Автор текста: Friedrich Hohenstaufen
Версия на украинском и английском языках
Остальные авторские статьи можно прочитать здесь
Следующий в моем списке — итальянский физиолог Луиджи Роландо (1773-1831), изучавший нервные ткани, анатомию головного мозга и локализацию его функций. Это что-то типа френологии, но немного другого типа, более похоже на современную науку. В этой сфере он даже сделал несколько важных открытий, и отдельные участки нервной системы и мозга до сих пор носят его имя. В рамках дискуссии о брауновской доктрине («возбудимости») он исследовал «болезненные силы» и лекарства, способные вызывать возбуждение (ср. Бруссе, Снядецкий). В своих исследованиях Роландо стремился изучить «животную машину» ради медицины и восстановления утраченного здоровья. В действительности, хотя взаимосвязь между стимулами и эффектами и была подчеркнута Джоном Брауном, в терапии она, как правило, игнорировалась, и Роландо намеревался её восполнить. Отложив в сторону исследование «рационального» разума или души, он посвятил себя материальному принципу, лежащему в основе жизненных явлений у животных и растений. С таким подходом к своим исследованиям Роландо отнёс себя к механистической школе XVIII века, хотя и с оттенком гуморализма (ср. Кабанис). Концепции «возбудимости» Брауна он предпочитал собственную концепцию «подвижности», поскольку нервные функции «приводились в движение» стимулами, поддерживая циркуляцию гуморов. Затем эта циркуляция может быть изменена под действием ослабляющих агентов (газов, ядов, холода, избытка калорий, электрических или гальванических жидкостей и т. д.), воздействующих на движение молекул. В этой тяге материи к движению Роландо находил проявление секрета жизни.
Применяя экспериментальный метод, подкрепленный значительными анатомическими знаниями, он проводил эксперименты на полушариях головного мозга, понимаемых как центры интеллектуальных способностей (суждение, мышление, воля), спинномозговой оси, сенсориуме продолговатого мозга и мозжечке, не пренебрегая использованием электростимуляции гальваническим током (ср. Альдини). Эти наблюдения привели его к материалистической позиции, близкой к френологии Галля и Шпурцхайма. Под влиянием Томмазини и Бруссе, от которых он унаследовал концепцию воспаления, в своей работе «Cenni fisico-patologici sulle diverse specie di appetitosi» (1821), посвященной его наставнику Аудиберти, Роландо исследовал причины ослабления, чрезмерного возбуждения и раздражения жизненных функций. Согласно доктрине противодействия стимулам, предложенной Джованни Расори, недуги, тревожащие дух, должны были нейтрализоваться соответствующими классами лекарств — то есть ослабляющими, стимулирующими или раздражающими средствами. В противовес витализму Роландо ссылался на броуновскую концепцию жизни как продукта внешних сил или воздействий на нервную и сосудистую возбудимость, последняя вызвана колебаниями и сокращениями капиллярных сосудов, которые, будучи в нормальном состоянии, способствуют потоку жидкости, в условиях нерегулярного возбуждения вызывают воспаление и изменения.
Роландо автор таких работ, как «О причинах, от которых зависит жизнь организованных существ» (1807), «Руководство по физиологической анатомии» (1809), «Анатомические исследования структуры спинного мозга» (1824), «Наблюдения за мозжечком» (1825) и «О структуре полушарий головного мозга» (1830). Меня больше всего интересует его ранняя работа, небольшая брошюра на 70 страниц крупным шрифтом, а также «Очерк об истинном строении мозга человека и животных и о функциях нервной системы» (1809).
«О причинах, от которых зависит жизнь организованных существ» (1807)
Ранняя брошюра Роландо уже заключает в себе все основы его учения, которые вкратце были описаны выше. Т.е. отказ от витализма, постройка системы физиологии на основе подвижности, присяга на верность учению Брауна, с обещанием внесения в него своих корректировок, и в целом механистическое отношение к делу, выраженное хотя бы тем, что он употребляет фразу «животная машина». Он явно знает про Кабаниса, обсуждая споры по поводу раздражимости и чувствительности, и даже заигрывая с ним, хотя не называет его по имени. Все это можно найти уже на первой странице сочинения, и этот фрагмент я приведу здесь почти полностью, без фрагмента про заигрывания с темой чувствительности и без выдвижения подвижности, как нового рычага, для объяснения жизни.
«Во все времена внимательных наблюдателей Природы должно было поражать различие, существующее между телом неорганическим и телом организованным и живым; и удивление сие, несомненно, должно было возрасти многократно, когда они приступали к рассмотрению того, что живые организованные тела на протяжении всего того времени, что протекает от первого их образования до самого их разрушения, подвергались особым изменениям и, тем не менее, неизменно совершали действия постоянные и определенные. Весь этот промежуток времени принято было называть жизнью. Однако под этим именем, хотя оно и позволяло отличать тела живые от мертвых, всё же не находили объяснения все те чудесные явления, что являют нам тела организованные. Посему некоторые вообразили, будто в сих существах заключено некое начало, служащее причиной всех этих движений и отправлений, именуемое одними Жизненным началом, а другими — Душой или Археем. Тщетно, однако, пытались они таким способом разрубить, но не развязать сей гордиев узел. Не более преуспели и те, кто призывал на помощь ровно столько же свойств или сил, сколько существует функций, совершаемых в сложнейших животных машинах; так возникли понятия о силах пищеварительных, воспроизводящих, ассимилирующих, двигательных и иных подобных, измышленных без всякого на то основания.
Более твердой поступью и путем, куда более полезным для науки, шли те, кто, опираясь единственно на опыт, раскрыл нам свойства определенных частей животных организмов, в коих ныне невозможно усомниться. Среди них вечно будут вызывать восхищение великие открытия бессмертного Галлера, которые дали начало для его последователей, равно как и противников, это дало повод для проведения многочисленных опытов и ведения яростных споров о раздражимости и чувствительности. Впоследствии это побудило физиологов признать наличие аналогичных свойств не только в мышечных и нервных волокнах, но и почти во всех прочих частях, из которых слагаются органические тела.
В то время как физиологи усердно пытались разграничить, каким именно свойством наделена та или иная часть организма и какие качества присущи каждой из них в отдельности; в то время как предпринимались попытки наделить выразительными и точными именами эти различные, общепризнанные силы — один проницательный гений объединил и охватил их все единым понятием возбудимости. Это свойство, коим наделены все живые существа, позволяет дать гораздо более удовлетворительное объяснение функциям, ими отправляемым.
Сей великий муж, а именно мудрейший Браун, будучи поражен собственным столь ясным и простым способом рассмотрения функций живых тел, счел бесполезным и даже вредным дальнейшее исследование природы этого свойства, присущего всем органическим существам».
Причина, по его мнению, в том, что медицина не установила достаточно твёрдых оснований: она пользуется словами и объяснительными схемами, но плохо знает реальные причины явлений. Поэтому он хочет свести всё, что обычно объясняют «пустыми» или неопределёнными именами, к доказанным свойствам животного организма. Книга Ламарка к этому времени ещё не вышла, до её выхода ещё два года, хотя лекции уже существовали. Скорее всего про идеи Ламарка он ещё не знает, но его идеи, связанные с необходимостью изучения мельчайших существ — уже присутствует у Роландо. И точно также, как и Ламарк, он приходит к выводу, что чувствительности Кабаниса недостаточно, потому что некоторые животные и растения могут проявлять реакции на раздражители и считаться живыми не обладая нервной системой. Снова привожу буквальную цитату: «Физиологи, стремясь доказать существование жизненного начала, подвергли самому точному анализу все организованные тела. Однако, поскольку структура их — в особенности простейших — была изучена слабо, а упомянутые исследователи не имели возможности должным образом наблюдать их в живом состоянии для изучения различных функций, оказалось крайне затруднительно познать присущие им жизненные свойства и определить их различные градации. Если бы мы в совершенстве знали строение самого просто организованного тела, я полагаю, что оно свелось бы к нескольким тончайшим сосудам, которые, принимая через особые отверстия питательную влагу, переносят её от одного края к другому, усваивая в ходе этого пути те части, кои более всего соответствуют их природе и росту. Но какими силами эти сосуды могут принимать питательное начало и какими — передавать его далее? Это трудно представить, если не признать за ними ту подвижность, неоспоримые доказательства которой мы находим как в растениях, так и в животных». Короче говоря, если снова суммировать, то Роландо заменяет виталистические сущности и брауновскую «возбудимость» понятием физико-физиологической способности к движению. Это не просто новое слово. Он утверждает, что «подвижность», или «мобильность» (второй термин более буквальный) лучше показывает сам механизм — живое реагирует на стимул движением. А важнейшим проявлением подвижности, которое объединяет животных и растений и является самым очевидным проявлением жизненного начала, становится циркуляция соков в организме.
Третья глава применяет понятие подвижности к явлениям, которые казались почти чудесными. Здесь и «воскрешение» после высыхания или оцепенения, и способности некоторых организмов жить после разделения на части. Роландо утверждает, что ничего чудесного здесь нет; всё объясняется простотой организации и сохранением или восстановлением подвижности. Из примеров, можно привести следующие. Если зимой часть растения согревать в помещении, а остальное оставлять на холоде, согретая ветвь может восстановить циркуляцию соков и проявить признаки вегетации, пока всё растение остаётся оцепеневшим. То же касается семени и яйца. Семя может сохранять готовность к развитию очень долго, иногда столетие; яйцо — меньше. В обоих случаях организм как бы готов к движению, но ждёт условий, при которых подвижность начнёт действовать. Для пояснения Роландо вводит механическую аналогию с часами. Хорошо устроенные часы с пружинами или гирями могут стоять неподвижно, если маятнику не дан первый толчок. Их части готовы к движению, но движение не началось. Так же семя, яйцо, лишайник, гордий или кишечный червь могут сохранять организацию, но не исполнять жизненных функций.
Как и у Ламарка, для Роландо главный агент подвижности это «калорик», то есть теплород, или просто источник тепла. Анализируя влияние тепла и холода на разные организмы, он делает важный шаг, которого нет у Ламарка — он безоговорочно признает современную химию, и заявляет что подвижность зависит от определённого взаимного положения молекул. В этом смысле она похожа на эластичность и вообще является модификацией общих сил природы. Он не хочет считать живое царство исключением из физики. Один и тот же принцип — притяжение — лежит в основе движений и в органических, и в неорганических телах, но в организованных телах он особым образом модифицирован. Затем Роландо обсуждает электричество, гальванизм и нервный флюид. Все они имеют одну и ту же природу, которая в дальнейшем снова сводится к притяжению, действующему на молекулярном уровне. Но если у Ламарка тепло и электричество были двумя флюидами, равноправно обеспечивающих жизнь, то у Роландо всё выглядит так, будто тепло более фундаментально важно, чем электричество, и они оба являются проявлением одной фундаментальной силы притяжения и редуцируются к физике. К тому же функции электричества (сокращаемость мышц и т.д.) иногда выполняются органами и без прямых электрических разрядов, и поэтому его роль не настолько фундаментальна, как у тепла.
«Общеизвестно, что электрический флюид, воздействуя на частицы различной природы, соединяет их и заставляет притягиваться друг к другу; равным образом известны и все прочие феномены притяжения — как электрического, так и гальванического».
В итоге можно сказать, что Ламарк и Роландо разрушают витализм по одной и той же модели, но с целым рядом отличий. Здесь же, кстати, Роландо ссылается на почти однофамильца Ламетри! Это натуралист Жан-Клод Де Ламетери (1743-1817), о котором пишут, что он был материалистом и атеистом, со взглядами а-ля Ламарк, в том числе на эволюцию и трансмутацию видов. А также, что 1804 году Деламетери опубликовал первое описание американского путешествия Александра фон Гумбольдта, основанное на отчетах Гумбольдта из Парижа после его возвращения и письмах из путешествия, которые уже были опубликованы в журналах.
Пятая глава уточняет, что подвижность не одинакова во всех частях организма. Где-то она видима и энергична, где-то почти скрыта и узнаётся только по последствиям. Роландо возвращается к Галлеру: ещё давно было известно, что мышцы, отделённые от тела, могут двигаться, но Галлер первым систематически исследовал это явление. Он различил раздражимость мышечной фибры и чувствительность нервов. Раздражимость это способность мышцы энергично сокращаться от раздражения; чувствительность это способность нерва передавать впечатление к центральному сенсорию. Галлер отрицал чувствительность частей, лишённых нервов. Эта позиция породила споры. Роландо упоминает Уитта (With) — и других экспериментаторов, которые приписывали способность чувствовать также многим частям тела без нервов. Сам Роландо считает, что спор часто возникал из-за неточности терминов. Слово «чувствительность» употребляли слишком широко и потому смешивали разные явления. Затем он перечисляет попытки классификации жизненных свойств. Тоническая сила или тоничность приписывалась клеточной ткани, способной то сокращаться, то расширяться. Блуменбах, по его словам, различал особые силы, например мышечную и нервную. Биша предложил свою классификацию жизненных свойств, но Роландо считает, что она мало прояснила вопрос. Ришеран дал более полезную идею, различив чувствительность перцептивную и тёмную, то есть с сознанием впечатлений и без сознания; но и это не вполне совпадает с исследованиями Роландо.
Роландо утверждает, что в расширенном смысле нет части живого тела, которая не была бы «чувствительной», если понимать чувствительность как способность реагировать на стимул. Но точнее говорить не о чувствительности, а о разных модификациях подвижности. Мышечная подвижность — самая ясная: при раздражении мышцы молекулы фибры сближаются, и это видно как сокращение. В клеточной ткани, связках, хрящах, венах и растительных частях сокращение темнее, слабее, но тоже проявляется как стягивание, сгущение, сморщивание. Нервная подвижность иная: нервная фибра приходит в движение от малейшего раздражения и передаёт впечатление к центру. Он различает два направления нервного движения. Первое — центростремительное: впечатления от внешних тел идут к общему центру. Оно свойственно всем нервам чувствительности. Второе — центробежное: от мозга к органам движения. Им обладают не все нервы; нервы, служащие только для приёма ощущений, например обонятельные, зрительные, слуховые и межрёберный нерв, по Роландо, не имеют такого рода передачи. Центробежное действие он связывает с эмиссией особого флюида, который, как обещает, будет объяснён в другой работе о мозговой массе.
Также стоит отметить, что Роландо отделяет нервную подвижность от собственно ощущения. Нерв сам по себе не «чувствует» в сознательном смысле. Ощущение возникает только когда впечатление доставлено к центру энцефала, мозгу. Поэтому он принимает термин Ришерана «перцептибильность» (percettibilità) для обозначения способности к восприятию, восприимчивости. Нервы имеют подвижность; перцептибильность возникает из связи периферических нервных окончаний с центральными мозговыми волокнами. Поэтому она зависит от массы мозга и отсутствует у растений и животных без нервной системы, хотя её слабая тень может быть у полипов и актиний, где части сходятся к центру. Роландо не отрицает различий между мышцей, нервом, клеточной тканью и растительными структурами. Но он отказывается превращать эти различия в отдельные метафизические «силы». Это всё разные степени и формы одной общей способности организованной материи — подвижности, или мобильности. В конце Роландо формулирует три главные модификации подвижности/мобильности:
- Первая — энергическая, видимая, свойственная мышечной фибре. Она существует в органах произвольного движения, кровообращения, пищеварения и в некоторых частях растений.
- Вторая — более тёмная, почти узнаваемая только по эффектам: расслабленные части стягиваются и уплотняются. Она свойственна клеточной ткани, связкам, хрящам, венам и многим частям растений.
- Третья — нервная мобильность: нервная фибра приводится в действие малейшими стимулами и даёт начало перцептибильности (восприимчивости).
«Очерк об истинном строении мозга человека и животных и о функциях нервной системы» (1809)
Следующая, и одна из важнейших книг Роландо открывается эпиграфов из второй книги «Георгик» Вергилия: «Felix, qui potuit rerum cognoscere causas», или «Счастлив тот, кто причины, в глубокую тьму погруженные, открывает и распутывает тончайшие связи вещей». Эти слова можно найти также в эпиграфе к книге Эразма Дарвина, и вообще у многих ученых-натуралистов того времени, и они, как обычно считается, прямо отсылали на знаменитую поэму эпикурейского философа Лукреция. Неизвестно, понимали ли эту отсылку Дарвин и Роландо, но если понимали, то это хорошая иллюстрация того, как воспринимали традицию Эпикура ученые того времени.
Сама книга посвящена королю Сардинии — Виктору Эммануилу, которого здесь сравнивают с Меценатом, и уже здесь он смело использует метафоры, сравнивающие любой организм с машиной. Первым делом Роландо оправдывает физиологию и медицину за некоторое отставание от физики и химии, и оправдание строится на том, что медицина имеет дело с гораздо более сложным механизмом, чем любая другая наука. Он прямо ссылается на свою предыдущую работу, и отвечает на возражения по поводу его тезиса о подвижности, как ключа к пониманию жизненной силы, но теперь больше напирает не на роль теплорода, а на роль электричества.
Первая глава начинается с утверждения, что медицина бессильна перед целым классом болезней именно потому, что не знает строения и функций нервной системы. Сон, сопорозные состояния, ступор, судороги, параличи — всё это остаётся загадочным, пока неясно, как устроен мозг и как он управляет телом. Роландо перечисляет великих анатомов, которые уже проникали в эту область: Санторини, Галлер, Вик д’Азир, Зёммеринг. Они много сделали для описания мозга, но, по мнению Роландо, всё ещё не дали достаточного понимания функций его частей. Он также обсуждает Галля, знаменитого венского автора краниологической системы. К Галлю он относится настороженно. Его удивляет странная мысль о мозге как о чём-то вроде клеточной ткани, но одновременно он признаёт, что некоторые наблюдения Галля нельзя просто отбросить. Затем начинается анатомическое описание человеческого мозга. Роландо предлагает смотреть на мозг снизу, от основания. Там видны продолговатый мозг, мост Варолия, мозжечок и два больших полушария. Он прослеживает ход мозговых волокон: от спинного мозга через продолговатый мозг и мост к полосатым телам, зрительным буграм, мозолистому телу и другим структурам. Особое внимание он уделяет полосатым телам, зрительным буграм, мозолистому телу, сводам, желудочкам, зрительным нервам. Он пытается показать, что мозг не аморфная масса, а система пучков, пересечений, комиссур и расширений. Его особенно интересует анализ тканей и их взаимосвязей, чтобы показать сам мозг, как составной механизм, а не просто абстрактный орган в сложной машине человеческих органов. Далее он переходит к сравнительной анатомии. У млекопитающих мозг в общем устроен сходно с человеческим, но человеческий мозг более объёмен и сложен. Он ссылается на сравнительно-анатомический труд Кювье. У животных, по его словам, меньше белого вещества, меньше выражены некоторые выступы и связи, слабее различие между серым и белым. Он сравнивает человека, лошадь, овцу, свинью и других млекопитающих. Потом идут птицы и пресмыкающиеся. Самая интересная часть главы — раздел о беспозвоночных. И снова этот интерес Ламарка оказывается оценен всеми натуралистами ровно в те же самые годы. Роландо признаёт, что в некоторых организмах нервная система может быть настолько простой или настолько слитой с телесной организацией, что её трудно обнаружить обычным анатомическим способом. Он даже предлагает использовать гальванизм как средство выявления нервных структур.
Вторая глава посвящена мозжечку. Роландо считает, что этот орган долго недооценивали, потому что он закрыт большими полушариями и кажется второстепенным. Он хочет доказать, что мозжечок имеет огромное функциональное значение. Описав его строение, сравниваемое с древом жизни, Роландо переходит к сравниванию мозжечков самых разных видов животных и формулирует важный вывод: сложность мозжечка возрастает от рыб и пресмыкающихся к птицам и особенно к млекопитающим. У человека и высших животных строение мозжечка слишком сложно, чтобы не иметь важной функции, и этой функцией становится управление движением тела. Он даже называет мозжечок электромотором, буквально таким выражением. Чтобы это доказать, в третьей и четвертой главах нам описывают детализированные опыты над мозгами животных, включая живых животных, которые я не буду пересказывать из этических соображений. Не удивительно, что Роландо называет аналогичные опыты Альдини — прекрасными. Хотя опыты Роландо значительно превосходят Альдини в плане жестокости и живописности иллюстраций. Хотя всё таки при всем огромном уважении к Альдини, он пытается примирить учение этого гальваниста с электрическими теориями Вольта. Он даже берет идею Альдини о том, что из живых организмов можно сделать вольтов столб, батарею, и применяет эту теорию к мозжечку. Так он объясняет, почему мозжечок — мощный генератор электричества. Уже скоро, правда, эту теорию полностью опровергнет французский физиолог Флуранс. Кстати, в начале статьи я указывал на эпиграф, аналогичный тому, что находится в знаменитой книге Эразма Дарвина, так вот здесь работа Дарвина несколько раз цитируется, и ей выделено немало места. Учитывая, что его цитировали практически все авторы 1800-1810х годов, которых мы рассматривали (а это уже 8 разных писателей на данный момент) — стоит признать, что влияние Дарвина, возможно, даже недооценено. Пятая глава заканчивается этим рассуждением:
«В полушариях головного мозга находится основное место пребывания ближайшей причины сна, слабоумия, сопора, апоплексии, меланхолии и мании, не в меньшей степени, чем процессы, которые, будучи изменены, дают начало вышеупомянутым болезненным состояниям. От порока же мозжечка, продолговатого мозга или какого-либо нерва будут зависеть различные виды паралича, в то время как причина эпилепсии и всех судорожных состояний всегда будет возникать из раздражения, возникшего или перенесенного в начало всех нервов, то есть в продолговатый мозг или окружающие его части».
Шестая глава посвящена функционированию самих нервов, как проводников. Он начинает с критики физиологов, которые пытались объяснить функции нервов только через электрический или гальванический флюид. Некоторые предполагали, что одни нервы служат движению, другие — ощущению. Но анатомия, по его словам, не подтверждает такого грубого деления. Поэтому он предлагает более тонкое различение: не обязательно существуют два полностью разных класса нервов; один и тот же нерв может обладать разными свойствами передачи. Главная мысль Роландо состоит в том, что ощущение передаётся не флюидом, а движением нервной фибры (эту мысль он заимствует у Дарвина). Внешний предмет действует на периферическое окончание нерва; благодаря подвижности нервной фибры это воздействие передаётся к центральному началу нерва, к общему сенсорию. Обратно же, от мозжечка к мышце, нерв может проводить возбуждающий флюид, который вызывает сокращение мышечной фибры. Приводить дальнейшие сугубо технические детали и споры с другими физиологами нервной системы я уже не буду. В конце Роландо формулирует выводы, почти программу новой неврологии, и просто в сжатом виде пересказывает содержание всей этой книги, где повторяются уже озвученные идеи.
В конце, уже после завершения основной части сочинения, Роландо добавляет специальное приложение, посвященной френологическим теориям Галля и Шпурцгейма. Роландо сначала собирался специально опровергать краниоскопическую доктрину Галля, то есть учение о том, что по форме черепа можно судить о развитии отдельных умственных органов. Но затем он решает, что сама по себе эта доктрина менее важна, чем анатомические наблюдения Галля и Шпурцгейма о строении мозга. Всего пересказывать не буду, местами он согласен с этими немцами, местами нет. Главное, что ему понравилось, это более детальное изучение мозга и разбор его на уровне отдельных волокон. Эта традиция, явно идущая ещё от Биша — принималась Галлем и его учениками. Но именно это и рушит саму систему френологии и краниоскопии. Даже из описания самих Галля и Шпурцгейма не видно отдельных, изолированных органов, каждый из которых предназначен для особой функции. Поэтому доктрина Галля о черепных «органах» рушится сама собой. Полушария состоят из волокон; их действие нужно объяснять по аналогии с другими волокнистыми органами, а не дробить мозг на фантастические участки для способностей. Так что Роландо противопоставляет краниоскопии более серьезную экспериментальную физиологию.