Основные обобщающие сочинения Огюста Конта написаны между 1844-48 гг., тогда же, когда были написаны ранние работы Маркса, включая «Манифест коммунистической партии». Тогда же был написан и «Манифест демократии» Виктора Консидерана, который я впервые перевёл на русский. К слову, Консидеран был одним из любимых социалистов в глазах Чернышевского, а позже даже Сталину ещё приходилось доказывать, что Маркс не списывал свой манифест с него. Очевидно, что 40-е годы, и оосбенно революции 1848 года — стали неким веховым событием в истории Европы, и особенно в истории европейский левых. Но тут я наткнулся на инфу, что после написания работы «Что такое собственность?» (1840), известнейший анархист Прудон отправил какие-то полемические письма Консидерану и Бланки. Писем я не нашел, но вдруг стало резко интересно, что же вообще написано в известнейшем сочинении Прудона, которого до сих пор мне не приходилось читать целиком. Книгу Прудона, с двумя дополнительными сочинениями, можно скачать здесь.

На страницах своей группы, я уже обращался однажды к фигуре Прудона, в контексте истории эпикурейской философии. Тогда я цитировал более позднего, уже после-революционного Прудона, который высказывался строго против эпикурейской философии атомизма. Это не удивительно, обычное дело для социалистов всех времён, ненавидеть материализм. Но Прудон здесь высказывается и против демократии вообще (чем напоминает Огюста Конта). Скорее всего, как и многие другие мыслители, он стал более правым с возрастом. А высказывание с критикой эпикуреизма, можно считать её своеобразным эпиграфом к этой статье:

«Демократия материалистична и атеистична […] Всеобщее избирательное право есть некий вид атомизма, посредством которого законодатель, будучи не в состоянии заставить народ говорить как единое существо, приглашает граждан выражать свое мнение par tete, ad viritum совершенно так же, как эпикурейский философ объясняет мысль, волю, разум комбинацией атомов. Это — политический атеизм в самом дурном значении этого слова».
(с) Пьер Жозеф Прудон — «Решение социальной проблемы» (1849)

Краткая версия, содержащая пересказ статьи про книгу «Что такое собственность?» (очень сокращенная версия пересказа книги) — по этой ссылке.
Также помимо обзора книги о собственности здесь же сделан обзор на книгу «Порнократия», шедевра анти-феминистической мысли — краткий итог здесь.
И совсем беглый просмотр книги «Философия нищеты» и поздних политических сочинений Прудона — здесь.

Исторический блок сочинения «Что такое собственность?».
О временах и нравах.

Начнем, наверное сразу с предисловия автора. Здесь он признаётся главам Академии, что ещё при поступлении: «Когда я ходатайствовал о вашем согласии на стипендию, я открыто заявил о своем намерении направить все свои усилия на изыскание средств для улучшения физических, нравственных и интеллектуальных условий существования наиболее многочисленного и беднейшего класса населения». Стало быть, ещё в 1833 году Прудон мыслил как социалист. Дальше он выражает ещё одно типичное мнение своей эпохи, которое отлично знакомо нам по творчеству Маркса и Конта: «Будучи убежден, что избавиться от общепринятых избитых взглядов и систем можно, только внеся в изучение человека и общества научные приемы и точный метод, я посвятил год изучению филологии и грамматики». Единственное что, совершенно непонятно, чем тут могла помочь филология, но это тоже звучит вполне созвучно духу эпохи и популярности в это время философов, вышедших из французской «идеологии». Но цель внести научный метод в социальную науку уже здесь отчетливо видна. От филологии он перешёл к метафизике и этике, и, таким образом, Прудон получал вполне обычное академическое образование в духе классицизма (с упором на изучение языков и абстрактные дисциплины). Он упоминает ряд смешных конкурсов Академии на разные социальные темы, где официальная позиция сводилась к каким-то религиозным выводам о падении нравов, как причине большинства зол. И только после этого переходит к самым интересным темам для себя самого. 

«Может ли быть сохранено равенство при помощи права наследования среди граждан, так же как и среди братьев и двоюродных братьев? Словом, может ли принцип наследования сделаться принципом равенства? Резюмирую все сказанное выше в общей формулировке: что такое принцип наследования? На чем основывается неравенство? Что такое собственность? Таков, милостивые государи, предмет сочинения, которое я вам теперь посылаю».

Прудон будто бы собирается защищать коммунистический принцип путем оспаривания права наследования. Однако на самом деле он будет искать компромиссный вариант. Интересно, что Огюст Конт в третьей книге «Общего обзора» высказался в защиту наследования и против коммунистов. В конце предисловия Прудон заявляет об открытой ненависти к юристам, экономистам (школа фритредеров) и церкви (не веры), и в заключение декларирует свой недостижимый план максимум:

«Требуется найти систему абсолютного равенства, при которой все современные учреждения, за исключением собственности или суммы злоупотреблений собственностью: индивидуальная свобода, разделение власти, общественное министерство, жюри, организация администрации и суда, единство и цельность образования, брак, семья, наследование по прямой и боковым линиям, право продажи и обмена, право завещания, право старшинства, — не только нашли бы место, но сами послужили бы, так сказать, средствами равенства; систему, которая лучше, чем собственность, обеспечивает образование капиталов и во всех поддерживает деятельность, которая с высшей точки зрения объясняет, исправляет и дополняет все теории ассоциации, предложенные до сих пор, со времен Платона и Пифагора и кончая Бабефом, Сен-Симоном и Фурье, — систему, которая наконец, сама являясь средством перехода, была бы непосредственно осуществима».

В общем, как и Конт, он хочет сохранить максимум из уже созданного обществом, но при этом сделать общество более социалистическим. Правда Конт собирается сохранить ещё и собственность, при этом строго порицая индивидуализм, а Прудон хотел бы этот последний сохранить, попутно уничтожив собственность. Так что заочно, если судить только по этому заявлению, Прудон выглядит немножечко приятнее.

Однако первый же абзац сочинения Прудона вызывает страшные недоумения. «Если бы мне надо было ответить на вопрос: «Что такое рабство?» — я ответил бы: «Это убийство», и мысль моя была бы сразу же понятна». Он считает, что эта фраза является отличной аналогией для фразы «Что такое собственность? Это кража». Конечно, он все таки объясняет свою метафору про рабство, хотя и утверждает, что она самоочевидная. Но даже если она и понятна (нет), то она совершенно не убедительна. Будучи рабом, я бы все таки посчитал это правовое состояние лучшим, чем реальное умерщвление. А значит, любой кто думает также как и я, здесь решит, что собственность хоть и неприятный институт, но все же получше кражи. Понятно, что слово «рабство» должно сыграть роль, которую сегодня играет слово «Гитлер», и мы должны сразу в ужасе сделать все необходимые выводы. Но как вступление в первом же абзаце это выглядит откровенно слабым приемом. Особенно учитывая, что в следующей паре абзацев Прудон зачем-то оправдываться за свою дерзость и повторяет мантру, что «имеет на это право», что ему не должны указывать и т.д. Хотя мог бы просто заявить что захотел заявить, и закончить на этом.

Прудон, как и Конт (и многие из ранних утопистов), уверен что открыл истину, никому ранее недоступную, и вещает об этом как мессия и пророк, хотя, стоит признать, не настолько ярко выражено, как Конт, и с большим литературным талантом. Он начинает с философии познания, где вроде бы признает научную обоснованность философии категорий, выделяя особенно Аристотеля, Канта, Рида и Кузена (французский Гегель), но тут же утверждает, что вертел их всех на одном месте. Это, конечно, невозможно не оценить похвалой, хотя не совсем понятно, почему и зачем он их отвергает, если дальше все равно рассуждает так, как если бы принимал их позиции. Он всего-то говорит, что принимает их позиции не до конца, в качестве гипотез. Далее Прудон рассуждает о том, что вселенная работает и без науки физики, которая нужна скорее только нашему уму, и напоминает о заблуждениях относительно физики у прошлых поколений. И вообще он пространно рассуждает обо всем и ни о чем. По сути, тактика Прудона это тактика Платона/Сократа. Он обвиняет людей, что они говорят слова, суть которых им не понятна. Обсуждают справедливость и многие другие понятия, не будучи в состоянии дать четкое определение «что есть справедливость» и чего угодно ещё. Его тактика очевидна. Так он хочет перейти к тому, что люди не понимают, что такое собственность, и тем не менее о ней говорят, и говорят нелепости. Он же понял определение, впервые в истории, и наконец-то будет говорить истину, ибо его определение совпало с сутью вещей. При этом разделяя мир людей и мир природы (как делали многие и раньше, и позже; тот же Дюринг спустя 25 лет), Прудон пытается сказать, что ошибки в определениях из мира людей влияют на наши поступки, и как результат на всю нашу жизнь (в отличии от того, как ошибки в физике не влияют на реальную физику). 

Основная же суть первого раздела состоит в том, что Прудон ищет причину несчастий и бедности на земле. Перебирая варианты, он между прочем умудряется похвалить религию и веру в Бога, как врождённую и необходимую для всех вещь, и пытается нам сказать, что причина несчастий кроется совсем не в религии. Здесь он также упоминает «идеолога» де Траси, к которому все социалисты относились с явной антипатией, поскольку он был ещё и «экономистом»: «Такие рассуждения (т.е. о грехопадении и обречённости на страдания) свойственны не одним только богословам; несколько в иной форме они встречаются в сочинениях философов-материалистов, сторонников учения о бесконечной способности совершенствоваться. Дестют де Траси прямо говорит, что пауперизм, преступления, войны являются неизбежными условиями нашего социального строя, неизбежным злом, восставать против которого было бы безумием. Итак, необходимость зла или природная испорченность — в сущности, одна и та же философия». Здесь он обвиняет Траси по такой же модели, которую используют для критики Мальтуса и многих других экономистов-либералов. Хотя по линии борьбы детерминизма и свободы, это скорее хорошая черта Прудона, который предлагает не сдаваться только потому, что нам кажется, будто рабство предопределено. 

Но про отношение Прудона и вообще социалистов к «идеологам» мы ещё поговорим отдельно. А пока продолжаем. Теперь Прудон переходит к истории, и поэтому самое время вспомнить о нашей работе «Маркс не понимает греков», и про статью с критикой исторических взглядов Каутского. Потому что Прудон разделяет весь тот же набор глубочайшего невежества относительно истории античности, мнения о которой он на веру берет из аристократической литературы того времени, где местные консерваторы брюзжали и критиковали мнимое (по их меркам реальное) «падение нравов», как причину гибели всего мира. 

«1800 лет тому назад мир под владычеством цезарей погибал в рабстве, суевериях и роскоши. Народ, опьяненный и как бы оглушенный бесконечными вакханалиями, потерял даже понятие о правах и обязанностях; войны и оргии поочередно истощали его. Ростовщичество и труд машин, т. е. рабов, лишая его средств существования, лишали его в то же время возможности размножаться. Отвратительное варварство воскресало из этой ужасающей испорченности и, подобно разъедающей язве, охватывало обезлюдевшие провинции. Мудрецы предвидели конец империи, но не знали средств предотвратить его. Что в самом деле могли бы они выдумать? Для того чтобы спасти это одряхлевшее общество, нужно было бы изменить объекты уважения и преклонения народа, уничтожить права, освященные тысячелетней справедливостью. Тогда говорили: «Рим победил своей политикой и своими богами; всякая реформа культа и народного духа была бы безумием и святотатством. Рим, милосердный к побежденным нациям, налагал на них цепи, щадя их жизнь. Рабы — наиболее обильный источник его богатства. Освобождение народов было бы отрицанием его прав и разорением его финансов. Рим, наконец, погруженный в наслаждения и пресыщенный сокровищами, награбленными со всего мира, пользуется результатами победы и властью. Роскошь и наслаждения являются наградой за его победы. Он не может ни отказаться от них, ни выпустить их из рук». Таким образом, на стороне Рима были и факты и право. Притязания его оправдывались обычаями и международным правом. Идолопоклонство в религии, рабство в государстве, эпикуреизм в частной жизни — таковы были основы учреждений; коснуться их значило бы поколебать общество до самых оснований и, выражаясь современным языком, раскрыть бездну революции. Вот почему эта мысль никому не приходила в голову; а между тем человечество утопало в крови и роскоши».

Продемонстрировав свою любовь к тому, что написали консерваторы времен Империи, Прудон демонстрирует спасительный выход из этого тупика — обновление нравов при помощи света Христа. Наш спаситель Иисус выдал, по мнению Прудона, неимоверную социалистическую базу (ср. Консидеран), а главное, что он смог привить обществу упадочных эпикурейцев здравые, строгие нравы. Вообще превалирование нравов над политикой — центральная тема всего сочинения Огюста Конта (этот обзор пишется параллельно с работой над Контом, поэтому здесь часто звучат такие параллели и сравнения). В этой теме Прудон, Конт и отчасти Консидеран, внезапно, сходятся. А их критическое отношение к античности и готовность найти больше значимых плюсов в средневековье, находит даже некоторое сходство с мнением Маркса и Энгельса, хотя последние, конечно, уже хотя бы были атеистами.

---

Прудон, правда, всё таки признаёт, что принципы христианства хоть и оздоровили Европу, но не раскрыли полный потенциал Слова Божьего. И дальше присоединяется к критике негативных сторон средневековья, в первую очередь отмечая слабости его интеллектуальной стороны, т.е. теологию и схоластику. Ну а дальше, добравшись наконец до ВФР, он называет события после 1789 года не революцией, а прогрессом. Он поступает так, поскольку для него нет ничего революционного в том, чтобы воля короля заменилась волей народа. Это лишь замена воли человека на волю человека, тогда как надо было перейти к реальному верховенству права, которое писалось бы по строгим законам абстрактного разума. Тогда это была бы революция, считает Прудон. Волю заменил бы разум, а решения человека — закон/истина. Тоже случилось и с собственностью. Вместо революции, т.е. перехода к новому состоянию, победивший в 1789г. народ только распространил право собственности с немногих, на всех. Это прогресс, но совсем не революция. И проблем это не решило. Но уже интересно отметить, что Прудон оформляет это провокативно, намекая, что народ не так уж свят и непогрешим, как это говорят все левые в его (да и в наше) время.

«Справедлива ли власть человека над человеком? Весь свет ответит: нет. Власть человека есть только власть закона, который должен быть справедливостью и истиной. Личная воля не имеет значения в управлении, которое сводится к тому, чтобы, с одной стороны, раскрывать истинное и справедливое и создавать из него закон, а с другой стороны, наблюдать за выполнением этого закона. В данный момент я не рассматриваю вопрос, удовлетворяет ли наше конституционное правительство этим условиям? Не вмешивается ли, например, иногда воля министров в издание и толкование законов? Не заботятся ли наши депутаты во время своих дебатов больше о победе количеством, нежели о победе разумом. Мне достаточно, чтобы признанное понятие о хорошем правительстве было согласно с моим определением. Это понятие вполне точное. Между тем мы видим, что восточные народы считают вполне справедливым деспотизм своего суверена, что у древних и даже у самих философов древности рабство считалось справедливым, что в средние века дворяне, аббаты и епископы считали справедливым иметь крепостных, что Людовик XIV считал себя правым, говоря: «государство — это я», что Наполеон считал неповиновение своей воле государственным преступление. Следовательно, понятие о справедливом, в применении к суверену и к правительству, не всегда равнялось современному понятию справедливости. Оно непрестанно развивалось и все более определялось и наконец достигло той формы, которую оно имеет теперь. Но достигло ли оно своего последнего фазиса? Я этого не думаю. А так как последнее препятствие, которое ему осталось преодолеть, заключается лишь в институте собственности, который мы сохранили, то для того, чтобы закончить реформу правительства, а также и революцию, мы должны уничтожить именно этот институт». 

Рассуждения Прудона о справедливости рассыпаются на целый ряд конкретных вопросов о справедливости того или иного явления. Но повсюду одна схема. Справедливо то, что закон/истина/разум. Несправедливо когда что-то решается волей индивида. Здесь это не накалено до предела, но он мыслит как коллективист/детерминист (т.е. марксист), который выдуманные собой же обезличенные силы ставит выше человека. И для кого только писал свои работы Фейербах…

Критика философов: спиритуалисты, материалисты, эклектики.

Дальше я немного ускорю темп, потому что Прудон просто льет океаны воды, чтобы доказать что свобода, равенство и безопасность — естественные и абсолютные права, а собственность — нет. С таким же успехом можно было бы в этой четверке терминов выделить любой другой, или произвольно увеличить или уменьшить численность «святого» набора терминов. Нет, это ещё не значит, что собственность свята и естественна; просто сам подход к определению абсолютного и естественного понятия ошибочен, а не только одна какая-то категория из этого списка. Прудон будет искать противоречия в определениях собственности из разных законов древнего Рима и Франции, из разных определений философов и т.д., чтобы сделать вывод, что в этой теме нет консенсуса. Заочно допускается, что в отношении той же свободы и равенства консенсус есть, и что всем людям очевидно что это такое — ведь это их естественные права, часть людской природы. Только он не будет, само собой, проверять эту «очевидность» так же, как проверяет в отношении собственности, на то она и очевидная. В общем, это чистой воды риторика, а не серьезный анализ вопросов «естественного» права. Единственное что он смог выдать относительно сильного, так это то, что собственность как принцип рушит равенство как принцип. Но это как бы предпосылка всех коммунистов, и даже не коммунистов, а таких людей как Платон. Это не открытие Прудона, а причина, по которой он вообще взялся за эту книгу. Самая сильная мысль оказалась просто общим местом. Попытка аргументации выглядит интересной, но чтобы она работала, нужно ограничиться уже выбранной им четверкой терминов. Если все четыре определения естественным образом вшиты в нашу природу, то они не должны друг другу противоречить. А если собственность в этой четверке кажется самой лишней, то она явно не естественна, а привнесена извне. Ну а в остальном это просто океаны воды и софизмов.

Говоря о софизмах Прудона, он приводит три позиции философов разных лагерей по поводу естественного права собственности: спиритуалиста (Рид), материалиста (де Траси) и эклектика (Кузен). Первый из них заявляет, что право на то, чтобы добыть средства для удовлетворения потребностей (в этом случае землю) имеет каждый, и что оно прямо связано с правом на жизнь. Он даже заявляет, что сама собственность не естественное право, а условное. И допускает, что земли хватит всем. Более того, он добавляет, что если уже кто-то присвоил землю для себя, то его нельзя лишать средств для пропитания. Но вполне справедливо, чтобы более трудоспособный обрабатывал больше земли и т.д. и т.п. Очевидно, что Рид рисует утопию, где нет ограниченности ресурсов, плюс он подразумевает, что каждый лично занимается обработкой земли. Но поскольку тут не сделано предельно детальных уточнений, Прудон позволяет себе конструировать гипотетические ситуации, которые должны показать ошибочность мнения Рида. Он превращает эту утопию в абсурд, игнорируя все указанные им же (Прудоном) условия Рида. И теперь если человек без ничего (пролетарий) придет к человеку со всем (буржуа), и обратится за помощью, то последний может спокойно отмахнуться от страждущего, ещё и обвиняя его в посягательстве на необходимые для выживания средства, убьет пролетария, защищая свои права, и т.д. и т.п., и это вытекает якобы из принципов Рида, если бы он был последователен. Не скажу, что Рид хорош, и что его определения очень умны. Но то что делает Прудон, это просто передёргивания и демонизация оппонента. Зато Прудон все же показывает, что он сознательный враг индивидуализма, ведь связывает с этим не только собственность, но даже личные характеристики Наполеона, который Прудону не особо приятен. Так что даже по этой линии он не слишком отличается от Конта и остальных социалистов.

Вторым в расстрельном списке Прудона идёт «материалист» Дестют де Траси, чья «беспощадная логика» призвана обосновать собственность как неизбежное зло, присущее нашей природе. Прудон, однако, встречает эту логику с язвительностью, за которой скрывается виртуозная семантическая эквилибристика. Когда Дестют утверждает, что понятия «твое» и «мое» фундаментальны и предшествуют любым законам (как бы ссылаясь на высказывание Руссо о возникновении неравенства, возможно с целью критики руссоизма), то наш критик ловко подменяет контекст. Игнорируя прямую связь личности с плодами её труда, Прудон цепляется за языковые идиомы: раз выражение «мой батальон» или «мой театр» не подразумевает буквального владения людьми или зданием, то и «мое поле» — лишь метафора пользования. Обвинив оппонента в построении теории на «жалкой двусмысленности», Прудон сам совершает подлоги. Изначально это разделение твоего и моего использовалось скорее как отсылка на Руссо, но Прудон вцепился за фразу, вытащил из нее термины, которым дал собственную же трактовку (!), и на основании этой трактовки показал, что Дестют противоречит себе. Театр одного актера. Далее Прудон якобы обращает оружие Дестюта против него самого, используя его же определение социального договора. Если в естественном состоянии («состоянии отчужденности», по Дестюту) царит право силы и неравенство способностей, — чего, впрочем, сам Дестют не говорил, а за него выдумал Прудон (!), — и если общество создается договорами для установления справедливости и равновесия, и договора скорее средство для сдерживания естественного неравенства, а не источник его, как было у Руссо — Прудон задается вопросом, почему же тогда при этом неравенство растет? Почему мы ещё не живем при коммунизме? Здесь он совершает намеренный логический скачок, исключая любые полутона, и делает безапелляционный вывод: единственная цель общества — абсолютное равенство имуществ. Либо война всех против всех, либо тотальное равенство. Идея, что договор обязан лишь регулировать неравенство (и в некоторые периоды истории может не справляться со своими задачами), а не уничтожать его природу, отбрасывается Прудоном как противоречащая логике. Но апогея прудоновская софистика достигает в разборе аргумента о личности. Дестют выводит право на внешние вещи из права человека на самого себя, на свои таланты и способности. Он пишет это в рамках трактата по гносеологии, где показывает как разные понятия возникают у человека, шаг за шагом. Чтобы начать различать своё и чужое — не нужно даже уметь читать, или особо долго жить. Это то, что делают дети в ходе познания мира и самих себя. Прудон же, притворяясь наивным буквалистом, доводит этот тезис до гротеска. Сначала он говорит о бесчеловечности Дестюта, который заявил, что в самом общем смысле нет вообще людей без собственности (т.е. без обладания чем-то). Конечно же Прудон облек это в издевательство над бедняком, которому говорят, что он обладает руками и ногами, обладает голодом и замерзшим телом, и должен радоваться тому, что он теперь собственник. А дальше он заявляет: раз человек не может усилием воли прекратить голод, не может не стареть и не является хозяином своих природных инстинктов, значит, он не властен над своим телом, он лишь «узуфруктуарий» (временный пользователь) собственной жизни. Это очевидное передергивание. Высмеивая Дестюта за смешение «свойства» предмета и «собственности» на него, Прудон сам запутывает читателя, требуя от понятия владения невозможного абсолюта. В завершение, брезгливо отмахнувшись от последователя Дестюта — инженера Дютана, чьи аргументы он сводит к тавтологии «собственность есть право собственности», Прудон оставляет нас перед искусственно сконструированной дилеммой. Он убеждает, что «собственность» на таланты должна компенсироваться перераспределением материальных благ, иначе общество бессмысленно. Так, обвиняя оппонентов в игре словами, он сам строит доказательство на метафорах, подменяя реальные экономические отношения абстрактной игрой в справедливость. 

---

Большая часть примеров Прудона, в том числе и в дальнейшей критике эклектизма Кузена, это наглое передёргивание. Все его оппоненты говорят о том, как собственность возникала на заре появления человечества, и создают абстрактную модель первобытного общества. Им важно только показать, как это все возникает, а дальше уже отдать вопрос на откуп историкам. Но Прудон берет каждый пример, и тут же применяет его к реалиям Франции XIX века, ярко выпячивая, что он реалист, который трезво смотрит на вещи, и что модели возникновения собственности не работают в реалиях современности (что и естественно, ведь это же реалии, где собственность уже давно существует). Легко создавать этот цирк, если никто из его жертв не говорит о реалиях современности, а темой их работ были попытки объяснения того, как собственность возникала, и почему это с их точки зрения естественный и неизбежный процесс. С таким же успехом Прудон мог взять вполне реальное (а не выдуманное философами) право древних германцев или салических франков, приложить их к реалиям Франции и глубокомысленно заявить, что во Франции все работает не так, как во времена Цезаря или Карла. Фактически он это и делает во всех своих примерах. Очень глубоко.

Попутно обнаруживается, что Прудон в целом согласен с концепцией «первобытного коммунизма». И как мы уже видели выше, он вполне разделяет типичные примитивные воззрения на античное рабовладение, и видит главную проблему античности в рабстве. Он оценивает это главным образом с этической точки зрения, и видит определенный прогресс (этический, конечно) в средневековье. Дальше он очевидно ожидает некоторой формы нового коммунизма, путем отказа от собственности. В принципе это очень близко марксистской концепции, где смена формаций в первую очередь подвязана именно к вопросу собственности (триада коммунизм-собственничество-коммунизм2), а на втором уровне уже к форме эксплуатации (рабство, крепостничество, наем), которая линейно прогрессирует под видом роста эмансипации, развития степени свободы. Марксизм, правда, как атеистическая форма социализма, старается не приписывать сюда моральных причин. А большинство утопических социалистов все таки настаивают на роли христианской этики, и предлагают на замену ей ещё более этичную систему нравственности (или немного реже возврат к первоначальному, чистому Христу). Но это все тут маловажно. Я только хочу отметить общий для всех социалистов XIX века вектор развития мысли, который пока ещё только прощупывается. 

В общем, раздел про естественное право собственности он заканчивает обобщением, что если даже бы в начале времен это работало, то в какой-то момент незанятых земель уже просто не станет, и дальше, по мере роста населения, чтобы реализовать свое естественное право на пропитание, землю придется дробить на все меньшие и меньшие куски. А это уже прямым образом нарушает права собственников, даже при условии полного равенства после каждого нового раздела. К этому Прудон и вел, ещё начиная с самых первых своих примеров, этим и закончил. В принципе, это сносный аргумент. Правда он доказывает в лучшем случае только то, что утопическая вера Просветителей в гармонию интересов — ерунда. Но ещё никак не доказывает, что надо обязательно всю собственность отменять. Я то и не против, на самом деле, просто аргументация слабоватая. Зато следующая глава уже интереснее по тематике. Если до этого речь шла о естественном праве и праве по принципу «кто первый занял, того и земля», то теперь речь идёт о праве собственности приобретаемом в результате труда.

Право собственности через труд и право на продукты труда

И сразу же Прудон начинает с софизмов! Вместо того, чтобы рассмотреть право, например, рабочего, на продукты его труда, он просто приводит пример, где абстрактный крупный буржуа рассказывает, что он «тяжело работал» и добился всего своим потом и кровью, игнорируя тот факт что он эксплуатировал рабочих. Ужас, какой нехороший буржуа. Я конечно слышал такие примеры и в XXI веке, но к чему это было? Как на счёт того, чтобы привести пример, где никаких дополнительных рабочих рук не задействовалось, и где труд не наемный? Впрочем, аргументы Прудона все таки универсальные. Например, землю нельзя делить, равно как воздух и воду. Это закон #1. Нельзя потому что все это богом/природой «даровано»; и здесь можно спорить только о том, можно ли делить продукты, полученные в результате труда, но землю не мы создаем, это не наш продукт. Закон #2 ещё лучше. Труд это обязанность, поэтому нечего ждать особой награды за то, что ты не имеешь права не делать. Ну и прочее в таком же духе. В общем, право собственности через труд не работает, потому что не работает. Нечего тут рассказывать. Во всех непонятных случаях Прудон предлагает читать Руссо, которого в одной из метафор он сравнил с пророком, а его работы с Кораном. Основной аргумент Прудона ультимативен и очень прост. Чтобы заработать право собственности трудом, надо уже иметь участок земли для применения этого самого труда, а это возвращает нас к праву завладения и присвоения из предыдущих разделов, так что тут достаточно просто принципа «матрёшки». К тому же, мы рассматриваем только труд пролетария, как всеобщий эталон труда вообще, а пролетарий не имеет земельного участка, так что он и не может приобрести право собственности трудом. Хотя всё это какая-то ерунда, ведь речь как раз о том, что раз трудится — то его; если этого по факту не происходит, то дело в том, что это юридически запрещено, а не запрещено как принцип, это снова разговор о возникновении собственности на заре времен, где Прудон в ответ говорит о реалиях своего времени. Конечно, аргументы седой древности не актуальны, но зачем тогда так обильно эти аргументы приводить, если от них всех можно отделаться одним единственным объяснением. Прудон же не просто говорит, что они не работают в новой эпохе, он иногда даже объявляет разные теории ошибочными, используя обратную логику, раз сегодня не работает — то не работало никогда. Из-за этого создается впечатление, что глупый тут скорее Прудон, чем все те люди, которых он критикует (даже если это не так, и те люди действительно ошиблись).

Дальше он критикует «экономистов», и в частности Сэя, за то, что тот просто постулирует без всяких доказательств право делить землю. А ведь «создатель земли» никому таких прав не давал, говорит Прудон. И много ещё чего пишет в таком духе, подходя к снаряду с разных сторон. Получается что все либералы, которых он упоминал, исходят из того, что первоначально земля была «ничейной», и поэтому, например, когда люди попадают на необитаемую территорию, никакой собственности здесь само собой не было, и она, стало быть, должна возникнуть в ходе взаимодействия этой земли с людьми (так из труда возникает собственность). А Прудон пытается сказать, что вся земля априори принадлежит «обществу», даже ещё и не найденная, при чем это санкция самой «природы» или «бога». Он эту тему детально не раскрывает, но можно предположить, что это касается и необитаемых земель и даже других незаселенных экзопланет, если модернизировать этот вопрос. С такой позицией, где все является априори общественным «потому что потому», действительно, любое нарушение равенства — преступление против самих законов природы. Но он доказывает это только общими фразами о том, что мол преимущество этической аргументации социализма и так всем очевидно.

---

Вообще Прудон больше всего акцентирует на притворном допущении, что все его оппоненты на самом деле правы. Если они правы, и собственность возникла очень давно, и даже если в те времена она ещё не приводила сразу к неравенству, а обездоленный мог найти себе участок подальше от родного села и племени. И если даже по началу ещё нельзя было никого эксплуатировать. Тогда выходит, что это было признание собственности на условиях равенства (в примере с Траси он говорил об этом же состоянии людей ровно наоборот!). И когда люди на это согласились (при том, что это состояние ДО договоров!), то они не соглашались, что их потом лишат базовых средств для добычи пропитания. То есть было равенство собственностей. Но сам принцип собственности приводит к неравенству в дальнейшем. Это в общем-то и говорит тот же де Траси, но он разводит руками, и говорит что никак иначе и быть не могло. Прудон же делает вывод, что раз люди установили собственность ради равенства, а получили обратное, то получается, что «общественный договор» де-факто нарушен, и больше не котируется. Ну и тут мы снова возвращаемся к тому, что равенство наш базовый принцип «потому что потому». Это уже лучше, чем было до этого в процессе самих рассуждений, но почему после этого нужно срочно ликвидировать собственность, а не усилить контроль и перезаключить договор — конечно же, Прудон не объяснит.

А теперь более интересный момент. Прудон проводит строгое разграничение между правом на продукт труда и правом на средство производства. Маркс здесь пускает слезу (или берет на вооружение через пару лет, если конечно у них обоих не было общих источников в социализме прошлых поколений, а это почти наверняка так и было). Прудон признает первое и отрицает второе, что и так понятно из примеров про божий дар, но теперь это оформлено именно в таких онаученных формулировках. Да и аргументация наконец-то стала относительно годной. Он идёт путем ряда аналогий, показывающих, что умелый рыбак не становится собственником того места, где он регулярно садится порыбачить, и не становится владельцем куска реки, и т.д. и т.п. Рыбу он присваивает, но реку нет. Но все же Прудон признаёт, что более умелый земледелец может выручить с земли на порядок больше продукта, чем неумелый сосед, и это будет справедливо.

«Собственность на продукт, даже если она допустима, не влечет за собой собственности на орудия производства этого продукта. Мне кажется, что это положение не требует более пространных доказательств. Существует тождество между солдатом, владельцем своего оружия, каменщиком, владельцем доверенных ему материалов, рыбаком, владельцем вод, охотником, владеющим полями и лесами, и земледельцем, владеющим землею. Все они, если угодно, собственники своего продукта, но ни один из них не является собственником орудий своего труда. Право на продукт труда исключительно; это jus in rе, право на орудия труда общее; это — jus ad rem».

И тут же возникает проблема, которую Прудон никак не затрагивает. Чтобы собрать урожай с определенного участка, надо чтобы этот участок хотя бы год подряд был закреплён за тобой (иначе, если будет постоянная смена участка, то продукт труда надо будет делить банально поровну, иначе ты мог трудится не в себя, а тебя пересадят на участок тунеядца и ты, наработавшись, ещё и ничего не получишь). Выходит, что тут нужно некоторое хотя бы временное право владения. Иными словами, тут заочно допускается аренда, где арендодателем выступает общество. Но проблема в том, что если ты реально более способен, чем твои соседи, то ты получишь больше продукта, а значит в последующем обмене будешь иметь преимущество, сделав запасы там, где другие не могли. Имея стабильное преимущество ты станешь богатейшим человеком деревни и т.д., в общем воспроизводится история аналогичная тому, как собственность возникла в древних общинах. Хочешь не хочешь, но ему придётся вторгаться ещё и в сферу распределения продуктов труда, и в различные институции, такие как семья, наследование и т.д., которые Прудон (как и Конт) все же хочет сохранить. Получается, что ликвидация собственности ради равенства неизбежно вынуждает занимать все более и более коммунистические позиции. Прудон же действительно хочет действовать полумерами, и этим оставляет много проблем позади себя. Так что когда марксисты критикуют мелкобуржуазный социализм, они все таки правы. Это не путь к полноценному пиздецу коммунизму. 

Между делом, проигнорировав описанные выше проблемы, Прудон решает сочинить сказочку о том, как могло бы возникнуть неравенство на самом деле. Особенно примечательна картина, где ещё ничего не подозревающие работники, получившие «помощь» от буржуа, кайфуют от процесса преобразования природы и сожалеют, когда труд закончился. Сразу вспоминается Канарский, который предлагал отменить выходные, отпуска и прочие ужасные вещи для жителей СССР, кайфующих от труда. В остальном же это невероятно примитивная картина с идиллически-наивными простачками, где из первоначально равных условий за считанные недели вдруг появляется богач, способный нанять большинство колонистов поработать на себя. И из появления богача на пустом месте, объясняется дальнейшее неравенство, сделавшее богача богатым, а всех остальных бедными:

«Предположим, что колония, состоящая из двадцати или тридцати семей, поселяется в дикой местности, поросшей лесом и кустарником и уступленной ей согласно договору с туземцами. Каждая из семей обладает известным капиталом, хотя и небольшим, но достаточным для колониста и заключающимся в животных, зерновом хлебе, земледельческих орудиях, а также в небольшой сумме денег и съестных припасов. Разделив весь участок земли, колонисты устраиваются каждый по-своему и принимаются за распашку своих наделов. Но через несколько недель после невероятных, утомительных и почти безуспешных усилий колонисты наши начинают роптать: ремесло их кажется им тяжёлым, условия труда невыносимыми; они проклинают своё жалкое существование. Вдруг один из самых рассудительных в колонии режет свинью, солит часть мяса, а остальную часть решает пожертвовать и отправляется к своим товарищам по несчастью. Друзья, говорит он им, как много вы работаете, как мало достигаете и как плохо вы живёте! Две недели труда довели вас до крайности… Заключим условие, которое все выгоды предоставит вам; я буду вас кормить и поить; в день вы будете зарабатывать столько-то; мы будем работать вместе, и, ей-богу, друзья, мы будем счастливы и довольны.

Могут ли устоять голодные желудки перед таким соблазном? Самые нуждающиеся следуют призыву хитрого предпринимателя. Работа закипает; взаимная помощь, удовольствие быть в обществе, соревнование удваивают силы; дело быстро подвигается вперёд; природу побеждают с песнями и со смехом; вскоре земля меняет свой вид, подготовленная почва ждёт посева. Тогда собственник расплачивается со своими рабочими, они покидают его с благодарностью и с сожалением вспоминают о счастливых днях, проведённых вместе с ним.

Другие колонисты следуют примеру своего предприимчивого собрата и тоже достигают полного успеха; когда им удаётся устроиться, остальные возвращаются к своим участкам и принимаются за раскорчёвку. Но во время раскорчёвки надо чем-нибудь жить. Пока они корчевали у соседа, они у себя не делали ничего, время для посева упущено, один год уже прошёл. Люди рассчитывали на то, что, продав свой труд, они могут только выиграть, сберегая свои запасы и получая сверх того ещё и деньги. Но расчёт оказался неверным. Они создали для другого орудия труда, но для себя не создали ничего; распахивать землю по-прежнему трудно; одежда изнашивается, запасы истощаются, скоро и кошелёк пустеет. Выгадывает от этого опять-таки тот, для кого остальные работали; он один может доставить недостающие припасы, ибо он один имел возможность обработать своё поле. Затем, когда все средства бедного колониста истощены, является, подобно сказочному чудовищу, издали чующему свою жертву, наш прежний доброжелатель. Одному он предлагает снова взять его на подённую работу, другому — продать за хорошую цену часть этой плохой земли, которая лежит и будет лежать втуне. Иными словами, доброжелатель заставляет одного обрабатывать землю другого в его, доброжелателя, пользу. Таким образом, лет через двадцать из тридцати колонистов, обладавших первоначально одинаковыми состояниями, пять или шесть сделаются собственниками всего участка земли, остальные же окажутся ограбленными… самым доброжелательным образом».

В конце-концов Прудон говорит ровно то же что и марксисты. Кто трудится — того и продукт. Раз все продукты производят рабочие, то все, что вообще выпускается, должно принадлежать рабочим. Правда Прудон все же признаёт некоторую долю участия буржуазии, в плане организации поставок и т.д., конечно, значительно меньшее участие, но все же дающее буржуазии право на небольшой процент от общего продукта. Суть похожа — кто не работает, тот не ест: «Вот какое положение предлагаю я. Работник, даже после получения им заработной платы, сохраняет естественное право собственности на произведенную им вещь». Выше мы уже говорили, какие проблемы это вызывает, и как их надо фиксить, чего Прудон не решается сделать. Но интересно не только то, что Прудон постулирует право на результаты труда, а ещё и то, что он вводит понятие воспроизводства человека, т.е. рабочей силы. Правда здесь он пытается сказать, что капиталист обеспечивает только текущие потребности наемных рабочих (с горем пополам), и присваивает то, чем в нормальном состоянии человек должен обеспечить и будущее (хотя бы на месяц вперёд). В норме это мол так и должно быть, не только покрытие текучки, но подготовка следующего цикла.

«И вот этим-то воспроизводительным ферментом, этим вечным зародышем жизни, подготовлением фонда и средств производства капиталист обязан производителю, которого он никогда вполне не вознаграждает. Именно это мошенническое утаивание ведет к объединению трудящихся, к роскоши бездельников и к неравенству условий жизни. В нем-то главным образом и заключается то, что так удачно было названо эксплуатацией человека человеком».
[…]
«Возможно только одно из трех: либо рабочий будет получать свою долю продукта, произведенного им совместно с хозяином, за вычетом своего жалованья, либо хозяин вернет рабочему эквивалент производительных услуг, либо же, наконец, он обяжется давать ему работу всегда. Раздел продукта, взаимность услуг или гарантия постоянного труда — вот что представляется на выбор капиталисту; но очевидно, что он не может исполнить второго и третьего из этих условий. Он не может ни отплатить услугой за услугу тысячам рабочих, которые непосредственно или косвенно создали его благосостояние, ни давать им всем и всегда работу. Остается, следовательно, раздел продукта. Но если продукт будет разделен, то все условия будут равны и не будет больше ни крупных капиталистов, ни крупных собственников».

Раздел продукта по сути самый неудобный из трех вариантов Прудона, как раз таки проще было бы компенсировать вклад из прибыли, что уничтожило бы всю прибыль, но увеличило бы зарплату рабочего на какие-то копейки. Прудон здесь безосновательно отбросил два более-менее адекватных варианта и предпочел им самый неудобный в реализации, возвращающий нас чуть-ли не к бартерной экономике. А в одном из следующих своих аргументов Прудона одновременно невероятно изобретателен и невероятно глупый. Он обнаруживает свойство разделения труда, т.е. что 1000 людей за 20 дней труда тратят времени сколько, сколько один человек за 55 лет жизни. Но в плане итогового результата, за это одинаковое время они могут сделать куда больше продукта, чем этот один человек. Так вот, если оплатить каждому рабочему чисто его индивидуальную рабочую силу, то это будет тоже самое, что оплатить им получку за 55 лет, разделенную на 1000 человек. А как быть с излишком, который получен от самого принципа разделения? Опа. Тут-то рабочих и надули. Согласно Прудону, им честно оплатили усилия на индивидуальном уровне, но проигнорировали их коллективный результат. Это ли не идентичные мысли, которыми пользуется каждый марксист? При чем аргументация тут даже лучше, чем в марксизме. Вместо чисто-бухгалтерского и юридического обмана, который закладывает Маркс, здесь объяснение происходит из неочевидного для отдельных рабочих эффекта масштаба и разделения труда. Но если сходств с марксизмом всё ещё мало, то давайте посмотрим, что Прудон говорит на счёт пресловутой формулы «общественного характера производства и частного характера присвоения»: 

«Если бы, как утверждают и это мы допустили выше, работник являлся бы собственником создаваемой им ценности, то отсюда следовало бы:

1. Что трудящийся приобретает за счет бездеятельного собственника.
2. Что так как производство по необходимости коллективно, то рабочий имеет право на участие в продуктах и в прибыли соразмерно выполненному им труду.
3. Что всякий накопленный капитал, будучи собственностью общественной, отнюдь не может быть объектом собственности частной.

Эти выводы неопровержимы. Их одних было бы достаточно для того, чтобы перевернуть всю нашу политическую экономию, чтобы изменить наши учреждения и законы. Почему те, кто установил самый принцип, отказываются следовать ему? Почему все эти господа Сэи, Конты [Шарль, не Огюст], Геннекены и проч., утверждавшие, что собственность создается трудом, стараются теперь иммобилизировать ее, приписывая ее происхождение захвату и давности? Предоставим, однако, этих софистов их противоречиям и их ослеплению. Здравый смысл народа по достоинству сумеет оценить их увертки. Постараемся просветить народ и указать ему путь. Равенство приближается. Мы отделены от него уже небольшим промежутком. Завтра он будет пройден».

Критика других утопистов и конструирование типичного коммунизма

Но вот Прудон дошел и до конкуренции в левом движе своего времени. Как и Маркс, теперь он нацелен на Фурье и Сен-Симона, чтобы показать, что он в отличии от них — и более коммунист, и более научен, и вообще марксист, а не утопист. 

«Когда сенсимонисты, фурьеристы и вообще все те, кто в настоящее время занимается социальной экономией и реформами, пишут на своём знамени: «Каждому по его способностям, каждой способности по делам её» (Сен-Симон); «Каждому сообразно его капиталу, труду и таланту» (Фурье), они хотя и не говорят этого определённо, но подразумевают, что произведения природы, созданные трудом и искусством, являются вознаграждением, премией, венцом для всякого рода выдающихся и замечательных способностей. Они смотрят на землю как на громадное ристалище, на котором соперничают уже, правда, не при помощи копий и мечей, не при помощи силы и обмана, но при помощи приобретённых богатств, знаний, талантов и даже добродетелей. Одним словом, они и вместе с ними весь свет подразумевают, что наибольшие способности должны получать наибольшее вознаграждение и что — да позволено мне будет воспользоваться коммерческим термином, который по крайней мере не страдает двусмысленностью, — жалованье должно быть пропорционально заслугам и способностям.

Ученики наших двух якобы реформаторов не могут отрицать, что мысль их была именно такова, ибо отрицание это противоречило бы их официальным заявлениям и нарушило бы целость их систем. Впрочем, такого отрицания с их стороны нечего опасаться: обе эти секты считают делом чести возвести в принцип неравенство условий по аналогии с природой, которая, как они утверждают, сама стремится к неравенству способностей. Эти секты надеются только, что благодаря предлагаемой ими политической организации неравенство социальное всегда будет соответствовать неравенству естественному. Что же касается вопроса об осуществимости неравенства условий, я разумею при этом неравенство жалований, то они заботятся об этом так же мало как и об определении способностей.

«Каждому по его способностям, каждой способности по делам её». «Каждому сообразно его капиталу, труду и таланту». С тех пор, как Сен-Симон умер, а Фурье стал противоречить самому себе, никто из их многочисленных сторонников не пытался дать публике научное изложение этого великого изречения, и я готов прозакладывать сто против одного, что ни один фурьерист даже и не подозревает, что этот двусторонний афоризм поддаётся двум различным толкованиям.

«Каждому по его способностям, каждой способности по делам её». «Каждому сообразно его капиталу, труду и таланту». Это положение понято, как говорится, in sensu obvio, т. е. во внешнем, вульгарном смысле, ложно, абсурдно, несправедливо, противоречиво, враждебно свободе, тиранично, антисоциально и возникло безусловно под непосредственным влиянием собственнического предрассудка.

Прежде всего из элементов, получающих вознаграждение, должен быть исключён капитал. Судя по некоторым брошюрам фурьеристов, с которыми я успел познакомиться, они отрицают право завладения и не признают иного принципа собственности, кроме труда. При такой предпосылке они если бы вдумались, то поняли бы, что капитал для своего собственника производит только на основе права завладения и, следовательно, такое производство незаконно. В самом деле, если труд есть единственный принцип собственности, я перестаю быть собственником по мере того, как другой, эксплуатируя моё поле, выплачивает мне за него аренду. Мы доказали это при помощи неопровержимых доводов. То же самое можно сказать относительно всех капиталов. Поэтому поместить капитал в какое-нибудь предприятие — значит, согласно строгому смыслу права, обменять этот капитал на эквивалентную сумму продуктов. Я не буду здесь пускаться в бесполезные рассуждения по этому поводу, тем более что я намерен в следующей главе основательно заняться исследованием того, что называют производством при посредстве капитала. Итак, капитал может быть предметом обмена, но не может быть источником дохода. Остаются труд и талант или, по выражению Сен-Симона, дела и способности. Их я теперь и рассмотрю последовательно».

Здесь он переходит в вопросу о справедливости большей оплаты для более искусного и эффективного рабочего. Выше я сказал, что он не затронул этот вопрос, и будто бы он допустил, что это справедливо. Это сделало бы Прудона непоследовательным коммунистом. Теперь я забираю свои слова назад. Он дошел до этой темы и стоит строго за уравниловку. Как он сам говорит, обращаясь к более эффективным работникам: «Пусть тот, кто кончит свою работу раньше других, отдыхает, если ему угодно, пусть он для поддержания своих сил и развития своего духа, а также для развлечения занимается упражнениями и полезным трудом, он может это делать, не принося никому вреда, но пусть воздерживается от корыстных услуг». Так что Прудон сделал все выводы, я зря быканул. Он прекрасно понимает логику коммунизма. Он даже говорит, что если бы ресурсы земли были бесконечны, и без вреда для других можно было бы расширить свой личный участок, итоговая оплата от «общества в целом», все равно должна быть равной для всех. В принципе, обосновывая почему оплата должна быть равной, он даже вплотную подходит к тезису про абстрактный средний труд, который мы увидим только спустя десятилетия в «Капитале» Маркса. 

«Да, жизнь — борьба, но это отнюдь не борьба человека с человеком; это борьба человека с природой; каждый должен принимать в ней личное участие. Если в этой борьбе сильный помогает слабому, он заслуживает похвалы и любви; но помощь его должна быть принята добровольно, а не навязана насильно, за известную плату. Всем предстоит один путь, не слишком продолжительный и не слишком трудный; всякий выполнивший его получает свое вознаграждение, нет никакой надобности быть первым».

Ну и отдельно хочу отметить, что уже в 1840 году Прудон заявил о научной доказанности того (не ясно кем доказано, но он на что-то ссылается), что при справедливом устройстве общества уже тогда достаточно было бы рабочего дня в 5 часов. Довольно радикальное заявление, но уже лучше, чем в утопиях СССР, где трудится желательно максимально долго, на сколько хватает сил. Но дальше Прудон считает нужным ответить на возможное возражение. Что делать с тяжёлым трудом, например, добычей угля в шахте. Разве справедливо, чтобы шахтер и мойщик автомобилей получал равную плату? Или разве справедливо, чтобы учёный, который капец как напрягается чтобы приобрести знания и сделать новое открытие, получал столько же, сколько мойщик полов? На это он никак не отвечает! Он просто говорит, что если для шахтера его привычное ремесло ебашить киркой, а для писателя писать пером, и оба в принципе не умерли от этого труда, то он де факто одинаково посилен обоим. Никто не лучше другого. А при коммунизме и вообще все смогут быть интеллигентами, даже если работают на шахте. Так что, им платить доплату за интеллигентность?) Нет конечно.

Правда Прудон предлагает равную оплату, а не уравниловку по принципу самого минимума. Он не предлагает аскетизм, и даже осуждает Гракха Бабефа, который мол предлагает именно всеобщую бедность и умерщвление всех, кто чем-то выделяется (что, в общем-то, близко к истине, и слава богу, что Прудон хотя бы от Бабефа отдаляется, это как в наших реалиях XXI-го века топить за Пол Пота). Правда ТУТ ЖЕ Прудон делает вывод, которым и «прославился» в плохом смысле Бабеф, т.е. он признал, что лучше откажется от всех достижений культуры и искусства, чем откажется от принципа равенства. Ну и теперь приведу несколько простых цитат из Прудона, не совсем об этом, а в среднем про всю эту тематику, в том числе про частный характер присвоения в общественном производстве, и про трудовую теорию стоимости и т.д., всё из книги о собственности:

«Иные удивляются тому, что я отказываю гению, знаниям, мужеству — словом, всем достоинствам, пред которыми преклоняется мир, в проявлениях уважения, выражающихся в титуле, власти и роскоши; отказываю в этом не я, но бережливость, справедливость и свобода».
[…]
«Сколько гвоздей стоит пара башмаков? Если бы мы могли разрешить эту столь трудную проблему, мы имели бы ключ к социальной системе, которого человечество ищет уже в течение шести тысяч лет. Перед этой проблемой экономисты приходят в смущение, крестьяне же, не умеющие ни читать, ни писать, не колеблясь отвечают: столько же, сколько можно сделать в одинаковое время и с одинаковыми затратами. Итак, абсолютная ценность вещи определяется временем, затраченным на ее изготовление, и затратами;
— Какова ценность алмаза, который стоило только поднять с земли? — Ценность его равна нулю, ибо он не есть произведение человека.
— Какова будет его ценность, когда его отшлифуют и вставят в оправу? — Она определится временем и расходами, которые потратит работник.
— Почему же алмаз продается за такую дорогую цену? — Потому что люди не свободны; общество должно урегулировать обмен и распределение как самых обыкновенных, так и самых редких вещей, чтобы каждый мог воспользоваться ими.
— Что же такое ценность оценки? — Это ложь, несправедливость, кража».
[…]
«Всякий капитал, как материальный, так и духовный, будучи созданием коллективным, представляет собою, следовательно, и собственность коллективную. […] Изолированный человек может удовлетворить только незначительную часть своих потребностей; вся сила человека в обществе и в разумной комбинации всех человеческих сил; разделение труда и кооперация увеличивают количество и разнообразие продуктов; благодаря специализации приемов, качество предметов потребления повышается. Нет, следовательно, ни одного человека, который не жил бы произведениями многих тысяч различных рабочих, нет ни одного рабочего, который не получал бы от общества все, что нужно для потребления, а вместе с тем и средства воспроизводства. Кто в самом деле может сказать: я один произвожу то, что потребляю, я ни в ком не нуждаюсь».

Прудон решил вспомнить про классический аргумент о том, что если даже равенство установить, люди тут же стихийным образом его разрушат, а значит равенство невозможно по самой природе вещей. Прудон обижен этим аргументом и собирается МАТЕМАТИЧЕСКИ доказать что это не равенство, а как раз собственность в принципе невозможна. Сильный ход, учитывая что она де-факто существует на его глазах. Это обещает быть нудной и на редкость тупой главой, поэтому большой кусок книги я даже конспектировать не буду, если только там не будет чего-то из ряда вон выходящего. Достаточно даже взять уровень его рассуждений из начала раздела, чтобы понять уровень дебилизма происходящего: 

«Доказывая невозможность собственности, я доказываю ее несправедливость; в самом деле:

То, что справедливо, тем более полезно.
То, что полезно, тем более истинно.
То, что истинно, тем более возможно.

Следовательно, все, что выходит за пределы возможного, выходит также и из пределов истины, полезности и справедливости. Следовательно, уже a priori можно судить о справедливости какой-либо вещи по ее невозможности, так что вещь абсолютно невозможная будет в то же время и абсолютно несправедливой».

Напоминает тезис Гегеля про разумное и действительное, но значительно более тупой. В критике экономистов, которую постоянно возобновляет Прудон, помимо Милля, Мак-Куллоха и Рикардо мы видим ссылки и Мальтуса, Сэя, Сисмонди, Смита и многих других. Все эти имена будут основными фигурантами «Капитала» Маркса даже спустя ещё 20-30 лет, хотя казалось бы, должны были появиться и новые звёзды. Это слабая, но все таки зацепка к тому, что Маркс опирался на критическую традицию социалистов как раз 30-40х годов. Вполне возможно, что и часть аргументов была заимствована без чтения первоисточников (такие заимствования вырванных из контекста цитат уже замечались, и не мной). К сожалению, проверять это — было бы слишком трудоёмкой и малополезной работой, поэтому я этого делать не буду. Но, надеюсь, никто не будет удивлён, если окажется что Маркс не мессия, а обычный человек своего времени, который зависит от личного окружения, и к тому же обычный социалист. Не более начитанный, чем тот же Прудон.

«Если бы они [экономисты] ограничились утверждением, что различие в качестве земли было случайным поводом возникновения ренты, но не его причиной, то мы могли бы извлечь из этого простого замечания весьма драгоценные сведения, а именно уяснение того, что принципом установления ренты было стремление к равенству. В самом деле, если право всех людей на владение хорошей землей равно, то никто не может быть вынужден без вознаграждения обрабатывать земли худшие. Таким образом, согласно Рикардо, Мак-Куллоху и Миллю, арендная плата представляла бы собою вознаграждение, имеющее целью уравнять прибыль и труд. Эта система практического равенства, надо признаться, дурна, но намерения были добрые; какой же вывод могли бы сделать из своей теории в пользу собственности Рикардо, Мак-Куллох и Милль? Их теория обращается против них самих и разбивает их».

Прудон в избытке приводит примеры того, как рабочий не может выкупить то, что сам же и производит. Как любой непроизводительный доход является по сути тем, что Маркс позже назовет «прибавочной стоимостью» и т.д. Для социалистов уже в 30-е годы все это является самоочевидными фактами, не требующими дополнительных разъяснений. Но все таки возвращаясь к Прудону, приведу только в виде списка названия подразделов его опровержения собственности:

1 предложение: Собственность невозможна, потому что от ничего она требует нечто.
2 предложение: Собственность невозможна, ибо там, где она признана, производство обходится дороже, чем оно стоит.
3 предложение: Собственность невозможна, потому что при данном капитале производство пропорционально труду, но не собственности.
4 предложение: Собственность невозможна потому, что она смертоносна.
5 предложение: Собственность невозможна, потому что разлагает общество.
6 предложение: Собственность невозможна, ибо она порождает тиранию.
7 предложение: Собственность невозможна, ибо, потребляя то, что она получает, она уничтожает его, сберегая его, она его утрачивает, а капитализируя его, она делает это во вред производству.
8 предложение: Собственность невозможна, ибо ее способность к накоплению безгранична, между тем как материал для этого накопления ограничен.
9 предложение: Собственность невозможна, потому что она бессильна против собственности.
10 предложение: Собственность невозможна, ибо она является отрицанием равенства.

Из забавных наблюдений. Примеры Прудона все таки типичны для социализма того времени и вращаются в первую очередь вокруг земли. Более того, его примеры зачастую подразумевают даже, что бедняк имеет какую-то землю в пользовании, хотя бы даже в аренду. Иными словами, говоря марксистским слэнгом, его примеры мелкобуржуазные, а не пролетарские. Потому, помимо многого другого у Прудона выходит сомнительная схемка. Если не только налоги, но и арендная плата и много чего ещё, что просто нагло обворовывает производителя, создают нисходящую лесенку деградации.

Если у меня забрали 20% произведенного, то в следующий месяц я вступаю на 20% беднее. Вместо 100 единиц я стартую с 80-ю. Но там меня снова «гопают» на 20% и т.д. и т.п. конечно, в реальности такого не было даже в деревне, иначе все крестьяне вымерли бы от голода менее чем за одно поколение. Но сама логика подразумевает, что на свой доход ты закладываешь собственный будущий цикл производства благ. Ты мелкий производитель. Пролетарий же просто стабильно получает свою плату, 100 в первый месяц, 100 во второй и т.д., и грабеж никак не сказывается в новом цикле. Проблема только со стабильностью работы и с инфляцией цен. Это немного разные примеры, но мышление Прудона работает больше на примерах из среды мелких буржуа, хотя он и старается позиционировать себя как защитник пролетариата.

Кроме того, он прямо таки презирает не только экономистов, но и Сен-Симона с Фурье, за то, что они задумали утопию где собственность и иерархия должностей ещё сохраняется. Для Прудона это непозволительно, а вера в то, что это «социалисты» — наносит вред всему движению. Если им поверят, то люди зря потратят целое поколение на заведомо повальную идею фаланстеров и т.д. и т.п., и только разочаруются в социализме. Так что ещё раз, резюмируя идеи Прудона, он последовательный коммунист. Но коммунист до-марксовый, ещё слишком привязанный к аграрной экономике.

Этика, диктатура интеллигенции и научный социализм

Теперь Прудон переходит к психологии, чтобы объяснить естественность и неизбежность равенства. И начинает со сравнения людей и животных. Первая часть пятой главы его книги называется «О нравственном чувстве у человека и животных». Здесь сразу можно вспомнить Кропоткина и его более современных последователей, таких как Франс де Вааль. Человек это животное, общественное животное. Для Прудона это несомненно. Различие нашего ума от ума животных может объясниться чисто количественным образом, а не качественным. Здесь он выступает почти как многократно проклинаемые им эпикурейцы или идеологи, что удивительно хорошо. Он даже готов сравнивать наши добродетели с усложненной формой социального инстинкта. Ну а логика здесь очевидно читается даже из названия раздела. Прудон показывает множество примеров социального поведения животных, чтобы доказать, что это свойство, общее всем живым существам. Правда:

«Следует, впрочем, в интересах справедливости признаться, что эти трогательные проявления товарищества, братства и любви к ближним не мешают животным ссориться, драться и уничтожать друг друга из-за пищи и из ревности. Животные в самом деле чрезвычайно похожи на нас!».

И далее он даже признаёт, что животные в отличии от людей не обладают самосознанием и способностью мыслить (что, как мы уже давно знаем, ошибка). Но главное, что и людям и животным якобы от природы свойственен альтруизм. Итак, теперь, когда Прудон якобы доказал, что собственность противоестественна, и что в ней корень всех зол, мы приближаемся к финалу книги, и заодно к самому интересному.

«Но так как раскрытое заблуждение предполагает по необходимости противоположную ему истину, то я не окончу этого сочинения, не разрешив первой проблемы политической науки, проблемы, которой в настоящее время заняты все умы. Если собственность будет уничтожена, то какова будет форма общества? Будет ли это форма коммунистическая?».

Хотя это было заметно и раньше, особенно в самом начале книги, но теперь Прудон уже прямо заявляет, что собственность порождена коллективной умственной ошибкой неграмотных людей. Это всего-то плод заблуждений. Но дело не только в этом. Человек отличается от животных возможностью сложных рассуждений, созданием категорий и продуманных логических операций. Но ясно, что процесс выделения из мира животных был постепенным прогрессом. Поэтому, во первых, была допущена та самая фатальная ошибка. А во-вторых, человек начал приобретать индивидуальность. Конечно, индивид это причина всех зол, но его появление было неизбежным и естественным результатом развития разума. Вся сложность современного положения вещей, как раз в том, что вредный индивидуализм входит в противоречие с социальной природой человека, мы живём в диалектическом состоянии шизофрении. Однако Прудон намекает, что современные ему коммунисты вместо дальнейшего развития предлагают банально вернуться в примитивное животное состояние, откатиться назад в «первобытный коммунизм». В таком смысле, конечно, Прудон открещивается от коммунистов.

«Чтобы представить все это в виде гегельянской формулы, я скажу: Общность, первая форма, первое проявление общительности, есть первый член социального развития, тезис; собственность, противоречащая общности, есть второй член, антитезис; остается найти третий член, синтез, и мы найдем требуемое решение. И вот синтез неизбежно вытекает из поправки, внесенной в тезис антитезисом. Нужно, следовательно, рассмотреть их характерные черты, и исключить из них все враждебное общительности; соединив оставшееся, мы получим истинную форму человеческого общества».

После такого признания Прудон нападает на коммунистов, сравнивая общность далёкого прошлого с состоянием рабства. Более того, вырождение этого первоначального равенства людей стало возможным из-за господства «права сильного» (а позже «права хитрости» при капитализме), которое Прудон считает варварским пережитком животного состояния человечества.

«И так во всяком данном обществе власть человека над человеком обратно пропорциональна интеллектуальному развитию, достигнутому обществом, и вероятная продолжительность этой власти может быть определена сообразно с более или менее общим стремлением к истинному правительству, т. е. правительству, опирающемуся на данные науки. И подобно тому как право силы и право хитрости уступают место все более и более расширяющемуся понятию справедливости и осуждены раствориться в равенстве, так и суверенность воли уступает место суверенности разума и в конце концов растворится в научном социализме. Собственность и королевская власть разрушаются с самого начала мира; подобно тому как человек ищет справедливости в равенстве, так общество ищет порядка в анархии. Анархия, отсутствие господина, суверена — такова форма правительства, к которой мы с каждым днем все более приближаемся и на которую мы, вследствие укоренившейся в нас привычки считать человека правилом, а волю его законом, смотрим как на верх беспорядка и яркое выражение хаоса».

Вместо старого аграрного коммунизма нам предлагают «научный социализм», который совпадает с анархией (т.е. самоуправлением) основанной на просвещенном разуме. Прудон между тем пишет, что: «У меня под рукой имеется в настоящее время брошюра, автор которой, ярый коммунист, подобно Марату, мечтает о диктатуре». Но Прудон против всякой диктатуры в принципе. Равенство не терпит подобных исключений для особой группы лиц. Даже если кто-то предложит концепцию где «все короли», Прудон и здесь возражает, говоря «никто не король». Но представляя себе общество будущего, он все же не может признать, что самоуправление сможет решить вообще все возможные вопросы организации общества. Поэтому предлагает некие центральные органы планирования, которыми должны быть Академии наук, и решения которых должны опираться на максимально полную статистику по регионам и странам. То есть в каком-то смысле марксисты, «контисты», сенсимонисты и т.д. и т.п., включая уже и Прудона, все же предлагают диктатуру интеллигенции (т.е. самих себя) во благо общества. Прудон тоже делает много оговорок и пытается затушевать эту власть, как и не власть вовсе. Он говорит, что буквально каждый сможет вносить свою лепту, потому что Академия будет ко всем прислушиваться и т.д., но это уже не сможет никого убедить. Народ будет исполнительной властью, а интеллигенция — законодательной. Такие вот дела. Ну и заканчивается книга Прудона молитвой богу равенства. Это не шутка:

«Наступает конец античной цивилизации; земля обновится под лучами нового солнца. Погибнет одно поколение, старые нарушители долга умрут в пустыне, святая земля не покроет их костей. Молодой человек, вас возмущает испорченность нашего века, вас пожирает жажда справедливости; если вы любите родину, если благо человечества вам дорого, то встаньте на защиту дела свободы. Отбросьте ваш старый эгоизм, погрузитесь в поток нарождающегося равенства. В нём ваша душа приобретёт незнакомую ей доселе силу и мощь, дух ваш найдёт в нём источник неукротимой энергии, и душа ваша, быть может уже увядшая, возродится. Пред вашим очищенным взором вся жизнь предстанет в новом свете; новые чувства породят в вас новые идеи; религия, мораль, поэзия, искусство, язык примут более величественную и прекрасную форму. С верою в свои убеждения, с разумным энтузиазмом вы будете приветствовать всемирное возрождение.

А вы, печальные жертвы ненавистного закона, вы, ограбленные и оскорблённые миром насмешливых людей, вы, трудившиеся бесплодно и отдыхавшие без надежды, утешьтесь, слёзы ваши иссякнут. Отцы сеяли в горе, сыновья будут пожинать в радости.

Бог свободы, бог равенства! Бог, вложивший в моё сердце чувство справедливости, прежде чем разум мой постиг её, услышь мою пламенную мольбу! Ты внушил мне всё то, что я написал. Ты создал мою мысль, направлял мои труды, наполнил ум мой любопытством и сердце любовью для того, чтобы я возвестил Твою истину и господам и слугам. Я употребил все данные Тобою силы и способности на проповедь; теперь Тебе осталось довершить своё дело. Ты знаешь, стремлюсь ли я к собственным выгодам или к Твоему, о Бог свободы, прославлению! Пусть память обо мне исчезнет, но пусть человечество будет свободно; пусть я в своей безвестности увижу просвещённый народ; пусть его просвещают благородные наставники, пусть им руководят самоотверженные сердца. Сократи, если это возможно, время наших испытаний; утопи гордость в равенстве; уничтожь идолопоклонство славе, благодаря которому мы живём в унижении, убеди этих бедных детей, что пред лицом свободы нет ни героев, ни великих людей. Внуши могущественному, богатому, тому, чьё имя уста мои никогда не произнесут в Твоём присутствии, отвращение к грабежу; пусть он первый требует возвращения взятого, пусть готовность к раскаянию является для него единственным условием прощения. Тогда великие и малые, учёные и невежды, богатые и бедные сольются в один ненарушимый братский союз и с пением нового гимна воздвигнут алтарь Тебе, Богу свободы и равенства!».

Краткий пересказ статьи

Итак, мы прочитали книгу Прудона «Что такое собственность?» (1840). Для начала я вспомнил цитату Прудона из совсем другого сочинения 1849 года, где он выступил явно против демократии, против индивидуализма и эпикурейской философии атомизма, чтобы сразу было ясно, что это совершенно не дружественный мне мыслитель. В предисловии мы увидели, что он был социалистом с юности, но при этом, как и многие другие, хотел сохранить как можно больше привычных ему элементов общества в своей будущей утопии. Дальше мы увидели, что Прудон во многом сводит все проблемы к логике понятий, и в ошибках разума ищет корень зла, как типичный «просвещенческий» политик. Здесь же обсудили и отношение Прудона к философии, в частности, к «идеологу» де Траси. Он ненавидит Траси не только как материалиста и эпикурейца, но еще и как «экономиста», т.е. либерала. Немного затронули исторические заблуждения марксистов и «контизма» относительно истории античности, и как это все разделяет Прудон, и даже использование «марксистской» исторической триады, которая есть и у Прудона. В связи с этим следует очень примитивная критика представлений XVIII века по теме возникновения собственности и «общественного договора». В дополнение к этому мы увидели, что Прудон вполне допускает некие силы (разума и истины), которые должны управлять индивидами извне, как некое божество, чем тоже напоминает склонность марксизма к детерминизму и коллективизму.

Он рассказывает софизмы про априорность равенства, вводит «марксистские» понятия о праве на продукт труда и запрете на собственность над средствами производства, а также понятия о воспроизводстве рабочей силы. Высказывает формулу диссонанса между «общественным характером производства и частным характером присвоения». Выводит абстрактный средний труд и предлагает уравнение зарплат вне зависимости от качества труда, предлагая внедрить 5 часовые рабочие смены. Он сочиняет нам сказку про идиллию тружеников, которым грустно не работать, и высказывается за трудовую теорию стоимости. Он одинаково презирает как «экономистов» (англ. политэкономия) так и социал-утопистов (Фурье, Сен-Симон). Но будучи последовательным коммунистом, он критикует и коммунистов прошлого (Бабеф и ко). В итоге, на основе аргументов а-ля Кропоткин про альтруизм у животных, Прудон предлагает утопию, где его так называемая анархия будет управляться согласно плану, установленному интеллигенцией, т.е. людьми по типу его самого, и называет это «научным социализмом». Ну и заканчивается книга Прудона молитвой богу равенства. Выше можно прочитать об этом подробнее, а ещё подробнее этого — сама книга.

Манифест против женщин:
«Порнократия» (ок. 1859)

Спойлер: «женский» раздел книги Конта это сплошной сексизм, правда как и все в позитивизме, он «положительный». Конт конечно и не думает, что говорит что-то не так, когда отводит место женщинам на кухне, как главной силе ответственной за дипломатию, успокоение мужского гнева и вообще за всеобщий принцип любви. Женщина у Конта, конечно, по природе во всём хуже мужчин, кроме доброты и заботливости. Но женщина же при этом и олицетворение нравственности. Поэтому женщины должны будут выходить замуж только раз, а в случае смерти супруга быть вечными вдовами, и вообще там много всего невероятно эпичного. По мнению Конта, женщины жесть как горюют по средневековью, постольку там был якобы «культ женщины» и сплошные рыцарские понятия. Поэтому и позитивизм будет культивировать ровно то же самое. Рыцарское отношение и культ женщины, который должен быть ступенькой к основанию Культа Человечества. Но ладно, Конт будет позже. А сейчас я хочу ещё задержаться на Прудоне, поскольку он был автором ещё одного манифеста анти-феминизма с кричащим названием «Порнократия, или женщины в настоящее время» (издана посмертно в 1875 году). Между прочем, есть даже аудиокнига (прикреплена выше)!

Прудон где-то в своих сочинениях специально разбирал вопросы семьи, за что на него напали лево-настроенные женщины. «Порнократия» — ответ на критику, отпор этим женщинам. Прудон недоумевает, как на него вообще могли катить бочку, если он всего-то поставил «вилку», где женщины и мужчины равны, а значит надо отправлять женщин на шахты и в армию, или, если такое предложение не нравится женщинам, то: «Если же они взаимно дополняют друг друга, имея каждый какое-либо специальное преимущество: мужчина — силу, женщина — красоту, — тогда их взаимные права и обязанности должны распределяться иным образом, но только так, чтоб результатом подобного распределения было равенство благосостояния и чести между двумя полами». То есть, если упростить, превращая женщину в домохозяйку, Прудон делает это во имя истинного равенства. Настоящий коммунист. Первый вариант с трудом на шахте якобы совсем бред, а никакого третьего нет. Если отказываетесь от кухонного рабства и сидения за детьми, тогда марш на шахту, срочно!

«Что такое красота, спрашиваете вы презрительно, имеет ли она какую-либо цену в управлении, в хозяйстве или на рынке? Так рассуждает толпа, ценящая только то, что меряется и вешается, так рассуждаете и вы, сударыни».

Критику со стороны феминисток Прудон считает мелкобуржуазной, мелочной, корыстолюбивой (короче, эпикурейской базой). Буквально как Конт, он говорит что красота и женская природа делают женщину даже лучше мужчины, но сила их «в другом». Все сводится к тому, что сила женщин в управлении мужиком. Но также и к тому, что красота это добродетель, идеал, т.е. важная часть нравственного мира. А нравственное важнее материального. Или, как ещё говорит Прудон: «Я пытался в специальном этюде объяснить роль и значение идеала в жизни человечества; я приписывал ему ту подготовляющую движение силу (grâce prémouvante), которою некоторые ученые стараются объяснить успехи человечества; я говорил, что человек, лишенный этой способности идеализации, не заботился бы о сохранении своего достоинства, оставался бы глух к голосу своей совести; позже, сделав женщину живым воплощением этого идеала, я только выяснил мысль, затерянную до этих пор в туманных абстракциях философов». Читая сочинение Конта, вы увидите там примерно такой же подход к женскому вопросу.

«Наше общественное разложение быстро подвигается вперед; чем более я изучаю его симптомы, тем более я убеждаюсь в том, что семейные нравы составляют основу и охрану общественной свободы, что принципы, которыми уничтожаются права народов, служат вам и вашим корифеям орудием разрушения семьи; что всякая тирания сводится на проституцию и что принцип этой проституции составляет именно то, что вы, сударыни, вместе с Анфантеном и его аколитами, называете освобождением женщины и свободной любовью».

Неожиданно, хваля форму брака, как некий фундаментально необходимый союз силы и красоты (приводится аналогия через силу и материю, но это совершенно неудачно), Прудон противопоставляет этот прочный союз гражданскому обществу: «Этим-то и отличается брак от гражданского общества, которое может быть разъединено и цель которого — выгода. Сила и красота соединяются на совершенно иных основаниях: они не платят друг другу, первая — услугами, вторая — милостями; результаты труда и дары идеала несоизмеримы. Брак, по своей идее, есть союз абсолютно самоотверженный. Удовольствие играет в нем второстепенную роль; всякий обмен богатств, производимых мужчиною, на радости, доставляемые женщиною, всякий торг сладострастием есть уже прелюбодеяние, взаимная проституция. Понимаемый таким образом брак становится для супругов культом совести, для общества же — органом самой справедливости. Подобного рода святой союз супругов если и не сделает их безгрешными, то по крайней мере исключает с их стороны всякую виновность относительно других; тайное же или торжественное соединение мужчины с женщиной, имеющее в виду удовольствие (хотя оно и извинительно иногда), есть обычный притон паразитов, воров, лжецов и убийц». 

Критика гражданского общества, которую мы встречали также у Гегеля, и у многих других консерваторов, это критика либерализма, Гегель правда предлагал всем слиться в высшем единстве через государство, а Прудон предлагает усилить традиционную семью. Но своего врага они видят в одном и том же. И главная проблема гражданского общества, оказывается, его атомизация, поиск выгоды и наслаждений. По сути он даже прямо сравнил гражданское общество с борделем, а любого буржуа — с проституткой. Прямо как Платон в его критике софистов. Но удивительнее всего не то, что очередной коммунист оказывается этическим консерватором (это происходит почти всегда до сегодняшнего дня), а то, что он даже по форме совпадает с христианской концепцией брака.

По сути критикуя общество потребления, Прудон внезапно сводит главную функцию женщины в семье к потреблению того, что производит мужчина. Его произведение просто шедевр мужской ангажированности и глупости, его можно нарезать на цитаты буквально без пауз, каждый новый абзац играет новыми красками. Очень рекомендую прочитать самостоятельно и целиком!

«О сударыни! Я хорошо знаю, что мораль эта покажется вам слишком строгою; вы пренебрегаете силою, а еще более красотою; единственный социальный договор и единственную религию составляют для вас удовольствия и богатство. Признайтесь, однако, что моя теория преданности, при настоящих условиях нашего рода, более способна образовать прочные супружества и нравственное общество, чем ваши эпикурейские теории! Во всяком случае, вы не можете обвинить меня в унижении женщины, — существа, по моему мнению, слабейшего; вы видели, как справедливо я отнесся к ней».
[…]
«Мужчина пашет, сеет, жнет и мелет хлеб; женщина печет пироги; вся жизнь, насколько в нее входит труд, сводится к этому символу: каковы бы ни были в будущем организация, разделение и распределение труда, в конце концов все мужские и женские занятия находятся в соответственной зависимости от плуга и кухни. Покажите мне несправедливость подобного распределения?».

Прудон говорит женщинам, что их место на кухне, превращает в паразитов и «потреблядей», и ещё спрашивает что это им не нравится. Он же спас женщину от всякого зла, и сделал зависимой от милости мужчины. Он же говорит, что мужчина должен отдавать женщине все самое лучшее (правда, тогда это обратное неравенство, но тут ему это не важно). Только что будет, если не все мужчины хорошие люди? Тогда женщинам терпеть рабство? Прудон даже не думает о подобных ситуациях. У него обязательно будет идиллия. 

«Я сказал, как Огюст Конт, и даже лучше его, что женщина, воплощение идеала, обладает высшей натурой, чем мужчина, на стороне которого только преимущество силы; что последний производит только полезности, тогда как первая дает счастье, что женщина должна быть поэтому изъята от всяких производительных трудов, носящих жесткий и отвратительный характер. Я сделал моногамию основным законом соединения полов; я изгнал развод; я подчинил любовь совести и поставил, в действительно достойных браках, последнюю выше первой; все это ради чьей пользы? Очевидно, на пользу женщины — стороны, царствующей посредством красоты, т. е. более подверженной падению».
[…]
«Я говорю, что царство женщины — семья; что сфера ее деятельности у домашнего очага; таким образом, мужчина, в котором женщина должна любить не красоту, а силу, будет все более и более развивать свое достоинство, свою личность, свой характер, свой героизм и справедливость, и я нападаю на централизацию, функционализм, финансовый феодализм, постоянное военное положение именно ввиду того, чтоб сделать мужчину храбрее и справедливее, женщину же все более и более королевой. Ввиду этого я ратовал в 1848 году против восстановления империи, требовал экономических реформ, уничтожающих пауперизм и преступления, водворяющих мало-помалу господство полной свободы и ведущих прямо к реставрации семьи и к славе женщины. Я бичевал, насколько у меня хватало энергии, обольщение, прелюбодеяние, растление, содомизм, проституцию, одним словом, все преступления против брака и семьи или, вернее сказать, против женщины. Я видел в них признаки и орудия деспотизма; я не понимаю, почему мои слова показались вам подозрительными? Если я, согласно многим авторитетам, и прощал до известной степени конкубинат [прим. гражданский брак], то это только в интересах самих женщин. Я не сомневаюсь, что другой мог сказать больше и лучше меня; я говорил, как мог, и, поискав вокруг, даже углубившись в прошлое, вы не найдете ни одного писателя, который бы так близко принял к сердцу сторону женщин, как я. К чему же вы старались утопить меня в целом море оскорблений? К чему называли вы меня мужиком, ослом, подлецом?».

Первая глава была посвящена преимущественно нытью и оправданиям. Прудон оскорблен, что его, величайшего феминиста современности облили грязью какие-то дамочки. Уровень оправданий мы уже видели. В конце он привел фрагмент письма в свой адрес, где его благие намерения даже признали, но сказали что он ещё очень патриархален и одной только красивой картинки из рыцарских романов — мало. В том же письме женщины допустили, что они могли бы и бицепсы накачать, была бы только в этом необходимость, и что равенство полов намного ближе, чем он рисует. Но такой дерзости Прудон стерпеть уже не может! Он явно не: «..стал бы утверждать, что женщина равна по силе мужчине и превосходит его красотою; что превосходство ее полное; что мы, сравнительно с нею, существа низшие, одним словом, что женщина, несмотря на свое довольно нескромное любопытство, погубившее человеческий род, дана человеку как искупительница и ангел-хранитель». Забавно, что он не допускает, что и мужчина может быть красив, может быть добр и заботлив, и поэтому между полами возможно равенство. Нет, он боится, что если бы женщины были так же сильны, как мужчины, то они обрели бы полный перевес. И теперь, чтобы поставить выскочек на место, во второй главе Прудон решил по фактам раскидать, в чем мужчины превосходят женщин. И начинает сразу с признания, как в детстве он сотни раз избивал девочек: 

«Возьмите наугад в различных слоях и классах нашего общества двух молодых людей — крестьянина и крестьянку, работника и работницу, «damoiseau» и «demoiselle», возьмите на других ступенях лестницы мужчину и женщину, старика и старуху, отрока и отроковицу или же маленького мальчика и маленькую девочку; заставьте их бороться. Подобного рода опыт может произвести каждый; я сам производил его сотни раз, когда еще был пастухом. Может случиться, что слабый мальчик будет поборот сильной девочкой; но в 99 случаях на сто победа останется за мужским полом. Вот что говорят факты. Наоборот, в такой же пропорции женщина окажется всегда красивее мужчины».

Прудон забыл предложить ещё драку младенцев разного пола. Но Симпсоны уже сделали это, и здесь тоже победил мальчик, а девочка спаслась не силой, а хитростью 🙁

Закончив с аргументами о физической силе, Прудон начинает доказывать умственное превосходство мужчин. Аргумент который он привел, вы будете удивлены, это тот же ходовой аргумент правых, что и сейчас — количество учёных, получивших серьезные награды за достижения в науке: «Вы требуете фактов! Я сразу привел вам 60 000 привилегий на различного рода открытия и усовершенствования, сделанные во Франции мужчинами с 1791 года. Женщинами выдано только полдюжины, да и то на какие-то модные безделушки. Вы требуете фактов! Я приведу вам еще в пример всеобщую биографию; сочтите в ней все лица мужского и женского пола, отличившихся в области философии, права, науки, поэзии, искусства, одним словом, во всех областях умственного труда; я предоставил вам сделать тогда вывод! Кроме этих грубых фактов я приведу вам еще свидетельства, также не лишенные значения. Я цитировал вам мнения всех древних и современных мудрецов, поэтов, теологов, соборов, не принимая, понятно, во внимание всех оскорбительных слов, на которые так нескупы мужчины, когда дело идет о женщине. Все, что было говорено по этому поводу, весьма легко сводится к следующим словам Ламенне». 

Поразительно, что Прудон кидает это в ответ на то, что мол женщины менее преуспевают из-за общественного воспитания, которое отрезает им путь к науке. Речь идёт не о констатации фактически установленной разницы, а о потенциальной возможности равенства, которую искусственно отрезают. Прудон вместо этого занимается констатацией того, что видит вокруг. Ламенне (вики), кстати, если кто не знает, один из крупнейший социалистов Франции 30-40-х годов, христианский социалист, на которого тоже многие левые Европы ссылались как на своего союзника даже в конце столетия. Товарищ также и для Конта, с которым был лично знаком. И что же он там говорит? 

«Я никогда не встречал женщины, которая могла бы в продолжение четверти часа следить за рассуждением. Все они обладают недостающими нам качествами, качествами, полными особенной прелести; что же касается ума, логики, способности связывать мысли, соединять принципы со следствиями и прозревать их взаимные отношения, женщина, даже самая умная, редко достигает высоты мужчины с средними умственными способностями. Это обусловливается, может быть, отчасти воспитанием. Но самая основа различия лежит в самой природе женщины». Отсюда он заключает: «Женщина — легкая, блестящая, грациозная бабочка, которой неотесанные философы предлагают сделаться куколкою».

После чего сам Прудон добавляет от себя: «Я ссылался на признания различных лиц, могущие также играть роль фактов. Я привел вам слова Жорж Санд, Д. Стерн, Неккер де Соссюр, Гизо — знаменитейших женщин нашего времени, наиболее благоприятствующих теории равенства. Все они, с более или менее скрытым, хотя и не совсем уместным неудовольствием, говорят то, что говорил Гегель и Ламенне. Устами этих женщин, лучших и преданнейших представительниц своего пола, вся женская половина человеческого рода признала себя несостоятельною. К чему же после этого искать более подавляющих фактов!». Дальше Прудон переходит к «экспериментальным» доказательствам. Предлагает взять романы мужчин и романы женщин и сравнить их. Женщины пишут с упором на форму, а не содержание, а по содержанию там одна только любовь и сопли. Мало и этого? Он переходит к френологии, толкает теорию различий в структуре мозга, напоминающей мемы про правое и левое полушария (мужчина логик, женщина интуит и т.д.), обнаруживает, что женский мозг легче мужского по массе и делает нужные для себя выводы.

«При равенстве других условий, как говорит Бруссе, где больше количество, там больше и сила; мозг слона или кита, приводимый обыкновенно в пример возражения против френологии, еще ничего не доказывает и не может быть сравниваем, как и мозг других животных, с мозгом человека, вполне отличного по строению и соответствующему более многочисленным и разнообразным способностям. Неужели вы без разбору станете отрицать все выводы френологии?».

А любые попытки возражений он сравнивает с «лаем» мифической Сциллы, который порожден одержимостью страстью. В общем, как я и говорил, книга — шедевр человеческой глупости. Каждая фраза превосходит предыдущую, и это всё лучше читать целиком. Чем пытаться это обозревать и комментировать, лучше приведу избранные фрагменты.

Избранные фрагменты книги

Всякое уклонение от первоначального типа влечет за собою болезнь или уродство [ср. Пятый мемуар Кабаниса]. «Mignon», подражающий женщине, столь же отвратителен, как и негр с лицом гориллы; женщина, носящая бакенбарды и усы, еще более отвратительна. Потому-то мнимая ученая, догматизирующая, проповедующая, пописывающая, как, например, вы, госпожа Женни д’Е, женщина, повторяющая ежеминутно: я учу, я утверждаю, я излагаю, я допускаю, я предполагаю, я отрицаю, я пишу, я объявляю; женщина, украшающая себя философской бородой, превращающая метафизику в какой-то непонятный лепет, старающаяся опровергнуть непонятные для нее теории, которые вдобавок она бессовестно обкрадывает, такая женщина, как, например, вы, госпожа J. L., падает и становится уродливой. Есть уродство ума во сто раз хуже уродства тела — уродство, изображенное Мольером в его «femmes savantes» («Учёные женщины») и осыпанное рукоплесканиями публики. Прочтите эту комедию, сударыни; только та женщина может считать себя сделавшею большие успехи в приобретении мудрости, которая хорошенько усвоила себе философию «femmes savantes».

[…]

В деле половых отношений существует закон природы, которому подлежит весь животный мир и заключающийся в том, что самка, побуждаемая половым инстинктом, сама, хотя и не без различного рода ужимок, ищет самца. Женщина не составляет в этом случае исключения. Она по природе одарена большею наклонностью к сладострастию, чем мужчина; во-первых, уже потому, что рассудок и свобода представляют в ней весьма ограниченное сопротивление в борьбе с ее животными наклонностями, во-вторых же, потому, что любовь составляет главнейшее, если не единственное занятие женщины; идеал не всегда предполагает тело. Между прочим, я приводил в доказательство этому: во-первых, раннюю наклонность к кокетству девочек в противоположность антипатии, питаемой к ней мальчиками, и еще чрезвычайную застенчивость молодых людей; во-вторых, законную и незаконную проституцию, несравненно чаще встречающуюся в жизни женщин, нежели мужчин; в-третьих, весьма редкие случаи полиандрии, доказывающие, что мужчина, в известные моменты цивилизации, если и присваивает себе несколько жен (весьма довольных этим), то зато со своей стороны редко соглашается сделаться, в компании других мужчин, собственностью одной женщины; в-четвертых, стремление женщин низвести брак на степень конкубината, делая в нем, согласно вашим теориям, сударыни, господствующим элементом любовь, а не право. Все это вполне согласуется с природой и назначением женщины, и все сказанное мною нисколько не унижает ее. На ее стороне красота и любовь: как же не обладать ей инициативой во всем, что касается любви? Чувство, заставляющее женщину смягчать строгую справедливость мужчины, украшать его жилище, поэтизировать его концепции, то же чувство учит ее рассеивать его мысли — отвлекать его от занятий и борьбы ради иного препровождения времени. Этого требует их обоюдное счастье и общественный порядок. Счастливое состояние! Если только идолопоклонство любви не заставляет забывать их обязанностей относительно общества и собственного достоинства.

[…]

Один человек собственными своими усилиями вряд ли сможет удовлетворять всем своим потребностям; тем более он не может удовлетворять потребностям жены и детей. Ему нужно соединить свой труд с трудом других людей. Отсюда происходит гражданское общество, зародыш которого составляет семья. Это общество имеет свои законы и свое назначение, малоизвестное еще нашей философии; трудно, однако ж, сомневаться, чтоб в его цели не входило, во-первых, увеличение мужского достоинства и свободы, во-вторых, увеличение богатств и, как следствие всего этого, — общее благосостояние. Отношение семьи к государству, одним словом, respublica — вот задача для решения мужскому полу. Женщины принимают в нем весьма слабое участие, только лишь косвенным и тайным образом. Иначе и быть не может! Супруги, как первоначальный орган справедливости, составляют одно тело, одну душу, одну волю, один ум и преданы друг другу на жизнь и на смерть; откуда же может произойти различие в их интересах или в их мнениях?

С другой стороны, политические и гражданские принципы, связывающие семьи, имеют целью установить их солидарность, гарантировать им свободу, труд, торговлю, безопасность, образование, обмен — все, чего они требуют и что лежит в пределах способности человека. Какое же участие может принимать во всем этом женщина? Предположите, что она подает голос в каком-либо народном собрании против мнения своего мужа: не есть ли уже это первая ступень к семейному раздору или даже разводу?

Предполагая, что разум женщины может перевесить разум мужчины, мы идем против целей природы и унижаем достоинство мужчины! Допуская к исполнению общественных обязанностей женщину, предназначенную природой и супружескими законами к занятиям чисто семейным, мы пятнаем семейную честь, делаем из женщины лицо общественное, провозглашаем смешение полов, общность любви, уничтожение семьи, абсолютизм государства, гражданское рабство и шаткость собственности!

[…]

Худший род составляет женщина «esprit fort» [«вольнодумец»], — женщина, пытающаяся философствовать, имеющая отвращение к браку, гордящаяся своим направлением и своею партией. Женщина артистка или писательница романов делается эмансипированной вследствие избытка воображения и чувств. Она бывает увлечена идеалом и сладострастием. В древности к этой категории принадлежала куртизанка; она была также в своем роде артистка. Индийская баядерка, египетская альмея, женщина чайных домов в Японии — тоже артистки. Достаточно бывает иногда доброго слова, сердечного расположения или куска хлеба для того, чтобы обратить их на путь истины. Так поступил Христос с Магдалиною. Они скорее увлечены, чем эмансипированы. Потому-то мужчины и предпочитают их женщинам-стоикам, добродетель которых принимает вид власти. Женщина «esprit fort», эта курица, поющая, как петух, как говорят крестьяне, неисправима. Сердце и ум ее вполне извращены.

[…]

По вашему мнению, не существует ничего достоверного, всеобщего или справедливого. ВСЕ ОТНОСИТЕЛЬНО И ИЗМЕНЧИВО — справедливость, красота и достоинство подобны морским волнам. Утверждать противное, т. е. допускать существование достоверных понятий, всеобщих идей, непреложных принципов справедливости, — значит, по-вашему, искать абсолютное и развращать нравственность; мудрость, по вашему мнению, заключается в умении сообразоваться во взгляде на вещи с обстоятельствами и избирать удобнейшую точку зрения. Пусть будет сегодня республика, завтра — монархия; прежде — брак и семья, потом — свободная любовь; то демократический социализм, то индустриальный феодализм; в средние века — христианство, при Лютере — протестант, при Руссо — деист, в XIX столетии — мальтузианец и биржевой игрок. Выскажите ясно, если вы только понимаете так же ясно, все, что лежит у вас на сердце, пусть каждый судит. Вы называете абсолютным разум, истину, действительность, справедливость, всю нравственность, все законы природы и общества; ваше относительное заключается в пирронизме, в разрушении всего разумного, науки, нравственности и свободы. Для вас, как и для господина Анфантена с его учениками, общество не что иное, как произвол власти, ажиотаж в политической экономии, конкубинат в семье, проституция всеобщей совести, повсеместная эксплуатация легковерия, жадности и других дурных инстинктов человека. Ваша брошюра, в 196 страниц, может служить признаком времени: она ясно указывает нам на то, что разврат проник в ум, сердце и чувства женщины; завтра он коснется и детей.

[…]

Фантастическая школа, образчик бессмысленной метафизики которой дали вы нам, не что иное, как наслаждение, порок, безнравственность, общественное разложение, ПОРНОКРАТИЯ.

[…]

Вы утверждаете, вместе с номиналистами, что общество — пустое слово и что нет общественной единицы и помимо индивида, мужчины или женщины; что пара, образованная их соединением, не есть существо действительное; что нельзя приписывать этой паре какие-либо атрибуты, на основании которых можно было бы рассуждать за или против мужчины или женщины

[P.S. — Какая же базированная эпикурейская женщина. Если всё это реально влияние Анфантена, то я сильно его недооценивал. Зато как же Прудон взбешён, что она обвинила его в поиске абсолюта. Это, если что, наш маленький Платон так доказывает обратное. А на счёт последнего его закидона. Да, он реально утверждает, что в семье происходит реальное создание «андрогина» единого существа одновременно женского и мужского. И здесь он высмеивает критику своей шизы, как номинализм].

[…]

По-моему, общество составляет такое же реальное существо, как и сам человек, образующий его. Это существо, состоящее из людей, но не совсем сходное с ними, обладает жизнью, силой, атрибутами, разумом, сознанием и страстями. Оно обладает также собственными законами и отношениями, подлежащими нашему наблюдению, но которых нельзя вывести из органических и психологических свойств индивида. Его существованием обусловливается множество отношений, совокупность которых называется правом общественным, экономическим, государственным; точно так же, как из изучения способностей отдельного человека вытекает частная, индивидуальная мораль.

Вы, видящие в обществе абстракцию, не признающие в нем ни свойств, ни атрибутов, отрицающие существование всего, что составляет его жизнь и сущность, вы усматриваете в обществе результат известного рода отношений между индивидами, отношений, весьма условных и переменчивых. Не существует ни общественной организации, ни международного права, ни экономической системы; все управляется фантазией, все предоставлено течению обстоятельств, все повинуется воле тех, которых избрал, для управления делами, случай, каприз толпы, развращение или сила.

[Прим. Интересно, что Прудон после 1848 года, с такими аргументами, ещё заявляет о том, что он не коммунист больше. Что коммунисты себя полностью дискредитировали, и что они, растворяя индивида в общественном целом, совершают грубую крайность. В этой крайности его обвиняет наша женщина-критик, и в общем-то верно. Прудон же в ответ обвиняет ее в атомизме, как второй крайности, которая ведёт уже не к коммунизму, а к анархии. Сам Прудон якобы одинаково против того и другого, и как он говорит, правильно поняв диалектику Гегеля, он применяет «триаду», и некий противоречивый синтез двух позиций. Самое смешное, что сразу после этого он снова распинается о том, что «андрогин» вполне реален. Что единство брака это более неразрывное единство, чем «механистическое» соединение двух индивидов и т.д].

[…]

Отрицание законов и типов природы есть признак умственного расстройства. Мы находим его у госпожи Женни д’Е. Что такое прогресс? Возражаете вы (с. 81). Самка гориллы или гиббона не слабее самца, который нисколько не уродливее ее. Адам и Ева также мало различались друг от друга. И вы цитируете по этому поводу стихи Вольтера. И это написали вы, сударыня! Вы оказали весьма мало уважения к вашим предкам; что не помешало вам, однако, укорять меня тем, что я сравнил женщину (эмансипированную, конечно) с мартышкой. Вы, сударыня, смешиваете прогресс с лестницей пород. Все ныне существующие цивилизованные народы прошли много различных ступеней цивилизации: состояние одичалости, варварства, патриархальности и т. д., но каждый остался верен самому себе: германец, грек, кельт никогда не были индейцами племени Ниам-Ниам; индус и ариец никогда не могли сравниться с эскимосами и патагонцами, точно так же, как и семит — с туземцами Новой Голландии. Готтентотская Венера никогда не производила амуров. Расы сильные и красивые вытеснят других; это необходимо; а вы, вы пользуетесь мнимой вероятностью, свидетельствующей только о затмении вашего рассудка.

[Прим. Теперь ещё и расизм. Вообще чем дальше, тем реально градус неадекватности только растёт. Основная часть книги уже закончилась. Дальше идут разные краткие заметки Прудона, которые видимо были черновиком, наброском, то ли к самой книге, то ли к ее продолжению. Но без должной обработки эти фрагменты оказались более шовинистическими, что все что любой из вас мог слышать от современных нацистов].

[…]

Невозможно переменить пол. Мужчина, подражающий женщине, становится мерзким, негодным и нечистым. Женщина, подражающая мужчине, становится уродливой, сумасшедшей, мартышкой и т. д. Женское влияние было одной из причин гибели революции 48 года. Республика пала, лишь только Жорж Санд, женщина и артистка, взялась за сочинение бюллетеней вместе с другим артистом — Жюлем Фавром. Покажите мне мужчину среди временного правительства! Ламартин — артист; Кремьё — артист; Марраст — артист; Луи Блан — артист… Женский элемент преобладал. Я знаю одного мужчину — Араго, но потому-то ему и досталось мореплавание. Против эмансипированных женщин. Вы не нравитесь нам; мы находим вас уродливыми, глупыми и ядовитыми; что вы можете возразить на это? Кому вы стараетесь нравиться? Коту колдуньи, Бельфегору или вашим Кинг-Чарлзам?.. Продолжайте; когда стыдливость вернется к самцам, они потопят вас вместе с вашими любовниками в болоте. Вы ответите, что и мы не нравимся вам? Прекрасно! Начинайте войну! Вопрос решит сила. Эти существа заявляют странные требования. Они желают быть любимыми нами, тогда как мы не находим их даже привлекательными. Они желают прослыть за весталок, тогда как мы вполне уверены в противном.

[…]

Нельзя не допустить, что умственная усталость действует на матку наподобие agnus castus и испанских мушек; этого достаточно для того, чтобы муж, любовник, отец семейства предохранил от нее свою жену, невесту, дочь. Женщина не может уже более делать детей, когда ее ум, сердце и воображение заняты политикой, обществом и литературой. Женщины, у которых отняли стирку белья, хлебопечение и уход за домашними животными, бросили также вязанье и шитье. Мать моя занималась всем этим. Она пекла хлебы, стирала белье, гладила, варила, доила корову, вязала за пятерых и чинила белье. Роль женщины. — Кормилица и родильница. Откуда происходит сходство между ребенком и матерью? Объяснение дается пчелами: здесь влияет пища. Пчелы из одной и той же ячейки производят, по желанию, царицу, трутня или работницу. Quid νero, если первой пищей ребенка будет субстанция самой женщины. Я принадлежу к числу мужчин, которые вполне довольны знаниями женщины, умеющей чинить наши рубашки и готовить нам бифштекс; не знаю, какая женщина может счесть себя оскорбленной этим.

[…]

Если ты, молодой человек, хочешь жениться, то знай, что первое условие твоего счастья заключается в господстве над женою. Если ты, остановив свое внимание на какой-либо женщине и хорошенько разузнав ее качества, не сознаешь себя, согласно совокупности твоих качеств, хоть вдвое сильнее этой женщины, то не женись на ней. Ты должен быть вчетверо сильнее ее, если ты, не имея состояния, получаешь за ней приданое. Ты должен быть всемеро сильнее ее, если она «bel esprit» или обладает талантом; не женись иначе. Нет покоя человеку, непрестанно критикованному; нет достоинства— в противоречии; ему угрожает беда самая постыдная и самая жалкая — украшение рогами. Лучше посещать падших женщин, чем заключить неудачный брак. Нужно, чтоб, насколько это возможно, на твоей стороне была всегда правда. И так как ошибки всегда возможны, чтоб тебе никогда не приходилось слышать ни упреков, ни напоминаний. Если женщина явно оказывает тебе сопротивление, укроти ее во что бы то ни стало.

Для мужчины весьма выгодно, если женщина выходит замуж, полюбив в первый раз; ввиду-то этого он и должен стараться брать ее по возможности девою. Рана закроется, если даже существовали воздыхания по другому, — женщина всегда привязывается к тому, кто первый просветил ее. Можно даровать многое, только не в виде уступки, а из снисхождения. Мужчина — властелин, он должен быть великодушным, но никак не торговцем. Со стороны женщины должно существовать абсолютное доверие к мужу, который должен требовать его; муж не обязан доверять все жене своей. Каждый мужчина имеет тайны, которые он поверяет не жене, а другу. Нужно быть снисходительным, помня, что женщина — существо слабое.

[…]

Женщина — хорошенькое животное. Она любит поцелуи, как козы любят соль. Женщина любит грубость и даже насилие. Романисты и романистки лицемерят, описывая, в свадебный вечер, грубость мужчины и невинность отданной ему молодой девы. В девяноста случаях на сто оказывается простаком муж. Часть женской добродетели обусловливается зверством. Женщина — самка, ищущая самца, но боящаяся его силы и выпускающая когти прежде, нежели отдаться ему. Молодые девушки, под видом брака, мечтают только об объятиях мужчины. И чем скорее это совершится, тем лучше. Не нужно длить время между помолвкой и свадьбой: божественное время, по выражению Грюна. Насытив своего муженька, она, беременная и расслабленная, утрачивает смысл своей жизни, если не возьмет любовника!

[…]

Муж может убить, по строгой справедливости, свою жену в следующих случаях: во-1-х, прелюбодеяния; во-2-х, бесстыдства; в-З-х, измены; в-4-х, пьянства; в-5-х, расточения и кражи; в-6-х, упрямой, повелительной, презирающей непокорности. Муж имеет право суда над своею женой; жена же, по отношению к нему, совершенно бесправна. Подобного рода взаимность была бы вполне несогласима с супружеской субординацией; она заключала бы в себе противоречие.

Обиженная и оскорбленная женщина может прибегать к семейному совету, а через посредство его — и к политической справедливости. Семейный совет должен состоять из членов семьи — отца и матери, дядей и теток, братьев и сестер, двоюродных братьев и двоюродных сестер, совершеннолетних детей и внучат и, за неимением их, из лиц, уполномоченных законом, — мэра и его помощника, мирового судьи и др. Всякий имеет право прибегать к семейному совету. Он созывается председателем по первому желанию жалующейся стороны; председателем избирается лицо или наиболее близкое по родству, или же занимающее наиболее высокое место.

Женщина, испрашивающая себе развод вследствие несходства характеров или насилий мужа, срамит современное общество и служит признаком его упадка. Такая женщина должна быть признана виновною, если только не существует ненависти со стороны ее мужа, если он не безнравствен, не имеет за собой особенных пороков и обладает половой способностью. Только семейный совет имеет право формулировать ее просьбу о разводе.

Оппонентки Прудона и его антисемитизм

Ну и последняя цитата из книги (хотя их там много больше, и все на уровне), это указание на причины всех бед. Главной первопричиной зла оказывается моя философия, т.е. около-эпикурейский сенсуализм.

«Причина зла заключается в учениях сенсуалистических реформаторов — Гельвеция, Сен-Ламбера и др., а в наше время сенсимонистов, фаланстериан, коммунистов, последователей учения Анфантена».

И самое главное, не забывайте, Прудон раз 10 сказал, что ничего оскорбительного о женщинах не говорил. Вообще он женщин боготворит, он главный союзник женщин и феминист. И понять не может, отчего это на него напали какие-то истерички. То, что Конт в своем отношении к женщинам близок к Прудону, понятно не только потому, что сам Прудон сравнивает себя в этом вопросе с Контом, как с хорошим (но недостаточно!) примером. Но ещё, одна из двух женщин, на которых так нападает Прудон, а именно Jenny d’Héricourt (1809-1875) назвала свою книгу «Эмансипированная женщина. Ответ господам Мишле, Прудону, Э. де Жирардену, Легуве, Конту и другим современным новаторам». И здесь Прудон и Конт идут в одном ряду с другими консервативно настроенными личностями. Вторая женщина, нападавшая на Прудона, если кому интересно, это Juliette Adam (1836-1936). Так что оба наших утопических социалиста даже во взглядах со стороны были близки консервативным анти-феминистам. Интересно то, что Маркс критиковал Прудона вполне по делу, как не очень хорошего экономиста в соц. тусовке. Критика Маркса в 1865 году выглядит очень похоже на то, что заметил в своих очерках и я сам. Но при этом он ни слова не сказал про расизм и сексизм Прудона. Ни слова об этом нет и у Герцена, который называет Прудона пролетарским Самсоном. Ни слова и у Чернышевского, который даже очень хвалит Прудона, как редкий пример француза, неплохо шарящего в немецкой философии, и особенно в Гегеле (недостаток Прудона, по мнению Чернышевского, в недостаточном гегельянстве и примесях французской философии…). Чернышевский поет Прудону целые оды, хотя и считает его писателем среднего калибра, как и всех после-гегелевских мыслителей вообще. И я уверен, что это далеко не все, ведь это я просто взял пару книг с полки своей библиотеки и прошёлся по именному указателю. 

В общем, даже после смерти Прудон считается очень крупной величиной в глазах социалистов. А между тем, как мы уже говорили, он был не только сексистом, но и расистом. Он собрал в себе всё худшее, что только можно вообразить из страшилок про социал-дарвинистов. И хотя Прудон не считал антисемитизм основой своего мышления, он все же около десяти раз выражал свои бурные антисемитские настроения в «Записных книжках», в которых на протяжении двадцати лет записывал все, что приходило ему в голову: «Еврей — враг рода человеческого… Эта раса должна быть отправлена обратно в Азию или истреблена… Железом, огнем или изгнанием еврей должен исчезнуть» (Записные книжки, 26 декабря 1847 года). Прудон считал, что еврей олицетворяет зарождающийся капитализм, что евреи — «наглая, упрямая, адская раса», «первые авторы того злого суеверия, которое называется католицизмом» (Записные книжки, 20 февраля 1847 года), что они оказывают разлагающее влияние на общество, не поддаются ассимиляции и являются источником постоянного социального напряжения. Таким образом, Прудон становится одним из предшественников левого антисемитизма (ср. Дюринг, Иван Франко, и на самом деле ещё очень многие). 

---

В своей поздней работе «Война и мир» (1861), Прудон заявил, что «все, что мы, высшая раса, должны делать по отношению к низшим, — это поднимать их до нас, стараться улучшить их». Следуя этой расистской идеологии, Прудон защищал принцип рабства, даже писал: «Кто враги негров? Те, кто, зная это или не зная, неважно, размышляет о том, чтобы они погибли в пучине пролетариата. Кто […] истинные негрофилы? Те, кто, держа их в рабстве, эксплуатируя их, правда, чтобы обеспечить себе пропитание, незаметно улучшают их через труд и размножают их через брак». Выступая против отмены рабства, Прудон предлагал вмешательство государства, чтобы сделать хозяина «воспитателем» для своих рабов. Работа продолжается апологией колонизации, призывая европейцев поселиться в «центре Судана» так же, как они поселились «в центре двух Америк», и утверждая «право» европейцев «заставлять черных людей работать» («La Guerre et la Paix», Livre II, Ch. X, sur Le Droit de la Force, 1861). Конечно, это мнение поддерживали многие писатели XIX века, и куда более левые и прогрессивные, чем Прудон. Бремя белого человека казалось для многих европейцев скорее благотворительной идеей, чем каким-то злом. Но в случае Прудона это не просто какое-то исключение, связанное с общими веяниями эпохи, а просто вишенка на торте из тотального и беспросветного фашизма. И может быть, после этого вы спросите, почему же социалисты так высоко ценили Прудона даже после его смерти? Да потому, что он был выходцем из рабочего класса, но при этом «интеллектуалом». Примерно таким же образом немного позже марксисты начали носить на руках Йосифа Дицгена. А ещё потому, что книга «Что такое собственность?» была хитом, классикой для всех левых. Даже Марксу, при всей его (оправданной) критике, приходилось признавать эту работу в целом неплохой, и есть основания даже подозревать некоторые заимствования у Маркса из работы Прудона. Тем более это касается и социалистов «поменьше».

Краткое содержание обзора

В общем, я даже не знаю как суммировать тот мрак, который представляет из себя «Порнократия» (написана кстати в 1859 году, издана посмертно). Но удобный итоговый пост все таки наверное стоит сделать. С первых же строчек книги мы увидели патриархальную оценку женщин и женского «сравнительного преимущества», состоящего в красоте и улучшении недостатков почти идеального рода мужчин. Практически сразу он объявил главным врагом нравственности и развратителем женщин, певца свободной любви, сенсимониста Анфантена. Как всякий Дугин, Гегель и Платон, наш герой критикует гражданское общество за его атомизацию, и за то, что это порождение богомерзкого либерализма. Более того, писания тех двух женщин, против книг которых Прудон и выступил в своём опусе, он называет «эпикурейскими теориями». Прудон хвастается, что возвысил женщин даже больше, чем сам Огюст Конт, который тот ещё патриархал, и предлагал женщинам возврат к средневековью (и рыцарскому культу женщины), и там же Прудон отводит женщине место чистого потребителя благ, созданных производителем мужчиной. Оказывается, что женщины по самой природе должны быть домохозяйками, и улучшать доблести мужчин. Прудон оскорбился, что феминистки посмели напасть на него, главного защитника женщин во всей Франции, и решил поэтому обстоятельно доказать, что женщины хуже мусора. Женщины не только физически слабее, но и умственно неполноценны. Да и вообще во всём хуже, поскольку в мире телесного и духовного существует тождество. И раз мужчина сильнее, то и во всем остальном он лучше, даже в добродетелях и целомудрии. Женщины компенсируют свои недостатки только тем, что во всех сферах жизни приносят красоту (и в нравственности, и в красивой форме для умственных работ мужа и т.д.).

Отсталость женщин он доказывает даже на примерах строения мозга, ссылаясь в том числе и на модную тогда френологию. Женщина-интеллектуал это смешно, нелепо и уродливо. Сама природа женщины оказывается более животная, чем у мужчины, она более сексозависима, но Прудон подчёркивает, что до сих пор не сказал ничего оскорбительного для женщин. Просто факты. Здесь мы должны согласиться, что это ещё не оскорбительно, потому что дальше будет в разы хуже. Допущение разумной женщины с политическими правами, унижает мужчину. Попытка косить под мужика, это попытка курицы петь как петух. И вообще Прудон заметил, что его критики, будучи женщинами, само собой, не должны быть способны мыслить без мужика. И мужика за их спиной он обнаруживает в Анфантене, как мы уже говорили в начале. А дальше даёт характеристику этой уродливой философии, которая, опять таки, оказывается, около-эпикурейская база. То есть он находит нотки софистики (отрицание Абсолюта и признание относительности), скептицизма, номинализма и конечно же гедонизма. Дальше он защищает платонический реализм, и право верить в общество, как в реальный организм, а не абстрактное понятие. Он обвиняет своих оппоненток в атомизме, и показывает им, как надо правильно использовать учение Гегеля, чьим фанатом Прудон стал ещё в 1844 году.

Мы увидели даже нотки расизма. А потом из его уст полились просто потоки желчи в сторону женщин. Они оказались виновны в падении революции, у женщин от умственной работы возникает болезнь матки, поэтому им лучше вообще не думать. Мужчина должен держать жену в жесточайшей узде. Женщины вообще «хорошенькие животные», и муж в принципе имеет право убить нерадивую жену. А если женщина посмеет пожаловаться на плохого мужа, то она виновата, что выносит сор из избы, и должна быть наказана. Но кто виноват в том, что женщины распоясались, что возник феминизм и какие-то понятия о равноправии и свободной любви? Кто эти уроды, что расшатали все нравы? Это эпикурейские философы сенсуалисты (и Гельвеций, как главная фигура), и набравшиеся у них плохого социал-утописты и даже коммунисты. После этого, упомянув имена главных оппоненток Прудона, мы затронули также антисемитизм (!) Прудона, и защиту рабовладения в его записных книжках. Как будто бы всего того, что он уже наговорил до этого было мало. И подводя итоги, мы попытались дать ответ на вопрос, почему же при таком беспросветном фашизме, его уважали многие передовые социалисты XIX века. 

Философия Нищеты и подведение итогов

Прежде чем закончить с Прудоном, я ещё пересмотрел его «Философию Нищеты» (1847) и книгу позднего периода про рабочие классы, потенцию к переменам и демократию («Решение социальной проблемы» (1849) и ещё по мелочи). Обе они написаны после книги о собственности, в период подготовки революции и в период после нее. Среди позднейших заметок есть и такие поздние, которые написаны им незадолго до смерти и уже после «Порнократии». Цитировать каждую мысль из этих книг я уже не буду, чтобы вы не страдали. Но отмечу, что Прудон очень симптоматично отреагировал на провал 1848 года. Он разочаровался во всеобщем избирательном праве, потому что крестьяне проголосовали за монархию. Отсюда его неприятие демократии вообще. Такой путь прошла наверное значительная часть левых середины XIX века. Но самое смешное здесь другое, дальше он говорит:

«По своему смыслу оппозиция ни под каким предлогом не может представлять народ; этого мало: она не в состоянии быть ему полезной и неспособна служить ни прогрессу, ни свободе. Между тем, как массы пламенно желают реформ, оппозиция взамен всякого облегчения может наградить их только восстановлением старого порядка, то есть, доктринерской реставрацией».

Массы (что это вообще такое?) пламенно желают реформ, но при этом на всеобщей подаче голосов выбирают себе абсолютизм. Подобная шизофрения не редкость для социалистов. Тоже самое и сегодня. Стоит кому-то выйти на митинги, все левые группы тут же орут «народ показал свою волю». Хотя выйти могла совсем небольшая часть населения города, не говоря уже о стране. Всегда оказывается, что воля народа — это воля меньшинства, которое совпадает во мнении с идеями маминого реформатора (а если власть берет меньшинство, которое не совпадает с идеями реформатора, то это узурпация). Всегда оказывается, что этот реформатор против демократии и не верит в народ, как реальное большинство тружеников. Но можно отметить, что эта болезнь очень стара, так же стара как и сам социализм после ВФР.

Одна из его заметок, написанных в 1864 году интересна тем, что кроме отказа от демократии, она предлагает бойкот парламентаризма в принципе. Легитимен только переворот, совершенный не всем народом, а наиболее инициативной и сознательной его частью, пролетариатом (а.к.а. рабочим классом). Прудон констатирует как факт — рост самосознания пролетариата, готовность уже сформулировать свою теоретическую и практическую программу, диаметральную противоположность буржуазии и т.д., даже накаляет борьбу классов до марксистских двух стульев. Скорее всего все это происходит уже под прямым влиянием марксизма, но все же, пока Прудон не говорит ничего такого, под что не подписался бы пост-советский марксист в среднем по палате. Я читаю эти работы немного по-диагонали, так что не слежу строго за логикой, но как я понял, он даже обнаруживает одну из причин, почему народ голосует за аристократию. Это не баг, а фича. Мудрый народ применил принцип «враг моего врага» против буржуазии. Где-то здесь плачет от умиления какой-то Дугин. Очередной социалист признал кровное родство с аристократией и консерваторами, о котором и я уже писал здесь неоднократно, даже на примере марксизма, более прогрессивного чем Прудон. Правда, Прудон хотя и начинает быть похожим на марксиста с точки зрения политической тактики, он все же стал врагом коммунизма, сильнее чем раньше. Идеал Прудона в этой работе — анархизм в том смысле, в котором мы его сегодня и понимаем. Самоорганизация без внешнего принуждения. В этом плане он все же получше большинства социалистов, и того же Конта, например.

---

Я уже не буду дальше копаться в сочинениях Прудона. Вполне достаточно было и обстоятельных обзоров на предыдущие две книги, но стоит отметить, что в «Философии нищеты» Прудон открыто высмеял эпикурейский атомизм, предложив ему на замену представления в духе Аристотеля/Энгельса. Симптоматично, что нападая на атомизм, Прудон расписался в доверии к оккультизму, астрологии и алхимии. 

«Вся наука развивается в течение трех последовательных эпох, которые можно назвать, сравнивая их с великими эпохами цивилизации, эпохой религии, эпохой софистики, эпохой науки [буквально взято из Конта]. Таким образом, алхимия соответствует религиозному периоду науки, позднее названной химией, окончательный замысел которой еще не обнаружен; точно так же, как астрология соответствует религиозному периоду другой научной конструкции, астрономии.

Теперь, после 60-летних насмешек над философским камнем, химики, движимые опытом, больше не осмеливаются отрицать возможность трансформации тел; в то время как астрономы, ведомые механизмом мироустройства, также подозревают о существовании законов его организации (то есть нечто схожее с астрологией). Разве это не тот случай, чтобы сказать, как философ, которого я цитировал ранее, что, если меньшая часть химии отдаляется от теории существования философского камня, ее большая часть, наоборот, приближается к ней; точно так же, если небольшая часть астрономов насмехается над астрологами, ее большая часть астрологам верит? Я, конечно, менее склонен к вере в чудеса, чем большинство атеистов, но я и не могу не думать, что истории о чудесах, предсказаниях, волшебстве и т. п., не что иное, как искаженные рассказы о необычайных эффектах, произведенных определенными скрытыми силами или, как мы привыкли говорить, оккультными силами».

А вот и ещё одно высмеивание атомизма на примере химии Либиха (который в общем-то и сам не был прям атомистом, а скорее был связан с шеллингианской натурфилософией, но то уже ладно):

«Я не намерен положительно высказываться здесь о трансмутируемости тел или обозначать ее как цель для исследований; еще менее я претендую на то, чтобы говорить, каким должно быть мнение ученых по этому вопросу. Я только хочу указать на тот вид скептицизма, который заставляет рождаться в любом непредубежденном разуме самые общие выводы химической философии, или, лучше сказать, несовместимые гипотезы, которые поддерживают эти теории. Химия — это действительно антагонизм разума: со всех сторон она затрагивает фантастику; и чем больше опыт заставляет нас ее узнавать, тем больше она оказывается окруженной непостижимыми тайнами. Это размышление, которое мне только что было навеяно чтением «Записок о химии» г-на Либиха (Париж, Масгана, 1845, пер. Берте-Дюпини и Дюбрей-Элион).

Таким образом г-н Либих, изгнав из науки гипотетические причины и все сущности, допущенные древними, такие, как творческая сила материи, ужас пустоты, ректорский дух (l’esprit recteur) и т.д. (с. 22), немедленно признает, в качестве условия для понимания химических явлений, ряд не менее темных сущностей, — жизненную силу, химическую силу, электрическую силу, силу притяжения и т. д. (с. 146, 149). Это похоже на осознание свойств тел, как осознание психологами способностей души под именами свободы, воображения, памяти и т.д. Почему бы не придерживаться элементов? Почему, если атомы весят сами по себе, как, кажется, полагает г-н Либих, они не могут быть сами по себе электрическими и существовать сами по себе? Любопытная вещь! материальные явления, подобно явлениям разума, становятся понятными, только если предположить, что они порождаются непостижимыми силами и подчиняются противоречивым законам: это то, что появляется на каждой странице книги г-на Либиха.

Материя, по словам г-на Либиха, по существу инертна и лишена какой-либо спонтанной активности (с. 148); как же тогда атомы что-то весят? Разве гравитация, присущая атомам, не является правильным, вечным и спонтанным движением материи? и то, что мы получим в качестве состояния покоя, не будет ли это скорее балансом? Зачем в этом случаем иногда предполагать инерцию, противоречащую определениям, иногда внешнюю виртуальность, о которой ничто не свидетельствует?

Из того факта, что атомы весят, г-н Либих делает вывод, что они неделимы (с. 58). Каково суждение! Гравитация — это только сила, то есть вещь, которая не поддается осмыслению и которая позволяет воспринимать только ее явления; следовательно, это вещь, к которой неприменима концепция делимости и неделимости; и из наличия этой силы, из гипотезы неопределенной и нематериальной сущности мы заключаем, что существует неделимая материальность!

Кроме того, г-н Либих признает, что нашему разуму невозможно представить абсолютно неделимые частицы; он также признает, что факт этой неделимости не был доказан; но он добавляет, что наука не может обойтись без этой гипотезы: так что, согласно признанию мэтров, химия имеет в качестве отправной точки фикцию, которая противоречит разуму настолько, насколько она чужда опыту. Какая ирония!

Массы атомов, говорит М. Либих, неравны, потому что их объемы неравны: однако невозможно доказать, что химические эквиваленты выражают относительный вес атомов, или, другими словами, то, что мы увидим в результате расчета атомных эквивалентностей в качестве атома, составлено не из множества атомов. Все это означает, что больше материи весит больше, чем меньше материи; и поскольку гравитация является сущностью материальности, будет сделан обязательный вывод о том, что гравитация везде идентична сама по себе, в материи также существует тождество; что различие простых тел происходит или из-за различных видов соединений атомов или из-за различных степеней молекулярной конденсации, и что в глубине атомы являются трансмутируемыми, чего г-н Либих не допускает.

«У нас, — по его словам, — нет оснований полагать, что элемент преобразуется в другой элемент (с. 155).» Откуда это известно? Причины веры в это заключение вполне могут существовать и без того, чтобы вы замечали, и нет уверенности в том, что ваш разум находится в этом отношении на уровне вашего опыта. Но давайте признаем отрицательный аргумент господина Либиха, что из этого следует? То, что за пятьдесят шесть исключений, которые до сих пор оставались неснижаемыми, вся материя находится в постоянной метаморфозе. Тогда закон нашего разума предполагает в природе единство вещества, а также единство силы и единство системы; более того, ряд химических соединений и самих простых тел неминуемо приведет нас к этому. Как тогда отказаться следовать до конца пути, открытого наукой, и допустить гипотезу, которая является роковым выводом самого эксперимента?

Так же, как г-н Либих отрицает трансмутируемость элементов, он отвергает спонтанное образование зародышей. Тогда, если мы отвергаем спонтанное образование зародышей, мы должны признать их вечность; и поскольку, с другой стороны, геология доказывает, что земной шар не заселен ничем вечным, мы вынуждены признать, что в какой-то момент вечные зародыши животных и растений вылупились, в отсутствии отца или матери, на поверхности земного шара. Таким образом, отрицание стихийных поколений возвращает гипотезу этой спонтанности: что еще столь ненавистная метафизика предлагает более противоречивого?

Да не верит никто по этой причине, что я отрицаю ценность и достоверность химических теорий, ни то, что атомная теория кажется мне абсурдной, ни то, что я разделяю мнение эпикурейцев о стихийных поколениях. Все, что я хочу еще раз подчеркнуть, это то, что с точки зрения принципов химия нуждается в крайней терпимости, поскольку она возможна только при условии существования определенного количества домыслов, которые противоречат разуму и опыту, и которые разрушают друг друга».

---

Итого, мы детально законспектировали и прокомментировали книги: «Что такое собственность?» (1840) и «Порнократия» (1859). К тому же отдельно добавили анти-эпикурейскую цитату, граничащую в духом нацизма в своем последовательном проведении логики коллективизма. Отдельно рассмотрели некоторые фрагменты про антисемитизм, расизм и поддержку рабовладения. Там же мы вспомнили о том, что Прудона даже после смерти уважали крупнейшие социалисты Европы, в частности, кроме Чернышевского и Герцена, нашли фрагмент украинского социалиста Драгоманова, с его высокой оценкой Конта и Прудона в ряду крупнейших социалистов. Бонусом идёт очередная цитата с критикой демократии и проблемы всех социалистов с очень обтекаемым определением термина «народ». Стихийной близости левых и правых перед лицом общего врага либерализма. И как критика атомизма в очередной раз приводит к вере в мистицизм, алхимию и астрологию.