что-то чувствуют, хотят, понимают, боятся, любят, ненавидят. Знак есть внешняя манифестация внутренней деятельности. Чем богаче чувства и идеи народа, вида или индивида, тем богаче язык; язык беден там, где бедна сфера потребностей и представлений. Поэтому язык животных ограничен, а язык некоторых «дикарей», по словам Галля, может состоять из нескольких сотен слов: не потому, что язык не дал им мыслить, а потому, что их потребности и идеи ограничены. Болезненные случаи, где человек понимает предметы, но не может назвать их или произнести слова, показывают независимость внутреннего мышления от слов. Дети до речи уже имеют множество понятий; глухие от рождения способны к точным представлениям и общению через жесты; Шпурцгейм наблюдал шотландского юношу, рождённого глухим и слепым, который всё же проявлял моральные и интеллектуальные способности. Разделы XX–XXIII это важный перелом тома. Галль считает, что предыдущие способности — память вещей, мест, лиц, слов, врожденные способности к языкам, цвету, музыке, числовому счету и механике — в зачатке есть и у животных. Теперь он переходит к тем органам верхне-передней области лба, которые, по его мнению, дают собственно человеческое превосходство.

В 21-м разделе он говорит о том, что называет метафизическим духом, глубиной ума. Он давно замечал, что у людей, которым приписывали большой философский ум, верхне-передняя часть лба была необычно широкой и выпуклой. В качестве примеров он называет Сократа, Демокрита, Цицерона, Бэкона, Монтеня, Галилея, Лабрюйера, Лейбница, Кондильяка, Дидро, Мендельсона. Но затем он делит «глубокие умы» на два типа. Первый тип направлен на материальный мир: хочет знать, что существует, при каких условиях существует, какие причины производят какие эффекты; для него основа размышления это наблюдение. Второй тип презирает материальный мир, уходит в мир духов, строит вселенную идеальных существ, ищет общие истины и общие принципы, а затем требует, чтобы всё земное соответствовало этим отвлечённым идеям. Вот это и есть, по Галлю, идеолог и метафизик. Самая интересная часть главы — нападение на Канта, Фихте, Шеллинга и трансцендентальную философию. В Вене Галль знал образованных кантианцев и не мог с ними сойтись. Их тезис о том, что время и пространство — формы, которым подчинён наш рассудок, казался ему слишком общим и практически бесплодным. Из него нельзя извлечь пользы ни для науки, ни для искусства. Кантианцы упрекали его в том, что он не поднимается выше «последней ступени наблюдения»; он, в свою очередь, упрекал их в том, что они теряются в пустоте за пределами чувственного мира, пытаются строить внешний мир из материалов, взятых изнутри, и хотят определять законы телесного мира по законам духовного мира.

Это неплохой фрагмент, где видно, что установка на науко-центризм приводит Галля к нападкам не только на французскую традицию, но и на более близкую к нему немецкую, включая самого Канта. Не важно кто отрывается в мир чистых спекуляций, это всегда плохо. Тем не менее дальше его нападки будут всё равно крутиться вокруг французской философии. В разделе про дружбу Галль полемизирует с теорией эгоизма. Если бы личный интерес был единственным мотивом, то помощь другому была бы непонятна. Но люди бросаются в воду и огонь, собирают деньги пострадавшим от пожаров и наводнений, отказываются от выгодной должности в пользу друга с многочисленной семьёй, солдат принимает смертельный удар за генерала, святой Винсент де Поль идёт на каторгу вместо несчастного. Всё это, по Галлю, нельзя честно вывести из расчёта личной выгоды. Ближе к самому концу он вообще даёт «доказательство существования Бога из органологии». Логика у него такая — если у человека есть орган, предназначенный познавать и почитать автора вселенной, то у этого органа должен быть реальный объект; природа не могла обмануть человека в столь важном пункте. Как орган цвета предполагает цвет, орган слуха — звук, орган религии предполагает Бога. Таким образом, Бог доказывается не метафизикой, а якобы устройством мозга.

После всего этого, в Section III Галль уже защищает всю органологию взятую в целом. Здесь он говорит о национальных типах, физиогномике, мимике, универсальном языке выражений, затем даёт философские выводы о восприятии, памяти, воображении, воле, свободе, инстинкте, разуме, морали, прогрессе и пределах человеческой совершенствуемости. Про национальные типы всё просто, это попытка онаучивать стереотипы о народах и расах. Он утверждает, например, что англичане и французы менее музыкальны, чем итальянцы и немцы, потому что орган тонов у первых якобы менее развит; что англичане и немцы чаще ищут связь причины и следствия, тогда как французы больше держатся отдельных фактов и презирают абстракции. Но он признаёт, что вопрос о причине национального характера, т.е. что важнее — климат, пища, образ жизни, управление, религия или происхождение — часто неразрешимый вопрос. Иногда кажется, что народ изменился из-за политической или религиозной революции, но, по Галлю, изменился не сам характер, а временно активизировался один орган и был подавлен другой. Самое смешное, что целый раздел он посвящает критике физиогномики. Нельзя мол судить о человеке по форме его лица. Зато по форме черепа можно!

После критики физиогномики Галь вводит то, что считает настоящей наукой внешнего выражения: патогномику. Если физиогномика судит по неподвижным формам лица и тела, то патогномика судит по движениям: жестам, походке, позе, привычному положению тела, игре глаз, голосу. Он утверждает, что пантомима это природный язык всех людей и животных. В общем, как бы там ни было, если пропустить все его рассуждения на эту тему, местами даже интересные, но уже избыточные — дальше Галль проходит почти по всей своей органологической системе и описывает «природные жесты» почти для каждого органа. И последовательно рассматривает все варианты мимики, для инстинкта размножения, самозащиты, хитрости, набожности и т.д. и т.п. От этой темы он переходит к теме универсального языка. Раздел о «всеобщем языке» начинается с упоминания Лейбница и Декарта. Они, как и многие после них, мечтали о языке, понятном всем. Но Галль отвергает проекты искусственного универсального языка. Если язык состоит из произвольных знаков — слов, жестов, букв, ручного алфавита, иероглифов, — его надо специально учить. Как заставить все народы принять одни и те же знаки? Это невозможно. Все искусственные проекты всеобщего языка обречены. Единственный настоящий универсальный язык это тот язык, который создала сама природа. Т.е. это мимика, язык действия.

Резюме четвертого тома и всей книги

И вот, после такого длинного каталога органов/отделов мозга, затянувшуюся на целых два тома — Галль создает как бы философское резюме всей системы. Он наново переписывает психологию — восприятие, память, воображение, страсти, инстинкт, разум и волю. Галль открывает этот блок довольно воинственно. Он говорит, что прежние философы не могли открыть функций мозга — ни мозга вообще, ни отдельных его частей, — потому что исходили из ложной философии человеческих качеств и способностей. Это обвинение он относит не к одному автору, а почти ко всей прежней философской традиции. По его словам, теперь, после разбора отдельных органов, читатель уже подготовлен к настоящей «философии человека». Он не хочет подробно пересказывать и опровергать все старые системы, тем более что он уже и так это делал раньше. Но здесь он подает это нежелание по другому, мол бесполезно бороться с тьмой, когда достаточно зажечь свет. Если принята множественность первичных сил, то вся традиционная психология должна быть перестроена.

Главное различие этого раздела проходит между фундаментальной силой и общим атрибутом. Фундаментальная сила это особая, первичная, качественно определённая способность: инстинкт размножения, любовь к потомству, хищнический или разрушительный инстинкт, благожелательность, музыкальное чувство, чувство числа и т.д. Именно такие силы, по Галю, имеют отдельные органы. Общий атрибут — это то, что может принадлежать многим фундаментальным силам: внимание, память, суждение, воображение, желание, страсть, инстинктивность, интеллектуальность. Прежние философы, по Галлю, ошиблись потому, что приняли общие атрибуты за настоящие силы. Они искали орган памяти, орган внимания, орган воображения, орган инстинкта, орган страстей; не находили; а затем делали вывод, что душевные операции слишком глубоки и неведомы для физиологии. Но они искали не там и не то, что нужно было. У памяти вообще нет одного органа, потому что есть память слов, память мест, память тонов и т.д., и локализируется каждая в собственном отделе. Для пояснения он берёт аналогию из естествознания. Все материальные тела имеют общие свойства: протяжённость, непроницаемость, притяжение, отталкивание. Но если физик ограничится этими общими свойствами, он не отличит землю от воды, металл от растения, растение от животного. Настоящее знание начинается тогда, когда натуралист оставляет слишком общие рубрики и ищет специфические свойства классов, родов, видов, разновидностей. Так же и в психологии: пока мы говорим «чувствительность», «память», «разум», «воля», мы остаёмся в пустых общностях. Реальная наука начинается только с конкретных сил.

Дальше Галь последовательно «разбирает» традиционные интеллектуальные способности и показывает, что они не самостоятельные силы, а режимы работы каждой отдельной фундаментальной способности. Восприятие возникает тогда, когда внешний объект действует на соответствующий орган и вызывает в нём впечатление. Но это не восприятие вообще. Музыкальный орган воспринимает отношения тонов; орган цвета — отношения цветов; орган локальности — пространственные отношения; орган числа — количественные отношения. Следовательно, восприятие всегда конкретно: оно принадлежит той или иной способности. Сравнение и суждение появляются тогда, когда фундаментальная способность сопоставляет сходные или различные идеи и схватывает их отношения. Цепь сравнений и суждений образует рассуждение. Значит, и суждение тоже не одно: можно прекрасно судить о музыке и плохо о математике; хорошо — о лицах и плохо — о механике. Итак, понижает статус общих представлений о памяти, внимании, воображении и суждении. Они больше не «главные способности души», а общие способы действия первичных органов. Тот же приём Галль применяет к желаниям и страстям. Прежние авторы говорили о «способности желать», «аппетитивной способности», «страстях» как будто это самостоятельные силы. Галль считает это ошибкой. Желание, склонность и страсть — не отдельные способности, а разные степени активности любой фундаментальной силы.

Когда доходит дело до инстинктов, то Галль выступает против классического представления об этом. Животные не только слепо инстинктивны, а человек не свободен от инстинкта. Интеллект, по Галлю, — это ясное сознание своих склонностей и способностей, их внимательное ощущение и упражнение. А раз способностей много, то и видов интеллекта много. Один человек умен в механике и туп в музыке; другой умен в поэзии и слаб в числах; животное может иметь понимание в охоте, ориентации, строительстве, заботе о потомстве, но не в метафизике. Короче говоря, нет единого органа ни для интеллекта, ни для инстинкта. Для большинства из того, что я даже не буду здесь упоминать — применяется все та же схема. После инстинкта и интеллекта Галь переходит к разуму, воле и свободе. Здесь он просто с другого ракурса повторяет свои аргументы против детерминизма и против свободы воли, и выдвигает некую форму физиологического компатибилизма. Человек не вырван из природы, но внутри природной организации возможна степень саморегуляции через высшие способности. Если вернуться немного назад, то психологический отдел стоит закончить тем, что последней из функций мозга в его списке была некая стойкость, способность гнуть свою линию, не отступая ни перед чем. И это кульминация его системы, следующая сразу после органа, позволяющего создавать религию и верить в Бога. Проще говоря, итог всей этой системы сводится к переизобретению стоицизма.

Происхождение искусств, наук и общественных состояний

Закончив с психологией, Галль переходит к некоему подобию философии истории. Он начинает с критики обычного объяснения, что якобы искусства, науки, профессии и формы общества будто бы возникли из случая, нужды и размышления. Люди, говорят сторонники этой версии, начали охотиться и рыбачить из-за нехватки плодов; потом перешли к земледелию, когда семьи разрослись в орды и племена; затем возникли брак, общество, одежда, жилища, законы, религия, роскошь, музыка, поэзия, театр, красноречие и т.д. На всё это Галль отвечает в своём обычном стиле. Если внешняя нужда всё объясняет, почему одинаковые нужды не производят одинаковых искусств у животных? Почему собака не строит хижину от холода? Почему куропатка или ворон мёрзнут, но не мигрируют, как ласточка? Почему каждый вид удовлетворяет нужды особым способом? Его ответ таков — источник поведения это не внешняя нужда сама по себе, а внутренние органы, инстинкты, склонности и врождённые способности. Внешнее обстоятельство даёт повод, но не создаёт саму силу. И он снова проводит параллель между животными и людьми. Паутина паука, хатка бобра, гнездо пендулины, ячейки пчёл, песня соловья, «республика» муравьёв, тактика у обезьян, и ещё много других примеров — всё это не изобретено через философское рассуждение. Это внутренние импульсы, данные организацией. И для человека, по Галлю, работает всё точно также! Музыка, архитектура, собственность, красноречие, законодательство, религия, поэзия — всё вырастает из врождённых органов, только в более сложной форме.

Затем он разбирает роль случая. Случай может быть поводом для открытия, но только там, где уже есть способность. Пифагор, проходя мимо кузницы, услышал разные звуки молотов и сделал открытие о звуковых отношениях; Ньютон увидел падающее яблоко и пришёл к закону тяготения. Но бесчисленные люди слышали молоты и видели падающие яблоки — и ничего не открыли. Значит, внешний случай не рождает открытие; он только зажигает готовый орган. Отсюда его тезис о правилах искусства. Сначала люди строят, поют, рисуют, говорят, рассуждают, судят о справедливом и несправедливом; только потом появляются архитектурные правила, теория музыки, грамматика, логика, юриспруденция. Человек был логиком до логики, художником до эстетики, моралистом до моральной теории. Правила — не источник гения, а поздняя фиксация уже действующих природных способностей. Галль признаёт, что некоторые открытия действительно требуют комбинации многих способностей. Например, сама органология, по его мнению, не имеет отдельного органа; это результат сложной работы нескольких высших способностей. Но он различает первое изобретение и последующее совершенствование. Первое — дело гения; совершенствование — дело упражнения, опыта, накопления приёмов.

Здесь он снова цитирует Адама Фергюсона: литература и механические искусства являются естественным продуктом человеческого духа и должны возникать всюду, где люди находятся в благоприятном положении. Поэтому не надо всё объяснять прямым заимствованием, Мол римляне всё взяли у греков, греки у египтян, а египтяне у кого-то ещё. Сходные искусства могут возникать независимо, потому что сходная организация производит сходные проявления. Ласточка делает гнездо в Париже и Вене не потому, что парижские ласточки произошли от венских, а потому что вид имеет один и тот же строительный инстинкт. Само по себе это довольно сильная часть аргументации Галля. Но заканчивается она все равно очень ужасной теологической формулой: «везде Бог — художник, а человек — только инструмент». Галль всё время возвращает природу к Богу.

Может ли человек приобрести или потерять новую способность?

Дальше Галль задаёт вопрос о совершенствуемости человека и сразу делит его на две разные проблемы. Первая: может ли человеческий род приобрести новую способность или потерять старую? Вторая: могут ли уже данные способности бесконечно совершенствоваться? На первый вопрос он отвечает отрицательно. Человек может проявлять только те качества и способности, для которых у него есть материальные инструменты. Число мозговых органов, по Галлю, уже определено природой. Поэтому человеческий род не может приобрести совершенно новую моральную или интеллектуальную способность и не может полностью потерять уже данную. Не бывает искусственных способностей. Общество не создаёт качества из ничего; оно только развивает, направляет, комбинирует и возбуждает уже существующие силы. Тут он спорит сразу с двумя лагерями: с прогрессистами, верящими в бесконечное самотворение человека, и с моралистами, которые жалуются на якобы постоянную порчу человечества. И те, и другие, по Галлю, ошибаются, потому что считают морального человека бесформенным продуктом обстоятельств. Но организация человеческого рода, как форма кристаллов или растений, по его мнению, неизменна. Значит, основные страсти, добродетели, пороки и способности всегда одни и те же.

Он иллюстрирует это исторически. Люди времен Гомера, Горация, Лукана, Тита Ливия, Сократа — это те же люди, что и во времена Монтеня, Лабрюйера, Вольтера, Боссюэ, Ларошфуко. Нельзя честно сказать, что прежние века знали добродетели, которых теперь нет, или что теперь исчезли месть, клевета, зависть, лесть, лицемерие, клятвопреступление, донос, шпионаж, неблагодарность, воровство, убийство, роскошь, войны, деспотизм. Всё это не исторические случайности, а постоянные проявления человеческой организации. Особенно важно его рассуждение о «дикарях» и «цивилизованных». Галль не идеализирует первобытного человека, но и не считает его пустым животным. Он говорит, что у так называемых дикарей и варваров есть собственность, тщеславие, гордость, ораторское искусство, политическая проницательность, дружба, гостеприимство, честь, великодушие, справедливость, жестокость и т.д.. То есть все «цивилизованные» способности и страсти уже есть в нецивилизованном состоянии. Здесь он ссылается на Фукидида, который изучал нравы древней Греции через нравы «варваров». Так что культура не добавляет человеку новую природу, скорее она просто разворачивает старую. В организации человека уже заключены зародыши всего, что он когда-либо сделал или сделает, включая политические формы. Время и обстоятельства не создают сущность; они дают ей созреть.

На второй вопрос — о бесконечной совершенствуемости — Галь тоже отвечает отрицательно. Ему нравится надежда на бесконечный прогресс, но он считает её метафизической иллюзией. У слона и кита есть пределы размеров, хотя они больше клеща; у кедра и дуба есть пределы роста, хотя они выше мха. Так же и мозговые органы имеют предел развития и активности. Человек не может расти нравственно и интеллектуально без конца. Большинство людей во все времена, говорит он, остаётся под властью невежества, предрассудка, суеверия, грубых чувственных удовольствий и привычки. Охотники, рыбаки, земледельцы, ремесленники, подёнщики — все, кто большую часть жизни занят добычей необходимого, обычно владеют лишь тем минимумом знаний, который нужен для ремесла. Их окружает природа — пение птиц, цветы, смена времён года, метеоры, звёзды, — но это почти не пробуждает их ум. Но высшие классы он тоже не щадит. Богатые праздные люди, по его словам, ищут должности, почести, ордена, развлечения, чувственные удовольствия; богатство и статус освобождают их от необходимости мыслить. Они столь же суеверны, столь же привязаны к старым ошибкам, столь же равнодушны к новым истинам, как простонародье. Античные оракулы, гадание по птицам и внутренностям животных сменились картами, гадалками, привидениями, снами, предчувствиями, магнетизмом и счастливыми числами.

Затем он проходит по философским ошибкам как по музею человеческих заблуждений. Он ставит рядом фатализм Зенона и абсолютную свободу Ансильона, бессмертие душ животных у ирокезов и животных-машин Декарта, учение Парменида, видение всего в Боге у Мальбранша, переселение душ у Эмпедокла, числа Пифагора, «чистые доски» Гельвеция, миры из атомных движений у Лукреция, отрицание материи у Беркли, молекулы Бюффона, монады Лейбница, атомы и пустоту Левкиппа и Демокрита, киническое презрение к благам у Антисфена и Диогена, стоические добровольные страдания у Эпиктета, «весёлую философию» Аристиппа и Эпикура. В этом списке он явно не различает ценность систем. Для него это всё образцы того, как даже мощный ум уходит в односторонность. Дальше он сравнивает древние и новые искусства. Храмы Египта, Пантеон, Геркуланум, Помпеи и т.д. и т.п. (там очень много примеров, и не только европейских) показывают, что древние достигали высочайшего уровня. То же с поэтами, художниками и ораторами, которые не выглядят ступенью ниже современности. Поэтому нельзя утверждать, что продукты духа всегда прогрессивно улучшаются. Человечество может накапливать знания в положительных науках, но не может бесконечно совершенствовать свою моральную и интеллектуальную природу.

Каков «мир» человека и животных?

Затем Галь задаёт один из самых философски интересных вопросов: каков мир человека и разных животных? Его ответ: мир каждого существа равен сумме его органов. Внешняя реальность огромна, но для живого существа существует только то, с чем его органы способны вступить в отношение. Без мозжечка исчезает половой инстинкт, а вместе с ним любовь, семья, род. Без органа любви к потомству — забота о детях, самые нежные отношения, часть социальной жизни. Без органа самозащиты — мужество, защита родины, воинские подвиги. Без органов цвета, музыки, архитектуры, поэзии, мимики — не было бы Рафаэля, Моцарта, Микеланджело, Гомера. И так далее. Человек отличается от животного не тем, что у него есть нематериальная душа, а тем, что у него есть новые мозговые органы, особенные отделы мозга. Через них он способен понимать причинность, волю, разум, Бога. Животное не поднимается к этим предметам потому, что его органическая сфера уже. Но Галль одновременно ограничивает и человека. У человека нет органа для понимания конечного и бесконечного миров, вечной длительности, начала вещей, сущности Бога. Поэтому он осуждён на абсолютное неведение этих тайн. Человек должен помнить, что материальные условия его знаний заключены в окружности примерно двадцати двух дюймов.

Но финальный моральный вывод в этой книге неожиданно либерален. Если органы чувств у разных видов и индивидов различны, то и мир воспринимается ими по-разному. Волк иначе чует запахи, чем овца; сова иначе воспринимает свет, чем орёл. У людей тоже различаются вкусы. То, что для одного лакомство, другому отвратительно; одни запахи приятны одним и неприятны другим. За это никто не должен обвинять другого. Тем более, говорит Галль, надо прощать различия склонностей, чувств, способностей и суждений. Каждый человек имеет собственную организацию, собственную пропорцию органов, собственную восприимчивость. Поэтому его чувства, оценки и поступки неизбежно отличаются от чувств, оценок и поступков другого. Требовать, чтобы другие видели и чувствовали так же, как мы, — насилие над естественным правом. Каждый имеет право на своё “я”, а неограниченная терпимость ко всему, что не нарушает общественный порядок, — первый, самый священный и самый философский долг. Из жёсткого биологизма он выводит не карательное единообразие, а терпимость к различию. Конечно, не всё можно терпеть — общественный порядок остаётся здесь границей, — но различие вкусов, склонностей, характеров и мнений следует признавать природным фактом.

Заключительная защита и обзор

В заключении Галль оглядывается на весь свой труд. Он говорит, что пятнадцать лет учёная публика ждала этого сочинения; он хотел бы отложить публикацию ещё, чтобы придать результатам зрелость, но время уже поджимает. Он признаёт, что это только первый опыт физиологии мозга, который через пятьдесят лет мог бы стать гораздо совершеннее. Но как сейчас, так и для поздних авторов, метод должен быть наблюдательным и многократно проверяемым. Тот, кто слишком дорожит прежними теориями, богатством, славой, быстрым рассуждением и не хочет тысячу раз проверять факты, никогда не усовершенствует физиологию мозга. Дальше он приводит как дополнительное доказательство отчёт о посещении тюрем Берлина и Шпандау в 1805 году. Там, в присутствии чиновников, врачей и учёных, он осматривал заключённых, не зная их преступлений, и будто бы по форме головы различал воров, убийц, мошенников, механически одарённых преступников, людей с религиозной склонностью, с органом пантомимы, с математической способностью и так далее. Это типичный источник будущих опасностей френологии: попытка диагностировать преступность по форме черепа. Но для Галля это лучшее доказательство органологии. Затем он делает краткую ревизию всего труда. Его четыре основания физиологии мозга:

моральные и интеллектуальные предрасположения врождённы;
их проявление зависит от организации;
мозг — исключительный орган души;
мозг состоит из стольких частных и независимых органов, сколько есть фундаментальных сил души.

После этого он перечисляет вкратце все разделы всех 4-х томов книги и свой вклад в науки, и на этом заканчивает книгу.

Tags:

материализм, наука, позитивизм, стоицизм, теология, физиология

ECHAFAUD

ECHAFAUD