Если говорить о периоде популярности «идеологов» и постепенно нарастающего доминирования немецкой философии, то во Франции этот период связан не только с возникновением различных школ «психологии», «спиритуализма» или «эклектизм» Кузена, но также это и стихийные материалистические воззрения ученых естественников. Многие из романтиков того времени жаловались на то, что в науке наблюдается засилье атеистов, атомистов, детерминистов и т.д., а иногда они даже обобщали всех их под именем новых эпикурейцев. И в этом даже есть доля правды, действительно многие из самых крупных и известных ученых были близки к философии «идеологов» и материалистическим взглядам. Возможно, что их было даже больше, чем это кажется, проблема в том, что они редко писали отдельные философские работы, и старались не трогать такие вопросы в своих узкоспециальных трудах, и поэтому их взгляды крайне трудно верифицировать. Но иногда это всё таки удается. Очень сильные элементы материализма можно найти в работах Мажанди (см. наша статья), но также немало способствовало развитию материализма и учение Галля о мозге (см. наша статья; сам Галль был скорее врагом французского материализма и физиологическим аналогом Канта). Глубокую зависимость от идей идеологов можно найти в работах Ламарка (см. наша статья) и менее глубокую, но всё же можно найти в работах Лапласа (см. наша статья), который даже без учета связи с Кабанисом — сам по себе создавал сильное подспорье для т.н. механистического материализма. Также, практически все работы, связанные с проблематикой химии, от Лавуазье и Фрукруа вплоть до Вёлера, Дальтона, Берцелиуса и Либиха — все их работы в это время играли на руку материалистическим взглядам, даже если сами эти авторы не считали себя материалистами. Философские позиции Ришерана (см. наша статья) уже гораздо слабее, чем у Мажанди, но всё таки даже он, хотя и принимал идеи витализма, не зря считается наследником Кабаниса, и это влияние в его творчестве никуда не пропадает, а сам он считается авторитетным физиологом вплоть до конца 1840-х годов. И это в основном примеры из Франции, и даже не все, а только самые известные. Так что представление о том, что в эпоху романтизма классический материализм совсем исчезает, а Кабанис был просто запоздалым феноменом и одиноким героем — это очень грубое преувеличение.

Но всё таки идеализм из науки тоже никогда не пропадал, и возможно он даже доминировал, если не среди самых крупных фигур, то хотя бы через количественный перевес за счет менее известных личностей. Да и не зря ведь «шеллингианец» Гумбольдт (если не по форме, то по существу он всё таки близок к Шеллингу, даже если и автономным путем) много лет тесно общался с французскими учеными. Вполне возможно, что некие формы мировоззрения, подобные шеллингианскому, возникали и среди ученых во Франции. И это почти наверняка так и было, а самой близкой фигурой к этим позициям можно считать Сент-Илера. Так что, вопрос идейной борьбы в рамках науки существенен как для Франции, так и для любой другой страны. Даже тот факт, что большинство физиологов были вынуждены сглаживать свои позиции и оправдываться — сам по себе говорит о том, что идеалистическая волна уже оказывает свое влияние и почти полицейский авторитет. Мы очень хорошо знаем, что второе поколение идеологов (Ларомигьер, Дежерандо, Биран и т.д.) очень сильно сдали позиции в пользу идеализма, а вскоре их полностью заместили последователи немецкой школы. Захватив философские кафедры Кузен, Дамирон, Жоффруа и их последователи оказывали влияние на на более широкие круги населения, включая ученых и литераторов.

И вот, собирая информацию о наследниках материализма в период этой реакции — я наткнулся на Франсуа Бруссе (1772-1838), французского врача, который считался основателем некой «физиологической школы», очень модной в научных кругах Франции. Его воззрения называли также «бруссеизмом», а самого Бруссе в одно время называли «императором медицины». Если коротко, то в ретроспективе его взгляды выглядят почти комично, когда мы уже знаем о том, чего не знали в те времена. Например, Бруссе считал, что жизнь поддерживается и сохраняется только возбуждением, превратив это мнение в некий универсальный принцип для объяснения всего и вся, в научную панацею и ключ к объяснению всех болезней. К тому же, Бруссе был автором особо жесткой терапии кровопусканием, и читал курс лекций по френологии. Само собой, что вскоре, когда стало ясно, что кровопускание это варварский и бесполезный метод, и что френология это лженаука, то Бруссе стали высмеивать. Но в его защиту можно сказать, что хотя первые критические работы против френологии (1815) и против кровопускания (1828-35) появились ещё при жизни Бруссе, они не сразу перевернули мир науки, и вплоть до конца 1840-х годов ни кровопускание, ни френология — не считались лженаучными теориями, и наоборот даже переживали пик своей славы, как во Франции, так и во всех других странах Европы и Америки. Но больше всего здесь интересен сам факт, что Бруссе имел большое влияние вплоть до самой своей смерти, т.е. до 1838 года. А ведь он считался учеником Ксавье Биша и Кабаниса. Именно поэтому нам стоит присмотреться к нему повнимательнее.

Восхождение Бруссе

Начнем мы с его биографии, где заодно затронем основы его учения, пока в чисто научном плане. Бруссе родился и вырос в небольшом городке на западе Франции, в провинции Бретань. Семья у него была не бедной, даже почти аристократической, хотя к тому моменту скорее принадлежащей к среднему классу. Это была семья потомственных врачей, и отец Бруссе работал корабельным врачом. Он был хорошо знаком с отцом литератора-идеалиста Шатобриана, так что впоследствии их сыновья учились в одном и том же колледже. Там Бруссе занимался, среди прочего, даже бретонской борьбой. Не самое интеллектуальное хобби. Первые медицинские знания он получал от своего отца, которому иногда помогал по работе. Уже под влиянием своей семьи, с детства Бруссе проникся идеями Просвещения, и особенно антиклерикальными и революционными, включая единство природы и единство наук. Воспитанный в этом направлении мысли, он с ранней юности выступал против метафизических систем и спиритуалистических доктрин. В момент когда началась революция, Бруссе было всего 17 лет. Его отец активно участвовал в революции, как местный лидер (член полицейского суда, затем президент Военного комитета Плертуи); и скорее всего, отец Бруссе был якобинцем, поэтому он не был переизбран после падения Робеспьера. Франсуа Бруссе, тем временем, вступил в новосозданное подразделение, 1-ю гренадерскую роту Кот-дю-Нор, т.е. пошел по пути военного. В 1792 году он участвовал в борьбе против восстания в Вандее. В 1793 году он был капралом, принимая участие в сражениях и репрессиях в районе Нанта. В своей переписке с родителями он выражал свою ненависть к «разбойникам». В январе 1794 г, попав в больницу с тяжелой дизентерией, он был вынужден уйти в отставку. После нескольких месяцев выздоровления он возобновил учебу в медицинском вузе, о которой он никогда не забывал. Вскоре, в январе 1796 года он узнал о смерти своих родителей, убитых в своем доме в ночь после Рождества 1795 года группой шуанов (монархистов, мстящих за Террор). Его мать была расчленена саблей в своей постели, а его отца обезглавили на чердаке. Этот дом стал известен как «дом преступлений» и считался «домом с привидениями» до начала XX века. Через несколько месяцев после этого он женился на Мари-Жанне Фруссар, дочери капитана корабля, и отправился в качестве хирурга второго класса на каперские суда. И снова Бруссе идет по пути военного. Его присутствие на борту «Сюркуфа» часто вызывает сомнения, но доли из награбленного, полученные Бруссе сначала в качестве прапорщика, а затем в качестве младшего лейтенанта, свидетельствуют о его участии в захвате нескольких кораблей. В 1799 году он уволился из флота, поскольку всё же планировал карьеру врача в Париже, а не морского хирурга.

Тогда же, в 1799 году, в возрасте 27 лет, Бруссе поселился в Париже, где учился у Биша, Кабаниса и Пинеля. В 1802 году он защитил диссертацию, но ему снова не хватило терпения, чтобы начать собственную практику. Снова его тянет в сторону войны. В 1804 году Бруссе присоединился к армии Наполеона в лагере Булони в качестве «обычного врача» армии побережья океана, которой предстояло вторгнуться в Англию. Как известно, этого не случилось, и уже в 1805 году он участвовал в битве при Аустерлице; по словам Ларрея, он даже лечил русских пленных, страдающих тифом. Бруссе сопровождал войска в Далмацию и Северную Италию; именно там он стал протеже маршала Сульта. В ходе этих экспедиций Бруссе больше наблюдал и анализировал, а не лечил, и делал заметки по нескольким сотням случаев. Сам он в 1808 году переболел пищеварительной лихорадкой, после чего вылечился строгой диетой, отказавшись от лечения у своих коллег. Затем он получил длительный отпуск для выздоровления, во время которого он вернулся в Париж со своими рукописями. Как раз к тому моменту Кабанис умирает. Уже через несколько недель Бруссе написал и опубликовал свою «Историю хронических воспалений» (1808) в двух томах по 600 страниц каждый. Эта работа положила начало его длительной борьбе за новый метод в медицине, защищая который, Бруссе написал около 40 томов текстов в течении 30-ти лет. Но и теперь ещё он не оставляет карьеры военного. Вскоре он присоединился к войскам Сульта, участвовавшим в Испанской войне, и служил врачом в различных военных госпиталях аж до 1813 года.

Создание системы

Вернувшись в Париж в 1814 году, он был демобилизован, и затем призван помощником врача в госпиталь Валь-де-Грас, вероятно, благодаря поддержке Сульта. Но и это ещё не совсем гражданская жизнь, потому что этот госпиталь считался военным учебным центром. В начале 1815 года Бруссе был назначен вторым профессором, и вскоре был награжден Рыцарским крестом ордена Почетного легиона. Преподавание предназначалось не только для молодых военных врачей, но и для широкой публики, включая студентов-медиков и гражданских врачей, на лекциях могло присутствовать до 1500 человек одновременно. Бруссе также проводил частные или неформальные занятия в своем собственном помещении, что было распространенной практикой среди профессоров той эпохи. Именно там он разработал свою оригинальную теорию взаимосвязи между «жизнью» и «стимулом», а также взаимозависимости (или «симпатии») различных органов. Крах империи Наполеона он пережил на удивление безболезненно, несмотря на то, что он вполне мог ожидать репрессий. И вот, уже в 1816 году Бруссе опубликовал свою работу «Examen de la doctrine médicale généralement adoptée et des systèmes modernes de nosologie» («Исследование общепринятой медицинской доктрины и современных нозологических систем»), брошюру объемом 475 страниц, в которой он изложил свои идеи, подвергнув резкой критике идеи Пинеля и Лаэннека. При жизни он несколько раз переиздавал свою работу, постоянно расширяя ее (окончательное издание включало 2600 страниц в 4 томах). Это была первая из его фундаментальных работ, которая получит широкое распространение, и на которую сам Бруссе впоследствии будет часто ссылаться, как на отправную точку в истории нового учения. Работа сразу возымела эффект бомбы, и привлекла к автору всеобщее внимание. Но его карьера развивалась медленно. В 1820 году он был назначен первым профессором и главным врачом Валь-де-Грасе. В это время ему уже 48 лет, и несмотря на огромную популярность, он только-только начал приобретать серьезный вес в чисто-научных кругах. Теперь Бруссе становится одним из первых членов Королевской академии медицины, созданной в 1820 году, и получив более солидный статус, период с 1821 по 1832 год становится триумфальным для Бруссе: его пыл, красноречие, выдающееся военное прошлое и новые, революционные медицинские взгляды сделали его очень популярным среди студентов, участвовавших в либеральной оппозиции. Бруссе иногда представлял себя, полушутя, полусерьезно, как «нового Мессию».

Поскольку изначально Бруссе был хирургом, питаемым опытом, наблюдением фактов и анализом ощущений и идей — он искал в любом заболевании локализованное начало, травму. Кроме того, многое было позаимствовано у современников. От критикуемого им Пинеля он перенял необходимость нозологии (классификации болезней на взаимосвязанные группы и подгруппы), от Биша — необходимость аутопсии и патологической анатомии (не только органов, но и «мембран» или тканей), а от Кабаниса — необходимость глобальной науки о человеке, основанной на единстве тела и идей, на универсальном существовании цепи существ и цепи истин. Решающим моментом в системе Бруссе стала его встреча в Германии и Италии в 1807-1808 годах со сторонниками доктрины шотландского врача Джона Брауна (1735-1788). Этот врач объяснял жизнь и человека исключительно с точки зрения одного жизненного принципа — возбудимости. Жизнь существует только в ответ на возбуждение. Этот принцип остается неизменным в процессах здоровья и болезни, причем болезнь отличается от нормального состояния лишь степенью интенсивности. Все болезни — это просто стении (избыток возбуждения) или астении (недостаток возбуждения), которые нужно лечить успокоительными или стимулирующими средствами. Бруссе принял те же теоретические аксиомы, что и Браун, но с другими, даже противоположными, практическими выводами: почти все болезни обусловлены раздражительностью тканей, которую следует лечить отдыхом (диетой) и истощением (кровопусканием). Эти две темы станут визитной карточкой Бруссе. Все его критики будут нападать исключительно на то, что он морит людей голодом и кровожадно лишает их крови. На самом же деле всё было не настолько драматично. Напоминаем ещё раз, что, во-первых, кровопускание было в моде и до появления Бруссе. Во-вторых, диеты тоже были распространенной темой, да и остаются ею до сегодняшнего дня. Его коллеги пользовались и тем, и другим, просто возможно не настолько часто. При этом кровопускание по методу Бруссе было даже удобнее и менее кровавым, чем до этого, и все потому, что он активно пропагандировал использование пиявок, вместо того, чтобы вскрывать вены. Первые попытки оспорить метод кровопускания всерьез — относятся к 1828-1835 годам, и то, они далеко не в первый же день переубедили весь ученый мир Европы. Поэтому, хотя любое кровопускание, даже в Средние Века — заслуживает порицания как вредная ошибка, всё же нельзя сказать, что Бруссе был здесь каким-то исключительным. Дальше мы ещё несколько раз вернемся к этой теме, ввиду её важности для понимания контекста эпохи, и места самого Бруссе в истории.

Подобные идеи, про переворот идей Брауна, развивали его последователи в Италии (особенно Разори), и поэтому Бруссе приходилось немало времени тратить на объяснения разницы между итальянской школой и его собственной теорией. Главная разница сводилась к тому, что Бруссе не только придумал контр-стимуляцию, но и связал все заболевания единым принципом раздражимости тканей. Он особенно гордился своей универсальной системой, которая превращает медицину в стройную и логичную науку. Выступая против «слепых эмпириков» и «фанатичных теоретиков» Бруссе утверждал, что будет придерживаться выводов, которые естественным образом вытекают из хорошо наблюдаемых фактов:

«Истинная теория [является] результатом фактов, сведенных к принципам». 

Таков главный парадокс Бруссе, что выступая против догм и систем, он постепенно создал свои собственные. Так, по словам Мирко Грмека, «это всего лишь последний всплеск метафизического мышления в медицине, бабье лето систем, сводящих всю медицину к нескольким простым принципам». Тем не менее, в глазах современников он был настоящим революционером почти во всех смыслах этого слова. Даже первые публичные выступления Бруссе оказываются изначально полемическими и вызывающими. Этим он и заслужил свою репутацию и популярность. Интересно также, что и позитивист Конт, выступавший против «двух крайностей», называл Бруссе в качестве одного из своих крупных вдохновителей. Глядя на методологический подход Бруссе, не трудно понять, почему он сделал такой выбор. 

---

Начиная с 1822 года и в течение следующих 13 лет, защищая свою доктрину Бруссе издавал полугодовой журнал «Анналы физиологической медицины», состоящий из 26 томов по более чем 500 страниц каждый, в основном состоящий из его собственных статей. У него были подписчики и корреспонденты в Бельгии, Нидерландах, Германии и других странах, и его влияние простиралось за пределы медицинских кругов, поскольку он также публиковал анонимные популярные работы для широкой публики, такие как «Катехизис физиологической медицины» (1824). Своими работами Бруссе оказал влияние как на молодежь, жаждущую новинок, так и на ветеранов революционных и наполеоновских войн. Однако, несмотря на все свои усилия, ему так и не удалось получить профессорскую должность на медицинском факультете. Для этого нужно было ещё больше авторитета. И вот, в 1828 году Карл X присвоил ему звание офицера ордена Почетного легиона. В том же году Бруссе опубликовал работу самую спорную и шумную работу — «О раздражении и безумии» (De l’irritation et de la folie), в которой он применил свою систему к психическим заболеваниям, и выступил с философскими позициями, практически как последовательный материалист. И вот, в 1830 году, благодаря поддержке Казимира Перье, он наконец был назначен профессором патологии на медицинском факультете. Признание авторитета Бруссе становится полным. Фармацевты и издатели жаловались на то, что больше не продают никаких лекарств или медицинских книг, кроме тех, которые были написаны Бруссе. О значительном влиянии его учений на общество говорят даже цифры. Так, его биограф Поль Реис сообщает, что:

«Использование пиявок также стало по-настоящему чрезмерным; множество людей использовали их, не советуясь с врачом, так глубоко учение о раздражении проникло в массы. Пруды во Франции истощились, пришлось обратиться за помощью к Богемии, Венгрии, всем водам Европы; импорт, составлявший в 1824 году триста тысяч, вырос в 1827 году до тридцати трех миллионов, чтобы затем упасть до двадцати пяти миллионов в 1828 году» (см. Реис. «Этюд о Бруссе и его трудах», 1869).

И это только импорт, а ведь было и местное производство. Так, уже в 1824 году Франция потребила более 80 миллионов пиявок. Один американский врач даже заявил: «Француза можно узнать по шрамам от пиявок на животе». Даже женская мода приняла их в виде «платьев Бруссе», фиолетовая отделка которых в форме запятой напоминала пиявок. Так что в общественном сознании Бруссе запомнится за два крупных мема — кровопускание пиявками и строгая диета на уровне аскетического монаха.

Ключевые конфликты

Пылкий и страстный оратор, всегда уверенный в своей исключительной правоте, Бруссе был склонен к полемике, в которой он проявлял крайнюю враждебность («деспотичный, яростный и кровожадный», — так о нём говорил Лесен); и одним из самых известных объектов критики был Рене Лаэннек (1781-1826), знаменитый изобретатель стетоскопа (прибора для прослушивания легких) и создатель метода опосредованной аускультации. На первый взгляд, это был спор двух врачей из одной и той же парижской клинической школы: к тому же, они оба были бретонцами, оба происходили из медицинской среды, оба опирались на учения Биша, и оба принимали важность вскрытий, органических поражений и локализации болезни. Но идейно они быстро разошлись. Лаэннек двигался в сторону строгой клинической диагностики: он хотел научиться распознавать внутренние поражения ещё при жизни больного, сопоставляя шумы, хрипы, дыхание, сердечные тоны и другие признаки с тем, что затем обнаруживалось на вскрытии. Бруссе же стремился к более общей физиологической теории болезни. Его не удовлетворяло простое описание поражений. Такое ремесленное и тупое описательство было ему не интересно. Бруссе хотел найти живой процесс, который эти поражения производит. Наверное самым главным пунктом расхождения стала сама природа болезни. Лаэннек был осторожнее и конкретнее: болезнь для него требовала точного распознавания, локализации и описания. Он не любил преждевременных объяснений и предпочитал медленное накопление проверяемых признаков. Бруссе, напротив, мыслил гораздо шире и агрессивнее. Он видел почти за всеми болезнями различные формы раздражения и воспаления, связывал поражения органов через систему «симпатий» и пытался свести медицину к единому физиологическому принципу. Там, где Лаэннек видел особую болезнь с особым органическим поражением, Бруссе часто видел частный случай общего воспалительного процесса.

Особенно ярко это проявилось в споре о чахотке. Лаэннек, развивая линию Бейля, считал лёгочные бугорки (туберкулы) специфическим признаком чахотки, или туберкулеза. Он ещё не мог знать бактериальной природы туберкулёза, но уже двигался к пониманию болезни как особой патологической формы, не сводимой к обычному воспалению. Бруссе же включал чахотку в свою общую схему раздражения, воспаления и гастроэнтерита, откуда вытекали и его классические терапевтические выводы: диета, покой, пиявки, кровопускание, ослабление воспалительного процесса. Лаэннек здесь возражал, что кровопускание при чахотке может быть полезно лишь в отдельных сопутствующих воспалительных состояниях, но само образование бугорков оно не устраняет, и болезнь не лечит. Полемика быстро стала резкой. Бруссе называл Лаэннека «кадаврическим исследователем», то есть человеком, который слишком много смотрит на труп, и слишком мало понимает живую болезнь. Он издевался над его стетоскопом, и представлял своего противника не архитектором медицины, а ремесленным рабочим, который только приносит строительный материал для настоящих творцов нового здания. Лаэннек отвечал спокойнее, но тоже без особой мягкости: он обвинял Бруссе в поспешности, в туманности понятий, в злоупотреблении словом «раздражение» и в желании объяснить слишком многое слишком простым ключом, и в общем-то был более прав.

Но есть и другие линии этого спора. Во-первых, Бруссе обвинял Лаэннека в том, что тот «персонифицирует» болезни, будто бы превращая их в неких злых духов, засевших в организме. Гипертрофируя логику локализации болезней, которую принимал и сам Бруссе, он думал, что другие авторы менее осмотрительны и склонны впадать в мистификации. Во-вторых, здесь существовал ещё и политический подтекст. Бруссе убежденный якобинец, ветеран революционных войн, кумир либеральной оппозиции. В глазах публики он воинствующий атеист, материалист и яростный борец с клерикализмом. С другой стороны Лаэннек — убежденный роялист, сторонник Бурбонов, набожный консерватор, глубоко верующий католик. Для студентов-медиков Парижа, которые в 1820-х годах почти поголовно были настроены оппозиционно и антимонархически, Бруссе был настоящим бунтарем и пророком. Его лекции в Валь-де-Грас нередко превращались в политические митинги. Лаэннек же, несмотря на свою гениальность, воспринимался прогрессивной молодежью как представитель «старого режима» и консерватор. Поэтому не удивительно, что на первых порах в общем мнении утвердилась правота Бруссе; позже, правда, роль обоих врачей будет пересмотрена с точностью до наоборот.

При этом, стоит все таки сказать, что Бруссе не был слепым врагом открытий Лаэннека. Он мог насмехаться над стетоскопом, но сам пользовался им, и даже признавал отдельные достоинства трактата Лаэннека. Его раздражала не аускультация. Она как раз полезна для диагностики заболеваний. Больше всего Бруссе не нравилось то, что анатомо-клиническая школа, по его мнению, превращала медицину в описание следов болезни, забывая о её физиологическом движении. Что за пределами прослушивания легких, они в основном строили свои мнения на изучении трупов. Для Бруссе мёртвое тело было лишь последней страницей процесса, а не всей книгой. Но именно в этом и заключалась его слабость. Желая видеть за каждым фактом общий механизм, он слишком быстро превращал гипотезу в догму. С одной стороны, он продолжал линию французского физиологического материализма: человек для него был организмом, мысль и безумие зависели от телесных процессов, болезнь объяснялась не метафизическими сущностями, а состояниями тканей. С другой стороны, его собственная система постепенно стала новой догмой. Он боролся против старой медицины сущностей, но сам создал почти такую же всеобъясняющую сущность — раздражение.

---

Отдельного и очень пристального внимания заслуживает фигура Пьера Шарля Александра Луи (1787–1872), поскольку именно он совершил тихий эпистемологический переворот, который окончательно похоронил умозрительные системы вроде «бруссеизма». Если Лаэннек атаковал Бруссе со стороны патологической анатомии и локальной диагностики, то Луи зашел с такого фланга, о существовании которого медицина того времени почти не задумывалась — со стороны математической статистики (хотя такие методы уже предлагались Пинелем, и не только им). Именно Пьер Луи считается отцом-основателем клинической эпидемиологии и того, что сегодня называют доказательной медициной. До 33 лет он был обычным практикующим врачом, успевшим поработать даже в Российской империи (в Одессе, где он успешно боролся с эпидемией чумы). Однако, вернувшись в Париж в 1820 году, он внезапно осознал, что медицинская наука находится в ужасном состоянии. Медики спорили о великих метафизических принципах, но никто не знал наверняка, помогает ли конкретное лекарство конкретному больному. Тогда Луи принял беспрецедентное решение: он полностью оставил частную практику, лишив себя заработка, и на семь лет заперся в парижской больнице La Charité. Там он стал простым клиническим наблюдателем. Он скрупулезно, по единой схеме, вел истории болезней тысяч пациентов, фиксируя возраст, пол, темперамент, мельчайшие симптомы, методы лечения и результаты вскрытий. Результатом этих лет стал так называемый «числовой метод». Суть метода Луи сводилась к двум революционным для медицины принципам:

• Групповое сравнение: Нельзя судить об эффективности лечения по двум-трем «чудесным исцелениям» из личной практики. Нужно взять большую группу схожих больных, разделить их и сравнить исходы.
• Популяционное мышление: Луи открыто заявил, что на уровне отдельного человека медицина всегда имеет дело со случайностью. Но на уровне популяции случайные ошибки взаимно компенсируют друг друга, обнажая объективную закономерность.

Луи впервые в истории сформулировал важнейшее научное правило: «при прочих равных условиях» (ceteris paribus). Чтобы понять, работает ли метод, группы больных должны быть максимально однородны по возрасту, силе иммунитета и тяжести болезни. Главный удар своего числового метода Луи направил на святыню тогдашней медицины — на кровопускание. В 1835 году он опубликовал свой фундаментальный труд «Recherches sur les effets de la saignée…» («Исследования влияния кровопускания на некоторые воспалительные заболевания»). Луи отобрал 77 историй болезней пациентов с тяжелой, но классической формой пневмонии. Все они до болезни были абсолютно здоровы, что исключало влияние сторонних хронических недугов. Поскольку кровопускание тогда делали вообще всем, Луи разделил пациентов на две группы. (1) Одной кровопускание было сделано в первые 4 дня болезни (по Бруссе — самое эффективное, «упреждающее» действие). (2) Второй кровопускание было сделано позже, на 5–9 день. И результаты оказались сокрушительными для сторонников Бруссе. В группе «раннего и агрессивного» кровопускания смертность составила 44% (умерли 18 человек из 41). В группе тех, кому кровь пустили позже, смертность была всего 25%. Так Луи математически доказал, что агрессивное пускание крови в начале болезни не просто бесполезно, оно буквально убивает пациентов, лишая организм последних сил на борьбу с инфекцией.

Медицинский мир Парижа встретил идеи Луи в штыки. И Бруссе, и многие другие авторитеты кричали, что числовой метод — это «выдумка ремесленников», которая уничтожает «искусство врачевания». Критики выдвигали аргументы, которые звучат вполне весомо и сегодня. Во-первых, в медицине нет одинаковых случаев. Как можно складывать в одну таблицу чахотку молодого поэта и чахотку старого солдата? Во-вторых, метод Луи показывал корреляцию (связь лечения и исхода), но не объяснял физиологический механизм, т.е. почему именно пациент умирает. Для Бруссе, который построил красивую логическую цепочку от раздражения желудка к воспалению легких, голые цифры Луи казались слепыми и бездушными. Но у Луи было одно неоспоримое преимущество, его цифры нельзя было опровергнуть умозрительно, и даже если его данные могли отвергать из-за слишком маленькой выборки, в дальнейшем это открывало дорогу к более масштабным анализам, которые неизбежно подтвердили бы его правоту. Сам Бруссе, которому осталось всего несколько лет жизни, от этого открытия не пострадал, но его репутация впоследствии была совершенно уничтожена.

Материалистическое учение Бруссе

Теперь пришло время описать те детали его учения, которые делают его ценным для материалистической традиции. Конечно же, это совсем не учение о раздражимости, диете и кровопускании. Но прежде чем перейти к главному, нужно в последний раз вернуться к сомнительным практикам бруссеизма. Если хотя бы на секундочку задуматься о том, почему немцы выбрали Гитлера, несмотря на то, что он априорное зло, то невольно задумаешься и о том, почему, если кровопускание настолько бесполезно, врачи так массово его применяли? При чем даже врачи XIX века, которые часто были крайними эмпириками, смело ниспровергающими врачей предыдущих эпох. Они не из тех, кто будут держаться за мнения древних, только потому, что они сказаны авторитетами. Но даже они, призывая следить за природой, детально описывают практику кровопусканий, делают сравнения и утверждают, что кровопускание реально помогает! Более того, они говорят, что без этого вероятность смерти фиксируется даже чаще. Как это понимать? Это наверное один из самых удивительных парадоксов в истории науки и эпистемологии. Чтобы понять, как честное эмпирическое наблюдение привело к столь разрушительным выводам, нужно разобрать несколько оптических и методологических иллюзий, в которые попала медицина того времени.

• Во-первых, здесь происходит иллюзия немедленного физиологического эффекта. Кровопускание оказывает мощное, быстрое и видимое воздействие на организм. Проблема заключалась в том, что в рамках существовавших тогда представлений о патологии эти изменения трактовались как «объективное улучшение». При тяжелом инфекционном воспалении у пациента наблюдается сильный, скачущий пульс, жар, покраснение лица и бред. Кровопускание резко снижает артериальное давление. Пульс падает, пациент бледнеет, затихает и часто засыпает (в реальности — от предобморочного состояния и гипоксии). Врач XIX века, стоя у постели, фиксировал это как успех, ведь буря отступила, больной успокоился, а пульс пришел в норму. При отеке легких или острой сердечной недостаточности уменьшение объема циркулирующей крови (ОЦК) объективно снижает нагрузку на малый круг кровообращения. Пациенту на какое-то время действительно становилось легче дышать, и конечно, для эмпирика это было прямым доказательством. Он забрал кровь и тут же больному стало легче.
• Во-вторых, сыграл свою роль и сам переход от «гуморов» к «локальному раздражению». Бруссе дает здесь самый яркий пример. В его теории воспаление подпитывается притоком крови. Следовательно, чтобы вылечить орган, нужно «заморить воспаление голодом», перекрыв ему снабжение. Если такое объяснение воспалений было бы верным, то правота кровопусканий становится доказанной на уровне физиологии.
• В-третьих, проблема врачей заключалась в том, что их эмпиризм был наблюдательным, но еще не статистическим. Они впадали в простую логическую ошибка Post hoc ergo propter hoc («После этого — значит по причине этого»). Человеческий организм обладает огромным запасом прочности. Большинство пациентов со средними формами заболеваний выживали вопреки кровопусканию благодаря иммунитету. Врач фиксировал в своем журнале примерно следующее: «Больной N. имел сильную горячку. Я пустил 20 унций крови. На 5-й день больной встал на ноги». Вывод делался однозначный, что пациента спасло кровопускание. Даже если пациент после кровопускания умирал, это никогда не трактовалось как вина самого метода. Врач-эмпирик рассуждал бы примерно так: «Болезнь была слишком бурной, мы начали пускать кровь слишком поздно» или «Мы пустили слишком мало крови, и воспаление успело разрушить орган». Таким образом, любой исход клинического случая трактовался в пользу теории.
• В-четвертых, и это самое главное — над врачами тяготела психологическая невозможность бездействия. В XIX веке врач уже хорошо умел диагностировать болезни, но почти не имел эффективных лекарств. До открытия антибиотиков и понимания микробной теории оставались десятилетия. В ситуации, когда к врачу обращаются за спасением, терапевтический нигилизм (позиция «давайте просто наблюдать, как организм борется сам») воспринимался и обществом, и самим медиком как предательство и профессиональная слабость. Кровопускание давало врачу ощущение полного контроля над ситуацией, а пациенту и его родственникам — видимость решительных, радикальных действий ради спасения жизни.

Как уже говорилось выше, эти проблемы решил только в 1830-х годах французский врач Пьер Шарль Александр Луи, применивший «числовой метод» к анализу болезней, и этот метод наконец-то победит только ближе к 1840-м годам. Примерно тоже самое относится к френологии. В ретроспективе это кажется дикостью, и сразу напоминает про расовые теории нацистов и измерения черепов штангенциркулями. Но вплоть до конца 1840-х годов, несмотря на отдельные очень удачные критические сочинения, френология не считалась лженаукой. В её ядре была здравая идея, описывающая природу сознания без ссылок на непостижимую магию бестелесных сущностей. Сам Галль, как и Бруссе, позже сделавший френологию ядром своего мировоззрения — воспринимали себя учеными, и недолюбливали шарлатанов, которые ощупывали черепа, чтобы предсказать таланты ребенка. Их интересовали больше не подобные практики, а действительное изучение мозга и его функций. К тому же, в случае с популярностью френологии (которую, я напоминаю, ещё в 1850-е годы поддерживал Карл Маркс) здесь сработала изощренная методологическая иллюзия верификации при полном отсутствии фальсифицируемости. Галль и его последователи оперировали колоссальными массивами данных. Они посещали тюрьмы, сумасшедшие дома, школы и больницы, собирая тысячи посмертных масок и черепов. Врач-френолог производил замеры черепа известного преступника, находил у него бугор в области «склонности к убийству» и восклицал: «Природа подтверждает мою правоту!». Если же у явного убийцы этого бугра не находили, у френологии — как и у бруссеизма с его оправданиями смертей после кровопусканий — всегда был готов теоретический «спасательный круг». Заявлялось, например, что бугор убийства у данного субъекта был подавлен чрезмерно развитым соседним бугром «доброжелательности» или «религиозности». Метод Галля был устроен так, что любой клинический случай, любой анатомический казус можно было триумфально истолковать в пользу френологической карты. Это был эмпиризм, который собирал тонны «фактов», но принципиально не умел себя проверять. Наконец, френология закрывала важнейший социальный и практический запрос эпохи — потребность в секулярной, научной экспертизе человеческой природы. В условиях промышленного переворота, слома сословных перегородок и урбанизации обществу требовался объективный инструмент для оценки людей. Как отбирать солдат в армию? Как классифицировать преступников и определять меру их исправимости? Как воспитывать детей в школах? Религия с её концепцией «греховной души» больше не удовлетворяла прогрессивных администраторов и врачей. Френология предложила им манящую иллюзию, возможность измерить потенциал человека. Таким образом, и бруссеизм с его пиявками, и френология с её буграми черепа удерживали статус передовой науки по одной и той же причине. Они дали материалистически настроенным врачам XIX века то, чего те жаждали сильнее всего: иллюзию полного контроля над физическим телом и ментальной природой человека, облеченную в форму строгого, свободного от религиозных догм наблюдения за материальными объектами. Победить эти концепции могла не абстрактная критика кабинетных философов, а лишь принципиально иная научная дисциплина — экспериментальная физиология (в лице Мажанди и Флуранса) и строгая медицинская статистика. Но до тех пор эти теории, точно как и спонтанное самозарождение организмов — играли на руку материализму, и сами по себе они не могли считаться антинаучным бредом, даже с точки зрения идеалистически настроенных авторов.

---

Так в чем же особенная ценность Франсуа Бруссе, как теоретика? Главным образом — в его публичной позиции. Бруссе важен потому, что он был одним из тех врачей, которые в эпоху реакции открыто заявили, что философия человека должна исходить не из «сознания», не из «внутреннего откровения», не из платонических сущностей и не из немецкой болтовни об абсолюте, а из физиологии, анатомии, патологии и наблюдения за живым организмом. Книга «О раздражении и безумии» поэтому является не просто медицинским трактатом, это настоящий шедевр материалистической теории, и наверное лучшее из всех сочинений этого автора. Здесь он суммировал все достижения французской физиологии того времени в одном флаконе. Невооруженным взглядом можно заметить явное влияние теории тканей Биша, которая, в применении к нервной системе, быстро толкает автора на сближение с френологией (или вернее органологией) Галля. Работая с проблематикой психического, и опираясь на физиологию мозга, Бруссе открыто борется с философами-спиритуалистами, и попутно затрагивает огромные разделы психологии и психиатрии. Это неизбежно сближает Бруссе также с Пинелем и Эскиролем. Этих двоих авторов в книге довольно часто цитируют, как выдающихся авторитетов и реформаторов, и для Бруссе очень важным вкладом в медицинскую практику становится их гуманность по отношению к больным. Так вот, взяв за основу медицинские теории шотландца Брауна, автор этой книги синтезирует её с идеями Биша, Галля, Пинеля и Эскироля, но при этом модифицирует их всех, дополняя их теории друг другом. Если Галль мог в чем-то не соглашаться с Пинелем, а тот мог в чем-то не соглашаться с идеологами, то Бруссе запросто заполняет их взаимные недостатки. Конечно же такие вещи, как витализм, следы которого можно найти у Пинеля и Биша — в этой книге совершенно отброшены. И даже восхищаясь френологией, за то, что она здраво подошла к объяснению психических явлений, через сведение их к физиологии мозга — Бруссе критикует Галля практически за все конкретные практические применения выдвинутого им принципа. Восхищается Бруссе по большей части самой идеей, и возможностью локализовать конкретные психические функции в конкретных областях мозга. Однако Бруссе не останавливается на том, чтобы просто скомбинировать лучшие достижения лучших авторов и поправить их ссылками друг на друга. Есть ещё одна линия, которая возвышается над этими авторами и которая становится центром притяжения — сводит их всех воедино. Каждый из названных авторов по отдельности, или даже взятые все вместе — встраиваются в парадигму, созданную Кабанисом и идеологами. В каком-то смысле можно даже сказать, что Бруссе это самый последовательный и радикальный ученик Кабаниса, дополнивший материализм лучшими достижениями французской науки того времени. Всегда и везде Бруссе пытается давать строго материалистические трактовки всем явлениям, и даже самих идеологов он справедливо обвиняет в непоследовательности, нерешительности, в отказе от борьбы против растущего влияния тех философов, которых сам Бруссе называет «канто-платониками». Книга особенно хороша тем, что захватывая сразу столько разных тематик, может служить отличным погружением в саму суть ключевых споров науки начала XIX века.

Перед нами предстает почти боевой памфлет против спиритуалистической реставрации. Бруссе отмечает, что после Локка, Кондильяка, Кабаниса и Дестюта де Траси во Францию возвращается новая онтология, только теперь она приходит не в старом богословском облачении, а под маской науки «психологии», философии «эклектизма» (понимаемого как широта взглядов), методов «внутреннего наблюдения», изучения «разума» и «сознания». Бруссе прекрасно понимает политико-интеллектуальный смысл этого манёвра. Если признать, что у философов есть особая область фактов, недоступная физиологу, врачу и естествоиспытателю, тогда вся наука о человеке снова оказывается под властью метафизиков. Физиологу оставляют только тело. Зато душу, волю, сознание, свободу и мораль забирают обратно «попы без ряс», т.е. профессора спиритуалистической школы, которых сам Бруссе презрительно называет «канто-платониками». В своей главной книге, в точности как идеологи, Бруссе настаивал на строгом сенсуализме: любое знание приходит к человеку исключительно через органы чувств. Наше самоощущение («Я») и сознание не предсуществуют опыту априори. Они представляют собой лишь переменный результат деятельности нервного вещества головного мозга. Например, Бруссе указывает, что у эмбриона, новорожденного, слепоглухого от рождения или идиота никакого «чистого самосознания» и «врожденного разума» обнаружить невозможно — интеллект развивается строго параллельно созреванию мозга и накоплению чувственных впечатлений. И здесь же становится понятна связь Бруссе с эпикурейско-сенсуалистической традицией. Он и сам вспоминает Эпикура как мыслителя, который уже уловил влияние внутренних органов на мышление, хотя не мог дать этому физиологического доказательства. В других своих работах он пытается защищать Эпикура от вульгаризации. Всего по несколько строчек, но такие замечания чрезвычайно показательны. Для Бруссе настоящая линия прогресса идет не через Платона, не через мистиков, и не через немецких рационалистов. Конечно, сам Бруссе совсем не эпикуреец в строгом смысле слова, и тем более не гедонист. Но его антропология построена на той же общей предпосылке, где человек это чувствующее тело.

Поэтому Бруссе восстает против активного наступления немецкой философии, и он делает это совсем не вежливо, не академически осторожно, а именно как человек старой революционной закалки. Он не хочет уступать психологам ни одной пяди. Для него медицина не должна быть служанкой метафизики. Наоборот, это физиология должна диктовать законы идеологии, потому что именно она изучает реального человека. Психолог, который рассуждает о сознании, не изучая патологию мозга и нервной системы, для Бруссе примерно так же смешон, как человек, который хочет судить о работе часов, никогда не видев механизма. Бруссе не просто продолжает линию Кабаниса, но делает её более агрессивной и более медицинской. Наверное самая сильная сторона Бруссе — его критика абстракций. Он постоянно возвращается к одной мысли: слова вроде «сила», «жизненная сила», «природа», «сознание», «воля», «свобода», «разум» опасны тогда, когда их превращают в самостоятельные сущности. В нормальном научном языке они могут служить краткими обозначениями наблюдаемых явлений. Но как только философ забывает их происхождение, он начинает поклоняться собственным словам. Он видит действие и тут же придумывает «силу», и поступает аналогично с другими явлениями. По сути, Бруссе даже формулирует позицию а-ля Фейербах, прямо затрагивая тематику религии и Бога, и применяя к ней тот же метод. Но в отличии от марксистов, он не выдумывает сложных схем по возвращению сущностей в свою собственность, по преодолению отчуждения через новые слои метафизического понимания. Вместо этого Бруссе просто ликвидирует проблему на корню, используя классический номинализм. В общем, это и есть главная проблема всей философии. Человек берет знак, созданный для удобства речи, и превращает его в самостоятельно существующую сущность, а Бруссе постоянно пытается расколдовывать метафорические термины и возвращать их к примитивной физиологии жизни. Где-то здесь Бруссе переходит к физиологическому детерминизму. И он не ограничивается общим утверждением, что тело влияет на душу, а показывает, что воля меняется вместе с состоянием мозга и внутренних органов. Голод, жажда, половое возбуждение, усталость, сонливость, лихорадка, безумие и т.д. — всё это реальные условия, в которых формируется или разрушается сама способность хотеть, думать, выбирать и сопротивляться. Человек воображает себя свободным, потому что не видит механизма собственных побуждений. Но стоит только организму заболеть, и эта свобода тает на глазах. Мысль становится навязчивой, воля слабеет, внимание рассыпается, страсти овладевают человеком, а иногда сама личность как будто распадается. Для спиритуалиста это загадка «души», но для Бруссе просто изменения в состоянии нервного аппарата и самое главное — мозга. 

Очень сильна и его теория страстей. Бруссе выводит страсти из устойчивых рядов идей, связанных с живыми эмоциями удовольствия и боли. Потребности организма, внутренние ощущения, внешние впечатления, память, ассоциации, воспитание и социальная среда постепенно создают устойчивые направления возбуждения. Так возникают вкусы, склонности, привязанности, антипатии, фанатизм, честолюбие, скупость, религиозное исступление, политическая ярость. Сама страсть для него — это закрепившийся физиологически-психический механизм, где идеи поддерживаются эмоциями, а эмоции снова вызывают те же идеи. Здесь Бруссе уже подходит к тому, что позднее будут называть ассоциативной, физиологической и даже социальной психологией. Отсюда же его материалистическое объяснение религиозного и политического фанатизма. Человек способен привязать свои первичные эмоции — страх, надежду, самолюбие, ожидание наслаждения, ужас перед страданием — к самым искусственным системам идей. Если политик, поэт, монах или философ сумеют связать эти эмоции с определенным набором образов, то подверженный их влиянию человек начинает жить внутри этой искусственной страсти. Он может поститься, истязать себя, презирать смерть, ненавидеть врагов веры, идти на войну, убивать и умирать, думая, что действует ради небесной истины. Но физиолог видит под этим не божественное вдохновение, а возбуждение нервной системы, направленное воспитанием, языком и привычкой, проще говоря манипуляции.

Поэтому не трудно понять его ненависть к психологам. Бруссе считает их не просто ошибающимися философами, а узурпаторами науки о человеке. Они берут готовые факты, добытые чувственным путем, а затем объявляют их данными чистого сознания. Но никакого «чистого сознания», из которого можно построить науку, просто нет. Если человек закроет глаза, уши и удалится от внешнего мира, он не попадет в царство абсолютных истин. Он просто останется с мутной смесью воспоминаний, внутренних ощущений, висцеральных возбуждений, привычных ассоциаций и слов, которые он когда-то получил через чувства. Психолог думает, что он слышит голос разума, а на деле слышит шум собственного организма, переработанный языком и привычкой. Не менее важно, что Бруссе не делает человека абсолютно оторванным от животных. Он признает у животных память, выбор, элементы сознания, способность действовать не только под влиянием текущего ощущения, но и по воспоминанию. Разница между человеком и животными для него не в том, что у человека есть нематериальная душа, а у животных только машина. Разница в степени развития нервного аппарата, в сложности мозга, в языке, в воспитании, в расширенной способности наблюдать себя и связывать свои восприятия. Всё это последовательная анти-картезианская и анти-спиритуалистическая линия.

В финале своего труда Бруссе даже формулирует основы естественной морали. Он отвергает идеалистическое утверждение, что человек может быть добродетельным только под влиянием религиозного страха или метафизического понятия «абсолютного долга». Истинные истоки героизма, милосердия и справедливости заложены в самой биологической природе человека — в социальном инстинкте любви к себе подобным, потребности в самоуважении и глубоком физиологическом удовольствии, которое развитый человеческий мозг испытывает при созидании чужого счастья. Из важных, и просто интересных фактов об этой книге — английский перевод «О раздражении и безумии» вышел с добавленными трактатами Томаса Купера о материализме и ассоциации идей; поэтому очевидно, что книга сразу воспринималась не только как медицинская, но и как материалистически-философская. 

Закат карьеры Бруссе

Поздний период карьеры Бруссе носит уже совсем упадочный характер. Это не трудно понять, даже глядя на вышеописанные конфликты, из которых видно, что он был попросту обречен. Событие, которое задает общий фон для этого периода — принятие взглядов Франца Йозефа Галля по поводу френологии/органологии/краниоскопии. Бруссе даже начал преподавать френологию, и 14 января 1831 года он основал Парижское френологическое общество. Конечно, влияние идей Галля можно заметить даже в книге о безумии 1828 года, а внимание к френологии он проявлял и раньше, в своих работах 1808-16 годов. Но в этих работах Бруссе ещё остается достаточно критичным и скептичным по отношению к френологии, до такой степени, что можно даже сказать, что он использует её лишь как вспомогательный материал, как важного союзника в общем деле ниспровержения идеализма. Только 1828 год можно считать неким рубежом. Уже вскоре после этого влияние френологии усиливается, и постепенно Бруссе начинает верить, что уже имеет дело с доказанной научной теорией, все смелее принимая её постулаты. Кризис системы Бруссе стремительно усугубился в марте 1832 года, когда в Париже разразилась пандемия холеры, которая унесла жизни более 18 000 человек. На его руках умерли известные люди, в том числе знаменитый генерал Ламарк (со смерти которого началась очередная попытка революции, описанная в романе Гюго «Отверженные») и сам Казимир Перье, его важнейший покровитель. Бруссе тоже заразился холерой, но уже в конце эпидемии – легкой формой. Поскольку его методы лечения не помогли в борьбе с холерой, популярность Бруссе начала стремительно снижаться, потому что стало ясно, что его метод не является такой истиной, на которую он претендовал, и теперь все слабые места бруссеизма стали намного более уязвимыми для атак извне. Но справедливости ради, больницы под руководством конкурентов Бруссе — не показали каких-то значительно лучших результатов. Холера продемонстрировала тот факт, что никакой врач не имел представления о том, как лечить эту болезнь, и ни одна система медицины не была совершенной. Но Бруссе был самым известным, и его враги быстро объединились в нападках, указывая конкретно на его случаи, и на его уровень смертности, не особо переживая о сравнениях с другими больницами. 

Все биографические работы и книги по истории медицины указывают на то, что в 1832-38 годах Бруссе теряет все влияние. Однако, на самом деле это немного не так. Система не разрушилась сразу, также как и репутация самого Бруссе. После выздоровления от холеры, в том же 1832 году он стал членом Академии нравственных и политических наук. Это был аналог той секции Института, в которой работали Кабанис и Дестют де Траси, причем в этом году там всё ещё заседал Траси и доминировали представители второго поколения идеологии. Из откровенных идеалистов там присутствовал один только Кузен. Это говорит о сохраняющемся влиянии не только Бруссе, но и вообще всей старой традиции. Правда, уже в 1834-36 годах Кузен вытеснит всех своих врагов, и назначит на все ключевые места в академии своих друзей и последователей. Единственное кресло, которое не смогла занять эта секта — место идеолога Дежерандо, освободившееся после его смерти, которое в 1845 году занял Луи-Франциску Лелю (1804-1877), врач и физиолог, который занимался вопросами соотношения души и тела. Конечно, Лелю уже открыто критикует френологию, называя её неплохим методом, но методом подчиненным психологическому. Ещё при жизни Бруссе открыто критиковал Лелю за это (в курсе по френологии), и поэтому Лелю явно недружелюбно относится к Бруссе. Он защищался от обвинений в материализме, избегал прямолинейных выводов в духе позитивиста, и поддерживал разделение сфер познания психологов и физиологов. Хотя на фоне других современных ему идеалистов, даже Лелю выглядит сравнительно неплохо, напоминая местами Льюиса и Милля.

Но вернемся назад, к назначению Бруссе в Академии. После этого он становится ещё ассоциированным членом Совета здравоохранения в 1835 году и инспектором службы здравоохранения в 1836 году, а незадолго до смерти он был удостоен звания командора ордена Почетного легиона. Неплохо, как для автора, которого уже якобы тотально разгромили. Пускай даже количество студентов, посещающих его публичные лекции, значительно снизилось.

---

Возможно, под давлением этой ситуации, и как раз в желании вернуть себе популярность, Бруссе обратился к френологии, чтобы занять другую популярную нишу, раз уж классический подход с пиявками и диетой оказался отброшен публикой. Как уже говорилось раньше, с Галлем у Бруссе отношения двойственные. С одной стороны, он очевидно использовал Галля как союзника против спиритуализма. Галль доказал или, как минимум, убедительно поставил перед эпохой мысль, что психические способности должны иметь органическую основу в мозге. Для Бруссе это было чрезвычайно важно. Френология давала материалистам того времени сильный аргумент к тому, что способности не висят в воздухе, а связаны с нервной организацией. С другой стороны, Бруссе не полностью растворялся в галлевской системе. Он критиковал слишком прямолинейную локализацию способностей, спорил с отдельными выводами Галля, например по вопросу мозжечка и половой функции, и главное — упрекал его в том, что тот слишком часто говорит о «жизненной силе» мозга, не объясняя точной физиологической модификации. Но в лекциях по френологии 1830-х годов мы видим уже совсем другую картину. Он почти полностью соглашается со всеми идеями Галля. Он даже не стесняется дополнять их ещё более консервативными идеями Шпурцгейма, и уже активно цитирует английского френолога Комба. Если раньше скорее можно было сказать, что это френология дополняла сенсуалистическую философию, то теперь всё ровно наоборот — теперь это сенсуализм лишь дополнял френологию. 

Очевидный анти-сенсуалистический пафос Галля оказал на него свое влияние. Попытка сделать большинство функций мозга врожденными структурами нанесла огромный урон по взглядам Бруссе. В 1828 году он ругал в равной степени немецкую и шотландскую философию, но теперь, в 1835 году — он восхваляет шотландскую философию здравого смысла, единственный (!) недостаток которой состоит в том, что свой анализ человеческих идей, эмоций, фантазий и т.д. шотландцы не связали с френологией и локализацией в разных участках мозга. И это всё! Единственный недостаток! И Бруссе не только в этом меняет предпочтения, теперь он даже прямо нападет на школу Кондильяка, делает это множество раз, с разных ракурсов, почти как сам Галль. И точно также, Бруссе вдруг начинает оправдываться перед публикой. За обвинения в материализме он и раньше оправдывался, делая это как позитивист, который не знает настоящей причины всех причин, но теперь он оправдывается ближе к духу системы Галля, и оправдывается не только за материализм. Бруссе заявляет, что само слово сенсуализм — неудачное ругательство, которое опошляет традицию Кондильяка и создает впечатление, что они все из себя такие чувственные, изнеженные гедонисты. Само собой, что по мнению Бруссе это было не так, и поэтому нужно отказываться не только от термина материализм, но и от слова сенсуализм.

Правда, он не совсем выбрасывает Кондильяка, и не так жестко критикует его, как это делал Галль. Он всё ещё пытается встроить сенсуалистическую философию в френологию, на правах младшего партнера, как первой ступени в объяснении механизма познания, важной, но не самой основной и не исключительной. Подход здесь снова почти как у кантианцев. Хотя, конечно, общая идея остается такой же, как и в трактате 1828 года. Френология воспринимается как важный инструмент для атаки на школы Кузена, Гегеля и т.д. Возможно, Бруссе даже сам не осознавал, что попадает в ловушку, и искреннее верил, что просто усиливает свои старые аргументы новыми научными данными, и наносит ещё больший урон своим противникам. К тому же, в отличии от Галля, который высказывается о сенсуализме с нескрываемым презрением и ненавистью, Бруссе хотя бы пытается в синтез. Но всё таки нельзя не признать очевидного — Бруссе читал эти высказывания, раз читал саму работу Галля, и прекрасно должен был видеть, что они скорее играют на руку немецкой философской школе, и всё таки, даже несмотря на всё это, Галль не только не был отброшен, но наоборот, ещё сильнее был признан. Вот так Бруссе растерял не только медицинские основы своей системы, но в значительной степени растерял и свой боевой анти-метафизический пафос. 

Умер Бруссе 17 ноября 1838 года, от рака прямой кишки. Его похороны прошли с большой помпой, перед членами академий в зеленых мантиях, академиками в красных мантиях, военными офицерами и врачами в парадной форме, за которыми следовала «огромная толпа врачей и студентов». Почести были оказаны линейным полком. Было произнесено несколько панегириков, в том числе бароном Ларреем и профессором Буйо. Более детализированную биографию Бруссе, и сами эти панегирики, можно прочитать в сочинении Horace de Montègre — «Notice historique sur la vie, les travaux, les opinions médicales et philosophiques de F.J.V. Broussais» (1839), написанном спустя год после смерти Бруссе. Биографии подобного типа писались и позже. Даже когда основные части учения Бруссе посчитали антинаучными, его всё равно очень расхваливали. Здесь можно обратиться к статье Поля Антуана Дюбуа (Dubois) — «Broussais» (1864), хотя она уже значительно слабее. То, что его критикуют за ошибки — нормально, но когда в качестве ошибки пытаются выдавать материализм, и особенно сильно пытаются доказать, что перед смертью Бруссе и Кабанис приняли веру в Бога, ну… это слишком. Но статья Дюбуа в целом хвалебная, и показывает интерес к фигуре Бруссе даже в середине 60-х годов XIX века. Ну и ещё один похвальный посмертный текст есть на нашем сайте. Это Мишель Леви — «Похвальное слово Бруссе» (1839). К сожалению, он пытается представить Бруссе как френолога, в противовес сенсуализму идеологов, и опирается скорее на поздний его период, но как свидетельство о значении идей Бруссе к началу 1840-х годов, материал достаточно ценный.

Первоначально Бруссе был похоронен на кладбище знаменитостей Пер-Лашез, но в 1844 году его тело было возвращено к подножию статуи, воздвигнутой в 1841 году в больнице Валь-де-Грас. Кстати, об этой статуе тоже есть интересная история. Под конец жизни Бруссе готовил второе издание книги «О раздражении и безумии», расширенное почти в 2 раза (!). Увы, он умер раньше, и это издание было опубликовано спустя год, уже посмертно, его сыном (Казимир Бруссе). В предисловии к этому изданию приводится список донатеров, которые вложились в постройку памятника покойному врачу. Имена там достаточно важные и знаменитые, и вкладывали они очень крупные суммы. Есть даже министр войны, который вложил 1000 франков. Но также здесь есть и много простых людей из народа, с очень небольшими вкладами. Итого там скинулись примерно 940-980 человек с общей суммой 10470 франков. Но сумма не особо велика. Стандартный взнос в 3–5 франков, который рядовые врачи массово вносили на памятник Бруссе, равнялся примерно 1–2 дням работы обычного парижского рабочего того времени. Средняя зарплата низкоквалифицированного разнорабочего тогда была 30-40 франков в месяц, а у более квалифицированных работяг завода — 100 франков. То есть можно смело брать свою зарплату и умножать её на 100, чтобы представить, сколько денег скинули эти ребята в пропорциях сегодняшнего дня.

Постепенно память о славе Бруссе угасает, и лишь писатели, такие как Бальзак, Флобер или Барбе д’Оревилли, по-прежнему упоминают его, но как правило иронично.