Напоминаю, что на сайте уже есть статьи про таких французских авторов, как Ксавье Биша, Антельм Ришеран, Филипп Пинель, Ламарк, Мажанди, Лаплас, Бруссе, Жорже, Аделон, также по этим статьям разбросаны сведения, по мелочи, о разных других авторах, включая Эскироля, Прево, Лаэннека и т.д. Но чтобы этот обзор стал наконец-то полным, или почти полным, не хватает ещё всего нескольких примеров, и одним из них конечно же будет Мари-Жан-Пьер Флуранс (1794-1867). Этот человек окончательно превратил физиологию в серьезную академическую науку, руководимую научным методом, и обычно его фамилия идет в одном ряду с Мажанди. Именно поэтому он часто воспринимается современниками, как прогрессистами, так и консерваторами — как материалист. Особого веса для такой оценки Флуранса, придает тот факт, что его труды часто использовались Бюхнером, Фогтом и другими радикально-настроенными авторами, для иллюстрации связи мозга и психики. Иногда даже можно встречать попытки связывать Флуранса в одно направление с самым знаменитым физиологом Франции XIX века — Клодом Бернаром, но и это тоже ошибочное мнение. Бернар был прямым учеником и последователем материалиста Мажанди, с которым у Флуранса были конфликтные отношения соперничества. Так материалист ли Флуранс? Конечно же нет. Если даже искать какой-то коррелят в философии, то Флуранса справедливее было бы связывать со скептическими школами, с позитивизмом в широком смысле этого слова; но даже это было бы, пожалуй, слишком комплиментарно. Сам Флуранс, как мы это увидим дальше, был скорее консервативным философом-дуалистом в стиле Рене Декарта. 

Флуранс родился на юге Франции, и уже в пятнадцать лет начал изучать медицину в знаменитом Монпелье (центр виталистической школы французской медицины, с которым связывают Биша). Там он, в частности, посещал лекции Огюстена Пирама де Кандоля (1778-1841). В 1813 году Флуранс получил степень доктора, однако по началу он решил продолжать свое образование не в чистой медицине, а в области естествознания. С таким намерением он решил отправиться в Париж, получив рекомендательные письма Кандоля, адресованные к Ламарку, Сент-Илеру, Кювье и Порталю, т. е. к самым выдающимся биологам своего времени. Из всех этих знаменитостей лучше всего Флуранса принял Кювье, и между ними сложились отношения в духе учитель-ученик. Находясь под таким патронажем, Флуранс сразу приступил к исследованиям физиологии нервной системы. И уже в 1815 году, молодой Флуранс, в возрасте всего 21 года, применил экспериментальный метод по нанесению локализованных поражений головного мозга живым кроликам и голубям, после чего он проводил тщательные наблюдения за влиянием этих повреждений на моторику, чувствительность и поведение. С этого момента начинается история, которая сделает его знаменитым. Правда, Флуранс не был первым в своем роде. Внимание к локализации функций в мозге привлек Франц Йозеф Галль ещё своими работами на рубеже XVIII и XIX веков, и особенно главным своим трудом, который вышел в 1808 году. Практически сразу после этого, по указанию императора Наполеона была созвана специальная комиссия при Академии наук, чтобы дать оценку френологии. Тогда было принято решение признать френологию научно необоснованной, а среди тех, кто проводил экспертизу, числился и Жорж Кювье. Так что Флуранс вполне мог быть направляем своим учителем. Более того, ещё в 1809 году аналогичные опыты на мозгах животных уже проводил итальянский физиолог Луиджи Роландо. Целью этих опытов, будь то в случае Роландо или в случае Флуранса — было исследование локализационизма, то есть, выполняют ли разные части мозга разные функции, как предлагал Галль. Проблема заключалась в том, что Галль не использовал надлежащий научный подход к своим утверждениям, и поэтому его расположение функций было скорее фантазиями, которые подменяли причины и следствия. 

С одной стороны, Флурансу удалось убедительно показать, что крупные отделы нервной системы выполняют различные функции, и в этом отношении его исследования подтверждали исходную интуицию Галля. Например, удаление полушарий головного мозга лишало животное ощущений, восприятия, памяти, суждения, воли и спонтанной инициативы, хотя способность совершать координированные движения при внешнем возбуждении сохранялась. Повреждение мозжечка разрушало координацию движений, а разрушение жизненно важного участка продолговатого мозга останавливало дыхание и приводило к смерти. Эти эксперименты привели Флуранса к выводу, что полушария головного мозга отвечают за высшие когнитивные функции, продолговатый мозг контролирует жизненно важные функции, такие как дыхание и общая стабильность тела, а в ходе споров с Луиджи Роландо обнаружилась и функция мозжечка как координатора движений. Но даже такое подтверждение локализации функций все равно полностью подрывало надуманную схему френологии. Большинство из тех функций, для которых Галль изобрел отдельные органы внутри мозга — отпадали синхронно при повреждении всего одного сегмента. При постепенном удалении различных участков полушарий зрение, слух, память, суждение и воля ослабевали совместно. Когда окончательно исчезала одна из этих функций, одновременно исчезали и остальные. Из этого Флуранс заключал, что внутри полушарий нельзя выделить обособленные органы памяти, суждения, воли или отдельных видов восприятия. Карта френологии тут же рухнула. Иногда животное могло правильно ходить, бегать, прыгать или летать при внешнем возбуждении, но при этом лишалось ощущений, восприятия, произвольной инициативы и интеллектуальной деятельности.

Все эти опыты Флуранса нанесли самый серьезный удар по френологии в истории, и это склоняло общественность к мнению о том, что большинство функций принадлежат сразу огромным областям мозга. Правда, Флуранс не смог (вероятно, потому что у его подопытных относительно примитивная кора) обнаружить конкретные области, отвечающие за память и познание, и это заставило его предположить, что они представлены в диффузной форме вообще по всему мозгу. В каком-то смысле это даже был шаг назад, ведь теперь мозг снова воспринимался как единый центр психических функций, и в него стало проще поместить теологическую душу с универсальным набором способностей.

Как бы там ни было, но именно эти примеры, где у животных постепенно, слой за слоем снимались куски мозга, стали ходовыми для всех материалистов XIX века, которые доказывали, что все животные, включая человека — это сугубо телесные машины. Сам Флуранс с такой трактовкой не соглашался. После этого, по сути главного триумфа в его жизни, Флуранс в основном продолжал заниматься физиологическими исследованиями, время от времени публикуя небольшие статьи. Признание у него уже было, но каких-то заметных крупных произведений Флуранс ещё не создает. В 1821 году в Атенеуме он прочитал курс лекций по физиологической теории ощущений, и представил в Академию наук ряд выдающихся мемуаров по физиологии животного и человеческого организма, обративших на себя всеобщее внимание. Эти работы привели его к созданию книги «Экспериментальные исследования свойств и функций нервной системы позвоночных животных» (1824). По сути, здесь впервые в систематическом виде были изложены его знаменитые опыты со снятием мозга слоями, и именно эта книга сделала его знаменитостью. Уже через год выходит прямое продолжение этой книги, а самого Флуранса избирают членом Американского философского общества. Ссылки на его работы можно найти даже в сочинениях американского материалиста Томаса Купера, написанных в те же годы. Так что, к концу 20-х годов XIX века Флуранс — это уже фигура мирового масштаба. Именно поэтому большинство сторонников френологии в 30-40е годы выглядят очень слабо, ведь самые серьезные аргументы против них уже были давно на слуху. Однако, это не помешало френологии пережить в последующие десятилетия период массовой популярности: её сторонники либо оспаривали опыты Флуранса, либо утверждали, что грубая абляция неспособна выявить тонкую специализацию коры.

Триумфальный подъем по карьерной лестнице на этом не заканчивается. В 1828 году Флуранс был принят в Академию наук. В том же году Жорж Кювье выдвинул его кандидатуру для чтения лекций по естествознанию в Коллеж де Франс; и тогда же, сменив Л. А. Г. Боска, он стал членом Института (см. Идеологи) в отделе «Сельская экономика». Начиная с 1830 года Флуранс работает заместителем Кювье в Национальном музее естественной истории, и становится очевидно, что их дружеские отношения только укрепились за прошедшие 14 лет с момента первого знакомства. В 1832 году Флуранс избран на должность титулярного профессора, которую в том же году уступил профессорской должности по сравнительной анатомии, созданной для него в музее после смерти Кювье; а в 1833 году Флуранс, в соответствии с предсмертной просьбой Кювье, был назначен пожизненным секретарем Академии наук.

Фактически это значило, что Кювье выбрал его своим преемником, и это значило очень много. Карьера Флуранса набирает обороты, а его имя набирает больше всего славы именно в 30-е годы. Правда, он всё ещё очень мало пишет, если говорить о полноценных, крупных произведениях. В 1835 году Флуранс становится иностранным членом Королевского общества Лондона; а ещё через год появляется его книга «Курс по зачатию, овологии и эмбриологии» (1836). В том же году, как бы это иронично ни звучало, он женится на Алине Адольф Габриэль Клеман (1807-1879), дочери генерала-барона Империи Клемана д’Аэрзена. В этом браке у него было трое детей, из которых только старший сын Гюстав пойдет по научной стезе отца и станет антропологом. Будучи «красным республиканцем», Гюстав погибнет в 1871 году, в рядах борцов Парижской коммуны. И не только он был задействован в политике. Второй сын Флуранса, по имени Эмиль — станет министром иностранных дел Третьей республики (1886-1888); да и младший сын — Абель, тоже построит карьеру государственного чиновника. В этом плане Флуранс мало чем отличается от своих детей. Он тоже попытался найти себе применение в политике, а с 1837 по 1839 год даже был депутатом от Эро, своего родного департамента, и занимал кресло в парламенте. Тогда Флуранс примкнул к левому крылу палаты депутатов (так называемая Gauche, оппозиционная по отношению к консервативному правительству Луи-Филиппа I). Согласно архивам Национального собрания Франции, заняв место среди левых оппозиционеров, он обычно поддерживал их во время голосований, однако сам практически никогда не выступал с трибуны. Эти политические амбиции оказались недолгими, поскольку в 1839 году он потерпел поражение на выборах, и позже уже не возобновлял попыток.

В 1838 году, будучи действующим депутатом, Флуранс получил кафедру сравнительной физиологии в Париже, и был избран почетным членом Королевского общества Эдинбурга. В 1840 году он был избран, вместо Виктора Гюго, преемником Жозефа-Франсуа Мишо (консервативный историк) на 29-м кресле во Французской академии. Фанатов Гюго этот факт очень сильно оскорбил, и многие литературоведы знают о Флурансе только благодаря этому эпизоду. Правда, всего через год Гюго всё равно получит кресло в Академии, просто под другим номером. Кстати, после смерти Флуранса это же самое кресло №29 займет знаменитый Клод Бернар, о котором мы уже говорили выше.

Закат карьеры и всплеск писательской активности

Фактически, 1840-й год и победа над Гюго в борьбе за кресло Академии — стали пиком популярности Флуранса. Все главные его достижения, которые ещё будут цитироваться впоследствии, уже были совершены им в прошлом. Когда его упоминают, то это почти всегда воспоминания о заслугах 20-х годов XIX века, об экспериментах над мозгом животных, а сам Флуранс становится символом ниспровержения френологии. Именно этот Флуранс становится каноничным, превращается в стандартный образ для всех потомков. В каком-то смысле у него сложилась уникальная ситуация. Будучи одним из самых влиятельных ученых Франции, и занимая пост бессменного секретаря Академии наук, наследник легендарного Кювье, сам он не создал классической крупной школы преданных учеников-физиологов, в отличие от своего соперника Мажанди. Возможно, причиной этому стал его жесткий догматизм. Флуранс до конца жизни защищал идею «абсолютной неделимости мозга»; он стал иконой так называемого холизма (эквипотенциальности мозга) — теории, утверждавшей, что мозг работает как единое целое. И когда мировая наука пошла по пути изучения локализации функций, молодые исследователи просто не могли оставаться его прямыми последователями. Но, как это ни странно, именно после этого момента, в 40-е годы XIX века, когда Флуранс достигает максимального прижизненного признания, он наконец-то начинает писать произведения общетеоретического характера, и создает их просто в огромном количестве.

Вскоре после назначения в Академии Франции, в 1841 году Флуранс будет избран иностранным членом Королевской шведской академии наук, и тогда же избран членом прусской академии Леопольдина. Ещё через два года после этого он становится иностранным членом Баварской академии наук. И вот, наконец, в 1845 году Флуранс удостоен звания командора ордена Почетного легиона, а в следующем, 1846 году — становится пэром Франции, и поэтому нехотя, по указу короля, возвращается в политику. Шесть лет сплошных триумфов, официальных назначений и т.д. И как раз в этот период он активно издает сравнительно крупные сочинения, одно за другим, почти каждый год, аж до самой своей смерти. Здесь можно назвать такие сочинения, как: «Обоснованный анализ произведений Жоржа Кювье» (1841), «Об инстинктах и ​​интеллекте животных» (1841), «Исследование развития костей и зубов» (1842), «Опыт о френологии» (1842-45), «Общая анатомия кожи и слизистых оболочек» (1843), «Воспоминания о сравнительной анатомии и физиологии» (1844), «История трудов и идей Бюффона» (1844), «Экспериментальная теория формирования костей» (1847), «Фонтенель, или О современной философии в отношении физических наук» (1847), «Похвальная речь в честь Блюменбаха» (1847). 

По самим этим названиям хорошо бросается в глаза, что основная профессиональная тематика Флуранса состоит в том, чтобы продолжать дело Кювье в области сравнительной анатомии и изучения костей. Он продолжает писать о своей специальности по картографированию мозга животных, и до сих пор пытается оспаривать френологию, которая даже в 40-е годы продолжала пользоваться популярностью по всей Европе. Но особенно здесь интересно то, что Флуранс обращает внимание публики на таких просветителей, как Фонтенель и Бюффон. Он пытается встроить себя в исторический контекст, и не брезгует обращаться к памяти мыслителей, живших более чем за 100 лет до него. Даже почтение в адрес Блюменбаха многое говорит о степени вовлечения в общеевропейскую культуру. В этом плане Флуранс стоит рядом с такими британскими учеными, как Причард и Лоуренс. 

В 1847 году вместе с Франсуа Ахиллем Лонже он проводил эксперименты, касающиеся воздействия эфира и хлороформа на центральную нервную систему лабораторных животных, и уже в марте того же года обратил внимание Академии наук на анестезирующее действие хлороформа. Это происходит почти моментально после того, как анестезия была изобретена в США. Этим самым был нанесен удар по второй популярной псевдонауке того времени — животному магнетизму, или месмеризму. До изобретения анестезии в этих теориях находили потенциал, как раз для того, чтобы обезболивать пациентов при помощи гипноза; но с открытием химических способов обезболивания месмеризм стал столь же избыточным, как и френология (см. «френо-месмеризм» в Британии того времени). После революции 1848 года Флуранс полностью отошёл от политической жизни. В 1851 году он выпускает «Исследование френологии», уже во второй раз посвятив этой теме отдельную книгу. По сути, это просто очередное переиздание старых работ, дополненные новыми примерами, и закрепляющие основные аргументы против френологии. Но как ученый, на этом он заканчивает свою карьеру, и переходит в область популяризации науки и философии.

Метафизические идеи и анти-материализм Флуранса

Если искать действительно рабочую аналогию с другими известными деятелями этой эпохи, то в первую очередь Флуранс считался наследником Кювье, и он выполнял во Франции роль, почти аналогичную той роли, которую в Британии выполнял исследователь динозавров Ричард Оуэн (не путать с утопистом Робертом). Конечно, он не исследовал динозавров, но все равно считался экспертом в области сравнительной анатомии и изучения костей животных. Позже это сходство между «новыми Кювье» Франции и Британии станет ещё очевиднее, когда на арене появятся сочинения Чарльза Дарвина. Но если в науке его место выглядит ещё сравнительно неплохо, то в сфере философских идей консерватизм Флуранса ставит его в один ряд скорее с Виктором Кузеном.

Уже в 40-е годы Клод Бернар набирается опыта и пишет множество авторитетных статей, подготавливая смену для своего учителя Мажанди. В 1855-м, эта смена наконец-то произойдет, и Бернар выпустит свои первые крупные книги по физиологии, после чего необычайно быстро затмит Флуранса в этой области естествознания. Догматизм Флуранса и его конфликт с эволюционными теориями только завершит этот процесс, и окончательно подавит его репутацию. Но до тех пор, чисто по инерции, он всё ещё считается крупной фигурой в мире науки. В 1853 году Флуранс становится ассоциированным членом Королевской академии наук, литературы и изящных искусств Бельгии. Ещё через год Флуранс снова обращается к историческим вопросам, и публикует сочинение «История открытия кровообращения», а также книгу «О продолжительности жизни человека и количестве жизни на земном шаре». И вот теперь можно постепенно рассмотреть хотя бы некоторые элементы метафизических воззрений Флуранса, чтобы показать насколько сильно он бывает далек от материалистических идей.

Начнем издалека, где прямых противоречий ещё не так много. Известно, что произведение о продолжительности жизни людей — открыто высмеивает Жюль Верн в XVI главе своего романа «Париж в XX веке». Причинами для этого становится псевдонаучная утопичность, оторванность от реальности и наивный оптимизм в оценке человеческой жизни. В указанной главе книги главный герой идет по Парижу будущего (на дворе футуристический 1960 год) и проходит мимо Сорбонны, где престарелый Флуранс всё еще «бодро и молодо» читает лекции. Сама идея того, что ученый физически дожил до середины XX века, служит живой иронией к его книге. Жюль Верн высмеивал этот труд по трем главным причинам, которые не акцентируются в самой его книге, но которые не трудно реконструировать исходя из содержания работы Флуранса:

• Во-первых, это математическая «формула» бессмертия (Теория 100 лет). В своей книге Флуранс утверждал, что естественная продолжительность жизни человека составляет ровно 100 лет, а при идеальных условиях люди легко могут доживать и до 200 лет. Расчет Флуранса был чисто умозрительным и развивал идеи Бюффона. Он заявил, что жизнь любого млекопитающего длится в 5 раз дольше, чем период роста его костей (у человека кости растут до 20 лет, значит, 20 × 5 = 100). Для Жюля Верна, заставшего суровый промышленный капитализм XIX века, идея того, что человеческое тело может «математически гарантированно» жить до сотни лет, в условиях фабричного труда и вредного смога на улицах городов, выглядела абсурдной кабинетной фантазией.
• Во-вторых, это догма о «постоянстве общего количества жизни». Вторая часть названия книги Флуранса («…и количестве жизни на земном шаре») развивала его любимую метафизическую идею: общее количество жизненной силы на планете статично и неизменно. Флуранс считал, что виды не эволюционируют, а общее число живых организмов жестко сбалансировано природой. Поэтому, если где-то рождается один человек, то в другом месте обязательно кто-то должен умереть. В романе Жюля Верна население Земли и городов стремительно растет из-за урбанизации и развития технологий, поэтому он иронизирует над консервативным догматизмом Флуранса, который пытался запереть бурное развитие демографии и биологии в строгие рамки «мирового баланса».
• В-третьих, работа Флуранса была как бы символом «законсервированной» официальной науки. Для Жюля Верна Флуранс олицетворял старую, закостенелую академическую элиту Франции, которая игнорировала новые открытия, но при этом пользовалась колоссальным влиянием. Показывая Флуранса в 1960 году всё еще читающим лекции в Сорбонне, Верн саркастически намекает, что официальная академическая наука настолько застряла в своих догмах, что кажется буквально вечной и неизменной.

Даже из этого небольшого примера хорошо видно, до какой степени Флуранс ещё остается виталистом, но дальше мы увидим ещё больше примеров. Кстати, параллельно с написанием этой книги, где-то между 1853 и 1855 годами Флуранс снова возвращается к фигуре Бюффона, и принимает участие в издании собрания сочинений этого выдающегося Просветителя. Как можно заметить из предыдущего примера, этот исторический интерес к Бюффону может создавать и плохой эффект, если старые идеи применяются без оговорок в новых обстоятельствах. В 1855 году Флуранс принял должность профессора естествознания в Коллеж де Франс, после чего сразу выходит его «Курс сравнительной физиологии». И где-то здесь умирает физиолог-материалист Мажанди, и на сцену французской науки наконец-то выходит Бернар.

В 1856 году Флуранс становится членом-корреспондентом Российской академии наук в Санкт-Петербурге, а ещё через два года выходит его книга «О жизни и интеллекте», а также целый сборник разных исторических панегириков (мы уже видели примеры с Фонтеленем и Блюменбахом). Из знаменитостей прошлого его всё сильнее начинает интересовать Бюффон, и позже, в 1860 году Флуранс выпускает целый сборник рукописей Бюффона. Кроме истории идей, он все сильнее уходит в общетеоретические рассуждения крупного масштаба, о чем говорят даже заглавия его следующих книг: «О разуме, гении и безумии» (1861), «Естественная онтология, или Философское исследование бытия» (1861) и «О френологии и истинных исследованиях мозга» (1863). А последнее формальное признание приходит к нему в 1859 году, когда его принимают иностранным членом Гёттингенской академии наук.

---

Даже из того, что мы уже рассмотрели выше, становится почти очевидным, что Флуранс не был материалистом. Возможно только очень отдаленно, просто в меру того, что он был физиологом. Но его полезные сведения сильно перекрываются негативными моментами. Считается, что ещё в книгах 20-30х годов он указал на некий закон жизни, по которому материя в живых организмах изменяется и выставляется беспрерывно, и что постоянной является лишь сила. Такие заявления, которые звучат вполне логично для автора «теории 100 лет», представляют из себя онаученную версию имматериализма; это ранняя форма энергетизма в духе Освальда. Даже в панегирике Фонтенелю, который был написан в 1847 году, Флуранс посвящает огромный раздел философии Декарта и её чрезвычайной важности. Здесь он умудряется заявить следующую нелепицу:

«Физика Декарта почти во всем гипотетична, как мы только что убедились, — то есть ошибочна; однако его метафизика почти во всем верна».

Да, он высоко ставит Бэкона, Галилея и Ньютона в сфере чистой физики, но всё равно при этом признает важность Декарта и Лейбница в области метафизики, и считает их равноценными фигурами. Одни применяли эмпирический метод в физике, другие применяли этот же метод в метафизике. Выходит, что эмпирический метод — это просто личные представления Флуранса о науке, и под этим термином смешиваются самые разные мыслители. Чтобы укрепить союз Декарта и Бэкона, он даже пользуется подменой, которую позже будут массово использовать советские марксисты — Декарт и Бэкон сражались вместе против единого врага — т.е. против схоластики и засилья Аристотеля. В такой оптике, где главный идейный антагонизм проходит между церковниками и их критиками, в раздел критиков можно записать практически всех, кто был не согласен с церковью хотя бы в какой-то мелочи, даже такие мракобесы, как Паскаль (часто цитируемый в работах Флуранса). Почти без преувеличений он носит Декарта на руках, как национального гения Франции, но ценит в нем как раз самые глупые вещи, а выбрасывает самые ценные (см. цитата выше, она буквально об этом). Более того, прямо продолжая предыдущую цитату, Флуранс объясняет, почему, по его мнению, метафизика Декарта верна. Оказывается, что он не только цитирует Декарта по переводу идеалиста-гегельянца Виктора Кузена, но и принимает идеи «психологической», или эклектической школы! Вот, буквально:

«Как же так получается? Дело в том, что Декарт всегда идет от причины к следствию. Он следует от причины к следствию в физике, и в этом он ошибается, так как в физике причина не является тем, что известно заранее; но в метафизике то, что наиболее известно, что известно лучше всего, что познается в первую очередь — это и есть причина. В метафизике причина, то есть само наше существо, открывается нам непосредственно через внутреннее чувство. Внутреннее чувство — это голос самой души. «Я ясно вижу, — говорит Декарт, — что нет ничего, что мне было бы легче познать, чем мой собственный дух». Декарт не имеет равных в метафизике именно потому, что он обращается напрямую к душе и извлекает из нее всё основание достоверности: «Я мыслю, следовательно, я существую»; а также идею Бога: «Мы можем, не выходя из самих себя, познать Бога легче и достовернее, чем мы познаем вещи этого мира; о бессмертии души: Это «Я», то есть душа, благодаря которой я являюсь тем, что я есть, совершенно отлична от тела; более того, ее легче познать, чем тело, и даже если бы его вовсе не существовало, она не перестала бы быть всем тем, что она есть»».

Думаю, этого уже более чем достаточно, чтобы сделать вывод о том, чью сторону занимает Флуранс. Дальше по тексту он ещё раз напомнит о том, что силы важнее материи, и заявит об узкой ограниченности механистической философии. Даже в этой работе ещё можно найти немало примеров того, насколько сильно Флуранс поддерживал идеалистические убеждения. Но в основном это пересказ жизни и сочинений Фонтенеля, и поэтому мысли Флуранса в этом пересказе уходят далеко на второй план, и пересказывать все детали будет уже лишним. Лучше обратиться к другим его трудам.

---

В трактате «Исследование френологии» (1851) он уже прямо связывает критику френологии с философской реставрацией Декарта, аргументируя в пользу неделимой души, непосредственного внутреннего чувства, свободной воли, Бога и бессмертия. Экспериментальная критика ложной теории Галля превращается у него в доказательство спиритуализма, хотя сами эксперименты ничего подобного доказать не могут. Поскольку это сочинение уже довольно позднее, самый интересный момент книги состоит в том, что критике подвергаются не только Галль и Шпурцгейм, но и Бруссе, который принял френологию в 30-е годы XIX века. При этом Флуранс не разбирается в отличиях между Галлем и Бруссе. Не разбирается до такой степени, что примешивает к этой же истории и давно умершего Кабаниса. Он признает, что мозг как орган ощущения и мышления называли даже его любимый Декарт, а также Уиллис, Лапейрони, Галлер, Зёммеринг, Кювье, Биша и Кабанис. И здесь же приводится знаменитая формула Кабаниса, согласно которой мозг производит мысль подобно тому, как желудок совершает пищеварение, а печень выделяет желчь. Само собой, Флуранс называет её преувеличенной до смешного, но признаёт, что по содержанию она выражает тот же принцип мозговой обусловленности психики, который впоследствии защищал Галль. Повторять способ критики френологии мы уже тут не будем, но стоит отметить, что чисто-физиологические достижения Галля здесь признаются. Правда, при сравнении Галля и Шпурцгейма именно как френологов, создается впечатление, что Флурансу ближе по духу Шпурцгейм, потому что пытался сделать френологию скорее наукой про нравственность, теологию и т.д., тогда как Галль хотел сделать из неё науку, и в глазах Флуранса это выглядит более опасным, аморальным. В разделе про Бруссе, он изображён как гениальный, но неумеренный систематизатор. Флуранс признаёт его способность находить органическое местонахождение болезней, и высоко оценивает «Исследование медицинских доктрин» 1816 года. Ошибка Бруссе, по его мнению, начинается с чрезмерного обобщения. Обнаружив роль местного раздражения и воспаления, тот превращает раздражение в универсальную причину всех болезней. Стоит признать, что вполне справедливая оценка, хотя она игнорирует некоторые важные методологические нововведения бруссеизма, особенно те, которые снимают с болезней метафизический ореол. Далее Флуранс точно выделяет материалистическое ядро позднего Бруссе, приводит высказывания о мозге и т.д. Но именно против этого направлен весь картезианский пафос книги Флуранса. Он не согласен считать интеллект процессом или действием мозга, потому что временное действие будто бы не может объяснить непрерывность «Я». Непрерывность личности, память и самосознание должны, по его мнению, принадлежать сохраняющейся духовной субстанции. Вторая часть книги содержательно самостоятельна. Она состоит из четырёх очерков о Пинеле, Эскироле, Жорже и Лёре, описывает их достижения в науке, поддерживает гуманистический подход к содержанию больных; но в целом оценочные суждения самого Флуранса остаются идеалистическими, картезианскими и «психологическими». 

---

Анти-материалистические позиции Флуранса выступают в ещё более открытом виде в книге «О жизни и интеллекте» (1858). В этой книге он выступает как убеждённый анти-сенсуалист, виталист и спиритуалист. И чем радикальнее становится Флуранс, тем глупее он выглядит. Главное противоречие этой книги состоит в том, что её экспериментальная часть последовательно натурализует человека, тогда как философские выводы пытаются остановить эту натурализацию на заранее установленной границе. Флуранс доказывает, что восприятие, память, воля, интеллект, инстинкты, нравственные качества и психические расстройства зависят от мозга. Затем поверх этой нейрофизиологии он устанавливает душу, единство «я», самостоятельность разума и особую жизненную силу. Его метафизика пристроена к опытам, но из самих опытов не следует. Это создает постоянное ощущение внутренней противоречивости. 

Первая часть этой книги описывает жизнь, как силу, управляющая материей. Постоянство формы при изменении вещества объявляется доказательством существования силы, отдельной от материи: «Живёт не материя: в материи живёт сила». И далее: «Великая тайна жизни — постоянство сил и непрерывное изменение материи». Все это мы уже видели. В основном первая часть посвящена его знаменитым опытам по ниспровержению Галля и френологии. Правда с точки зрения философской критики он оказывается на удивление созвучен Галлю! Главной философской мишенью становятся Локк, Кондильяк и Гельвеций. Флуранс утверждает, что они смешали чувствительность с интеллектом, и потому «никогда не знали и не могли знать ничего точного» об их отношении. Его аргумент выглядит примерно так: нерв и спинной мозг чувствительны, но не мыслят; большие полушария мыслят, но их ткань нечувствительна к разрезу или прижиганию. Это значит, что чувствовать и мыслить — два совершенно различных явления, а идея не может происходить из ощущения. Правда, здесь заключена грубая подмена вопроса. Сенсуализм утверждает происхождение содержания познания из чувственного опыта. Он не утверждает, что память или суждение физически совершаются в окончании периферического нерва. Но это уже детали, в которые нет смысла углубляться. Факт в том, что он открыто нападает на философский сенсуализм. 

Вторая часть книги посвящена истории физиологии жизни. В основном это история витализма, где главными положительными героями становятся виталисты прошлых столетий. Они тоже не избегают критики, ведь не зря же так долго не удается установить витализм как истину, но особенно сильно почему-то достается Биша, который в духе Кабаниса посмел объяснять страсти влиянием не-мозговых органов. Именно в этой главе содержится яростная атака на Ламетри. Флуранс называет его «безумцем», «шутом», «маньяком материализма», а «Человек-машина» оказывается глупой книгой. Он даже замечает, что смерть Ламетри удачно избавила Галлера от необходимости отвечать на его «глупости». При этом Кабаниса и Бруссе он уже даже не упоминает. 

Хотя о философских взглядах Флуранса, его консерватизме и идеализме уже сказано более чем достаточно, и теперь совершенно ясно, что он враг материализма, мы всё равно рассмотрим ещё несколько самых поздних его сочинений, связанных с общетеоретическими вопросами. В книге «О разуме, гении и безумии» (1861), снова повторяется всё то, о чем уже говорилось выше. Всякий раз, когда физиологический анализ приближается к материалистическому выводу, Флуранс отступает. Мозг у него оказывается лишь органом и орудием нематериального разума; воля действует на материю извне; идея создаётся духом; свобода воли, совесть, Бог и бессмертная душа образуют высший этаж системы и т.д. Добавим несколько менее острых деталей. 

Флуранс делит психические способности на три ступени: инстинкт, интеллект и разум. Инстинкт, в свою очередь, бывает механическим и нравственным. Механические инстинкты это строительство паутины, гнезда, кокона; нравственные — врождённые склонности, привязанности, характер, агрессивность, мягкость, ревность, мужество. Флуранс справедливо замечает, что сложность поведения ещё не доказывает разумности: пчела может выполнять невероятно сложную последовательность действий без знания их конечного результата. При этом врождённое действие не является совершенно механическим, поскольку животное приспосабливает его к обстоятельствам. Паук чинит повреждённую паутину, птица изменяет конструкцию гнезда, муравьи обходят препятствия. Здесь инстинкт действует совместно с интеллектом. Ещё важнее то, насколько много Флуранс признаёт за животными. Они обладают восприятием, памятью, вниманием, суждением, волей, способностью выбирать между желаниями, учиться на опыте, подчиняться воспитанию и даже видеть сны. Он цитирует Лукреция, описывавшего спящих собак, которые перебирают лапами и будто продолжают охоту. В споре с картезианской теорией животных-машин Флуранс занимает значительно более эмпирическую и содержательную позицию. Но вслед за этим он проводит абсолютную границу. Животные, по его мнению, никогда не выходят из «физического мира»: они не имеют идей, не образуют абстракций, не размышляют о собственных мыслях, не обладают подлинным языком и нравственным сознанием. Всё перечисленное составляет особый «метафизический мир» человека. Особенно показательна его трёхступенчатая схема:

• Ощущение является действием органа чувств.
• Восприятие является действием мозга.
• Идея является действием духа.

Он допускает, что физический объект воздействует на орган, а мозг превращает ощущение в восприятие. Но переход от восприятия к идее производится особой активностью нематериального духа. Ощущение необходимо для познания, но принципиально недостаточно для него. У сенсуалистов высшие операции возникают путём преобразования ощущений, памяти, сравнения, привычки и языка. У Флуранса чувственные процессы доходят только до порога, за которым начинается самостоятельное царство духа. 

В этой же книге он формулирует свою онтологию. Для него материальный мускул строго повинуется нематериальной воле. Это объявляется «величайшей тайной животной экономии и, возможно, всей природы». Позднее Бог определяется как чистый разум, а человеческая душа — как начало, способное существовать независимо от тела. Следовательно, Флуранс не просто оставляет вопрос о природе сознания открытым. Он является убеждённым дуалистом. Его схема предполагает два разных рода бытия:

• тело, органы чувств, нервы, мозг, физическая чувствительность;
• воля, разум, идея, сознание, нравственный закон и душа.

Мозг необходим для проявления интеллекта, но не производит интеллект. По отношению к душе он играет роль инструмента. Повреждение рояля мешает исполнению музыки, но из этого, в логике Флуранса, нельзя заключить, что музыка создаётся роялем. Характерно и его отношение к свободе. Он высмеивает школьное доказательство свободы воли через возможность поднять или опустить руку, однако сохраняет сам свободный выбор. Свобода определяется как господство разума над желаниями, страстями и органическими импульсами: 

«Свободный человек — тот, у кого есть только один господин: разум».

Из новшеств в этой книге появляется новый ключевой враг — Жак-Жозеф Моро де Тур, автор «Морбидной психологии» (1859). Моро сближал, практически до уровня тождества, такие вещи, как гениальность, психические расстройства, наследственную невропатию и «избыток жизни» нервной системы. В его формулировках гений оказывается формой невроза или результатом той же органической предрасположенности, которая при других условиях порождает безумие. Само собой, будучи мракобесом, Флуранс не может пройти мимо такого кощунства и всеми силами защищает право гения на существование. Правда собственная теория гения у него чрезвычайно бедна, а сам гений определяется как «высшая способность мыслить верно и схватывать истину». Флуранс отвергает романтическое отождествление гения с безумием, но затем почти отождествляет гения с академическим здравомыслием. Великий человек для Флуранса это прежде всего нормализатор разума, устанавливающий порядок, меру и ясность. Романтический, бунтующий или эксцентрический гений вызывает у него недоверие, и это скорее хорошо, хотя сам дискурс в котором гений существует как объект для споров — порочен вне зависимости от того, как на него отвечать.

Борьба против Дарвина

Дальше в книге «О разуме, гении и безумии» дублируется раздел с обзором знаменитых психиатров Франции, и появляются новые рассуждения на тему теории эволюции. Эта тема становится центральной в ещё одной работе того же года — «Естественная онтология, или Философское исследование бытия» (1861). Этот текст состоит из 27 лекций и восходит к курсу сравнительной физиологии, прочитанному Флурансом в Музее естественной истории в 1854 году; сокращённая версия была опубликована в 1856 году под названием «De l’ontologie, ou Étude des êtres». Хотя книга в значительной мере посвящена критике эволюционизма, имя Дарвина здесь почти демонстративно отсутствует. Автор продолжает спорить преимущественно с Майе, Робине и Ламарком, словно главного события в биологии последних лет ещё не произошло. В чем же замысел этого труда? Флуранс пытается отнять слово «онтология» у схоластики. Старая онтология рассуждала о бытии вообще, о субстанциальных формах и пластических силах. Новая онтология должна изучать реальные природные существа. Он делит физиологию на две части:

• биологию — учение о жизни, функциях и силах организма;
• онтологию — учение о самих живых существах.

Естественная онтология должна ответить на четыре вопроса: как живые существа специфицируются; как они образуются; как распределены в пространстве и как сменяют друг друга во времени. Речь идёт об объединении теории вида, эмбриологии, зоогеографии и палеонтологии. Флуранс хочет создать философию живой природы, основанную на наблюдениях и опытах. В начале книги встречается замечательная формула в духе Ламарка: «Природа — только пустое слово». Флуранс справедливо выступает против превращения природы в личность, которая что-то намеренно делает, любит или сохраняет. В этом есть здравое номиналистическое начало. Но далее Флуранс сам наделяет реальным и почти вечным существованием виды, силы и целесообразные планы организации. Он удаляет одну персонифицированную сущность и оставляет целую систему других.

Первая крупная часть книги посвящена виду, расе и гибридизации. Флуранс отвергает простое внешнее сходство как критерий вида и предлагает различать: вид по непрерывной плодовитости; и род по ограниченной плодовитости. Собаки разных пород могут бесконечно размножаться между собой и потому принадлежат к одному виду. Лошадь и осёл дают мула, но мулы не образуют устойчивой воспроизводящейся линии; следовательно, перед нами разные виды. Собака и шакал, собака и волк могут давать несколько поколений помесей, но затем плодовитость ослабевает: это, по Флурансу, определяет границу рода. За этим стоит интересный реализм вида. Классы, отряды и типы он считает человеческими, исклюственными коллекциями, основанными на сопоставлении сходств. Вид же существует независимо от нашего сознания, потому что закреплён объективным фактом размножения. Получается своеобразная система:

• высшие таксоны номинальны;
• виды и отчасти роды реальны;
• вид является подлинным существом природы;
• отдельные организмы представляют собой преходящие воплощения вида.

Здесь Флуранс близок к эссенциализму. Он даже пишет, что вид «вечен», «всегда молод» и существует вне времени. Разумеется, речь идёт об условной вечности. Вид не исчезает от старости, хотя может быть уничтожен внешними причинами. Но сама риторика показывает, что Флуранс переносит устойчивость с последовательности организмов на почти субстанциальную логику. Так что главный тезис первой части сформулирован предельно ясно: вид неизменен. Затем Флуранс рассматривает три возможных источника изменения: (1) медленно действующие внешние условия; (2) катастрофы и геологические революции; (3) скрещивание разных видов. Ни один из них, по его мнению, не создаёт новых видов. Климат, питание и одомашнивание производят породы; катастрофы уничтожают виды (но не создают новые); скрещивание даёт временные помеси, возвращающиеся при последовательных обратных скрещиваниях к одному из родительских типов. Поэтому Майе, Робине и Ламарк представлены скорее как коллекционеры забавных нелепостей. У Майе все наземные организмы происходят от рыб; у Робине природа последовательно упражняется, переходя от червя к человеку; у Ламарка болотные птицы вытягивают ноги, крот теряет зрение, а жираф удлиняет шею. Флуранс называет эти представления «грезами Ламарка». Основное доказательство фиксизма у Флуранса очень слабо. Поскольку египетские мумии животных не отличаются от современных особей, а описанные Аристотелем виды существуют и теперь, то это значит, что виды неизменны. Флуранс превращает отсутствие быстрых изменений в доказательство невозможности изменений вообще. Особенно показательно, что он признаёт такие вещи, как: наследственную изменчивость; искусственный отбор; увеличение и уменьшение отдельных частей; появление весьма различных пород; зависимость организмов от климата, питания и образа жизни; вымирание; историческую последовательность различных фаун. Перед ним лежит почти весь материал, из которого можно было выстроить эволюционную теорию. Но он заранее устанавливает границу, которую не собирается переступать. 

Вообще Флуранс достаточно хорошо описывает искусственный отбор. Человек выбирает в каждом поколении самых крупных или самых мелких животных и постепенно формирует новые породы. В этом отношении книга содержит добротное изложение практики селекции. Он различает врождённые и приобретённые изменения и утверждает, что наследуются только первые. Собаки с отрезанными хвостами производят щенков с хвостами; удаление селезёнки у родителей также не передаётся потомству. Эти эксперименты направлены против простого наследования приобретённых повреждений. Заслуживает положительной оценки защита единства человеческого вида. Флуранс выступает против полигенизма и доказывает, что различия в форме черепа и цвете кожи не создают отдельных человеческих видов. Главным аргументом для него остаётся непрерывная плодовитость между всеми человеческими популяциями. Однако гуманное для своего времени моногенистское положение сопровождается типичной иерархией XIX века. Человек объявляется исключительным и высшим существом, цивилизация сравнивается с одомашниванием, а неевропейские народы описываются как деградировавшие и малочисленные. Пускай это и не жёсткий расовый биологизм, но вполне отчётливый патерналистский европоцентризм. 

---

Вторая часть начинается с истории учений о самозарождении. Он называет Эпикура первым философом, придавшим народной вере в самозарождение догматическую форму. Затем цитирует Лукреция и говорит, что эпикурейцы представляли первоначальную землю производящей животных и человека. Аристотеля он оправдывает снисходительнее, потому что самозарождение у Аристотеля будто бы лишь обозначало предел его наблюдений. Вся эта история построена как постепенная победа опыта. Реди показывает, что черви в гниющем мясе появляются из яиц мух; исследования паразитов обнаруживают их органы размножения и сложные жизненные циклы; Бальбиани описывает размножение инфузорий; Пастер не получает организмов в защищённой от загрязнения питательной среде. В отношении обычного самозарождения микроорганизмов Флуранс стоял на сильной и научно подтвержденной позиции. Но затем он делает философски неправомерный скачок. Если жизнь не возникает в гниющем мясе или настое, то это якобы значит, что она вообще не может возникнуть из неорганической материи. Это смешение двух разных вопросов. Одно дело, доказывать что готовые организмы возникают из разлагающихся веществ постоянно и в наше время. Совсем другой вопрос, могла ли первоначальная жизнь образоваться в особых условиях ранней Земли. Опыты Реди и Пастера опровергали первое, но они не доказывали невозможность второго. Флуранс использует экспериментальную победу над бытовым самозарождением для утверждения креационизма.

Дальше он последовательно рассматривает несколько теорий: (1) предсуществование и вложенность зародышей у Лейбница; (2) органические молекулы и внутренние формы у Бюффона; (3) смешение мужского и женского начал у Гиппократа; (4) эпигенез Гарвея; (5) накопленные восстановительные зародыши Бонне. Особенно интересна критика Бюффона. Флуранс восхищается им как натуралистом, историком Земли и основателем зоогеографии, но отвергает наиболее натуралистическую часть его учения. Органические молекулы Бюффона, рассеянные по миру и образующие живые организмы, объявлены каскадом ничем не проверяемых гипотез. Это вообще характерная стратегия Флуранса: он сохраняет у Бюффона неизменные виды, географические закономерности и отдельные наблюдения, но удаляет органические молекулы, пластичность природы и все подходы к естественному происхождению живого. Такой Бюффон по сути лишен всех своих самых значимых черт и превращается в жалкую пародию на философа эпохи Просвещения.

Предсуществование зародышей Флуранс опровергает опытами со скрещиванием. Если зародыш целиком находился в самке или самце, то помесь не могла одновременно наследовать признаки обоих родителей. Поэтому нужно допустить равное участие двух полов в наследственности. Правда, его расчёт признаков как механических половин, четвертей и восьмых частей крайне упрощён. Свою позицию он формулирует так: жизнь не образуется заново, она продолжается. Каждый вид получил жизнь один раз:

«Вложенная Верховным Творцом в первую пару каждого вида, жизнь с тех пор продолжается во всех его индивидах».

При том, что Флуранс постоянно осуждает схоластические субстанциальные формы и пластические силы, он сам же вводит «силу воспроизведения», присущую живому организму. Он признаёт, что эта сила совершенно непроницаема, однако считает её реальной, потому что наблюдаемы её последствия. Более ясно его позиция проявляется в эмбриологии. Рассмотрев оболочки яйца, питание, дыхание и защиту зародыша, он заключает:

«Физиология есть очевидная демонстрация конечных причин».

Органы существуют ради функций, все потребности эмбриона заранее предусмотрены, а соответствие строения и функции свидетельствует о плане. Это уже классическая естественная теология и телеология. Лекции 15-23 это наиболее научно насыщенная часть книги, но при этом и наболее скучная и малоинформативная для выявления его мировоззренческих позиций. Здесь подробно рассматриваются: рост и регенерация костей; роль надкостницы; окрашивание костей мареной; обмен вещества в живой ткани; образование яйца; развитие зародыша; плодные оболочки; питание и дыхание плода; сумчатые животные; яйца птиц, рептилий, рыб и моллюсков; метаморфозы и чередование поколений. Из этих лекций можно выделить мысль о том, что форма организма сохраняется при непрерывной смене составляющей его материи. Флуранс повторяет формулу Кювье о жизни как непрерывном вихре. Молекулы входят и выходят, а организация сохраняется. Правда, нечто подобное мы уже видели в предыдущих его работах, и основная идея здесь анти-материалистическая. Примечательно и внутреннее противоречие его эмбриологии. Сначала он утверждает, что новый организм формируется мгновенно и одновременно в момент оплодотворения. Затем подробно описывает дробление, возникновение бластодермы, зародышевых листков, сосудов и органов. Фактический материал показывает последовательное образование организма, тогда как философская формула требует готового единства с самого начала.

В лекциях 24-27 Флуранс переходит к распределению организмов. Он высоко оценивает Бюффона как основателя научной зоогеографии и показывает, что сходные названия скрывали разные американские и евразийские виды. В Америке нет настоящих львов, тигров и верблюдов Старого Света, а вместо этого существуют параллельные формы — пума, ягуар, лама. Всего Флуранс выделяет три фаунистических центра. Это Старый Свет, Америка и Австралия. Он связывает распространение организмов с климатом, высотой, влажностью, температурой и географическими препятствиями. Много места занимают рассуждения о высотной поясности, акклиматизации и миграциях. Однако и здесь фиксизм ограничивает модель объяснения. Сходство разных фаун он объясняет «параллелизмом типов» и единством плана животного царства. Эволюционное родство здесь исключено заранее. Климат становится почти универсальным объяснением распространения видов. 

Заключительная часть книги это её интеллектуальная кульминация. Флуранс прослеживает историю палеонтологии от морских раковин и старых представлений о Всемирном потопе до Кювье и Бленвиля, в споре между которыми он само собой занимает сторону своего учителя.

---

Самый проблематичный период в творчестве Флуранса начинается в 1864 году, когда он публикует «Рецензию на книгу г-на Дарвина о происхождении видов». Вдруг в полный рост встал тот факт, что Флуранс был противником эволюционизма. Теперь он уже открыто критиковал идею естественного отбора. Как и в других своих работах, опровергая аргументы о самопроизвольном зарождении организмов, что по тем временам было вполне здраво, Флуранс выступил как креационист и защищал неизменность видов. Он критиковал Дарвина за антропоморфность природы и утверждал, что естественный отбор — противоречивый термин, поскольку природа не отбирает. Эта книга Флуранса так и не была переведена на английский язык, и ни один журнальный рецензент не пытался подробно опровергнуть его аргументы. Ситуация изменилась только благодаря Томасу Генри Гексли, который не согласился с его критикой дарвинизма, отметив, что «его возражения против деталей носят старый, настолько избитый и заезженный характер по эту сторону Ла-Манша, что даже рецензент «Quarterly Reviewer» не смог бы удержаться от того, чтобы снова забросать ими г-на Дарвина». 

После этих споров Флуранс отошёл от всякой общественной деятельности. Последними крупными его сочинениями будут «О единстве композиции и дискуссии между Кювье и Сен-Илером» (1865) и «Сравнительная психология» (1865). Хотя последняя и носит интересное название, но по сути это переиздание книги «О разуме, гении и безумии» (1861) с небольшими добавлениями примеров психологии животных, которые в целом ничего не меняют. Живя в Ботаническом саду в Париже, он умер два года спустя в своём загородном доме в деревне недалеко от Парижа, 6 декабря 1867 года.