Автор текста: Friedrich Hohenstaufen
Версия на украинском
Остальные авторские статьи можно прочитать здесь
Итальянский врач Джованни Расори (1766-1837) интересен для нас тем, что он выступал в качестве эдакой итальянской альтернативы для Франсуа Бруссе, но увы, без чрезмерного налета материализма, а скорее в квази-позитивистском духе. Он представляет итальянскую школу контрстимулов, достаточно влиятельную медико-философскую школу в южной Европе, которая по времени возникновения даже опередила бруссеистов. Расори родился и вырос в городе Парма, где он ещё должен был застать влияние школы сенсуалистов, созданной в этом городе в результате личного присутствия там Кондильяка. Имело это влияние на него или нет, но первоначальное образование он получал в университете Пармы, и его результаты были настолько блестящими, что он заслужил внимание Фердинанда, герцога Пармского (того самого, которого воспитывал Кондильяк). Герцог позволил Расори завершить обучение во Флорентийском университете, в Павии, Лондоне и Париже, где он оказался очарованным просветительской и дореволюционной атмосферой. В самой же Парме он был учеником анатома Фламинио Торриджани. Получив неплохое медицинское и философское образование, в том числе и под руководством Лаццаро Спалланцани (см. статья про Просвещение в Италии), Расори быстро прославился, посвятив себя переводу трудов шотландского врача Джона Брауна, который он закончил ещё в 1792 году. После этого карьера Расори развивалась стремительно: вскоре он стал ректором престижного Колледжа Гислиери, а позже, в 1795 году, был назначен профессором медицинской патологии в Павийском университете, а в 1797 году – становится ректором этого же университета.
Важно отметить, что Расори поддерживал идеи самопроизвольного зарождения и трансмутации видов, в связи с чем он даже опубликовал итальянский перевод «Зоономии» Эразма Дарвина в 1805 году. Для того времени это было очень смело, а текст Дарвина мог считаться даже радикальным и опасным с точки зрения консерваторов. Этот перевод был запрещен папским распоряжением в 1817 году, но даже после этого он получил издание в Неаполе, во время революционных движений 1820 года. Сам Расори, будучи ярым противником австрийского господства, добровольно вступил в Цизальпинскую армию Наполеона, и после битвы при Маренго переехал в Милан, где стал врачом Цизальпинской республики, а позже и Итальянской республики. В этом качестве он был направлен в Геную для принятия решений и координации санитарных мероприятий, необходимых для искоренения эпидемии тифозной лихорадки, поразившей город после длительной совместной осады австрийскими войсками и британским флотом. Более чем вероятно, что он мог быть знаком с Бруссе, который в те же годы служил врачом в армии Наполеона, и очень сильно связан именно с итальянскими войсками.
С 1806 года Расори преподавал в Миланской поликлинике и очень долго ничем особенным не отмечался. Он издавал свои лекции, публикуя их в журналах, был достаточно известным врачом, но ничего экстраординарного. Только после первого падения Наполеона, а именно 26 ноября 1814 года Расори был арестован, за участие в собраниях анти-австрийских заговорщиков, более известных как «брешианско-миланский военный заговор». Приговоренный к тюремному заключению, Расори был освобожден в 1818 году, но после этого уже не возобновил преподавательскую деятельность. Он посвятил последние двадцать лет своей жизни изучению и практике медицины в городе Милане, где и скончался в 1837 году.
Помимо юношеских переводов Брауна (1792), его научные и литературные работы направлены на новый тип медицины, который, черпая вдохновение из теорий Просвещения, дистанцируется от традиционных гиппократовских основ, которым оставался верен его соратник по политическим баталиям Пьетро Москати. Его теория контрстимулов, широко обсуждавшаяся в то время, и известная как расоризм, смогла войти в историю медицины, и возможно даже легла в основу физиологической доктрины Бруссе, хотя последний это всячески оспаривал и отрицал. Эта теория, возникшая в результате глубокого пересмотра доктрины Джона Брауна о недостаточной реакции организма на внешние раздражители, приписывает возникновение заболеваний избыточной реактивности живой материи, которая, следовательно, должна быть скорректирована или нейтрализована в противоположном направлении. Согласно Расори, контрстимулы — это активные элементы, присутствующие в организме, действие которых, противодействующее действию стимулов, снижает возбудимость, то есть погашает воспаление. Таким образом, дисбаланс между стимулами и контрстимулами, или, вернее, между избытком или недостатком возбуждения — является основным патогенным фактором в этой теории. Среди средств, которые он использовал в качестве противостимуляторов, были рвотный камень (тартрат сурьмы-калия), наперстянка (дигиталис), гуммигут, а также кровопускание, которое в то время все еще широко применялось в медицине.
Свои основные работы Расори написал почти в последние годы жизни, среди которых важнейшие — «Opusculi di Medicina Clinica» (1830) и «Теория воспаления» (1837). Но в историю медицины он вошел раньше. Не считая переводов Брауна, он известен детальным описанием эпидемии в Генуе около 1800 года, а также лекциями и многочисленными журнальными статьями, которые он писал на протяжении всей своей карьеры. Его наследие было подхваченно и развито такими последователями, как Сиро Борда, Валериано Луиджи Брера и Джакомо Томмазини, благодаря которым школа смогла стать чуть-ли не доминирующей в Италии, и достаточно влиятельной в Испании и Франции.
Однако, сочинения Расори не так уж интересны, как могло бы показаться. Если открыть хотя бы его сборник статей 1830 года («Opusculi di Medicina Clinica»), то в основном это просто компиляции его сочинений и лекций на самые разные темы, написанные преимущественно между 1800-1817 годами. Конечно, от старой гуморальной медицины он уходит. От браунизма берёт деление на стеническое и астеническое состояния организма. От виталистической и «нервной» медицины он берёт внимание к живой системе, и при этом не уходит в неопределённые разговоры о жизненной силе. С физиологической медициной Бруссе его роднит антифлогистический подход, борьба против излишнего умножения метафизических сущностей, требование вскрытий и привязка симптомов к материальному состоянию органов, особенно мозга и лёгких. И в целом Расори выглядит как умеренный союзник для материалистического лагеря. Но у Бруссе центром системы станет раздражение тканей, и прежде всего гастроэнтерит; а у Расори центр — действие средств на общий диатез живой системы. К тому же, Бруссе пытается локализировать болезни, а Расори всё ещё рассматривает их скорее через абстрактные представления о болезнях, как таковых. Они все таки немного отличаются по методу, и действительно Бруссе не только больше философ, но и значительно больше материалист, чем Расори. И здесь стоит немного объясниться. В системе Расори и Томмазини диатез — это общее динамическое состояние организма в целом, определяющее уровень его реактивности на внешние раздражители. Это не конкретная болезнь органа, а базовый баланс или дисбаланс жизненных сил, который нужно выравнивать при помощи как контрстимуляции, так и стимуляции, в зависимости от того, в какую сторону нарушен баланс.
В деле создания этой новой итальянской школы, даже важнее, чем сам Дж. Расори, становится его ученик Джакомо Томмазини (1768-1846), который тоже родился и вырос в Парме, будучи всего на 2 года младше. Так что вероятнее всего они уже с юности могли быть лично знакомы, и одинаково могли находиться под влиянием школы Кондильяка. В 1789 году, в возрасте 20-ти лет, когда только-только начиналась революция во Франции, Томмазини окончил университет во всё той же Парме. После стажировки в местной Пармской больнице он получил стипендию на курсы повышения квалификации по новым медицинским методикам в университетах Павии, Падуи, Болоньи, Пизы и Турина. В рамках повышения квалификации он также совершил учебные поездки за границу, во Францию и Англию. В 1792 году Томмазини был назначен заместителем профессора Кортези на кафедре практической медицины, а в 1794 году он был назначен профессором физиологии и патологии. Его лекции пользовались таким успехом, что ему очень скоро повысили зарплату. Там он занимал кафедру аж до 1815 года, т.е. аж до конца правления Наполеона. Карьеры у них очень похожи, отличается только место преподавания, и здесь Расори, конечно, получил кафедру в более заметном университете.
Как последователь Расори, он был убежденным сторонником новой доктрины, которая тогда возникала в противовес широко распространенной системе Джона Брауна. Но, в отличие от своего учителя и старшего товарища, Томмазини гораздо больше писал, и приложил больше усилий для популяризации контрстимулизма, пытаясь выставить это такой же новой и революционной школой медицины, как и бруссеизм во Франции. Можно даже сказать, что Томмазини сильно сблизил свою школу с позициями Бруссе, и, например, повысил значение т.н. «раздражения» в своей системе. Кроме того, Томмазини более явно зависит от школы Кондильяка и классического сенсуализма, чем его приземленный учитель. Но если говорить в целом, то увы, он был ещё менее радикален, чем Расори, и ещё дальше от материалистического пафоса Бруссе. В каких-то моментах Томмазини даже возвращается назад, к позициям витализма. Немного детальнее мы рассмотрим его учение в конце статьи.
В 1798 году Томмазини женился на Антониетте Феррони. В период Первой Французской империи Пармский университет, заслуживший репутацию превосходного учебного заведения, был закрыт указом, принятым в рамках плана реструктуризации высших учебных заведений. Город Парма поручил Томмазини, вместе с графом Филиппо Линати и банкиром Джузеппе Сервенти, отправиться в Геную, где в то время находился император Наполеон Бонапарт, с просьбой об отмене этого решения. Именно Томмазини, изложив свою позицию с особым красноречием, добился приостановления действия указа. Томмазини был одним из главных редакторов «Журнала медицины и хирургии» (Giornale Medico Chirurgico), издававшегося в Парме с 1806 по 1813 год. Во время правления Наполеона он занимал различные должности: генерального инспектора народного образования, секретаря Совета департамента Таро и члена Совета здравоохранения. Он был одним из первых членов-корреспондентов Болонского медицинского общества. Еще до принятия в это общество, Болонский университет предложил ему перевод из Пармы в Болонью; после долгих переговоров, в 1815 году Томмазини принял кафедру клинической медицины в Болонье, сменив профессора Антонио Теста. В Болонье Томмазини подтвердил необходимость внедрения экспериментального метода в медицинскую практику, что представляло собой радикальный отход от преимущественно эмпирических методов, распространенных до этого. В 1819 году был основан журнал «Nuova Dottrina Medica Italiana», который принял концепции Томмазини.
Примерно в это же время, против всех подобных искусственных теорий, включая и бруссеизм, в 1819 году выступил врач Буфалини с работой «Основы аналитической патологии», утверждая необходимость аналитического и экспериментального метода против всех теоретиков. Правда, Буфалини и сам достаточно консервативен, религиозен, и скорее может считаться позитивистом или научным скептиком, чем материалистом. В 1828 году, когда Бруссе публикует свою самую сильную работу («О раздражении и безумии»), радикализм проявляет себя и среди медиков Италии. Некоторые профессора Болонского университета, включая Томмазини, были обвинены в принадлежности к тайным революционным обществам, и им было предложено уйти в отставку. Они просили о судебном разбирательстве и были оправданы, но Томмазини был озлоблен этим делом, и вернулся в Парму, сославшись на необходимость лечения графа Нейпперга, который действительно был болен в то время. Он вернулся в университет и занимал другие престижные должности, в том числе должность главного государственного врача и врача-консультанта правящей монархини, герцогини Марии Луизы Австрийской. Его также вызывали издалека, в Пезаро, для лечения высокопоставленных лиц, таких как Каролина Английская, и к постели мадам Летиции, матери Наполеона Бонапарта, в Риме.
Джакомо Томмазини был известен как приятный и утонченный оратор, а также как элегантный писатель, владевший как итальянским, так и латинским языками. Он был удостоен многих наград, включая орден Почетного легиона, Константиновский орден Святого Георгия и Золотую медаль за заслуги в области общественного здравоохранения. Томмазини опубликовал множество научных работ и медицинских статей, в том числе:
- Prospectus animalis vitae (Очерк животной жизни, 1794).
- Основы физиологии и патологии (1794).
- Обоснованная история диабета (1794).
- Критические лекции по физиологии и патологии (1802).
- Об американской желтой лихорадке и подобных ей заболеваниях. Патологические исследования (1805).
- О новой итальянской медицинской доктрине (1817).
- О необходимости объединения в медицине философии с наблюдением (1817).
- О достоинстве медицины в Италии (1823).
- О медико-клиническом преподавании в Англии и Италии (в сборнике трудов, Болонья, 1836 г., том VII).
- О воспалении и непрекращающейся лихорадке (в сборнике «Сочинения», Болонья, 1837 г., том X).
Роль итальянских школ
До этого мы уже рассматривали несколько итальянских физиологов начала XIX века — Буфалини, Роландо и Альдини. Все трое были гораздо ближе к тому, что ныне называют «вульгарным материализмом». У Италии была очень сильная линия анатомо-патологического мышления, ведущая свое начало ещё как минимум от Морганьи (1682-1771), врача с мировым именем. Его идея искать болезнь в органах и поражённых тканях, а не в абстрактных сущностях, была одним из оснований всей европейской патологической анатомии, а сам он может считаться прямым предшественником француза Биша. В разделе с описанием итальянского Просвещения, мы уже описывали, какую огромную роль в масштабах всей Европы сыграли открытия Гальвани и Вольта. В каком-то смысле их спор о природе «животного электричества» был одной из разновидностей спора о витализме. Наследники Гальвани ушли в витализм и органицизм (поиск особой «жизненной силы», присущей только живому). Наследники Вольта ушли в редукционизм и физикализм (объяснение всех процессов в организме через физику и химию неорганического мира). В том же обзоре Просвещения мы упоминали, что в Италии работал гуманистически-настроенный психиатр Винченцо Кьяруджи, который предлагал избавление от цепей и насилия в домах для безумных. Он сделал это раньше, чем во Франции это сделает Пинель. И никто не помнит Кьяруджи, но зато все помнят Пинеля. Упомянутый выше Роландо точно также опередил некоторые открытия французов Флуранса и Мажанди, после чего у них даже были длительные споры о первенстве. Но никто уже не помнит Роландо, зато хорошо знают Флуранса. И тоже самое мы видим здесь. Контрстимулизм, пускай и не идентичен бруссеизму, но явно возник раньше и оказал влияние на Бруссе. Италию этого времени сильно недооценивают. И чтобы легче ориентироваться в подобных параллелях, я попросил ИИ составить таблицу по странам для периода 1800-1830х годов:
| Философский вопрос | Французский регион | Английский / шотландский регион | Итальянский регион | Немецкоязычный регион |
|---|---|---|---|---|
| 1. Что такое жизнь: особая жизненная сила или физико-химическая организация? | Бордё, Бартез и Биша — виталистическая линия; Кабанис и Мажанди — более редукционистская физиология | Куллен и Браун — жизнь через возбудимость; Эразм Дарвин — органическая активность; Лоуренс, Беддоуз, Дэви — физико-химический и антивиталистический полюс | Гальвани — животное электричество; Вольта — физикалистская критика особой животной силы; Альдини, Роландо; Томмазини — более органицистская формулировка | Рейль, Рёшлауб, Гуфеланд, Шеллинговская натурфилософская среда; позднее Мюллер как более строгая физиология |
| 2. Что такое болезнь: общее состояние живой системы или локальное поражение органа и ткани? | Бруссе — раздражение и функциональная патология; Биша, Корвизар, Лаэннек, Андраль, Луи — органно-тканевая и клиническая локализация | Браун — общий диатез возбуждения; Хантер и Бейли — анатомо-патологическая линия | Расори и Томмазини — общий диатез и контрстимул; Морганьи, Скарпа, Буфалини, Ланца — органная и анатомическая линия | Рёшлауб и Маркус — теория возбудимости; Меккель, Шёнлейн, Рокитанский — анатомо-клиническая линия |
| 3. Как связаны тело и психика: душа, моральное состояние или функция мозга и нервной системы? | Кабанис — связь физического и нравственного; Пинель и Эскироль — моральная психиатрия; Жорже, Галль, Шпурцгейм, поздний Бруссе — мозг и психика | Тьюк и Конолли — моральное лечение; Комб — популярная френология; Лоуренс — физиологическая антропология | Кьяруджи — ранняя гуманная психиатрия; Роландо — мозг и нервная система; итальянская рецепция френологии | Галль, Шпурцгейм, Рейль, Хайнрот; позднее Мюллер — физиология нервов |
| 4. Что считать научным методом: систему, философскую дедукцию, наблюдение, вскрытие, эксперимент или статистику? | Бруссе — большая физиологическая система; Мажанди — эксперимент; Лаэннек, Андраль, Луи — клиника, вскрытие, численный метод | Браун — системная медицина; Хантер, Бейли, Брайт — клинико-анатомическая линия; Белл и Холл — физиологический опыт | Расори и Томмазини — системная доктрина; Буфалини, Пуччинотти, Ланца — аналитический и антисистемный метод; Гальвани, Вольта, Альдини — опыт | Рёшлауб — философизированная система возбудимости; Гуфеланд — эклектическая осторожность; Шёнлейн, Мюллер — клиника и физиология |
| 5. Что такое человек как объект медицины: организм, личность, пациент, безумный, гражданин, солдат, подданный санитарного государства? | Пинель, Эскироль — безумный как пациент; Бруссе — физическое основание нравственного; Ларрей и Деженетт — военная медицина; Орфила — тело как объект экспертизы | Тьюк — моральная и религиозно-гуманная модель пациента; военно-морская медицина; судебная медицина Кристисона и Тейлора | Кьяруджи — безумный как больной, а не преступник; Расори в Генуе — эпидемия и санитарная администрация; наполеоновские врачи | Рейль — психиатрическая и антропологическая медицина; прусско-австрийская медицинская администрация |
Краткое изложение учения Томмазини
Для обзора идей Томмазини был выбран шестой том его собрания медицинских сочинений, изданный в Болонье в 1834 году и речь «Della nuova dottrina medica italiana» (1817). Речь Томмазини является сжатым манифестом той программы, которая в шестом томе его сочинений разворачивается уже на материале эпидемий и клинических случаев. Сам Томмазини в обращении к болонским коллегам объяснял, что написал эту речь как введение к практическим занятиям, чтобы представить молодым врачам главные элементы современного медицинского рассуждения в их связи с фактами, а иностранцам дать краткое представление о состоянии медицины в Италии. Новая доктрина у Томмазини вырастает из браунианства, но одновременно разрушает его самые опасные положения. Браун использует темы возбуждения, стимула и диатезы; Томмазини сохраняет это как полезный динамический каркас. Но два «идола» Брауна он считает поверженными:
- во-первых, мысль, будто все положительно действующие силы одинаково стимулируют живую фибру;
- во-вторых, учение о «косвенной слабости», из-за которого огромное число болезней объявлялось астеническими и лечилось вином, опием, эфиром и другими возбуждающими средствами.
Против первого положения он выставляет открытие контрстимула, связанное прежде всего с Расори; против второго — доказательство преобладания болезней от избытка стимула и тезис, что всякое воспаление по своей природе стенично, то есть является процессом повышенного возбуждения. Главная практическая мысль Томмазини состоит в том, что врач не должен судить о болезни по внешней слабости. Малый пульс, холодный пот, бледность, прострация и обморочный вид — ещё не доказывают настоящей астении. Под этой физиологической слабостью может скрываться воспалительный процесс, требующий кровопускания, холода, слабительных, рвотных, дигиталиса, тартрата сурьмы, кислот, нитра и других контрстимулирующих средств. Поэтому истинный «термометр диатезы» для него находится не столько в симптомах, сколько в переносимости средств. Чем сильнее диатеза стимула, тем больше больной переносит контрстимулы; при диатезе контрстимула, наоборот, нужны стимулы, а на контрстимулирующие препараты он будет реагировать плохо.
В шестом томе сочинений эта теория получает ряд проверок. В мемуаре о заразных лихорадках Томмазини различает contagio (заразное начало) и эпидемическую конституцию (т.е. общие климатические и просто внешние условия): заразное начало необходимо для распространения петехиальной лихорадки, но массовая эпидемия возникает тогда, когда население получает особую восприимчивость, связанную с атмосферной или общей конституцией. В переписке с Де Маттеисом эта мысль соединяется с флогистической, или воспалительной трактовкой эпидемии тифа. Зараза даёт толчок, но врач лечит вызванный ею процесс в организме. В речи об энтерите Томмазини показывает на тяжёлом клиническом случае, что почти смертельная внешняя слабость на самом деле может быть высшей точкой воспалительного процесса, и поэтому больного спасает не стимуляция, а противовоспалительный метод. В заметке о подагре он очищает старые практики от гуморальных объяснений. Слабительные помогают не потому, что выгоняют «подагрическую материю», а потому, что действуют как контрстимулы и раскрывают воспалительную основу болезни.
Отношение к Бруссе здесь двойственное. Томмазинианцы признают близость французской физиологической школы. Бруссе тоже атакует мнимую астению, ищет за лихорадками реальные воспалительные процессы и переносит внимание с названий болезней на поражение органов и тканей. Но итальянская школа считает себя самостоятельной, и более ранней линией, идущей от Расори, Борды, Бондиоли, Фанзаго, Гуани, Рубини, Джаннини, Канавери и самого Томмазини. Здесь даже проводится различие между методом контрстимулизма и подходом Бруссе к раздражению:
- Раздражение — это локальный, поверхностный процесс. Если устранить внешнюю раздражающую причину, местное нарушение исчезнет само.
- Диатезический процесс — это глубокое изменение состояния всего организма, закрепившееся в живой системе. Его нельзя вылечить локально, оно требует масштабного общего терапевтического вмешательства.
Так что французы могут быть сильнее в локализации воспалений; а итальянцы сильнее в терапевтической логике: их интересует не только место поражения, но и диатеза, переносимость средств, общий фундамент болезни и действия лекарства. Последний крупный текст тома, о целительных силах природы, завершает программу почти по философски. Томмазини отвергает культ природы как внутреннего мудрого лекаря. Организм может сам завершить выздоровление, если болезнь уже сломлена и ткани не повреждены глубоко. Но болезнь тоже есть состояние организма; когда организм болен, его «естественные» движения могут вести к нагноению, гангрене, возврату воспаления или смерти. Поэтому врач иногда должен наблюдать, но иногда помогать, а иногда противостоять самой природе, поскольку она в данный момент «инферма», больна и не способна дать спасительных ресурсов.
В сумме учение Томмазини можно свести к нескольким положениям. Прежде всего, медицина должна быть индуктивной наукой, выведенной из наблюдения и клинического опыта. Болезнь надо понимать как состояние живой организации, а не как словесную сущность. Воспаление сохраняет стенический характер даже у слабого субъекта и даже тогда, когда симптомы внешне похожи на упадок сил. Причина болезни, её название и её симптомы не дают окончательного критерия; решающим становится анализ диатезы и действия лекарств. Контрстимул превращает терапию в способ распознавания патологического фундамента. Раздражение следует отличать от диатезы: местное нарушение может исчезнуть после устранения раздражающей причины, тогда как диатезический процесс требует общего лечения. Старая медицина ценна фактами, но страдает противоречивостью. Браунианство ценно новаторским языком, но опасно своим культом астении и превращением лечения в пьянку; Бруссе ценен идеями о воспалениях тканей, но итальянцы требуют более общей клинико-терапевтической логики. Так Томмазини строит свою переходную школу. Она ещё виталистическая по словарю, хотя и анти-мистическая и эмпирически дисциплинированная. Он стоит где-то между Брауном, Бруссе и австрийской эмпирической школой, и страдает теми же недостатками, что и все остальные догматические систематики, пытающиеся найти универсальный ключ ко всем болезням. Развитие строгих эмпирических методов, основанных на статистике и работе с ещё более точной аппаратурой, полностью уничтожает контрстимулизм Расори-Томмазини, также как они уничтожили бруссеизм во Франции уже к середине 1840-х годов.