Автор текста: Friedrich Hohenstaufen
Версия на украинском и английском языках
Остальные авторские статьи можно прочитать здесь
Одна из ключевых фигур ранней британской антропологии — Джеймс Коулз Причард (1786-1848), врач, этнолог и психиатр, чьё имя сегодня известно гораздо меньше, чем имена Бюффона, Блуменбаха, Мортонa, Гобино или Дарвина. Между тем это характерный автор переходной эпохи: он писал ещё до дарвиновской революции, но уже пытался обсуждать происхождение и различия человеческих народов не только через богословие, а через физиологию, сравнительную анатомию, зоологию, наследственность, языкознание, историю миграций и этнографические данные. Причард родился в квакерской семье, рано приобрёл серьёзные языковые интересы, затем выбрал медицину и получил степень доктора медицины в Эдинбурге. Уже его диссертация 1808 года «De generis humani varietate», была посвящена тому самому вопросу, который станет главной темой всей его жизни: являются ли человеческие расы разновидностями одного вида или свидетельствуют о нескольких исходных человеческих видах. Его главный труд — «Исследования физической истории человечества» («Researches into the Physical History of Mankind») — вырос из первоначальной книги 1813 года в огромную пятитомную систему, и стал одной из крупнейших анти-полигенистских систем первой половины XIX века. В нём общий вопрос о единстве человеческого рода последовательно проверялся на материале Африки, Европы, Азии, Океании и Америки. Интересно отметить также, что Причард был одним из первых членов Общества защиты аборигенов.
Причард интересен именно своей двойственностью. С одной стороны, он остаётся человеком библейской эпохи естествознания. Идея единства человеческого рода у него явно связана с христианской традицией и представлением об общем происхождении людей. С другой стороны, он не ограничивается ссылкой на Писание. Его доказательство строится как естественно-историческое, и он сравнивает человека с животными разновидностями, обсуждает наследственность, цвет кожи, форму черепа, климат, смешение народов, языковое родство и исторические переселения. Поэтому Причард оказывается не просто защитником старого моногенизма, а одним из тех авторов, через которых богословская тема единства человечества постепенно превращалась в научную проблему антропологии. Три британских учёных, все имевшие медицинское образование и публиковавшие свои работы в период с 1813 по 1819 год — Уильям Лоуренс, Уильям Чарльз Уэллс и Причард — занимались вопросами, имеющими отношение к эволюции человека. Все они рассматривали вопрос о вариативности и расе у людей; все они сходились во мнении, что эти различия наследуемы, но только Уэллс рассматривал идею естественного отбора как причину этих различий. Историк науки Конвей Зиркль описал Причарда как эволюционного мыслителя, который очень приблизился «к объяснению происхождения новых форм посредством действия естественного отбора, хотя он никогда фактически не формулировал это утверждение прямо».
Отдельно важно, что Причард был врачом и психиатром. Позднее он стал заметной фигурой в британской медицине, разрабатывал понятие «морального помешательства» и участвовал в становлении ранней психиатрии. Поэтому его антропология не была чисто кабинетной классификацией народов. Она выросла из медицинского взгляда на человека, и это сближает его также с Пинелем и Эскиролем. Не случайно в самой книге мы найдем очень уважительное отношение Причарда к работам физиолога Биша, с традицией которого Пинель был сильно связан.
Часть I.
Теоретический фундамент: один человеческий вид, разновидности, наследственность, кожа, череп, климат и цивилизация
Причард пишет книгу как защиту единства человеческого рода, и выступает против полигенистов, то есть против тех, кто считал разные человеческие «расы» отдельными видами или отдельными исходными творениями (среди них позже будет и материалист Карл Фогт). Эта работа посвящена Блуменбаху, который принял пять рас человека. В предисловии Причард прямо говорит, что английские авторы чаще склонялись к мысли о нескольких человеческих видах, тогда как Бюффон и Блуменбах защищали единство человечества. Сам Причард сначала находил доводы полигенистов сильными, потому что простая теория климата, которую поддерживали Бюффон и Блуменбах — казалась ему слабой. Было бы слишком грубо говорить, будто солнце само по себе сделало одних людей чёрными, других светлыми, третьих «монгольскими» и т.д. Поэтому автор решает предпринять попытку более сложной, физиологически и исторически правдоподобной версии единства человечества.
В первой главе он начинает с постановки вопроса. Что именно отличает вид от разновидности? Тут он отвергает априорные рассуждения обеих сторон. Сторонники единого происхождения, вроде сэра Уильяма Джонса, иногда говорят, что Бог не умножает причин без нужды, и раз одной пары было бы достаточно для заселения мира, то это значит, что была создана одна пара. Противники этих идей, вроде лорда Кеймса, отвечают, что это невероятно, чтобы огромные материки и острова пустовали тысячелетиями, пока потомки одной пары туда доберутся. Было бы гораздо естественнее предположить, что Бог сразу населил разные области людьми, приспособленными к местным условиям. Причард считает оба хода пустыми, они показывают не устройство природы, а то, как философы сами устроили бы мир, если бы сами были его архитекторами. Его собственный метод иной. Надо смотреть, какие различия внутри животных видов действительно возникают в природе. Если у животных одного вида бывают сильные различия цвета, формы, волос, черепа, роста, то аналогичные различия у людей нельзя сразу объявлять видовыми. Вид для него — не произвольная линнеевская категория, а природная единица, сохраняющая постоянную границу. Только вот границу вида трудно определить, потому что разновидности могут быть резкими, наследственными и устойчивыми.
Отсюда появляется критерий размножения. Бюффон, Джон Хантер и другие натуралисты считали, что если две формы дают плодовитое потомство, то они принадлежат к одному виду; а если гибрид бесплоден то это разные виды. По этому критерию человечество едино, потому что все человеческие группы скрещиваются и дают потомство. Но Причард тут осторожен. Он признаёт силу аргумента, но не считает его абсолютно доказательным, потому что вопрос о гибридах у животных ещё не изучен достаточно строго. Здесь он обсуждает спорные случаи: мулов, гибриды овцы и козы, собаку, волка и шакала, верблюдов, данные от Гюльденштедта, Хантера, Бюффона и других. Поэтому он вводит второй, более важный для книги критерий: аналогия с внутривидовой изменчивостью. Если белая окраска с красными глазами появляется у мышей, крыс, ворон, кроликов, птиц и других животных как разновидность, то альбинос среди людей это тоже не отдельный вид. Если разные породы лошадей, собак, свиней, овец и кур дают резкие различия формы, роста, волос, костей, копыт, черепа, то человеческие расовые различия тоже можно понимать как разновидности. Именно этот аналогический метод он связывает с Блуменбахом.
Первым полем для проверки становится цвет. Причард разбирает альбиносов, светловолосых и рыжеволосых людей, темноволосых белых, монгольские и американские оттенки, пятнистые случаи у детей чёрных родителей и чёрную/тёмно-бурую окраску. При этом каждый раз он ищет животные аналоги, среди которых белые животные с красными глазами, тёмные овцы и кролики, пегие лошади, пёстрые собаки и кошки, разные окраски буйволов, лошадей, птиц. Он цитирует Птолемея и Плиния о «белых эфиопах», Уэйфера о белых людях Дарьена, использует Блуменбаха и ещё многих других авторов. Главный вывод здесь в том, что различия цвета кожи, волос и глаз у людей не доказывают разных видов, потому что имеют точные аналоги у животных разновидностей. После этого он переходит к наследственности. Врождённые признаки обычно передаются потомству, поэтому белые животные дают белых, чёрные — чёрных, а также цвет может исчезать и возвращаться через поколения. И среди людей происходит то же самое. Альбиносы могут производить альбиносов; ребёнок может быть похож не на родителей, а на деда или дальнего предка. Здесь Причард даже цитирует Лукреция, который объяснял такие возвраты скрытыми «первоначалами» предков. При этом сам атомизм Лукреция он называет абсурдным, и античный материалист ему неприятен как метафизик, но его наблюдения он всё таки использует. Важны и случаи смешения чёрных и белых родителей. Обычно здесь рождается промежуточный тип, но иногда ребёнок резко похож на одного родителя или имеет частичную окраску. Причард приводит наблюдения доктора Парсонса из Philosophical Transactions: ребёнок чёрного мужчины и белой женщины, но полностью похожий на отца; девочка от чёрного слуги и белой женщины, внешне светлая, но с чёрным участком тела; белая девочка, родившаяся у двух чёрных рабов в Виргинии, где позже выясняется наличие белого предка. Всё это нужно ему для одного вывода, что цвет наследуется как сложный родовой признак, способный подавляться, возвращаться или проявляться частично.
Вторая глава расширяет доказательство с цвета на форму тела и черепа, различия в росте и типе волос. Причард начинает с общей мысли о бесконечном разнообразии природы, и снова цитирует Лукреция, чтобы показать, что даже животные одного рода, дети одной матери, зёрна и раковины не бывают совершенно одинаковыми. Отсюда он переходит к семейным и национальным физиономиям. (1) Семейные черты закрепляются браками внутри рода; (2) деревенский или кастовый тип возникает при длительной изоляции; (3) национальная физиогномика формируется через язык, религию, политическую вражду, запреты браков и социальную замкнутость. Здесь он ссылается на доктора Грегори, майора Орма и на примеры индийских каст. Параллельно он постоянно использует животноводство. Породы лошадей, собак, скота и овец различаются не потому, что это разные виды, а потому что люди отбирают нужные признаки. У людей прямой селекции почти нет, но действует брачный выбор, представление о красоте, социальное неравенство. Высшие классы, по Причарду, чаще выбирают красивых супругов и потому «улучшаются» телесно; низшие классы сильнее подчинены нужде и принуждению. Он приводит Персию, где знатные семьи якобы улучшались через браки с черкешенками, и островитян Тихого океана у капитана Кука, где знать выглядит лучше простонародья. Самый серьёзный раздел относится к черепам. Причард разбирает аргументы Кампера, Блуменбаха и Кювье. Кампер предложил лицевой угол, как маркер интеллекта. Среди европейцев он больше, у калмыков и африканцев меньше, у античных бюстов ещё больше, чем у современных европейцев.
Отсюда легко построить иерархию, якобы больший лоб — больший мозг — больший интеллект. Причард принимает связь мозга с мышлением, и мозг для него орган мысли так же, как глаз это орган зрения. Но он осторожнее грубых расистов своего времени. Он признаёт, что метод Кампера работает только частично, что лицевой угол сильно варьирует внутри народов, что Блуменбах находил одинаковый угол у негра из Конго и литовца, а значит, нельзя делать прямой вывод о разных видах. Кювье предлагает более сложное сравнение: отношение черепной части, где помещается мозг, к лицевой части, где сосредоточены органы чувств. Причард принимает мысль, что у европейца относительно больше черепной области, а у африканца и калмыка — больше лицевой. Он связывает это с большей остротой чувств у американцев и африканцев: обоняние, слух, следопытство. Здесь он цитирует Гумбольдта о перуанских индейцах, Зёммеринга о носовой полости негров, Галлера о способности различать следы по запаху. Но важная оговорка сохраняется. Из большего развития чувств не следует автоматически меньший интеллект, потому что правила межвидового сравнения нельзя прямо переносить на расы одного вида.
Против видового значения черепа он даёт два главных аргумента. Во-первых, черепные признаки непостоянны. Среди европейцев встречаются лица, напоминающие монгольский или африканский тип; среди африканских народов встречаются группы, приближающиеся к европейскому типу. Здесь он приводит примеры Мунго Парка о джолофах, Дампира о жителях Наталя, Гумбольдта об американцах. Во-вторых, у животных одного вида различия черепа бывают гораздо сильнее. Сравниваются домашняя свинья и дикий кабан, разные породы лошадей, урус и домашний скот, падуанские куры с радикально изменённой черепной коробкой. Поэтому человеческие черепные различия не могут доказывать разные виды. То же он делает с остальными признаками. Шесть поясничных позвонков, особенности рёбер, таза, пальцев, конечностей, волос — всё это встречается и внутри европейцев, и у животных как разновидность. Он резко отвергает идею, будто негр — промежуточное звено между человеком и обезьяной, связывая эту ошибку с линнеевской классификацией, где человек и обезьяны помещены слишком близко. Он ссылается на Уайта, но полемизирует с его градационной схемой.
Особенно сильный антиэссенциалистский ход это наследственные уродства. «Человек-дикобраз» из Philosophical Transactions имел странный кожный покров, похожий на кору или щетину, и передал его детям. Мопертюи и Реомюр описывали семьи с шестью пальцами. Гибсон и Хаслам приводили другие наследственные аномалии. Причард говорит, что если бы такие люди размножались изолированно, а происхождение признака забылось, то полигенисты объявили бы их отдельным видом. Это значит, что устойчивое телесное отличие ещё не доказывает отдельного происхождения. По сути, это один из лучших методологических аргументов книги. Примеры с ростом и волосами работают так же. Патагонцы совсем не гиганты, а рассказы о них преувеличены; гренландцы малы, но различия роста есть внутри семей и народов. Прусские гвардейцы высокого роста могли, по Форстеру, повлиять на рост населения Потсдама через браки. К тому же среди животных размеры различаются ещё сильнее. Если говорить о волосах, то волосы негров нельзя называть настоящей шерстью, потому что волос гладкий и устроен иначе, чем шерсть. Даже если бы различие было сильнее, оно не доказывало бы видовой границы, потому что у овец, бизонов, собак и других животных внутри одного вида бывают разные покровы.
Третья глава переводит вопрос на новый уровень: даже если все люди — один вид, происходят ли они от одной семьи? Причард признаёт, что это отдельная проблема. Можно считать людей одним видом, но при этом предполагать, что этот вид был создан в разных местах независимо. Чтобы опровергнуть это, он строит зоогеографический аргумент. Виды животных не встречаются всюду, где им это климатически удобно; они имеют области происхождения и распространяются только туда, куда могли добраться. В пример приводятся летучие мыши, лемуры, землеройки, обезьяны Старого и Нового Света, сумчатые Австралии, неполнозубые Америки, верблюды, ламы, олени, кошачьи, собачьи, тюлени и т.д. Здесь для него огромное значение имеют сочинения Бюффона, Жоффруа Сент-Илера, Кювье и Ламарка, на которых он часто ссылается. Общий вывод состоит в том, что если один и тот же вид встречается в разных частях света, то обычно есть путь переселения, подобный северному мосту между Азией и Америкой, или уже исчезнувшие соединения суши. Океанические острова, если они не связаны с материком и не заселены человеком, обычно лишены наземных четвероногих. Это значит, что виды не «создавались» повсюду отдельно. Каждый вид, скорее всего, имеет один исходный центр. По аналогии и человек должен иметь один исходный ствол.
Возражение об отдалённых островах Причард снимает через язык и морские случайности. Южноморские островитяне, несмотря на расстояния, имеют родственные языки и обычаи, а люди могли быть занесены бурями на расстояния в сотни лиг. Здесь он приводит эпизод из путешествия Кука и других авторов. Он цитирует Lettres édifiantes et curieuses о людях, унесённых на Филиппины; гренландцев он связывает с канадскими эскимосами через скреллингов, норвежские саги, и работы Рейнхольда Форстера. Американцев он связывает с Азией через северо-запад, Берингову область, ацтекские предания об Ацтлане, работы Клавихеро, Гумбольдта и Бенджамина Смита Бартона. Так он получает вероятный вывод о том, что человечество это не только один вид, но и один род/ствол.
Четвёртая глава объясняет цвет физиологически. Здесь Причард опирается прежде всего на Биша и Готье. При этом стоит отметить какое-то невероятно выраженное уважение в адрес Биша. Исходя из его теории, цвет кожи находится не в «сущности крови» и не в глубокой расовой субстанции, а в конкретной кожной структуре: между chorion, то есть собственно кожей, и epidermis, наружной кутикулой, лежит тонкая сосудисто-ретикулярная система, связанная с rete mucosum Malpighii. Именно там сосредоточен пигмент. Цвет волос и цвет глаз он связывает с той же секреторной системой: волосяные луковицы и тонкие сосудистые структуры производят окрашивающее вещество. С другой стороны Готье важен здесь потому, что при восстановлении пигмента после ожога или пузырей — чёрный цвет сначала появляется около пор волос, а потом распространяется по коже. Это один из наиболее «физиологических» моментов книги. Причард пытается свести расовый цвет к органической секреции, к устройству кожи, волос и глаз. Но сразу после этого он смешивает анатомию со старой медицинской теорией темпераментов. Светлый цвет он связывает с тонкой, рыхлой, нежной тканью, высокой чувствительностью, слабостью; тёмный с плотностью, крепостью, выносливостью. Поэтому альбинос для него это крайний случай ослабления пигментной системы; светловолосые и рыжеволосые — промежуточный случай; а черноволосые европейцы, монголы, американцы и негры — более плотные и устойчивые варианты.
В пятой главе он разбирает причины человеческих различий, и начинает с критики климатической теории. Древние авторы — Феодект, Геродот, Посидоний, Страбон, Тибулл — объясняли тёмный цвет действием солнца. Бюффон развил это мнение наиболее систематически: чем жарче климат, тем темнее люди; гренландцев, лапландцев и самоедов он пытался объяснить сухостью холодного воздуха. Но Причард считает это недостаточным. Солнце темнит кожу индивида, но загар не наследуется. Дети европейцев в жарких странах не рождаются неграми. Португальцы в Гвинее изменились не климатом, а смешением с местными женщинами. Евреи, по его мнению, сохраняют свой тип в разных странах, если не смешиваются. Белые евреи Малабара, назарейские христиане, вандальские потомки в Африке, европейцы в Вест-Индии — всё это для него примеры устойчивости наследственного типа. Он спорит с С. С. Смитом и Блуменбахом, когда они связывают чёрный цвет с желчью, атрабилиарным веществом и влиянием печени. Затем Причард формулирует важнейшее различие: приобретённые изменения индивида не наследуются, а врождённые разновидности наследуются. Отрезанный хвост у собаки не даёт бесхвостого потомства; обрезание у евреев за тысячелетия не стало врождённым; переболевший оспой не рождает детей с готовой иммунностью. Даже болезни, которые кажутся наследственными, чаще объясняются не передачей приобретённой болезни, а врождённой слабостью органа или конституции. Сифилис он рассматривает скорее как внутриутробное заражение, а не как наследование структуры. Для начала XIX века это сильный анти-ламаркистский пункт.
Но если климат сам по себе не создаёт наследственные расовые признаки, тогда что их создаёт? Причард ищет аналогии среди растений и животных. У растений культивация, богатая почва и уход дают множество сортов. У животных одомашнивание даёт разнообразие форм и цветов. У человека аналог одомашнивания — цивилизация: т.е. жильё, одежда, пищевой избыток, социальное разделение, брачный отбор, защита от непогоды, роскошь, длительный культурный быт. Именно цивилизация, а не климат в одиночку, по Причарду, производит светлые и «европеизированные» разновидности. Он проверяет свою догадку на американцах, африканцах, папуасах, новоголландцах, тасманийцах, южноморцах, фулахах, индийских кастах. Американцы живут во всех климатах, но сохраняют общий медный тип, а значит здесь всё решает не климат. Африканские группы в сходном климате различаются; кафры в прохладных областях остаются чёрными; готтентоты рядом имеют другой оттенок. Новоголландцы и тасманийцы живут в разных климатических условиях, но сохраняют тёмный тип. Зато у более развитых островитян Тихого океана, особенно на Отаити и Маркизах, появляются более светлые люди, иногда даже с рыжеватыми или льняными волосами. У высших каст Индии, особенно у брахманов, кожа светлее, чем у низших. У домашних рабов в США, по С. С. Смиту, черты якобы «смягчаются» быстрее, чем у полевых. Причард из этого делает вывод, что цивилизация и социальное состояние влияют на различия народов сильнее климата.
Самый провокационный итог пятой главы состоит в том, что первоначальный человеческий тип, по Причарду, вероятно, был тёмным, близким к «негритянскому». Белые расы не являются первичной нормой человечества, а скорее наоборот, белизна — поздняя разновидность, связанная с цивилизацией, мягким бытом, отбором, одеждой, умеренным климатом и изменением образа жизни. Он опирается на Джона Хантера, который говорит, что у животных изменения цвета чаще идут от тёмного к светлому. Ему кажется, что светлые разновидности возникают внутри тёмных групп, а полноценный негритянский тип внутри белых не возникает. Кроме того, «первобытное» состояние, по его мнению, требует крепкой ткани, выносливости, развитых чувств и лёгких родов — качеств, которые он приписывает тёмным расам. Это центральный мировоззренческий узел книги. Причард остаётся человеком своей эпохи, он говорит о «дикарях», «улучшении», «низших» и «высших» формах, связывает череп с интеллектом, а цивилизацию — с телесным облагораживанием. Но его схема анти-полигенистская и в некотором, очень ограниченном смысле даже анти-европоцентрическая, потому что Европа и белизна кожи не являются чем-то первоначальным для истории, а скорее становится поздним результатом вариации единого человеческого рода. Хотя, учитывая что белизна является маркером прогресса, его концепция звучит не менее расистской, чем у полигенистов.
Часть II.
Южные моря, Индийский архипелаг, Индия и Египет
После теоретической части Причард переходит к практической проверке своего главного тезиса: исходный человеческий тип был тёмным, близким к тому, что он называет «негритянским» или «эфиопским», а более светлые формы возникали позднее в связи с изменением образа жизни, социальным развитием, пищевым достатком, одеждой, брачным отбором и цивилизацией. Народы Южного моря и Индийского архипелага, по его мнению, дают почти непрерывную цепь переходов: от самых грубых и тёмных папуасско-австралийских групп до более светлых и «европеизированных» отаитян, маркизцев и некоторых высших слоёв островных обществ. Происхождение народов нельзя надёжно восстановить по их собственным преданиям, потому что историческая память народов почти всегда ненадёжна, смешана с мифом и поздними легендами. Поэтому надо использовать косвенные признаки: язык, обычаи, религиозные учреждения, социальные формы, мифологию и физический тип. Главным инструментом он считает сравнительное языкознание. Если два народа, разделённые морями и сильно отличающиеся образом жизни, при этом имеют родственные корни языка, то это почти доказывает их общее происхождение. Но он делает здесь важную оговорку: отдельные слова могут заимствоваться через торговлю, религию, завоевание или новые ремёсла; и поэтому решающим является не случайное совпадение слов, а в значительной степени общий слой языка и структура речи.
Причард различает письменные и бесписьменные общества. Там, где есть письменность и устойчивая литература, язык сохраняется долго. У народов без письма язык меняется быстрее, особенно если они живут маленькими рассеянными группами, охотой и собирательством, с бедным словарём и слабой межплеменной связью. Это важно для его отношения к Новой Голландии: там, по Коллинзу, даже на малом расстоянии слова для солнца, луны и базовых предметов могли быть совершенно разными. Причард не считает это доказательством разного происхождения, ведь у очень грубых и разобщённых групп язык может распадаться быстро. Кроме языка он придаёт значение странным, произвольным обычаям. Если два народа независимо изобрели земледелие или почитали умерших, это ещё не доказывает их родства. Но если у них совпадают редкие и специфические обычаи — прокалывание носовой перегородки, ампутация суставов пальцев, особые формы татуировки, ткань из коры, сходные названия религиозных обществ или духов, похожие формы табу, — это уже становится серьёзным аргументом. Основываясь на этих подходах Причард строит широкую сеть связей между Индийским архипелагом, Новой Гвинеей, Австралией, Новыми Гебридами, Новой Каледонией, Новой Зеландией, Отаити, Маркизами, Гавайями, островом Пасхи, Ладронами и Каролинами. Главная его этнографическая конструкция такова. Весь мир Южного моря и Индийских островов содержит две крайние формы.
- На одном конце — папуасы, новогвинейцы, новоголландцы, тасманийцы, андаманцы, жители Малликолло и часть новогебридских групп. Они тёмные, часто с шерстистыми или сильно курчавыми волосами, с низким уровнем быта, без развитого земледелия, почти без одежды, с грубыми орудиями и разрозненными группами.
- На другом конце — отаитяне, маркизцы, часть жителей Дружеских и Сандвичевых островов, некоторые группы Индийского архипелага. Они более организованные, с одеждой из коры, социальными рангами, ремёслами, более развитым языком, лучшим питанием, более мягким бытом и часто более светлым цветом кожи.
Причард видит между ними не разрыв, а градацию. Нет отдельных человеческих видов; есть цепь исторических разновидностей одного ствола. Собственно «восточных негров» он начинает с Новой Гвинеи. Папуасы для него — один из главных остатков древнейшего тёмного типа. Он использует работы Дампира, Бугенвиля, Форреста, Лейдена и Ренодо для доказательства. Дампир различал на островах у берегов Новой Гвинеи более «индийских» людей — смуглых, с длинными чёрными волосами, похожих на жителей Минданао, — и собственно папуасов: очень чёрных, крепких, с большими головами, широкими лицами, крупными носами и короткими курчавыми волосами. Бугенвиль и Форрест подтверждали тёмный цвет и шерстистые волосы. Причард связывает с этим же древним слоем «негритос» Филиппин, горные племена Малакки, андаманцев, внутренние группы Суматры. Все они для него это остатки прежнего тёмного населения, которое когда-то шире занимало области к востоку и юго-востоку от Индии.
Новая Голландия, то есть Австралия, занимает в его рассуждении особое место. Кук считал новогвинейцев и новоголландцев родственными; различие словарей Причард не считает решающим, потому что языки в Австралии могли быстро распадаться. Он сопоставляет описания Кука, Дампира и Коллинза. Кук видел на восточном берегу людей тёмных, но не обязательно с плоскими носами и толстыми губами; Дампир на западном берегу дал более грубое описание: чёрные, с волосами как у африканцев, длинными тонкими конечностями. Коллинз, живший в Порт-Джексоне, отмечал неоднородность: одни почти чёрные, другие медного или малайского оттенка; волосы чаще не настоящая шерсть, а длинные чёрные волосы; лица с широким ртом, толстыми губами, плоскими носами, глубоко сидящими глазами. Причард добавляет анатомические данные Блуменбаха и Гибсона, где череп новоголландца сближается с африканским по выступанию челюстей, сильным височным мышцам, длинным костям конечностей, форме рёбер и таза. Тасманийцы, или жители Ван-Дименовой земли, у него ещё ближе к «негритянскому» типу. Они тёмные, с настоящими шерстистыми волосами, широким ртом, выступающей нижней частью лица, грязевой окраской тела и крайне грубым бытом. Кук сначала думал, что шерстистость волос может быть результатом грязи, жира и охры, но затем признал её естественной. Для Причарда это сильный аргумент, что даже в относительно прохладной южной области тёмный тип сохраняется, а это значит, что климат сам по себе не превращает людей в светлых.
Дальше он ведёт цепь через Новую Британию, Новую Ирландию, Соломоновы острова, Луизиаду, Новые Гебриды и Новую Каледонию. Здесь у него появляются переходные случаи. На Малликолло, согласно Форстеру и Куку, люди низкорослые, чёрные, с резкими чертами и шерстистыми волосами. На Танна уже больше высоких, крепких, лучше сложенных людей; волосы чаще курчавые, но не всегда шерстистые; у некоторых концы волос желтовато-бурые. На Новой Каледонии смешение ещё сильнее: Кук и Форстер видят тёмных людей, но лучше сложенных и с менее «негритянскими» волосами; Лабильярдьер, напротив, подчёркивает их черноту и шерстистость. Для Причарда противоречие источников не разрушает схему, а подтверждает переходную природу региона, где один общий ствол даёт разные оттенки и формы.
Перебрав ещё множество разных островов, кульминацией схемы становятся Отаити и острова Общества. Здесь язык близок новозеландскому, но физический тип уже сильно изменён. Форстер считал отаитян самым красивым племенем этой большой семьи. Простонародье темнее и иногда сохраняет черты, напоминающие новогебридский тип, но высшие слои намного светлее. Женщины высшего ранга могут быть почти белыми, с видимым румянцем; волосы обычно чёрные, но встречаются рыжие, песочные, льняные, желтовато-бурые. Уоллис даже замечал, что дети часто имеют льняные волосы. При этом, по Блуменбаху, черепа отаитян всё ещё занимают промежуточное место между африканским и европейским типом. Для Причарда это почти идеальная иллюстрация того, что язык и происхождение связывают отаитян с более тёмными народами, но цивилизация, социальный ранг, одежда, пища и брачный отбор дали светлую разновидность. Маркизцы ещё сильнее поддерживают этот вывод. Кук считал их едва ли не самым красивым народом Южного моря. Они высокие, хорошо сложенные, а женщины и дети местами «так же светлы, как некоторые европейцы». И опять это происходит не в холодном климате, а в тёплой зоне. Климатическая теория Бюффона рушится: ближе к экватору можно встретить более светлых островитян, чем в более прохладной Новой Зеландии. Гавайцы, или жители Сандвичевых островов, для него тоже родственны этой семье, но ближе по некоторым обычаям к новозеландцам. Язык сочетает мягкость отаитянского с формами Новой Зеландии и Дружеских островов. Физически они орехово-коричневые, хорошо сложенные, но уступают отаитянам и маркизцам в красоте. У них сохраняется обычай выбивать передние зубы, что Причард сопоставляет с австралийскими обычаями.
Остров Пасхи интересует его как дальняя восточная оконечность южноморского расселения. Там есть гигантские статуи и каменные памятники, что Причард понимает как следы более древнего и сильного народа, от которого остался бедный остаток. Язык острова Пасхи родственен южноморским диалектам, но достаточно отличается, чтобы предположить долгую изоляцию. Жители среднего роста, стройные, темнее жителей Дружеских островов, с чёрными волосами и хорошими чертами. Ладронские и Каролинские острова он связывает с Отаити и другими группами по странным социально-религиозным совпадениям. Отец Ле Гобьен описывает на Ладронах общества Urritoes, почти совпадающие с отаитянскими Arreoys/Erreoes; Причард считает это слишком специфическим совпадением, чтобы оно было случайным. Культ умерших Anitis сопоставляется с Eatooas восточных островов. Дампир описывает жителей Гуама как крепких, медного цвета, с длинными чёрными волосами, небольшими глазами, высоким носом и белыми зубами. Каролинцы имеют тёмно-медный цвет, длинные чёрные волосы, живой нрав, а их числительные похожи на отаитянские.
После этого Причард переходит к малайцам. Здесь он делает важный отрицательный ход. Он признаёт, что малайцы широко расселены, торгуют, их язык стал lingua franca Индийского архипелага, и многие островные языки имеют малайские элементы. Но он не считает тихоокеанцев потомками исторических малайцев. Малайский язык, по доктору Лейдену, слишком поздний и смешанный: арабские элементы связаны с исламом, санскритские — с индуистским влиянием через Яву, есть яванские, бугисские, целебесские, сиамские, бирманские и другие слои. Поэтому малайский — не древний первичный язык островного мира, а торгово-смешанный язык поздней эпохи. Физически малайцы, по Причарду, выглядят как смешение индо-китайских и индуистских элементов. Главное возражение против малайской гипотезы культурное. Если бы отаитяне, новозеландцы, маркизцы и другие происходили от поздних малайцев или яванцев, у них должны были бы сохраниться индуистские или мусульманские следы — Вишну, Шива, Индра, санскритская мифология, исламские формы. Но этого нет. Значит, родство есть, но оно глубже и древнее исторического малайского слоя. Этот более древний слой он ищет у харафоров/альфуров, иданцев Борнео, батта Суматры, жителей Ниаса и Погги, бугисов, тагалов, яванцев, тиморцев, молуккцев, филиппинцев.
Итак, огромный островной мир от Индии и Мадагаскара до острова Пасхи представляет не хаос отдельных рас, а сеть родственных народов, разошедшихся по степени дикости и цивилизации. Папуасы, новоголландцы и тасманийцы сохраняют древнейший тёмный тип; харафоры и батта дают переходные формы; новозеландцы соединяют тёмный тип с более развитой социальной организацией; отаитяне и маркизцы демонстрируют, как внутри того же большого ствола могут появляться светлые, почти европейские разновидности.
Если глава VI показывала цепь островных переходов от тёмного древнего типа к светлым формам, то глава VII должна доказать, что две древнейшие цивилизованные зоны — Индия и Египет — тоже происходят из общего ствола. Причард сопоставляет их по политическому строю, кастам, жречеству, мифологии, теогонии, культу животных, ритуальной чистоте и физическому облику. Сначала он сравнивает политические институты. Главный принцип здесь наследственное разделение труда. Причард напоминает, что разделение труда как основа цивилизации было известно уже Платону и Аристотелю. Но древние Индия и Египет пошли дальше. Они превратили профессии в наследственные касты. Законодатели, по Причарду, будто бы рассматривали человека как глину, которую можно сформировать для любой функции при помощи воспитания, хоть в философа или воина, хоть земледельца или ремесленника. Природные различия способностей они недооценивали, а силу раннего воспитания и привычки переоценивали. Поэтому сын должен был наследовать занятие отца.
Индийскую систему он реконструирует прежде всего через Мегасфена, сохранившегося у Арриана, Диодора и Страбона. Мегасфен делил индийцев на семь классов: философы/жрецы, земледельцы, пастухи и охотники, ремесленники и торговцы, воины, надзиратели, советники и высшие чиновники. Жрецы освобождены от труда и налогов, совершают жертвоприношения, предсказывают природные явления, руководят обрядами. Земледельцы многочисленны и защищены даже во время войн. Пастухи живут вне городов. Ремесленники делают оружие, корабли, предметы труда. Воины заняты только войной и содержатся государством. Надзиратели сообщают царю о происходящем. Советники управляют государством. Затем Причард сопоставляет это с поздней четырёхкастовой индийской схемой. Первый и седьмой классы соответствуют разным группам брахманов: священным учёным и светским чиновникам. Воины — кшатрии. Земледельцы, пастухи и торговцы — вайшьи. Ремесленники и служители — шудры.
Египетскую систему он реконструирует через Геродота, Диодора и Страбона. У Геродота представлено семь классов: жрецы, воины, пастухи коров, свинопасы, торговцы, переводчики, кормчие. У Диодора — жрецы, воины, земледельцы, пастухи, ремесленники. У Страбона — жрецы, воины и остальные земледельческо-ремесленные группы. Причард объясняет расхождения тем, что греки наблюдали Египет уже после падения древней монархии, когда учреждения были повреждены. Переводчики — поздняя каста эпохи контакта с иностранцами. Торговцы и земледельцы могут быть одним классом, как вайшьи в Индии. Кормчие близки ремесленникам. В итоге он видит почти полное соответствие Индии и Египта: жрецы, воины, земледельцы/торговцы, пастухи, ремесленники, чиновники.
Особенно важна роль жрецов. И в Индии, и в Египте жрецы — философы, астрономы, геометры, хранители священного знания, советники царей, руководители обрядов, толкователи неба и календаря. Они освобождены от обычных повинностей, имеют особые правила чистоты, наследственное положение и высокий статус. Причард считает, что такая искусственная и сложная система не могла случайно возникнуть в двух местах в почти одинаковом виде. Отсюда первый большой вывод: политические институты Индии и Египта имеют общий источник. Дальше он сравнивает религию. Центральное совпадение — метемпсихоз, переселение душ. У индийцев душа проходит через тела животных и очищается; у египтян, по Геродоту, душа после смерти входит в разные формы животных и через три тысячи лет снова возвращается в человеческое тело. Это учение, по греческой традиции, позже было усвоено пифагорейцами. Из метемпсихоза Причард выводит почитание животных, запрет на убийство некоторых существ, святость коровы, культ быков, кошек, ибисов, собак, крокодилов, змей и других животных. Но он не считает, что Индия и Египет были просто мягкими религиями всеобщего ненасилия. Напротив, он подчёркивает кровавую сторону обеих традиций. В Индии были жертвоприношения коня и быка, культ Кали/Чамунды, человеческие жертвы и страшные обряды. В Египте тоже были животные жертвы и следы человеческих жертв, связанные с Бусирисом и другими легендами. В Индии убийство коровы — тяжелейшее преступление; в Египте корову также нельзя было убивать даже для жертвы, умершую корову бросали в священную реку, а быков хоронили с обрядами. Египтяне считали греков нечистыми из-за употребления коровьего мяса; брахман точно также воспринимал европейца как нечистого мясоеда. Здесь у Причарда религиозная параллель становится почти этнографической.
Следующий блок — аватары и воплощения богов в животных. В Египте душа Осириса скрывается в быке Аписе; после смерти Аписа жрецы ищут нового быка со священными отметинами. В Индии Вишну и другие божества принимают образы рыбы, черепахи, льва, быка и т.д. Каждому египетскому ному соответствует своё священное животное; каждой индийской секте — свой любимый бог и символ. Причард видит здесь одну древнюю систему религиозной зооморфии. Ритуальная чистота тоже совпадает. Брахманы совершают множество омовений; вода Ганга священна. Египетские жрецы, по Геродоту, брили тело, носили льняную одежду и папирусную обувь, омывались несколько раз в день. Жречество обеих стран живёт в режиме телесной дисциплины, отделённости и очищения. В разделе о теогониях Причард идёт ещё дальше и сопоставляет конкретных богов. Индийская Тримурти — Брахма, Вишну, Шива — сравнивается с египетским кругом Осириса, Исиды, Гора, Тифона. Особенно важна пара Шива/Парвати и Осирис/Исида. Он замечает сходство имён Iswara/Isi и Osiris/Isis, но сам признаёт, что этимология ненадёжна, если она стоит отдельно. Поэтому он опирается не только на имена, а на символы и обряды.
Главное совпадение — фаллический культ. Лингам Шивы он сопоставляет с итифаллическими изображениями Осириса/Вакха. Священный бык Шивы сопоставляется с Аписом и Мневисом. Бык Baswa у сектантов Шивы связывается с мифом о потопе; Апис — с земным присутствием Осириса. Шива и Осирис оба выступают как цивилизаторы и судьи. Осирис у Диодора прекращает дикость, вводит земледелие, отменяет людоедство и приносит людям мягкие нравы; Шива в индийских мифах связан с космической силой, разрушением и восстановлением. Женские божества также параллельны. Парвати как шакти Шивы сопоставляется с Исидой/Церерой как активной силой Осириса. Церера даёт людям земледелие и законы, как Исида; но та же женская сила может стать страшной карательницей — Эринией, Персефоной, Кали, Бхадра-Кали. Он сравнивает также священные реки. Ганг, по индийской поэзии, исходит из головы Шивы; Нил, по Плутарху, воспринимался как истечение Осириса. На процессиях Осириса несли сосуд воды как символ. Он сопоставляет цвета богов: Брахма красный, Вишну тёмный, Шива белый; у Плутарха Осирис чёрный, Гор белый, Тифон красный. Параллель не идеально точна, но для Причарда важна общая триадическая структура и цветовая символика.
После институтов и мифологии он переходит к физическому облику египтян. Его цель — доказать, что древние египтяне не были белым европейским народом, а имели тёмный, эфиопско-негритянский облик. Он собирает античные свидетельства. В «Просительницах» Эсхила египетские моряки имеют чёрные члены. Геродот говорит о египтянах как тёмных и шерстистоволосых; в рассказе о Додоне чёрная голубка символизирует египтянку; колхов он выводит из Египта потому, что они чёрнокожие и шерстистоволосые. Пиндар и схолиасты поддерживают это по колхам. Лукиан описывает египетского юношу как чёрного, толстогубого, тонконогого, с волосами, выдающими его происхождение. К этому Причард добавляет памятники и коптов. Такие авторы, как Норден, Вольней, Соннини, Денон видели в Сфинксе и египетских изображениях негритянские черты. Современные копты, по Вольнею и другим путешественникам, желтовато-смуглые, с припухшими глазами, плоским носом и толстыми губами, похожие на мулатов. Поскольку копты как христианская группа долго отделялись от мусульманского населения, Причард считает их важным остатком древних египтян. Затем он связывает Египет с Эфиопией. Египтяне и эфиопы, по нему, первоначально один народ или близкие ветви одного ствола, населявшего долину Нила. У них сходны бальзамирование, жречество, письменность, религия, культ Осириса, царская власть под контролем жрецов. Диодор даже передавал эфиопское мнение, что египтяне это их колония, выведенная Осирисом в земли, отвоёванные у моря. Особое место занимает Блуменбах, исследовавший мумии и памятники. Он выделял у египтян три типа: эфиопский — с выступающими челюстями, припухлыми губами, широким плоским носом; индусский — с длинным тонким носом, длинными веками, тонким телом; смешанный — более обычный позднеегипетский тип. Причард интерпретирует это исторически, мол древнейший египетский тип был эфиопско-негритянским, позднее он смягчался и переходил в смешанные, затем более «индусские» формы. Это ровно та же модель, что в теоретической части: цивилизация изменяет исходный тёмный тип в сторону белого.
Затем он рассматривает внешность индусов. Здесь Причард хочет доказать, что и они первоначально были ближе к эфиопскому типу, чем современные индусы. Он использует примеры Геродота о «восточных эфиопах» из Азии: они похожи на африканских эфиопов, но с прямыми волосами. Страбон и Арриан, через Мегасфена, сравнивают южных индийцев с эфиопами: они чёрные, с чёрными волосами, но не плосконосые и не шерстистоволосые; северные индийцы больше похожи на египтян. Затем он обращается к современным кастам и горным племенам. Майор Орм говорил о множестве индийских каст с разной физиогномикой. Колин Маккензи отмечал, что брахманы светлее и отличаются чертами от низших каст почти по всей Индии. Уилфорд и Уильям Джонс сообщали о горных племенах Бенгалии и Бихара, похожих на эфиопов. Причард делает типичный для него вывод о том, что грубые горные и низшие группы могли лучше сохранить древний физический тип, тогда как высшие касты изменились под действием цивилизации, отбора и социального отделения. Косвенным доказательством служат островные народы. Если папуасы, андаманцы, негритосы Филиппин и горные группы Малакки происходят из области Индии или околоиндийского материка, значит, древний материковый слой тоже мог быть тёмным и шерстистоволосым. Но главным доказательством он считает древнюю индийскую скульптуру. Пещерные храмы Элефанты, Сальсетты, Эллоры, Гаи, Махабалипурама, по описаниям путешественников, изображают не современных тонких индусов, а людей с чертами, похожими на гвинейских негров. Некоторые авторы поэтому думали, что эти памятники созданы иностранцами — египтянами, эфиопами или войском Сесостриса. Причард отвергает это. Памятники изображают именно индуистских богов и местные религиозные сюжеты, значит, они принадлежат древним аборигенам Индостана. Следовательно, древний индийский тип был гораздо темнее и ближе к африканскому, чем позднейший.
Итог главы таков: Индия и Египет совпадают по кастовой организации, жреческой власти, религиозным принципам, метемпсихозу, культу животных, святости коровы, ритуальной чистоте, теогоническим структурам и, что особенно важно, по древнему физическому типу. Египтяне и индийцы, по Причарду, были двумя ветвями одного очень древнего ствола, который затем в разных условиях цивилизации изменился. Египтяне от эфиопского типа перешли к смешанному и частично индусскому; индийцы от древнего эфиопского или папуасского слоя перешли к современным кастовым различиям, где высшие слои светлее и «утончённее».
Часть III.
Верхняя Азия, Персия, Европа, монголы, Америка и финальная схема происхождения человечества
Глава VIII продолжает доказательство общего происхождения древних индийцев и египтян, но теперь Причард должен ответить на историческое возражение. Если Египет и Индия действительно родственны, тогда что делать с огромной промежуточной зоной — Сирией, Финикией, Вавилоном, Ассирией, Эламом, Персией? Античная традиция помещала здесь древнейшие великие царства, особенно Ассирию Нина и Семирамиды. Если эта традиция верна, то Индия и Египет уже не выглядят двумя ветвями одного древнего ствола: между ними стоит самостоятельный центр цивилизации. Поэтому вся глава VIII это попытка показать, что Передняя и Средняя Азия не разрушает его гипотезу, а наоборот подтверждает её. Сначала Причард разбирает ложные, по его мнению, объяснения индийско-египетского сходства. Самая простая версия, что Египет был источником, а Индия получила свои касты, жречество и мифологию от египтян. Первый вариант этой версии связан с Сесострисом, потому что Диодор Сицилийский передавал, что Сесострис якобы совершил огромный поход до Индии. Позднейшие компаративисты превратили этого Сесостриса в универсального культурного героя. Его отождествляли с библейским Сисаком, с Буддой, с китайским Фо и даже с Одином. Причард относится к этому резко. Воинственный египетский завоеватель и кроткий Будда, проповедующий прекращение насилия, — фигуры несовместимые. Геродот и Манефон не знают индийского похода Сесостриса; Мегасфен и Страбон также не подтверждают такой версии. Значит, перенос брахманизма из Египта через завоевание Сесостриса — фантазия.
Второе объяснение это гипотеза Афанасия Кирхера о том, что египетские жрецы, спасаясь от Камбиса, бежали в Индию и перенесли туда египетскую религию и учёность. Причард считает эту версию правдоподобнее, но тоже отвергает. Египтяне не были морским народом, а даже если бы группа жрецов действительно эмигрировала, она не могла бы создать в Индии целую кастовую систему, древнюю мифологию, социальный порядок, ритуалы, священные тексты и философию. Сходство слишком глубокое, чтобы объяснять его поздним переселением небольшой корпорации. Третья версия — будто первоначальной религией Индии был буддизм, а брахманизм возник позднее, возможно, под египетским влиянием. Причард спорит и с этим. Он разбирает Махабалипурам и другие южноиндийские памятники. Некоторые исследователи видели в этих памятниках буддийские следы, но Причард подчёркивает, что скальные храмы и рельефы связаны с Кришной, Арджуной, Шивой, Брахмой, Вишну, Парвати, Дургой, Ямой, лингамом, сюжетами Махабхараты. Это брахманический мир, а не буддийский. Греческие сведения о Мегасфене также описывают не буддистское общество, а общество с брахманами, кастами, жертвами, ведической учёностью, почитанием Солнца и традиционной индийской философией.
Он признаёт, что античные авторы знали индийских аскетов: Страбон говорит о германах/гимнософистах, Климент Александрийский — о Sarmanae, Порфирий через Бардесана — о Samanæans. Причард связывает их с санньясинами, буддистами или джайнами. Но это не доказывает древнейшего господства буддизма. Буддизм, по его мнению, появляется как поздняя аскетическая или реформаторская ветвь на фоне уже существующего брахманизма. Итак, Индия не получила свою систему от Египта через Сесостриса, Камбиса, торговлю или буддизм. Египет и Индия похожи потому, что обе восходят к более древнему общему источнику.
Далее Причард проверяет древность Египта и Индии. Египет, по нему, имеет сильнейшие права на древность: греческие путешественники общались с египетскими жрецами, существовали царские списки Эратосфена и Манефона, позднее использованные Иосифом Флавием, Евсевием и Африканом. Египетская монархия очень древняя и задолго до классической древности Египет был мощным, организованным государством. Он добавляет астрономические и библейские аргументы. Египтяне рано развили геометрию и астрономию из-за разливов Нила и нужд земледелия. Диодор описывает гробницу Озимандии с зодиаком и годовым кругом. Наблюдение гелиакического восхода Сириуса Причард относит к очень глубокой древности. Библейские рассказы об Аврааме, Иосифе и Моисее тоже показывают Египет как уже сложившуюся монархию с царём, жрецами, земледелием, собственностью, административным устройством и религиозной системой.
Индийская древность устроена сложнее. Причард отвергает индийские гигантские юги и кальпы как историческую хронологию. Он считает их астрономическими циклами, предназначенными для расчёта планетных движений, а не реальной историей. Но, отбросив фантастические периоды, Причард всё равно считает Индию очень древней. Джон Бентли находил более умеренные хронологии, относящие начало индийских династий примерно к XXII веку до н. э., а войну Махабхараты — к XI веку до н. э. Сэр Уильям Джонс относил фиксацию Вед примерно к XII веку до н. э., предполагая более древнюю устную передачу. Валмики и Рамаяна также служат ему знаками глубокой литературной древности. Греческие авторы дают более поздние, но надёжные опоры. Геродот сообщает о включении области Инда в Персидскую державу Дария. Александр и Мегасфен описывают Индию уже как богатую, организованную страну с кастами, земледелием, хлопчатой тканью, письмом, дорогами, ирригацией, судом, чиновниками, мерами, весами и устойчивым государственным устройством. Если Индия времён Мегасфена уже почти похожа на Индию Нового времени, значит, её цивилизационная форма сложилась задолго до греческих свидетельств.
Затем Причард атакует традиционную ассирийскую древность. Ктесий, греческий врач при персидском дворе, дал рассказ о древней Ассирийской империи Нина и Семирамиды. Диодор Сицилийский и позднейшие хронологи приняли этот материал. Но Причард, следуя Ньютону и опираясь на Библию, Геродота и астрономический канон Птолемея, считает Ктесия недостоверным. Его Indica полна чудес, а ассирийская история содержит неправдоподобные имена и несостыковки. Имена царей у Ктесия не похожи на настоящие ассирийские имена из Библии и Птолемея. У Ктесия же имена выглядят греческими, персидскими, египетскими или вообще искусственными. Главная ошибка Ктесия, по Причарду, состоит в том, что он заставляет Ниневию погибнуть задолго до того, как реальная ассирийская держава достигла силы. Настоящая Ассирия, известная Библии, начинается с Пула и его преемников примерно в VIII веке до н. э. Ниневия была разрушена гораздо позднее — Киаксаром и Набопаласаром. Значит, древняя Ассирийская империя Ктесия — не прочная историческая реальность, а поздняя фантастическая конструкция. Это освобождает место для схемы Причарда. Египет и Индия древнее реальной Ассирии, а Верхняя Азия между ними не была изначально занята одним великим ассирийским центром.
После этого он рассматривает древних жителей Верхней Азии. Его задача здесь — показать, что западная часть этой зоны связана с Египтом, а восточная с Индией и Персией. Филистимляне, ханаанеи, финикийцы, сирийцы, ассирийцы, вавилоняне, колхи, иберы — всё это у него ветви большой египетско-переднеазиатской семьи. Израильтян он специально исключает. Филистимлян он выводит из египетского ствола через библейскую родословную Мицраима. Их воинственность он связывает, возможно, с египетской военной кастой. Их бог Дагон сопоставляется с Осирисом, Астарта/Аштарот — с Исидой.
Ханаанеи и финикийцы, по Причарду, тоже родственны Египту. Финикийская религия насыщена египетскими сюжетами. Обряды Адониса и Осириса он считает почти параллельными. Кадмейцы, пришедшие в Грецию, у него одновременно финикийцы и египтяне, потому что финикийско-египетский комплекс уже смешан в единую древнюю традицию. Сирийцы, ассирийцы и вавилоняне — континентальные ветви того же мира. Их языки родственны; их религия близка финикийской и египетской. Храм Бела в Вавилоне с пирамидальной формой напоминает египетские сооружения; халдейские жрецы похожи на египетских жрецов наследственностью, астрономией, магией, астрологией и специальным знанием. Диодор даже считал вавилонян египетской колонией. Причард добавляет сходство астрономических циклов: цикл Набонассара и египетский сотический период оба связаны с 365-дневным годом и 1460-летней коррекцией. Это не просто параллель религий, а параллель науки и календарной практики. Колхов он снова связывает с египтянами через Геродота: они чёрные, шерстистоволосые, практикуют обрезание, делают льняные ткани и имеют сходные нравы. Иберы Кавказа у Страбона имеют наследственные классы и сильное жречество. Всё это ему нужно для идеи, что от Нила до Тигра и Кавказа распространялись родственные Египту племена, которые позднее разошлись в особые народы.
Восточная ветвь Верхней Азии — Персия. Здесь Причард связывает Персию/Элам с Индией. Библейский Кедорлаомер, царь Элама, уже во времена Авраама действует как могущественный восточный владыка. Иеремия говорит о «луке Элама», то есть о военной силе. Возможно, считает Причард, именно древние эламитско-персидские предания Ктесий потом ошибочно превратил в «ассирийскую» историю Нина и Семирамиды. Это объясняет, почему у Ктесия «ассирийцы» так часто связаны с Бактрией, Индией и восточными войнами. Восточные источники полны сказочного, но общая схема для него важна: до Ахеменидов были Пишдадиды, «законодатели», а ещё глубже — Махабадианская династия. В Dabistān Махабад получает закон от Бога, делит общество на четыре класса, очень похожие на индийские касты, и является в разные эпохи; четырнадцать Махабадов Причард сопоставляет с четырнадцатью Ману. Это, конечно, крайне спекулятивно, но в его схеме Персия становится мостом между Индией и Передней Азией.
Самое сильное доказательство индо-персидского родства — язык. Причард считает зенд, пали, пракрит и парси родственными диалектами санскритского круга. Современный персидский, очищенный от арабских слоёв, уходит к парси; парси связан с зендом; зенд близок санскриту. Значит, персы и индийцы — ветви одного древнего народа. Религия подтверждает языковое родство. Персы и индийцы признают высшее разумное начало, но фактическое почитание направлено на элементы, небесные силы и подчинённых духов. Геродот говорит, что персы почитали солнце, луну, землю, огонь, воду и ветры; Причард сопоставляет это с индийскими Сурьей, Чандрой, Агни, Варуной, Индрой. Почитание рек тоже общее: индийцы носят воду Ганга, персидские цари пьют воду Хоаспа. Он добавляет запрет говядины, метемпсихоз, митраистские пещерные мистерии, культ солнца и огня. В политике он видит следы каст у персидских племён Геродота: Пасаргады, Ахемениды, земледельцы, скотоводы и другие наследственные группы. Вывод: Персия и Индия происходят из одного ствола.
В результате, сходство Индии и Египта нельзя объяснить поздним заимствованием. Оно глубже. Западная ветвь этой древней цивилизации — Египет и родственные ему народы Передней Азии; восточная часть — Индия и родственная ей Персия/Элам. Ассирия как огромная самостоятельная империя появляется поздно, а ктесиева древняя Ассирия фиктивна. Поэтому между Индией и Египтом нет непреодолимого исторического барьера. Они могли быть двумя ветвями одного древнейшего восточного человечества. А физически, по Причарду, и индийцы, и египтяне первоначально имели эфиопско-негритянские черты, которые затем смягчались цивилизацией.
В последней главе тома Причард пытается связать с этой древней восточной основой остальные главные расы: скифов/сарматов, германцев, пеласгов/греков, кельтов, монголов и американцев. Он сам признаёт, что дальше идёт кратко и менее доказательно. Но ему важно завершить карту, и показать, что человечество — единый вид, единый ствол, разошедшийся исторически. Скифы и сарматы у него связывают Верхнюю Азию с северо-восточной Европой. Слово «скиф», говорит он, позднее стало слишком широким обозначением варваров, как «индейцы» у европейцев Нового времени. Но у Геродота скифы ещё имеют конкретную историю: они жили южнее Аракса, были вытеснены массагетами и переселились в область киммерийцев. Персы называли скифов саками; часть сакского ствола осталась в Азии, часть ушла к северу и западу. Сарматы, по Причарду, связаны со славянами, русскими и, возможно, некоторыми татарскими группами. Физически эти народы часто темноволосы и темноглазы, хотя у северных русских встречается светлый тип. Он ожидает, что сравнительное языкознание подтвердит связь славянских и татарских племён с индийско-персидским кругом.
Германцев он выводит не как вечных северных автохтонов, а как ветвь, пришедшую через фракийско-фригийско-малоазийский мир. Он разбирает киммерийцев, гетов и готов. Киммерийцы у Гомера живут в северной тьме; исторически они вторгались в Малую Азию. Причард склонен сближать их с кимврами/кимбрами. Геты, описанные как фракийцы, для него могут быть ранней формой готов; он спорит с Клюверием, который разделял гетов и готов. Римляне могли не узнать родства варварских народов, потому что не сравнивали языки. Позднейшие готы сами связывали себя с гетами; Иероним, Спартиан и другие называли готов тем же народом, что геты и даки. Германская семья включает кимвров, тевтонов, гутов, готов, шведов, норвежцев, каледонцев/пиктов, белгов и другие группы. Их древнейшая связь, по Причарду, идёт через Фракию, Мисию, Фригию, Лидию, Малую Азию. Культ Кибелы, фригийские и троянские мифы, фракийские божества, восточный религиозный фон — всё это должно показать азиатские истоки германского мира. Физически германцы — классический светлый тип Тацита: высокий рост, крепость, голубые или серые глаза, светлые или рыжеватые волосы. Но для Причарда это не первичная белая раса, а поздняя североевропейская разновидность единого восточного ствола.
Пеласгическая раса — это у него греки, древние пеласги, часть италийских и малоазийских народов. Главный аргумент здесь снова язык. Причард говорит, что родство греческого с санскритом и старым парси существенно и несомненно. Язык доказывает не случайное заимствование, а общее происхождение народов. Религия дополняет язык. Греческая мифология, по Причарду, пришла с Востока, но не только из Египта. Фригийцы, лидийцы, малоазийские народы имели мифы и обряды, сближающие греков с Индией и Персией не меньше, чем с Египтом. Исторически он выводит пеласгов через лидийцев, лелегов, тирренов, фракийцев, мисийцев, фригийцев. Физически греки для него — прекраснейшая европейская форма, где встречаются все темпераменты, но особенно заметен сангвинический светлый тип: светлые или рыжеватые волосы, голубые глаза, ясная кожа. Он обсуждает гомеровские эпитеты вроде ξανθός, πυρρός, γλαυκῶπις. И опять общий вывод тот же: греческая телесная красота это историческая вариация общего восточного человечества.
Кельты занимают самую западную Европу и, вероятно, поселились там раньше германцев. Ко времени Цезаря они уже были частично вытеснены германцами из прежних областей. Геродот знал кельтов в районе истоков Дуная, значит, когда-то они были распространены восточнее. Причард пытается связать их с Востоком через обычаи, религию и язык. Друидическое учение о бессмертии и, возможно, переселении душ напоминает восточные учения. Некоторые брачные и семейные обычаи древних британцев он сопоставляет с обычаями наиров и других народов Востока. Но главным аргументом снова становится язык: кельтские, германские, славянские, греческие, латинские, санскритские и персидские формы имеют общий древний слой. Он ссылается на Уилкинса и обзор его санскритской грамматики в Edinburgh Review, замечая, что доказательство стало бы сильнее, если бы туда добавили кельтские, славянские и греческие данные. Физически кельты отличаются от германцев. В чистом виде они темнее: тёмные волосы, смуглость, меньший рост, менее правильные черты, иногда более выступающие скулы. Он ссылается на Тацита о силурах, Страбона о бриттах, Плиния о вайде, которой древние бритты красили кожу, «подражая эфиопам». Кельты у него это западная, более тёмная европейская ветвь общего ствола.
Монголы и родственные им народы — северо-восточная и горная вариация азиатского человечества. Причард начинает с горных племён Индии: гаро, раджмахальские группы, куки и другие, у которых уже появляются широкие лица и монголоидные признаки. Эти области лежат между Индией и Тибетом, и именно там, по его мысли, могли возникнуть переходы от индийского к монгольскому типу. Монголов он описывает через широкое квадратное лицо, выступающие скулы, косо поставленные глаза, плоский нос, слабую бороду, чёрные волосы, желтовато-медную кожу. Слабое развитие волос он даже пытается связать с меньшей кожной пигментацией: поскольку ранее пигмент кожи связывался с волосяными луковицами, слабая волосистость могла дать более светлый оттенок, чем у негров. Здесь он снова применяет схему «дикость — цивилизация». Камчадалы, самоеды, лапландцы и другие суровые северные группы дальше от европейского типа: они малы, темны, широколицы, с грубыми чертами. Более цивилизованные китайцы, маньчжуры и японцы сохраняют монгольскую основу, но в смягчённом виде; у высших классов Китая и Японии, по Барроу и Кемпферу, встречаются почти европейские черты.
Финская раса даёт для него особенно удобный пример: лапландцы как грубая ветвь малы и темны, а цивилизованные финны, родственные им, выше, светлее, крепче, иногда рыжеволосы. Значит, даже монгольский тип способен изменяться под действием образа жизни и культуры. Американцев он считает почти единой большой расой, родственной монголам и пришедшей из Азии через северо-запад. Здесь он опирается на Клавихеро, Бенджамина Смита Бартона, Гумбольдта, Лаперуза и других. Американцы живут во всех климатах, но сохраняют общий физический тип: медный оттенок кожи, чёрные волосы, слабая борода, высокие скулы, форма глаз, сходная с монгольской. Гумбольдт для него особенно важен: он уже видел сходство американцев с монголами, маньчжурами и малайцами и говорил об этом. Причард принимает это как доказательство азиатского происхождения. Ацтекские предания об Ацтлане, северной прародине, а также сходства языка и обычаев северо-западного побережья с Мексикой подтверждают путь миграции. Бартон добавляет языковые параллели между Америкой и Восточной Азией. У некоторых северо-западных народов Причард отмечает почти европейскую светлость кожи, что снова вписывается в его идею вариативности внутри единого ствола.
В заключении всей книги Причард формулирует итоговую карту. Вероятная первоначальная область человечества — широкая зона между Гангом и Нилом, ограниченная на севере Каспием, Парапамисом и Имаем/Гималаями, а на юге Эритрейским морем и Индийским океаном. Именно там человечество впервые вышло к цивилизации. Возможно, это же была первоначальная родина человеческого вида. В самые ранние времена люди жили как рыболовы, собиратели, бродячие группы у берегов и рек. Часть таких ранних групп разошлась по Африке, Индийским островам, Новой Гвинее, Австралазии и сохранила древний тёмный облик. Центральные народы, оставшиеся в зоне Египта, Индии, Персии и Передней Азии, развили цивилизацию и постепенно изменили свой физический тип. Отсюда расходятся остальные ветви. Египет и родственные ему переднеазиатские племена образуют западный цивилизационный круг. Индия и Персия — восточный. От этих или соседних азиатских ветвей происходят скифы, сарматы, славяне, германцы, пеласги, греки, кельты. На северо-востоке формируются монгольские типы; через Азию они дают американцев. Белые европейцы, таким образом, не начало человечества, а поздний результат расселения, изоляции, климата, цивилизации, брачного отбора и наследственной вариации. Первичный тип, по версии Причарда времен 1813 года, был тёмным, эфиопским или негритянским в широком тогдашнем смысле.
Причард воюет сразу на несколько фронтов. Выступая против полигенистов он доказывает, что все человеческие группы — один вид: они скрещиваются, имеют общую физиологию, их различия похожи на животные разновидности, а не на видовые границы. Выступая против грубой климатической теории он доказывает, что загар и приобретённые изменения не наследуются, а устойчивые расовые признаки возникают как врождённые разновидности в роду. Выступая против европейской первичности он доказывает, что древнейшие цивилизации Индии и Египта были связаны с тёмным, эфиопским стволом, а белизна возникла как позднейшее ответвление. А выступая против чисто богословской генеалогии он предлагает естественно-историческую схему: наследственность, анатомия, зоогеография, язык, мифология, касты, миграции, памятники, черепа, кожа и волосы. При этом книга остаётся сильно привязанной к своему времени. Причард говорит языком «дикарей», «улучшения», «низших» и «высших» форм; допускает связь черепа с интеллектом; верит в темпераменты; использует сомнительные путешественнические описания; слишком свободно сопоставляет мифы, имена богов, касты и этнонимы; доверяет старым античным отождествлениям; иногда строит гигантские исторические мосты на слабых основаниях. Но общий вектор у него не реакционно-полигенистский, а моногенистский и сравнительно-натуралистический. Он пытается объяснять человечество как изменчивый телесный вид с единой историей.
Тома II–V: Африка, Европа, Азия, Океания и Америка
Второй том книги Причарда вышел спустя 24 года, но он почти не добавляет ничего принципиально нового к теоретической схеме первого тома, а скорее превращает её в большое практическое приложение. Теперь он проверяет моногенизм на африканском материале — самом удобном для полигенистов XIX века. Он последовательно разбирает берберов, туарегов, гуанчей, народы Судана и Гвинеи, фулахов, хауса, абиссинцев, нубийцев, египтян, арабов Африки, готтентотов, бушменов, кафров и южноафриканские племена, постоянно сопоставляя физические признаки, языки, древние свидетельства и данные путешественников. Главный вывод остаётся тем же: Африка не подтверждает существования нескольких отдельных человеческих видов, потому что её народы образуют не жёсткие расовые блоки, а сложную сеть переходов, смешений и исторических изменений. Берберы могут быть почти белыми или очень тёмными, фулахи и абиссинцы занимают промежуточное положение между «негритянским» и «эфиопским» типом, египтяне оказываются африканским, но не чисто «негритянским» народом, нубийцы показывают возможность изменения физического типа в исторической среде, арабы темнеют в Африке, а кафры и готтентоты разрушают грубую схему единой «чёрной расы». Поэтому второй том можно понимать как массивную этнографическую иллюстрацию к первому.
В финальной главе второго тома Причард даже признаёт связь между климатом и цветом. «Настоящие» чёрные расы сосредоточены главным образом в межтропической Африке; к северу и югу от этой зоны цвет ослабевает — берберы в Атласе светлее, туареги и арабы Сахары варьируют от почти белых до чёрных, готтентоты желтовато-бурые, кафры часто медно-коричневые. Но это не простая климатическая теория Бюффона. Климат действует вместе с высотой, влажностью, образом жизни, пищей, одеждой, социальной организацией, изоляцией, смешением и цивилизацией. Главное тут, что «негр» не является одним чистым и неизменным типом. Последний пункт этой книги — умственные способности африканцев. Здесь Причард резко спорит с теми, кто выводил рабство из «природной» неполноценности негров. Он признаёт, что самые угнетённые и изолированные племена могут выглядеть физически и умственно деградировавшими, но объясняет это условиями жизни, бедностью, рабскими набегами, изоляцией, болотами, горами, войной, отсутствием внешнего культурного импульса. Кафры, мандинго, хауса, народы Губера, Египет, Абиссиния, Конго и другие африканские общества доказывают, что у африканских народов нет врождённой умственной неполноценности. Он привлекает примеры Тидемана против Зёммеринга: измерения мозга негров не подтверждают их близости к орангутану, и не доказывают меньшей мозговой способности. Европа построила цивилизацию быстрее не потому, что европейская «раса» метафизически выше, а потому что география Европы открыта для морей, обмена, колонизации, торговли и культурного обмена.
Ещё через 4 года (в 1841) выходит третий том, посвященный этнографии Европы. В 1844 году выходит следующий том по истории народов Азии, и последний, пятый том, выходит в 1847 году, и посвящен он истории народов Америки и Океании. Таким образом, Причард закрывает всю историю человечества. Итог третьего тома такой: Причард строит историю Европы как историю наложения больших языковых групп на более древние субстраты. Баски это старый неиндоевропейский остаток юго-запада. Финно-угорские народы это древний северный слой, который местами был вытеснен, местами сохранился, а в случае венгров радикально преобразился. Кельты это ранняя индоевропейская волна Западной Европы, широко расселённая до германского и римского давления. Италики это сложная смесь умбров, осков, латинов, сабинов, этрусков и южноиталийских народов. Германцы — северный индоевропейский массив, физически когда-то очень светлый, но тоже исторически изменчивый. Славяне это восточноевропейский ствол, связанный Причардом с сарматами и, возможно, скифами. Балты это архаичная северо-восточная индоевропейская ветвь. Греки, фракийцы, иллирийцы, албанцы, валахи и малоазийские народы образуют юго-восточный мост между Европой и древней Азией. Главная идея тома не в том, что Причард «нашёл настоящие расы Европы». Наоборот, он постоянно показывает, что настоящая Европа не совпадает с поздними национальными мифами. Испания не просто «иберийская», Галлия не просто «кельтская», Германия не просто «германская», Италия не просто «латинская», Греция не просто «эллинская», Венгрия не просто «азиатская» или «тюркская», Россия не просто «славянская» без северных и финских пластов. Всё гораздо сложнее и запутаннее. Как и раньше, цвет кожи, черты лица, рост, волосы и форма черепа оказываются недостаточными для определения происхождения.
В предуведомлении к четвертому тому Причард специально говорит, что задержка тома оказалась полезной: он смог использовать для этнологической карты новейшие данные Александра фон Гумбольдта о физической географии Азии, а расположение племён и мест сверял по картам д’Оссона и Клапрота. Причард превращает Азию в главный полигон проверки своей теории. Иран показывает древний арийский ствол, но не в виде европейской белой фантазии, а как горно-платформенную западноазиатскую систему с персами, курдами, афганцами и зороастрийским наследием. Индия показывает, что индоевропейский язык может жить в тёмных телах, а арийская культура может накладываться на более древние дравидийские, горные и островные пласты. Кавказ показывает силу горной изоляции и языковой дробности. Великая Татария показывает, как кочевой образ жизни сохраняет туранский тип, а оседлость и цивилизация его меняют. Китай, Корея, Япония и Индокитай показывают огромный восточноазиатский переходный мир, где физический тип, язык и культура не всегда совпадают. Сиро-арабские народы показывают, что даже такая прочная языковая семья, как еврейско-арабско-арамейская, не равна одной «крови» или одному физическому облику.
Пятый и последний том по своему замыслу должен стать финальной проверкой общей теории. Если даже самые рассеянные островные народы Великого океана и народы Нового Света не требуют гипотезы отдельных человеческих видов, значит, моногенистская схема выдерживает почти полный этнографический охват мира. Океания и Америка окончательно закрепляют его главную линию против расового эссенциализма. В Океании один язык может соединять народы от Мадагаскара до острова Пасхи, несмотря на огромные расстояния и разницу физического облика. В Меланезии сходство цвета и волос не создаёт одной простой расы. Австралийцы и альфуры показывают, что изоляция и бедность культуры не равны отдельному человеческому виду. В Америке общее сходство народов реально, но оно не отменяет огромного разнообразия языков, государств, религий, цветов кожи, черепных форм и культурных уровней. Мексика и Перу показывают, что американцы способны к самостоятельной цивилизации; чероки показывают способность к письменному изобретению; южноамериканские данные д’Орбиньи показывают зависимость цвета от конкретной среды, а не от вечной расовой сущности.
Эволюция взглядов Причарда
Хотя главная доктрина у Причарда почти не меняется, и он всегда заявлял, что человечество это один вид, что физические различия рас не доказывают отдельных творений или отдельных видов; что язык, история и география важнее грубой черепомерии, и что «дикость» и «цивилизация» не являются вечными природными судьбами народов. Несмотря на это, некоторые изменения в его взглядах все таки заметны. Между первым и пятым томом меняется центр тяжести доказательства. Причард начинает как врач-натуралист, который защищает моногенизм через наследственность, цвет кожи, форму черепа, климат и аналогии с животными породами. А заканчивает он уже как сравнительный этнолог, для которого главный материал — языки, миграции, мифы, социальные формы, география, историческая память и психология народов.
- Во-первых, он явно принимает концепцию влияния климата, в том числе и на цвет кожи. Не в такой же форме, как у Бюффона, но всё таки Причард пошел здесь на уступки.
- Во-вторых, язык постепенно становится главным доказательством родства народов. Впервые это начинает играть фундаментальную роль в третьем томе, но кульминации достигает в пятом.
- В-третьих, само понятие «расы» постепенно становится менее физическим и более историко-языковым.
- В-четвертых, он всё больше заменяет «естественную историю рас» историей миграций. Постепенно, накапливая все больше материалов, он сильно изменяет свои первоначальные классификации родства народов.
- Пятая эволюция — его антирасистская линия становится шире и увереннее, хотя терминология остаётся старой и местами неприятной.
Но есть и обратная сторона. Причард не становится современным антирасистом. Он сохраняет иерархический язык «дикости», «варварства», «цивилизации», говорит о «моральном характере рас», иногда слишком уверенно связывает быт с физическим типом, пользуется старой физиогномикой, верит в «улучшение» народов через цивилизацию и социальный отбор. Он не разрушает европейскую шкалу развития полностью; он только запрещает превращать её в биологическую кастовую систему.