Итальянское просвещение и идеология

Автор текста: Friedrich Hohenstaufen

Версия на украинском и английском языках

В этой же серии есть статьи про немецкое просвещение (только малоизвестную его сторону) и французских идеологов.

Остальные авторские статьи можно прочитать здесь

Часть I.
Ранний период (пред-просвещение)

Становление и распространение просветительских идей в Италии было обусловлено историческим контекстом, в котором развивалась культура страны. Отсутствие единого государства, вмешательство церковных кругов в образование, юридическая система, сохранившая в себе много феодальных черт – эти проблемы стали приоритетными объектами исследований итальянских просветителей, и как тормозили их радикализм, так и смещали внимание на более практические и политические вопросы. Италия, к этому моменту уже отстающая от передовых стран Европы, точно как и Германия, Испания или Россия, попыталась встроиться в общеевропейское Просвещение, адаптируя английский эмпиризм и французскую философию к условиям католической, регионально раздробленной культуры. Поэтому, как и в случае с немцами, среди интеллектуалов Италии доминировал философский рационализм, а самым влиятельным философом становится Декарт; а в сфере этики сказывалось влияние католицизма и тяга к созданию того, что в конце XVIII века классифицируют как романтическое мировоззрение.

Из видных представителей этого квази-рационалистического направления достаточно упомянуть Фарделла (1650-1718), лично знакомого с Лейбницем и Мальбраншем, и создающего обширные философские системы категорий. И даже в тех кружках, которые читали Гассенди (!), Бэкона и т.д. — всё равно приоритет всегда отдавался Декарту. Это не мешало подобным кружкам подвергаться официальным обвинениям в атеизме, преследованиям и административным проблемам; но факт в том, что даже самые близкие к сенсуализму мыслители Италии, в случае постановки вопроса ребром, между крайностями всегда выберут католическую веру и рационализм. Эти примеры мы ещё увидим дальше; мучеников, готовых страдать за свои убеждения, здесь почти не осталось. Можно было бы показать влияние рационализма, привлекая самых плохих, грубо-консервативных и глупых авторов, но так будет не интересно, потому что подобные посредственности преобладают в любой стране мира. Поэтому, даже рассматривая рационалистов, мы упомянем только действительно достойных представителей, которые даже могли положительно повлиять на последующую эпоху Просвещения. Говоря о том же Фарделла, нельзя не упоминать о том, что в свой ранний период творчества он прошёл через Борелли (см. дальше), Демокрита и Гассенди, и сначала отвергал Декарта как «сон и бред». Он двигался в сторону атомистической, экспериментальной и анти-метафизической установки, и только потом уже сблизился с картезианско-мальбраншистской проблематикой. Работа Фарделла от 1698 года об бессмертии души была специально направлена против последователей Эпикура и Лукреция. Широко известно, что Антонио Конти (1677–1749) был учеником Фарделла. Он занимался математикой и теорией познания, и перед этим много времени провел в Англии и Франции, где стал поклонником Шекспира, завел дружбу со многими писателями этих стран, а по возвращению популяризировал их достижения в Италии. Даже знакомство с Ньютоном не переломило его рационалистические позиции, хотя они в значительной степени пошатнулись. Это уже неплохой пример того, как в своей философии Конти пытался соединить сенсуализм и рационализм:

«Философский метод Галилея предполагал в качестве исходного чувство, в этом он сходился с Бэконом и Локком, в то время как метод Декарта, привитый мне Фарделлой, отталкивался от идеи Бога. Я решил соединить их».

В каком-то смысле мы видим попытку синтеза, которую предпримет гораздо позже Кант. И это еще в те времена, когда рационалисты и сенсуалисты только входили в классическую фазу своего противостояния. Стоит признать, что Конти поспособствовал популяризации Ньютона в Италии, и тем самым помог популяризации сенсуалистической традиции. В каком-то смысле можно даже сказать, что Антонио Конти выполнял в Италии ту же роль, которую во Франции выполнял Вольтер, правда Конти всё таки значительно умереннее. Другой их современник, Пьетро Джанноне (1676-1748) выступал против вмешательства церкви дела Неаполитанского государства (как и десяток других писателей в Италии того времени, которые получили меньше славы), и за это последние 12 лет жизни он просидел в тюрьме. Пьетро был в первую очередь историком, отдельно исследующим историю религии. Это тоже неплохой удар против церковников, и как историк он может стать в одном ряду с Гроцием; но если говорить о чистой философии, то в конфликте Гассенди и Декарта он занял позицию последнего, что делает его скорее рационалистом, и философом более близким к немецкой, чем к французской традиции.

Крупнейший историограф Италии своего времени, Лудовико Антонио Муратори (1672-1750), которого часто называют первым просветителем в Италии, был искренним католиком, и это произвело большое влияние на его взгляды. В «Размышлениях о хорошем вкусе в науках и искусстве» (1708) Муратори пишет: «Хороший вкус — это умение распознать, с одной стороны, несовершенное или посредственное в науках и искусстве, чтобы его избежать, и совершенное, — чтобы стремиться к нему всеми силами». За это умение Муратори ценит Декарта, имевшего мужество разрушить «дурной вкус» слепых последователей Аристотеля (то, что оппоненты Декарта тоже критиковали Аристотеля, для него видимо не имеет веса). Однако, критика Аристотеля не заходит слишком далеко, и по мнению Муратори, человеку необходима религиозная вера, а не только правильное использование разума, рождающее истину и полезные дела. Он даже ценит аскетическое, почти монашеское уединение, и уходит в консервативную сторону сильнее, чем уже названные выше предшественники. Единственное, что напоминает здесь философа Просвещения — призыв к совершенствованию разума, раз уж сам Бог подарил нам его не случайно. К тому же, его концепция «общественного блага» стала абсолютным фундаментом для реформ в Италии. Муратори призывал правителей заботиться об экономике, сельском хозяйстве и благосостоянии народа, а не только о величии. Он даже кое-как пытается адаптировать элементы сенсуализма под свою философию, но это всё равно преимущественно рационалистическая традиция, и политическое Просвещение, адаптированное под католические реалии. И этот автор задавал тон для всей философии Италии в первой половине XVIII века.

Историческая концепция Вико

Другим значительным представителем итальянской философии этого периода был Джамбаттиста Вико (1668-1744). И наверное это самое известное на сегодняшний день имя среди всех итальянских мыслителей. Точно также, как и большинство из вышеперечисленных авторов — он закоренелый консерватор, глубоко верующий и почти рационалист. Чтобы понять это, достаточно хотя бы посмотреть на авторов, которые высоко оценили его творчество, а это были Гёте, Гердер, Гегель, Кузен, Мишле. Прогрессивные мыслители, если искали себе опоры доя создания некой философии истории, обычно предпочитали ссылаться на Кондорсе, а не на Вико. И явно не случайно. В общем, идеи Вико подхватывает немецкая философия и ее последователи в других странах, в них можно найти немало того, что на целое столетие предвосхищает романтизм. Фундаментальный труд Вико – «Основание новой науки об общей природе наций» (1725). И здесь мы видим полное принятие христианской точки зрения на историю. Религия, пусть даже тёмная, порожденная самым примитивным менталитетом, страхом перед проявляющейся в молниях высшей силой и т.д., становится средством нового очеловечивания гигантов, постепенного возникновения социальных институтов и, наконец, сообществ народов. Как говорит сам Вико в заключении:

«Только религия заставляет народы совершать доблестные дела под влиянием чувств».

Вико предложил циклическую модель истории. При этом развитие человечества, согласно Вико, носит прогрессивный характер, путем постепенных изменений. В качестве примера можно взять античность и современность. Согласно мнению Вико, все народы проходят три этапа: Божественный, героический и человеческий (см. трехчастная схема Сен-Симона, позитивизма и т.д.): Греки и римляне прошли их. Божественный это легендарные времена мифов; героический это эпоха царей; человеческий это греко-македонские полисы и царства или римские республика и империя. Точно также их проходят современные европейцы. Божественный это период варварских королевств на руинах империи; героический это классическое средневековье; человеческий это новое время, в котором живет Вико. И так происходит у всех народов. Но при этом, очевидно, что достижениями греков и римлян теперь могут пользоваться европейцы, и проходя те же этапы развития, мы проходим их уже по своему, учитывая опыт предков. Иначе говоря, циклическая история приобретает форму спирали. Также Вико был несокрушимо убеждён в том, что Бог управляет миром в соответствии со своими замыслами, и своей волей определяет историю народов. Но именно здесь он начинает напоминать нам философа-просветителя. Потому что он заставил Бога проявляться в истории только через созданную им самим человеческую природу. А этой «природе человека» свойственно думать только о своей личной пользе. Божественный дух даёт её страстям возможность свободной игры, так как бог дал нам свободу воли, но одновременно с этим он заставляет размышлять, и мудро руководит этой свободной игрой. Под этим чутким руководством Бога, из нашей квази-свободной воли развиваются гражданское устройство, постепенное преодоление варварства и, в конце концов, гуманность. Как ещё об этом говорит сам Вико, это бог «поставил их ограниченные цели на службу своим более высоким целям для сохранения рода человеческого на этой Земле».

Гармония личного и общего интереса вполне типичная тема для философов эпохи Просвещения, но не так уж часто она решалась таким образом, с настолько активным вмешательством божества. Но рационализм Вико уже не картезианский, а скорее романтический и религиозный. Вико открыто критиковал Декарта и его философию, за догматическое ограничение разума, а его исторический труд писался даже как оппозиция Декарту (в отличии от истории Кондорсе). Он пытается вытеснить из истории рационализм, и ввести в науку о культуре и человеке «логику фантазии» вместо «логики ясных и отчетливых идей». В каком-то смысле, как и марксисты позже, Вико выдвинул романтическую концепцию в истории и политике. Он не приходит при этом к философии сенсуализма, конечно нет, но все таки предпочитает вместо абсолютизации действий в чертогах разума — практические действия. Вместо того, чтобы пытаться подчинить жизнь выдуманным примитивным правилам — нам следует стихийно проживать жизнь, и учиться делать это все лучше и лучше. Вико наиболее известен своим принципом verum factum, впервые сформулированным в 1710 году как часть его работы «О древнейшей мудрости итальянцев, обнаруженной в истоках латинского языка» (1710). Принцип гласит, что истина проверяется посредством творения или изобретения, а не, как утверждает Декарт, посредством наблюдения. Здесь мы видим будущий марксистский тезис «практика критерий истины». При этом Вико осознавал даже значение классовой борьбы между патрициями и плебеями, которая преобразовывала государство. И тем самым он осознавал значение классовой борьбы вообще. Немудрено, что и сам Карл Маркс ценил у Вико мысль об изначальной и неискоренимой враждебности общественных классов. Вкупе со специфическим выражением цикличной истории (которую можно изобразить в качестве спиралевидного движения) — все это несомненно предвосхищает марксизм.

Но даже несмотря на некоторые достоинства, «Новая наука» Вико осталась в тени и не оказала влияния на философию эпохи Просвещения. Если бы даже он оказался влиятельным и заметным, то его место в истории мысли XVIII века оказалось бы где-то между Руссо и Гердером, но никак не в одном ряду к классическим эпикурейским просвещением Гельвеция и Ламетри. Для оценки взглядов Вико, возможно, стоит привлечь пример его близкого друга Паоло Маттиа Дориа (1667–1746). Он пытался объединить математический рационализм Декарта с платонизмом и гражданским гуманизмом, а его труды о «гражданской жизни» сильно повлияли на неаполитанскую школу и подготовили почву для политической экономии Дженовези. Ближайшее окружение Вико не сильно тянется в сторону философии Локка и его учеников.

*Дж. Паннини. Пейзаж («Развалины со сценой проповеди апостола Павла»). 1750-1760-е гг.*

Академия опыта и Академия исследователей

Однако даже в этот период рационализм не доминировал всецело, и подобно тому, как у него была своя оппозиция даже в Германии, также оппозиция могла найтись и в итальянской среде. Если Конти продвигал идеи Ньютона на севере страны и особенно в Венеции, то архиепископ Челестино Галиани (1681–1753) стал главным пропагандистом Локка и Ньютона в Неаполе, подготовив почву для появления таких мыслителей, как Дженовези (к тому же, Челестино был дядей более знаменитого Галиани из следующего поколения). Став одним из важнейших духовников Неаполя, он также поспособствует карьерному росту историка Вико. Ещё более удачным борцом против суеверий, чем рационалист Джанноне — стал Сципион Маффеи (1675–1755), известный драматург, поэт, археолог и историк из венецианского региона. Его работа «Искусство магии» (Arte magica) была направлена против веры в ведьм и колдовство, что было очень смелым шагом даже для того времени. Он представляет собой классический тип ученого раннего Просвещения, борющегося с «мракобесием» с помощью науки и здравого смысла. Так что некоторое прогрессивное крыло в Италии уже формируется,. Но стоит признать, что даже Маффеи оставался верным католиком, и во многом был консервативным. Вместе с Маффеи ещё два автора — Апостоло Дзено (1668–1750) и Антонио Валлиснери (1661–1730) основали «Журнал литературы Италии» (1710). Эти интеллектуалы попытались создать «Республику писем» — единое культурное и научное пространство через журналистику. К тому же Валлиснери был блестящим врачом и биологом, продвигавшим экспериментальную науку в духе Галилея. Да и медицину он изучал у самого Марчелло Мальпиги, ведущего итальянского ученого XVII века. Но даже Валлиснери со слишком большим уважением относился к Декарту, и не пытался идти вразрез идеалистическим представлениям о мире. Эти три примера уже гораздо лучше подходят духу просвещения, но их уровень ещё далек от французских энциклопедистов, и только слегка приближается к Вольтеру.

Говоря о традиции эмпиризма в Италии, первое и самое важное, что нужно упомянуть в этот период — Accademia del Cimento (Академия опыта) и тосканская экспериментальная традиция, наследующая методам Галилея. Она была основана во Флоренции в 1657 году. Её главный представитель — учитель самого Мальпиги, знаменитейшего врача того времени, и сам весьма заметная фигура — Джованни Альфонсо Борелли (1608-1679). Это один из основателей ятромеханики, важной для истории материализма, как механистическая теория физиологии. И вообще Борелли это выдающаяся личность, но он всё таки относится к более раннему периоду, который выходит за рамки этой статьи. Также с этой академией были связаны Франческо Реди (1626-1697), отвергнувший теорию самозарождения микроорганизмов, Винченцо Вивиани (1622-1703), ученик самого Галилея и Торричелли, который также связан с этой академией. Таких деятелей, связанных с великими учеными начала XVII века — в этой Академии было ещё немало. Самым интересным из представителей Академии опыта уже для нашего периода выглядит Алессандро Маркетти (1633-1714). Профессор естественной философии, а затем математики в Пизанском университете, он продолжил исследования Галилея и Торричелли в области механики, подобно своему современнику Вивиани. Помимо того, что он был математиком, он был еще и поэтом — он даже писал религиозные, нравоучительные и героические стихи. Но своей славой он обязан переводу трактата Лукреция «О природе вещей» на итальянский язык. Будучи противником аристотелизма, Маркетти склонялся к атомистической теории Демокрита и находился под влиянием идей французского философа Пьера Гассенди, который стремился примирить механистический атомизм с христианской верой. Перевод Лукреция он создал ещё в период с 1664 по 1668 годы, но опубликован он был только посмертно в 1717 году, хотя к тому моменту книга уже распространилась в рукописном виде под названием «Della natura delle cose». Распространение атеистических и материалистических идей привело к обвинениям Маркетти в нечестии. Не менее важен его перевод гедонистического античного поэта Анакреонта, напечатанный в 1707 году. Этот перевод точно также был запрещен по приказу инквизиции. В издании поэмы Лукреция принимал участие поэт, либбретист и популяризатор работ Мильтона и Шекспира на итальянском языке — Паоло Антонио Ролли (1687-1765). Но стоит признать, что перевод это ещё не совсем прямая поддержка. Официально сам Маркетти отрекся от атомизма под давлением церковников. Это сильная фигура, но недостаточно сильная, и к тому же относящаяся скорее к XVII веку.

Фактически, экспериментальный метод Галилея, основополагающий для деятельности Академии опыта, повлиял на спекулятивную активность неаполитанских исследователей и объединился с ними. Местная неаполитанская традиция была подготовлена к восприятию материалистических и атомистических концепций благодаря деятельности Академии degli Investiganti (Академия исследователей). Ее члены активно поддерживали прогрессистов в жарких философско-научных дебатах того времени между прогрессистами и консерваторами, а их официальной позицией был последовательный анти-аристотелизм. Но хотя девиз этой академии был строчкой из Лукреция («vestigia lustrat»), и здесь свободно обсуждался, а иногда даже поддерживался атомизм и работы Гассенди, точно также против Аристотеля использовались идеи Телезио, Бруно, Декарта и многих других авторов, совершенно чуждых эпикурейской традиции философствования. Один из основателей Академии опыта — Борелли, также числится и среди основателей этой неаполитанской Академии. Но как и он, так и другие её основатели — Томмазо Корнелио, Леонардо Ди Капуа, Франческо Д’Андреа и Джованни Альфонсо Борелли, относятся скорее к концу XVII века, и поэтому выходят за рамки нашего обзора. Мы упоминаем об этом, просто чтобы показать, что к 1700 году всё это было ещё совсем недавней историей, и для начала XVIII века в памяти ещё было свежим влияние собственной эмпирической школы. При всех их непоследовательностях, стоит признать, что они внедрили гассендистский атомизм в натурфилософию и медицину. Например, Франческо Д’Андреа написал влиятельную апологию атомизма «Apologia in difesa degli atomisti» (1685).

В 1688-1691 годах эта Академия даже подвергалась судебному преследованию, а четыре её члена были арестованы по обвинению в еретических утверждениях и атеизме. Эти обвинения основывались на том факте, что в том же городе «атеизм преподавался посредством атомистической теории». Суд над учеными вызвал необычный бунт среди городской интеллигенции: было собрано около шести тысяч подписей в поддержку обвиняемых. Несмотря на это, неаполитанский культурный мир раскололся, и аристократы в конечном итоге встали на сторону курии. Суд завершился в 1697 году, когда даже последний из обвиняемых отрекся от своих убеждений.

Из наследников этой академии в начале XVIII века нас может интересовать Джузеппе Валлетта (1636-1714), юрист и философ, чья колоссальная частная библиотека (около 16 000 томов) стала главным каналом проникновения передовых идей. Валлетта состоял в переписке с Лондонским Королевским обществом, а в его доме собирался весь интеллектуальный цвет Неаполя для изучения трудов Гассенди, Локка, Бойля и Ньютона (а также Спинозы, Декарта и многих других). Ещё интереснее звучит Лукантонио Порцио (1639-1728). Как учёный-медик он считал человеческое тело устроенным аналогично машине, поэтому в качестве основы для изучения медицины рассматривал механику. Но этот подход развивался больше под влиянием Декарта, чем философии сенсуализма и атомизма, и до полноценного аналога Ламетри он немного не дотягивает, но сам факт того, что человек-машина был сформулирован ещё в конце XVII века, и не подвергался при этом гонениям, весьма показателен. Здесь также есть Костантино Гримальди (1667-1750) выдержавший тяжелейшую полемику с инквизицией и консервативным духовенством, отстаивая право на свободное философское исследование. Он даже защищал Гассенди от критики справа, хотя сам предпочитал Декарта. Уже упоминаемый выше друг историка Вико, математик Паоло Маттиа Дориа, который активно читал и обсуждал Локка в кружке Валлетты, и даже подвергался обвинениям в атеизме, позже занял по отношению к его эмпиризму весьма критическую позицию, склоняясь к платонизму и гражданскому гуманизму. Против платонических взглядов Дориа выступал Франческо Мария Спинелли (1686-1752), который был хорошо знаком с модерной философией, включая Локка. Но и сам Спинелли защищал теологию от атеизма, и отстаивал философию Декарта, ещё и зачем-то оправдываясь, что мол картезианство не противоречит ни спинозизму, ни платонизму. Так, унизив себя настолько, что уже дальше некуда, он ещё начал нападать на Пьера Бейля, который своим скептицизмом открывает дверь порокам. Так что, из всех представителей этой неаполитанской академии, только один единственный Галиани занимался популяризацией Локка и Ньютона хотя бы немного последовательно.

Мы видим, что эмпирически настроенные академии Опыта и Исследователей — просто продолжали традиции Галилея и других натурфилософов XVI века (Бруно, Телезио, Рамус), и только изредка дополняли эту традицию работами Гассенди, а чаще основывались на всё том же Декарте. Рядом с ними также стоит упомянуть и более известных итальянцев, которых обычно считают скорее учеными, чем философами. Их работы сами по себе способствовали утверждению материализма в будущем, и они показывают, что Италия вовсе не была отсталой провинцией, далекой от передовой науки. Можно было бы упомянуть гораздо больше ученых, но мы назовем несколько самых крупных. Во-первых Бернардино Рамаццини (1633-1714), врач-ятрофизик и родоначальник медицины профессиональных заболеваний, в основу которой легла его работа «О болезнях рабочих» (1700), обзор заболеваний рабочих 52 специальностей, вызываемых соприкосновением с химикатами, металлами, пылью и т. п. Он также был одним из первых, кто поддержал использование богатой хинином коры хинного дерева для борьбы с малярией, и сделал верные наблюдения о связи развития рака груди у женщин с долгим отсутствием беременности. Во-вторых, важнейшим ученым этого времени был Джованни Баттиста Морганьи (1682-1771) — основатель патологической анатомии. Его монументальный труд «De sedibus et causis morborum per anatomen indaginitis» впервые установил фундаментальный медицинский принцип, согласно которому большинство заболеваний могут быть локализованы в определенных областях и тканях и не обязательно затрагивают весь организм. Этим он предвосхищает работы Ксавье Биша, хотя он больше говорит про органы, а Биша уже про отдельные ткани. В середине XIX века Морганьи был назван Рудольфом Вирховым «отцом современной патологии». Можно было бы назвать также знаменитого астронома Кассини, но он давно уехал во Францию и так и остался там, поэтому на состояние умов в самой Италии он вряд ли сильно влиял.

Материалистический пантеизм в духе Толанда

Примерно в то же самое время можно было найти и сильные альтернативы основному течению картезианства. Первым хоть сколь-нибудь похожим на философа эпохи Просвещения в Италии становится граф Альберто Радикати (1698-1737). Впрочем, по годам жизни его можно считать почти современником для Фарделла, Конти, Джанноне и Муратори. Важным для его интеллектуального становления было путешествие, которое он совершил во Францию эпохи «Регентства» между 1719 и 1721 годами, в ходе которого он смог расширить диапазон своих знаний и, возможно, заполучить «распутные» тексты французских либертинов, такие как «La Sagesse» Пьера Шаррона, «Деревенский гексамерон» Ле Вайера или «Трактат против медицины» Ги де Ла Бросса. Известно, что либертинаж был очень тесно связан с эпикурейской философией, понимаемой как свободолюбивая и гедонистическая идеология. Главное сочинение Радикати — «Моральные, исторические и политические речи», написанные по прямому поручению Витторио Амедео II. В изменившейся обстановке отношений с церковью, эти речи стали причиной его бегства в Англию в 1726 году. Радикати отвергал большинство библейских доктрин и призывал людей наслаждаться жизнью, а Высший судья Италии назвал её «самой безбожной и аморальной книгой, которую я когда-либо читал». В 1720-х годах Радикати, опираясь на собственную натурфилософию, а также на представления о раннем христианстве, утверждал, что демократия является единственно правильной формой правления. Правда, демократом оказывается как Иисус, так и Ликург, и в этом плане он не особо оригинален; даже напоминает прото-коммунистические позиции теоретиков эпохи ВФР.

Теперь уже здесь, в Лондоне, он издает свою книгу вторично. И сразу после этого начинает писать следующую работу, развивающую идеи первой, под названием «Философская диссертация о смерти, сочиненная для утешения несчастных другом истины» (1732). Эта книга вызвала скандал в Англии, и привела к аресту Радикати и его переводчика. Оказалось, что он защищает право на самоубийство и эвтаназию, и делает это на фоне явной материалистической философии, навеянной философией Толанда и Спинозы. В своей книге он рассуждает о Боге, как живой силе природы, вечно движущейся материи, которая являет собой нечто Единое, элементы которого связаны между собой бесконечным количеством нитей и т.д. и т.п. Практически все выводы, которые происходят из философии Целого (холизм), развивает и Радикати. На этом фоне прото-коммунистические идеи даже не выглядят слишком удивительными. На книгу «Рассуждение о смерти» ссылается Джордж Беркли в своей работе 1733 года «Оправданная теория зрения». Там работа Радикати используется как пример вольнодумца, явно принявшего радикальные взгляды, приписываемые вольнодумцам Беркли в его диалоге 1732 года «Алкифрон». В конце-концов Радикати был вынужден переехать в ещё более свободолюбивую страну того времени — Нидерланды, где он и остался до конца своей жизни.

Подводя итог периоду 1690-1740 годов для Италии, можно сказать, что она повторять путь французской философии, но в блеклом виде. Здесь сильно картезианство, и даже эмпирическое наследие Галилея и целые школы его наследников не могут получить решительного перевеса. Не сильно отставая от передовых стран, Италия получает свои аналоги Вольтера, Спинозы и Толанда, и уже очень робко соприкасается с традицией Ньютона и Локка. Полноценных материалистов здесь пока ещё не видно, а самым близким к этой школе может считаться только Радикати; хотя атомизм уже приобрел некоторое распространение, даже вне философского материализма, и научная школа Италии всё ещё воспитывает авторов, которые могут считаться величинами общеевропейского значения. Почва для расцвета классического просвещения в Италии уже была подготовлена, точно также, как проявляются и ранние ростки будущего триумфа романтизма.

Часть II.
Классическое Просвещение

«Я всегда буду считать Д’Аламбера, Вольтера, Гельвеция, Руссо и Дэвида Юма людьми высшего порядка, память о которых останется в веках».
(с) Пьетро Верри, 10 апреля 1767 г.

Просветительское движение в собственном смысле, т.е. уже как часть эпикурейской традиции, близкой к материализму, сформировалось в Италии значительно позже, чем во Франции. Его развитие пришлось на вторую половину XVIII века. На такую задержку не в последнюю очередь повлияла контрреформация. Конечно, просветительское движение Италии не имело того радикального и агрессивного характера, который оно продемонстрировало во Франции, хотя всё равно его влияние оказалось намного сильнее, чем в Германии или Испании. Большинство из авторов, которых мы уже рассмотрели выше, состарились и умерли в промежуток 1730-50 годов, и как раз в это время новое поколение мыслителей ознакомилось с идеями Локка и Ньютона. Немного позже возникли дискуссии по трудам Юма, Монтескье, Д’Аламбера, Дидро, Гельвеция и Вольтера, которых активно переводили на итальянский язык. Особо яростные споры вызывали идеи Руссо, готовившего почву для критики просветителей, и для формирования романтического мировоззрения. Этому последнему явлению способствовали также переводы английской литературы, Шекспира и кладбищенской поэзии. При этом не следует забывать, что с 1758 по 1767 г. при пармском дворе находился Кондильяк, и вокруг него быстро сформировалась отдельная философская школа, пустившая ростки в самых разных городах северной Италии.

В общем, как и следовало ожидать, итальянское просветительское движение получило свои жизненные соки из последовательного восприятия идей французских и английских авторов. Ранними аналогами Вольтера, который принес английскую философию на континент, мы назвали Антонио Конти (1677–1749) на севере Италии, и в ещё большей мере Челестино Галиани (1681–1753) на юге. Только оба они казались блеклыми копиями французского автора. В отличии от этих двоих, намного сильнее в деле популяризации Ньютона и Локка отметился литературный критик и эссеист Франческо Альгаротти (1712-1764), позиционировавший себя в качестве знатока живописи и античной поэзии. После недолгого пребывания в Венеции и Риме в 1733 году Альгаротти прибыл в Париж, где его образованность, обходительные манеры и располагающая внешность привлекли к нему всеобщее внимание. Он был неплохо принят и в Лондоне, где по рекомендации Вольтера его избрали в члены Лондонского королевского общества. Свою известность он приобрел благодаря книге «Ньютонианство для женщин» (Newtonianesimo per le dame), изданной в 1737 году. Она имела громадный успех и считалась «самой популярной научной книгой века». Несмотря на явную галантность и кажущуюся приземлённость, автор книги в форме придуманных «диалогов с прекрасной маркизой», стремится обратить её от фантастических картезианских представлений к истинам ньютоновской механистической теории. Альгаротти также предпринял путешествие в Россию, а в 1740-е годы был доверенным лицом прусского кроля Фридриха Великого, и с тех пор часто проводил время в Германии. Среди его друзей числился не только Вольтер, но также Мопертюи и даже сам Ламетри. Альгаротти оставался в Берлине видным членом ближайшего окружения Фридриха II до 1753 года. Его деятельность, интересы и сочинения не просто напоминают нам французское просвещение, но он уже непосредственно вовлечен в тот же культурный контекст.

Миланская школа: Журнал «Кафе»

Альгаротти происходил родом из Венеции, одной из передовых итальянских республик, и немногих государств, которые ещё сохраняли самостоятельность, и не зависели от Австрии или Франции. Здесь же, в Венеции, активно работал Джаммария Ортес (1713-1790) — выдающийся экономист и философ. Его работы предвосхитили идеи Томаса Мальтуса о народонаселении, и он анализировал венецианское общество с позиций математики и социальной механики. Венецианцем был и Джакомо Казанова (1725–1798), более известный как авантюрист, но также писатель, переводчик («Илиада») и философ, чей образ жизни и мемуары бросали вызов старой морали. А писатель и журналист Гаспаро Гоцци (1713–1786) основал влиятельные газеты, которые популяризировали идеи Просвещения, моду и литературную критику среди широкой публики. И это уже не говоря о целом ряде выдающихся венецианских художников и реформаторов театра, в работах которых так или иначе затрагивались идеи французских философов. Но самыми крупными центрами итальянского Просвещения во второй половине XVIII в. становятся Милан и Неаполь. С правлением австрийского наместника Фирмиана в Ломбардии произошло обновление административных и судебных структур; был отвергнут примат церкви в воспитании молодежи; усилилось влияние университета Павии; интенсифицируются торговые отношения и растут культурные связи. Зимой 1761 г. по инициативе Пьетро Верри создается «Общество Кулака», которое пропагандирует полную свободу высказываний, дискуссий и критики по политическим, этическим, юридическим, философским, научным и литературным вопросам. Членами общества являлись, среди прочих, Алессандро Верри (брат Пьетро) и Чезаре Беккариа. Печатным органом «Общества Кулака» становится периодическое издание «Кафе», и вот как его характеризует сам Пьетро Верри:

«Что такое «Кафе»? Листок бумаги, выходящий раз в десять дней. О чем говорится в нем? О самых разных вещах, ранее не упоминавшихся, принадлежащих разным авторам и направленных на общественную пользу. Хорошо, но в каком стиле написаны листки? В любом, кроме скучного. И до каких пор вы предполагаете выпускать их? До тех пор, пока они будут находить читателя. Если общественность станет проявлять к ним интерес, мы продолжим выпускать их еще год, а возможно, и больше. И в конце каждого года из тридцати шести листков получится скромненький томик. Если же люди перестанут читать их, наш труд явится бесполезным, — мы остановимся на четвертом, даже на третьем. Ради какой цели возник этот проект? Ради цели приятного занятия для нас, цели творить доступное нам добро для нашей родины, распространять полезные знания среди наших граждан, развлекая их, как это уже делали и Стилл, и Свифт, и Аддисон, и Поуп, и другие».

Задуманное по модели английского «Зрителя» («Spectator»), «Кафе», однако, имело короткую жизнь. Оно выходило раз в десять дней, начиная с июня 1764 до мая 1766 г. Однако в нем звучал свежий голос, ожививший и обостривший многие спорные вопросы. Читая «Кафе», общественность впитывала атмосферу французского и английского Просвещения. Главными темами были борьба против культурной (и не только культурной) инерции, устаревших законов, безразличия и систематического неверия в будущее — в общем, против всего, что задерживало модернизацию страны. Правда, несмотря на некоторые реформы в Ломбардии при владычестве австрийцев, режим здесь был достаточно репрессивен к местным инициативам, и поэтому «Кафе» печатался в Брешии, т.е. на территории Венецианской республики, чтобы избежать австрийской цензуры. Похожие журналы возникают также и в самой Венеции («Венецианская газета», 1760-1761, и «Зритель», 1762, издаваемые Гаспаро Гоцци; «Литературный бич» Баретти, 1763-1765). Главная фигура этого миланского кружка — Пьетро Верри (1728-1797), философ и экономист, занимавшийся теоретическими вопросами налогов. Он был вице-президентом Главного экономического совета, президентом Совета казначейства, а с 1783 по 1786 годы он даже «тайный государственный советник». После смерти императрицы Марии Терезы, являясь противником реформ, задуманных Иосифом II, он на некоторое время отошел от дел. Он разошёлся с вариантом реформ императора, видя в нём чрезмерную административную централизацию и ущемление ломбардских интересов. Позднее Верри выступил в защиту Французской революции, хотя и критиковал ее якобинский период. Его «Размышления о политической экономии» (1771) представляют собой резкую защиту либерализма. В течение трех лет они выдержали семь изданий, и были переведены на французский и немецкий языки. Верри присоединился к теориям Гельвеция, а также сенсуализму Кондильяка, основывая деятельность человека на поисках счастья и удовольствия. Человек, по Верри, склонен к себялюбию, к удовольствию, и поэтому он пронизан идеей боли, а его удовольствие есть не что иное, как прерывание этой боли. Основной тезис его более философской работы «Рассуждения о природе удовольствия и страдания» (1781) звучит так:

«Все наши ощущения, приятные и болезненные, зависят только от трех причин: непосредственного воздействия на органы, надежды и страха. Первая причина вызывает физические ощущения, две другие — моральные ощущения». «Все моральные удовольствия, которые рождаются из человеческой добродетели, не что иное, как толчок нашей души в будущее в предвидении ожидаемых приятных ощущений». «Итак, моральное удовольствие рождается из надежды. Что такое надежда? Вероятность лучшего существования, чем нынешнее. Следовательно, надежда предполагает ощущаемую нехватку добра. Значит, она предполагает в настоящем зло, нехватку счастья». И поскольку большая часть моральных страданий зависит от наших ошибок, то «чем большего прогресса мы достигаем в истинной философии, тем больше мы освобождаемся от этих зол».

Природа удовольствия заключается в освобождении от зол, это совсем классическое определение в духе самого Эпикура. Следовательно, мы должны признать, что страдание движет всеми действиями людей, избегающими его: «Я не скажу, — пишет Пьетро Верри, — что страдание само по себе добро; но добро рождается из зла, скудость рождает изобилие, бедность — богатство, жгучая потребность заостряет ум, высшая несправедливость порождает мужество, одним словом, страдание — главный двигатель всего человеческого рода; и — причина всех движений человека, который без нее был бы инертным и глупым животным и погиб вскоре после рождения; кровавый пот приводит к усовершенствованию ремесел, учит нас думать, рождает науку, искусства, оттачивает их; одним словом, страданию мы обязаны всем, потому что вечная Премудрость окружила нас им так, что оно стало началом жизни, души и действий человека».

Противник пыток, как это видно из его «Наблюдений над пытками»: «Пытка, жестокая сама по себе; поистине достойна дикости прежних темных времен злокозненная мораль, которой обучаются судьи от одного из наиболее классических авторов», — Пьетро Верри явно примыкает к рассуждениям его коллеги Беккариа, о котором мы ещё поговорим немного дальше. Так что в Италии он является связующим звеном со следующим поколением просветителей («идеологи»), и буквально передал эстафету Мельхиорре Джойя в год собственной смерти. Пьетро также автор следующих сочинений: «Размышления над ограничительными законами главным образом при продаже зерна» (1797) и «Истории Милана» (1783). Отдельного упоминания стоит тот факт, что Миланская школа заслужила похвалу Вольтера, и как он признавался: «Она делает большие успехи».

«Общество кулака».
Слева направо: Альфонсо Лонго, Алессандро Верри, Джамбаттиста Биффи, Чезаре Беккариа, Луиджи Ламбертенги, Пьетро Верри, Джузеппе Висконти ди Саличето

Его младший брат, Алессандро Верри (1741-1816), человек по натуре беспокойный и критически настроенный, нашел наилучшее применение своим качествам в художественной литературе (написал несколько романов и трагедий на сюжеты из античности). Также он писал и немногочисленные теоретические работы, например очерки об истории Милана, как и сам Пьетро. Из множества статей Алессандро в журнале «Кафе» самая известная — «Отказ нотариусу в Академии Круска». В ней автор восстает против формальной чистоты языка, в пользу непосредственной выразительности: «Английские мыслители пишут с большой заботой о порядке; французы — энергичными и краткими оборотами, показывая мысль в свободном полете; и те и другие не вводят закона, ограничивающего развитие идей; не жертвуют гением ради метода, насыщенностью стиля — ради стерильности. А мы, наоборот, кажется, имеем в наших сочинениях что-то робкое, искусственное. Кто из итальянцев смог бы писать в стиле «Духа законов»?». Здесь уже чувствуется дух романтизма. Критикуя прошлое, Алессандро Верри не обманывается мифом «света», и не ожидает бесконечного линейного прогресса:

«Человек, — пишет он, — прилагает усилия, чтобы вскарабкаться на утес истины; шатаясь, иногда добирается до ее вершины и резвится там, наверху, как ребенок. Мы уважаем нашу культуру, утешаемся тем, что вышли из гражданского варварства, еще более пагубного, чем дикость; стараемся как можно позднее вновь впасть в новое варварство, но мы скромны и всегда имеем в нашем мозгу клеточку, предназначенную для ласточки истины — сомнения… И знаешь, почему? Потому что причина ошибок всегда — в нас самих… Не стоит удивляться нашему долгому бреду: мы сотворены с самыми разнообразными формами обольщений; ничего другого не остается, как постараться, чтобы они были краткими, редкими и не слишком жестокими».

С прекращением издания «Кафе», Алессандро Верри переехал из Рима в Париж (вместе с Беккариа), а затем — в Лондон. Большой интерес представляет переписка братьев Алессандро и Пьетро Верри, в ней мы находим портрет общества XVIII в., культурного, эстетического и политического характера. Вот, например, письмо Алессандро брату Пьетро из Лондона 21 декабря 1766 г. Оно полно типичных для Просвещения тем, среди которых восхищение Англией и её духом терпимости: «Здесь уже никто не говорит о религии. В Париже это происходит столь часто, что нагоняет тоску… В Париже огромнейший энтузиазм по отношению к философии, жар души следовать ее истинам — это порождает столкновения и бурные волнения, в них развиваются и проявляются великие качества, великий человек становится величайшим; во всем виден огонь философии, все возвышенно, страсти контрастны и гибки. А в Лондоне что может взволновать кровь? Вы не хотите ничему верить? Вы господин себе. Хотите немножко верить? Ваше право. Хотите верить определенным образом? Поступайте, как вам угодно. Хотите организовать секту? Пожалуйста. Хотите сказать, что король… — Вы абсолютно свободны в вашем выборе. Мой слуга говорит это по сто раз в день». Здесь Алессандро Верри даже признается:

«Когда я в Милане, мне так хочется повозмущаться сенатом, магистратами и т. д., но в Лондоне у меня нет никакого желания делать это». Терпимость в правовых отношениях англичан вызывает и восхищение: «Терпимость к мнениям, о которой так кричат философы, здесь — достояние всех, даже грузчиков, и достигает своего апогея в правительстве. Любой англичанин знает эту, в других местах недостижимую, но здесь тривиальнейшую истину: чтобы быть свободным, гражданин должен подчиняться не человеку, а закону; поэтому каждый англичанин говорит: «Мой господин — закон»; и, чтобы узнать, допустимо то или иное действие, он выясняет, есть ли закон, который бы его запрещал. Если такого закона нет, он заключает, что действие разрешено, и это является системой. Эти две кардинальные и важнейшие максимы здесь имеют всеобщее распространение. Из них вытекает много других истин, которые здесь также носят общий характер. Я уж не говорю о заслуживающих особого внимания политике и торговле».

Позднее Пьетро Верри в письме младшему брату Алессандро от 9 февраля 1767 г. пишет о неизбежности триумфа гражданских свобод и философии, он предсказывает осуществление мечты Платона: «Сила государства на сегодняшний день определяется его военной мощью; последняя пропорциональна денежной массе; та, в свою очередь, — торговле; а эта — гражданской свободе. Следовательно: или ослабнуть и быть подавленным внешними силами, или же дать гражданскую свободу народам — вот альтернатива, перед которой находятся европейские государства. Большой вклад в это изменение должна внести философия; в народные массы она проникает в виде проблесков, но когда достигнет зрелости будущее поколение, философы не только не принесут человечеству нечаянного зла, но и установят границы, чтобы оно не совершалось в будущем… все зависит от развития разума».

Но кроме братьев Верри к миланским просветителям относится также философ и юрист Чезаре Беккариа (1738-1794), обладающий мировой известностью. В работе «О преступлениях и наказаниях» (1764) он подверг анализу целесообразность и справедливость пыток, которые были неотъемлемой частью системы судопроизводства европейских стран. Это сочинение переводилось на разные языки, комментировалось и обсуждалось по всей Европе: «Факт преступления или определен, или не определен; если определен, для наказания достаточно стабильного закона и пытки не нужны, поскольку нет нужды в признании самого обвиняемого; если же факт не установлен, то нельзя мучить невиновного, потому что, согласно закону, не виновен человек, преступление которого не доказано». Еще более важными были его аргументы против смертной казни. Беккариа исходит из принципа, что человек — это личность, а не вещь; свободные личности заключают общественный договор ради защиты и безопасности, и система правосудия также является частью этого договора. Преступления — ущерб обществу в том смысле, что они угрожают его безопасности; наказания законны только тогда, когда они препятствуют новым бедам, новому страху и опасности. На основании этих принципов миланский просветитель заключил, что предпочтительнее предупреждать преступления, чем угрожать смертной казнью. Если предупрежденные меры оказались недостаточными и совершено преступление, соразмерное наказание должно последовать немедленно, без каких бы то ни было проволочек. Смертная казнь, по мнению Беккариа, неприемлема по трем причинам:

Никто не имеет права лишать жизни и тем более отдавать жизнь на произвол судьи; жизнь — высшее благо, и ее насильственное прекращение не входит в компетенцию общественного договора.
Многовековой опыт говорит, что пытки и смертная казнь не устрашает никого, и никого еще не удержали от нанесения обществу ущерба; напротив, пример человека, в течение длительного времени лишенного свободы и вынужденного тяжко трудиться, удерживает от совершения преступлений, так как открывает перспективу более мучительную, чем смерть, которая, хотя и насильственна, но мгновенна.
Наконец, смерть в соответствии с законом — противоречие по определению. Законы не могут запрещать убийство и одновременно предусматривать его в виде наказания: «Мне кажется абсурдным, что законы как выражение общественной воли презирают и осуждают убийство, но сами допускают его и для отвращения граждан от убийства назначают убийство публичное».

Несмотря на эти три аргумента, Беккариа признает, что, по крайней мере, в одном случае смертная казнь неизбежна. Когда обвиняемый обладает такими связями, что может угрожать обществу, даже находясь в заточении: «Смерть некоторых граждан необходима, когда нация теряет свою свободу, или в период анархии, когда беспорядки занимают место законов». Здесь Беккариа воспроизводит старую логику оправдания убийства тирана. Все эти позиции станут до такой степени популярными, что окажутся одной из визитных карточек любого человека, который претендует на близость с философией Просвещения. Позже их подхватит и разовьет английский утилитарист Джереми Бентам, и большинство либералов и социалистов между 1790 и 1850 годами сделают тему смертной казни и гуманности содержания в тюрьмах одними из самых важных вопросов. Но влияние Беккариа на философию Бентама, а значит и на философский эпикуреизм XIX века не ограничивается тюрьмами и казнями. Даже знаменитый центральный тезис утилитаризма, который связывается с именем Бентама, был озвучен раньше в работе Беккариа «О преступлениях и наказаниях» (1764):

«Откроем историю, и мы увидим, что законы, которые все же являются или должны являться договорами свободных людей, почти всегда служат только орудием страстей незначительного меньшинства или же порождаются случайной и мимолетной необходимостью. Нигде еще законы не написаны бесстрастным исследователем человеческой природы, который направил бы деятельность людской массы к единой цели и постоянно имел бы ее в виду, а именно — возможно большее счастье для возможно большего числа людей».

Хотя если говорить совсем строго, то раньше всех этот тезис формулировал Фрэнсис Хатчесон в 1720-х годах. Кстати, третьим братом Верри, которого редко упоминают в виду его малозначимости для эпохи Просвещения, это Джованни Верри (1745-1818). Он известен только своими любовными похождениями и незаконнорожденным ребенком от дочери Чезаре Беккариа.

Если совсем упростить, то главными деятелями миланской школы были Пьетро Верри (1728-1797) и Чезаре Беккариа (1738-1794), но нельзя совсем не отметить вклад математика и астронома Паоло Фризи (1728-1784). Он был сторонником Ньютона и автором значимых работ по гидравлике. Его книги заложили основу для понимания угловой скорости как вектора, что имеет решающее значение при анализе вращательной динамики, и они были ещё при жизни автора высоко оценены в разных странах Европы и даже в США. Именно благодаря ему в Италии впервые были внедрены громоотводы для защиты зданий. Для «Кафе» он важен как научный авторитет кружка. Самое интересное в истории с Фризи — это его связи и биография. Связи с генуэзскими либералами создавали ему некоторые препятствия в основной работе священником. В 1753 году он был избран членом-корреспондентом Парижской академии наук. Примерно в это же время резкая критика его диссертации о строении Земли со стороны молодого иезуита заложила основу его вражды с иезуитами, с врагами которых, включая д’Аламбера, Кондорсе и других энциклопедистов, он впоследствии тесно сотрудничал.

Школы Тосканы и Пармы

Говоря о влиянии Беккариа и его окружения на либерализацию судебной и тюремной системы, нельзя не вспомнить о самом непосредственном, практическом результате этой борьбы, который можно обнаружить в Великом герцогстве Тоскана. Именно здесь, будущий император Австрийской Империи, а тогда ещё просто правитель небольшого герцогства — Пьетро Леопольд, в 1786 году сделал Тоскану первой страной в Европе, которая отменила пытки и смертную казнь (хотя де-факто мораторий на смертную казнь был введён уже с 1769 года). Этот же «просвещенный монарх» ввел в Тоскане обязательные прививки от оспы. В 1774 году был принят «legge sui pazzi» (закон о душевнобольных), первый в своем роде в Европе, позволяющий принимать меры по госпитализации лиц, считающихся душевнобольными. Для этой цели было перестроено крыло государственной больницы Бонифачо. Герцог Леопольд использовал свое умение выбирать сотрудников, чтобы поставить во главе больницы молодого врача Винченцо Кьяруджи (1759-1820). Кьяруджи и его соратники ввели новые гуманитарные правила в управлении больницей и уходе за психически больными пациентами, включая запрет на использование цепей и физических наказаний, и тем самым были признаны одними из первых пионеров того, что позже стало известно как движение морального лечения. Эти реформы проводились в Тоскане ещё того, как аналогичные реформы будут проведены во Франции и прочно свяжутся с именем Филиппа Пинеля. В правление герцога Леопольда Тоскана образовала чуть ли не отдельный очаг просвещения.

На политику этого герцога повлиял экономист Саллюстио Бандини (1677-1760), сторонник свободной торговли и отмены местных феодальных пошлин и сборов, снижения налогов и всего того корпуса идей, которые мы называем либерализмом. Он написал влиятельную работу на эту тему под названием «Экономический обзор Сиенской Мареммы», опубликованную посмертно в 1775 году. Примерно за два года до своей смерти Бандини передал свою частную библиотеку Сиенскому университету с условием, что почти 3000 томов будут доступны для публичного доступа. Рядом с ним работал экономист и юрист Помпео Нери (1706-1776), который уже защищал умеренно-протекционистские меры, и пользовался уважением не только у правителей Тосканы, но и за её пределами. В 1749 году Нери был призван в Милан Марией Терезией для реформы местного законодательства, и на этом посту стремился уменьшить права местного дворянства. Во Флоренцию вернулся только в 1758 году, где вновь приступил к работе в Совете регентства по вопросам финансов. Позже идеи Бандини подхватил и развил Франческо Мария Джанни (1728–1821), сенатор Флоренции и управляющий шелковой промышленностью. Джанни достиг известности в 1766 году, когда стране угрожала нехватка зерна. Ознакомившись с работами Бандини, он предложил распространить сначала на Сиену, а затем и на всю Тоскану свободную торговлю зерном, первоначально предоставленную Маремме в 1738 году. 18 сентября 1767 года был принят знаменитый акт, благодаря которому Тоскана стала пионером в деле торговой свободы. Великий герцог Леопольд очень доверял Джанни, присвоил ему звание министра и последовал его совету, когда, развивая точку зрения, впервые выдвинутую Хатчесоном и прокомментированную Юмом, решительно утверждал, что государственный долг на самом деле не является государственным долгом, а представляет собой сумму частных долгов налогоплательщиков перед государственными кредиторами, в которой государство выступает лишь в качестве посредника. В соответствии с этой теорией указ 1788 года распределил государственный долг между плательщиками земельных налогов. Джанни даже работал над проектом конституции Тосканы, однако проект так и не был реализован из-за сопротивления консерваторов и отъезда Леопольда в Вену. Джанни дожил до того момента, когда его работа была отменена после восшествия Леопольда на австрийский престол. Закон о погашении долгов был отозван, и в 1790 году, в год нехватки продовольствия, он, как автор свободной торговли зерном, был заклеймен как заклятый враг народа; его дом был разграблен, и он был вынужден бежать в Болонью. В течение короткого периода он был министром финансов при французском режиме и ушел в отставку в 1801 году.

Завершает эту традицию Джованни Фабброни (1752-1822) — натуралист, экономист, химик и влиятельный чиновник. Он занимал пост директора Музея физики и естественной истории во Флоренции, и сочетал научные знания с государственным управлением, внедряя новшества в сельское хозяйство и промышленность. Фабброни активно выступал за свободу торговли, считая её основой процветания государства. Позже служил дипломатом и занимался реформой монетного двора Тосканы. Пока Фабброни работал дипломатом и оказался на службе в Париже, он даже вступил в знаменитую масонскую ложу «Девять Сестер», бывшую главным центром сначала для французских просветителей, а затем и для идеологов. Фабброни уважали даже в период наполеоновского правления за профессионализм в администрировании, и он способствовал распространению французской системы мер и весов в Италии.

Между Миланом и Тосканой в те времена находилось ещё несколько более мелких княжеств, среди которых Парма была особенно интересной. Как мы уже говорили, влияние французского сенсуализма в Италии распространялось в том числе из-за длительного проживания Кондильяка при дворе у герцога Пармского, в качестве воспитателя молодого принца. Местные правители собирались проводить здесь реформы в духе тех, что уже проводились в Тоскане и Ломбардии. Особенно важной в этом деле была политика Гийома дю Тийо, который был фактически регентом при юном герцоге, занимал должность премьер-министра в 1759-1771 годах, и был в это время фактическим правителем страны. Основная часть реформ была проведена именно под влиянием Тийо. В качестве воспитателя принца, Кондильяк не добился заметных успехов. Его подопечный не стал либеральным философом, скорее даже ровно наоборот. Но пока Тийо обладал властью, то и влияние Кондильяка оказалось при дворе оказалось достаточно сильным. Вообще в 1758-1768 годах Парма была настолько насыщена литераторами, учеными и артистами, что ее даже называли «Афинами Италии». При дворе в Парме находились также и другие французы, отмеченные влиянием сенсуализма. Это Огюст де Керальо (1715-1805), военный, ученый и аристократ, который разделил с Кондильяком обязанности по воспитанию юного инфанта Фердинанда. Керальо занимал должность гувернера и отвечал за общую дисциплину и военное образование принца. Позже, уже во Франции, он регулярно помогал Кондорсе в переводе математических текстов и был его секретарем с 1770 по 1780 год. Туда же в Парму были приглашены математики и физики Франсуа Жакье (1711-1788) и Тома Лё Сёр (1703–1770). Они вошли в историю науки как авторы знаменитого комментированного издания «Математических начал натуральной философии» Исаака Ньютона, которое способствовало распространению ньютонианства. Из местных итальянцев при дворе находились знаменитый либреттист Карло Инноченцо Фругони (1692–1768), ставший главным придворным поэтом; издатель Джамбаттиста Бодони (1740–1813), приглашенный для создания и руководства Королевской типографией (Stamperia Reale), тем самым сделал Парму важным центром книгопечатания; монах-интеллектуал Адеодато Турки (1724–1803), будущий епископ Пармы; а также историк и археолог Паоло Мария Пачауди (1710–1785), приглашенный для создания с нуля Палатинской библиотеки (Biblioteca Palatina), которая благодаря ему стала одним из богатейших книгохранилищ Италии.

Вскоре философия Кондильяка естественным образом перешла из двора в школы: прежде всего в коллегию Альберони в Пьяченце. Тот факт, что сенсуализм проник в учебную программу религиозной коллегии, показывает масштаб влияния французской мысли на интеллектуальный климат региона. После восстановления Пармского университета эта философия преподавалась неким Пиццетти, местным профессором логики и метафизики. Но особенно значимым распространителем сенсуализма в серверной Италии был Франческо Соаве (1743-1806). Начиная карьеру в Парме, позже он преподавал этику, логику и метафизику в Милане, занимался педагогическими миссиями и учебными делами. Соаве был страстным поклонником Локка, называл его величайшим метафизиком и хвалил за разрушение химеры врожденных идей. В его творчестве выделяются две работы: перевод краткого изложения «Опыта о человеческом разумении», сделанного доктором Уинном еще при жизни Локка, и одобренного самим Локком, и собственные «Istituzioni» логики, метафизики и этики для молодежи. Благодаря школьным книгам Соаве сенсуализм вошел в систему среднего образования. В 1774 году, следуя одному из классических философских вопросов, обсуждавшихся в XVII и XVIII веках, Соаве опубликовал «Размышления об учреждении универсального языка», в котором он теоретизировал о формировании языка, который позволил бы всем людям общаться друг с другом, хотя в конце концов он выразил скептицизм по поводу возможности введения универсального языка с нуля, предпочитая французский, который, по его мнению, играл роль универсального культурного языка, некогда исключительного для латыни. Во времена ВФР он выступил с критикой революции.

В 1802 году, после провозглашения Итальянской Республики, Соаве был назначен директором Национального колледжа Модены с целью восстановления престижа старинного учебного заведения и получил кафедру анализа идей. В том же году он вошёл в число первых 30 членов Национального института, структуры выстроенной по аналогии с тем Институтом, который во Франции создавали «идеологи». Соаве был членом класса моральных и политических наук и занимался, в частности, метафизикой и этикой. В 1803 году Соаве подвергся значительной критике за публикацию работы Канта, в которой он пытался опровергнуть немецкого философа. В последние годы жизни он написал «Мифологию, или Изложение басен и описание религиозных обрядов язычников…», добавив к ней переложение «Метаморфоз» Овидия и сокращенную «Историю еврейского народа» для использования в школах. В 1804 году он опубликовал «Мемуары о проекте «Элементы идеологии»» Дестюта де Траси и «Исследование метафизических принципов зоономии» Эразма Дарвина, но не с целью поддержки и развития их идей, а скорее пытаясь противостоять их теориям, защищая старую версию сенсуализма от любой новинки, которая могла бы им угрожать. Но даже оспаривая эти идеи — Соаве тем самым способствовал их распространению, а критикуя их, он делает это с позиций более старого, локкового сенсуализма, но это не делает его критиком в таком же негативном смысле, как если бы это делали сторонники немецкой традиции и романтизма.

Неаполитанская школа: Дженовези, Галиани и Филанджери

Итак, Милан, Парма и Тоскана сливаются в одно большое направление итальянского Просвещения, влияние которого сказывается и на Венеции, и вообще на всей северной Италии. Второй крупнейшей школой в Италии становятся кружки просветителей в Неаполе, которые фокусировались уже преимущественно на вопросах политэкономии. Во второй половине XVIII века наиболее важные реформы в Неаполе осуществляются под управлением министра Бернардо Тануччи (в период несовершеннолетия короля Фердинанда IV Бурбона, и после изгнания иезуитов в 1767 г). Значительно обновился Неаполитанский университет, где расширились естественно-научные дисциплины, а также изучение права и экономики. Именно в Неаполитанском университете начал преподавать аббат Антонио Дженовези (1713-1769), который в этом же университете слушал лекции Джамбаттиста Вико. Если где-то и могло сказываться влияние Вико на современников, то только в его родном городе. В 1748 г. Антонио написал книгу «Начала теологии», о различии между церковной и светской властью. Это вполне типичная тема для неаполитанцев, и здесь достаточно вспомнить хотя бы Пьетро Джанноне. Здесь Дженовези утверждает, что непогрешимость церкви ограничена только вопросами веры. Хотя и несогласный с антицерковным поведением просветителей (ведь бесполезно пытаться «изгнать Божественное и религию, если весь человеческий род, вся природа хочет этого, и не по капризу, а по чувству самой природы»), Дженовези все же твердо убежден, что свобода и независимость разума необходимы для общественного прогресса. Активно занимаясь метафизическими и этическими проблемами, он понял, что новой наукой, полезной для целей прогресса, станет политическая экономия. После этого, возглавив первую в Европе кафедру политической экономии в Неаполитанском университете, созданную специально для него, он стал изучать возможности регулирования экономических отношений с помощью законов разума. 4 ноября 1754 г. Дженовези прочел вступительную лекцию. «Огромная толпа слушателей окружила кафедру. Интерес изо дня в день, из месяца в месяц рос, как и число людей, приобретавших книги по политической экономии. Книгопродавцы не успевали заказывать их из-за границы» (Ф. Вентури). Экономическая теория Дженовези затрагивала суть проблемы, заостренной на природе цивилизации и культуры, потребностей роста производительности труда и потребления.

«Было бы хорошо, — пишет Дженовези в «Основах коммерции», — чтобы не только люди науки и искусства, но и крестьяне и женщины знали бы кое-что о культуре. Это: 1) Культура коммерческих отношений ведет к расширению цивилизации. 2) Экономически она упорядочила бы быт большей части семей; 3) интеллектуально организовала бы многих людей для лучшего употребления талантов, которыми их наградил Господь; 4) усовершенствовала бы искусства, сделала бы их более свободными и более распространенными».

Дженовези чувствовал себя воспитателем народа, скорбя, что большинство преподавателей — обманщики и воры и лишь немногие — справедливы и знающи. В качестве образцовой модели он приводил англичан, изобретательных и отважных, противопоставляя их испанцам, вялым и тщеславным. И вот что самое удивительное. Хотя Дженовези и был настроен консервативно в сфере культуры, но любовь к Англии делала его либералом и сближала его с эмпирической философией. Поэтому он советовал ученым положить конец словопрениям и обратиться к культуре и делу, занявшись, к примеру, механикой или сельским хозяйством. Дженовези настаивает на бесполезности любого исследования того, что находится выше нас, обращая сарказм против метафизиков и диалектиков, «Дон-Кихотов от науки». Ему представляются «пространными и неопределенными» гипотезы Декарта, но с другой стороны, идеи Ньютона, Бэкона, Галилея, Локка он считает «доказанными опытом или разумом». Интерес Дженовези обращен не столько к субстанциям и сущностям, сколько «к нашим обычаям и потребностям» («Люди представляют собой скорее то, что они получили от воспитания, нежели то, что от рождения»). Что и следовало бы ожидать от человека с такой ориентацией на производство благ, Дженовези — против теории Руссо. Науки и искусства это законные «дети потребностей».

«Если наш философ [Руссо] называет потребности пороками и преступлениями, он жесток; если считает, что не нужно думать об их удовлетворении, он несправедлив; если верит, что можно свести науки и искусства только к пользе, удалив из них всю красоту, он груб; если же хочет исправить ложь, просочившуюся в них из-за непреодолимых пороков человеческой натуры, он философ».

В «Лекциях по коммерции» (1765-1767) Дженовези отмечает «слишком большое число адвокатов, врачей, церковных лиц, собственников-абсентистов, слишком много живущих на ренту бездельников. Предположим, число жителей Неаполитанского королевства — четыре миллиона; сколько среди них тех, кого можно считать производителями? Около четверти». Это высказывание ничем не менее радикально, чем высказывания революционеров во Франции спустя 20 лет. Вместо этой ужасной тирании бездельников Дженовези предлагает следующую альтернативу: «Нужно просвещать и помогать тем, кто работает, чтобы они увеличивали доход быстрыми темпами и усердным трудом»; кроме того, нужно «довести до совершенства механику, удивительную помощницу искусств». В «Лекциях» исследуется также феномен денежного обращения, общественного кредита, инфляции, денег, предоставленных взаймы под проценты; при изучении всех этих вопросов Дженовези продемонстрировал яркую способность рационализировать проблемы, ставшие предметом общеевропейских дискуссий. «Лекции» были вскоре переведены на немецкий, испанский и французский языки. Один венецианский просветитель, назвал его «самым славным гением Италии». Другие работы Дженовези: «Философские раздумья о религии и морали» (1758), «Логика» (1766), «Метафизические науки» (1766), «Дицеозина, или Наука о справедливом и честном» (1776).

Среди важных друзей и даже спонсоров Дженовези выделяется Бартоломео Интьери (1679-1757). По философским взглядам он тоже был близок к Галилею, Ньютону и Локку, а по профессии он был агрономом и техником, который предлагал усовершенствования ветряных мельниц. Близок к Интьери и Дженовези по обсуждаемым проблемам также и Фердинандо Галиани (1728-1787), воспитанием которого занимался его дядя, тот самый популяризатор Локка и Ньютона — монсеньор Челестино. Находясь в том числе и под идейным влиянием Вико, в возрасте 23-х лет Галиани опубликовал трактат «О деньгах» (1751). Это сочинение в пяти книгах, где, среди прочего, критикуется меркантилистская доктрина, согласно которой богатство нации заключается во владении драгоценными металлами (к этой и другим идеям впоследствии неоднократно обращался в «Капитале» Карл Маркс). В первой книге трактата Галиани обсуждает ценность вещей, которая, по его мнению, зависит прежде всего от их пользы и редкостности, а также от количества и качества труда и времени, затраченного на их производство. Ценность, по Галиани, это «соотношение между владением одной вещью и владением другой согласно представлениям человека». Другие книги трактата касаются различных видов обращения денег, их подделки, импорта и экспорта и т. д. Идеи Галиани о денежном обращении весьма интересны; их движение и рост соотносятся с сельскохозяйственной продукцией, промышленным производством и числом населения. В 1759 г. Галиани он послан Карлом III в Париж в качестве секретаря неаполитанского посольства. В Париже, благодаря своим блестящим манерам и остроумию, Галиани оказался в высшем свете. Его связывала дружба с выдающимися представителями французского Просвещения, среди которых чистился даже Дидро. До нас даже дошла его переписка с французскими просветителями. Во Франции Галиани приблизился к физиократическим теориям, однако вскоре он дистанцировался от них, и в 1770 году опубликовал «Диалоги о торговле зерном», в которых, выступив против повального либерализма, он поддержал относительный характер экономических институтов и необходимость учитывать исторические, социальные и экологические особенности разных стран.

Ещё одна выдающаяся фигура неаполитанского Просвещения — Гаэтано Филанджери (1752-1788). Прервав военную карьеру, он посвятил себя занятиям под руководством епископа Тривентского, Николы де Лука. В 1774 году, уже будучи профессиональным адвокатом, он написал «Политические размышления о последнем государственном законе, касающемся управления органами юстиции». В своем сочинении Филанджери присоединяется к защитникам права, полагая, что гражданская свобода опирается на законы, а не на суждения тех, кто их интерпретирует. Вскоре, однако, Филанджери оставил адвокатуру, занявшись наукой. Его «Наука законодательства» (1780-1783), в четырех частях, имела большой успех, и Бенджамин Франклин познакомил с ней Америку, а позже Бенджамин Констан написал к ней комментарии. Основа законодательства это спокойствие и защита граждан; цель — счастье. Законы по своей задумке это вещи разумные и универсальные, и, следовательно, общие для всех наций. Нельзя применять законы без учета «состояния нации, которая их принимает». Противник феодальных и церковных привилегий и деспотизма, Филанджери считал, что законы должны способствовать увеличению населения, предупреждать обнищание и порчу нравов. Постоянному войску следует предпочесть народную армию. Это удивительным образом предвосхищает французские идеи, которые станут актуальными во времена Революции.

«Промышленность, торговля, предметы роскоши, искусство… раньше ослабляющие государство… сегодня являются наиболее крепкой опорой процветания народов».

Находясь под влиянием Беккариа в том, что касается реформы судопроизводства, Филанджери уделял большое внимание проблемам воспитания, которое он хотел бы видеть «общественным, универсальным, а не рутинным». Нужны «трудолюбивые и изобретательные граждане в мирное время; стойкие защитники во время войны; хорошие супруги и прекрасные отцы, исполненные чувством уважения к законам и собственного достоинства». Соединявшая идеи Монтескье, Гельвеция и Руссо, «Наука законодательства» Филанджери сегодня представляет собой выразительный документ реформистских устремлений Италии XVIII в. Если Дженовези, Галиани и их ученики стали крупнейшими представителями итальянской политэкономии, то Филанджери вместе с Беккариа внес крупнейший вклад в юридические аспекты просветительской идеологии.

Мученики Неаполитанской республики

Трое перечисленных выше неаполитанцев (Дженовези, Галиани и Филанджери) считаются самыми известными просветителями своего города, подобно тому как Беккариа и братья Верри — самые известные из миланских. Как и в предыдущем случае, неаполитанское просвещение не исчерпывается только этими именами, но мы назовем еще как минимум одного — Франческо Марио Пагано (1748-1799). Это ещё один итальянский юрист, бывший другом Филанджери и одним из многих учеников Дженовези. Он представлял радикальное крыло неаполитанских просветителей. Пагано активно участвовал в патриотическом якобинском движении, развернувшемся в Неаполе под влиянием Великой французской революции, выступал защитником на судебных процессах патриотов в 1794 году (уже тогда в страхе перед Революцией во Франции начались преследования). В 1796 году Пагано был арестован, но в 1798 году — освобождён, после чего находился в эмиграции в Риме и Милане. Он сыграл важную роль во время неаполитанской революции, и в недолгом существовании Неаполитанской республики. В январе 1799 года, после провозглашения «Партенопейской республики», созданной под опекой Наполеоновской Франции, Пагано вернулся в Неаполь и стал одним из виднейших ее деятелей: он был членом временного правительства и президентом законодательного комитета, одним из авторов проекта республиканской конституции.

В июне с оружием в руках он защищал республику. После вмешательства Англии, возвращения на престол Фердинанда I и поражения революции, 23 июня 1799 года Пагано участвовал в подписании почётной капитуляции, гарантирующей сохранение жизни республиканцам и право на беспрепятственный выезд из страны. Однако правительство, нарушив условия капитуляции, жестоко расправилось с участниками революции. Королевский суд приговорил его к смертной казни через повешение. Вместе с группой патриотов (свыше 100 человек) Пагано был казнён. Среди казненных были также очень видные фигуры итальянского просвещения, как популяризатор биологии Линнея и Бюффона, врач и ботаник Доменико Чирилло, а также математик Никола Пасифико, и и другие представители научно-интеллектуальной среды Неаполя. Из второстепенных авторов можно ещё упомянуть литературоведа Беттинелли, критика-эссеиста Барретти, драматургов и поэтов, среди которых самым значимым был «Вергилий современной Италии» Джузеппе Парини. Но их мы уже не будем рассматривать отдельно, поскольку они не привносят существенно новой информации к уже сказанному.

Прорыв электрофизиологии в Италии (Гальвани и Вольта)

Наука Италии всё ещё не была отстающей, вопреки всем распространенным представлениям о стагнации после эпохи Галилея. Не стоит забывать, что Лаура Басси (1711-1778) была первой со времен Ренессанса женщиной, которой официально было разрешено преподавать в университете. Она занималась физикой и стала доктором наук, и это в Болонье, которая находилась под политическим контролем Папы. В 1738 году она вышла замуж за врача Джузеппе Верратти, выдающегося преподавателя физики в университете, выбранного отчасти потому, что он пообещал ей не препятствовать её учёбе. В 1749 году она с большим успехом начала курсы экспериментальной физики и стала одной из ключевых фигур во внедрении идей Ньютона о физике и естественной философии в Италии. Она провела также серию собственных экспериментов во всех разделах современной ей физики. При жизни она опубликовала 28 статей, большинство из них по физике и гидравлике, хотя и не написала книг. В 1776 году в возрасте 65 лет она была назначена на кафедру экспериментальной физики Института наук, с мужем в роли ассистента. Ещё одной заметной женщиной-ученым стала Мария Гаэтана Аньези (1718-1799) из Милана. Она написала трактат по математическому анализу, и под ее именем, когда ей было девять лет, также было опубликовано философское сочинение, представляющее собой рассуждение на латыни о праве женщин на образование. В 1748 году Папа Бенедикт XIV присвоил ей звание профессора математики, натуральной философии и физики Университета Болоньи, чем она никогда не воспользовалась, потому что вскоре бросила науки и посвятила себя религии и служению бедным. Тем не менее, она стала второй женщиной со степенью профессора после Лауры Басси. Забегая вперед, можно упомянуть и наследницу Лауры в Болонском университете — Мария Далле Донн (1778-1842). Она первая женщина в Италии, получившая докторскую степень по медицине, и писала в основном о женской физиологии. Мария получила титул «Академик» и заняла место, бывшее вакантным после ухода Лауры Басси. В 1832 году Мария стала директором отделения акушерства в Болонском университете.

Более-менее заметным автором был биолог и физик Ладзаро Спалланцани (1729-1799), двоюродный брат и ученик Лауры Басси. Он продолжил исследования Франческо Реди, и ещё более точно доказывал, что самозарождение органики из неорганики не бывает. Конечно, это было ударом по материализму, но таким, который был необходим для лучшего понимания реальной работы природы. В период с 1777 по 1780 год он углубленно изучал проблему размножения и в 1777 году осуществил первое искусственное осеменение, используя яйца лягушек и жаб. Позже он станет персонажем рассказа «Песочный человек» Гофмана. Среди учеников Спалланцани можно вспомнить Элеонору Фонсека (1752-1799), неаполитанскую поэтессу, которая была казнена за участие в революции.

Но настоящая революция, которая скажется на всех ученых мира, и в том числе на переосмыслении философских концепций о жизни — связана с именами таких итальянцев, как Луиджи Гальвани (1737-1798) и Алессандро Вольта (1745-1827), а также с длительным спором, который они вели между собой о природе электричества. В результате этого спора Гальвани открыл путь к электрофизиологии, Вольта — к батарее, электрохимии и всей технической цивилизации XIX века. Гальвани начал свои опыты с лягушками около 1780 года, а его главное сочинение De viribus electricitatis in motu musculari commentarius было датировано 1791 годом и фактически вышло в начале 1792 года. Гальвани был врачом и анатомом, профессором в Болонье, связанным с традицией Мальпиги и с физиологией раздражимости, и потому его интересовало не электричество само по себе, а механизм мышечного движения. Его знаменитый опыт заключался в том, что приготовленная лягушка начинала сокращаться, когда металлический проводник соединял нервы и мышцы. Сначала это связывалось с действием электростатической машины или атмосферного электричества, но затем оказалось, что сокращение может происходить и без внешней электрической машины, при простом металлическом контакте. Гальвани заключил отсюда, что в организме существует особое «животное электричество», связанное с нервами и мышцами. По его модели мозг и нервы можно было мыслить как систему выделения и проведения электрического флюида, а мышцы — как орган, способный отвечать на этот импульс сокращением. Алессандро Вольта сначала сочувственно отнёсся к опытам Гальвани, но затем изменил объяснение этих явлений. Источником для него был не электрический флюид животного организма, а контакты разных металлов, соединённых через влажную проводящую среду. Лягушка, согласно Вольте, была не производителем электричества, а живым электроскопом, индикатором действия металлов. Он расширил опыты, в том числе проводя их на собственном теле: например, при контакте разных металлов с языком возникали кислые или щелочные вкусовые ощущения, что Вольта объяснял действием электричества, возбуждаемого самим контактом металлов и влажной ткани. Так спор о физиологии превратился в спор о физике: производит ли электричество организм, или электричество возникает при соприкосновении разнородных проводников? Результатом этого спора стала вольтова батарея, или вольтов столб. В письме от 20 марта 1800 года к Джозефу Бэнксу, президенту Лондонского королевского общества, Вольта описал новый прибор, который называл «искусственным электрическим органом». В отличие от лейденской банки, которая давала краткий разряд и требовала новой зарядки, вольтов столб давал непрерывный электрический ток.

До Вольты электричество было в значительной степени явлением демонстрационным: его получали трением, показывали в опытах, накапливали в лейденской банке, поражали им зрителей и животных, но оно плохо поддавалось длительной работе. После Вольты электричество стало потоком, который можно было направлять, усиливать, использовать для разложения веществ и проверки теорий. Уже через несколько месяцев после сообщения о вольтовом столбе Уильям Николсон и Энтони Карлайл использовали его для разложения воды на водород и кислород. Так родилась электрохимия. Затем Гемфри Дэви при помощи вольтовых батарей выделил новые химические элементы, включая калий и натрий, и продвинул химию в сторону понимания связи электрических и химических сил. Но здесь важно не впадать в слишком простую схему, будто Гальвани был «виталистом», а Вольта — «механистом». Всё же Гальвани не был мистиком, который хотел спрятать жизнь от слишком грубой физики. Напротив, он пытался объяснить жизнь через новый физический агент.

Итоги классического просвещения в Италии

Названные нами авторы миланской, пармской тосканской и неаполитанской школ — это только верхушка айсберга. Вокруг них вращалось ещё несколько десятков итальянских интеллигентов, которые мыслили в том же духе. И не только итальянских, например, в журнале «Кафе» сотрудничал Боскович, отец хорватского просвещения. Большая часть из этих интеллигентов (есть и редкие исключения, как например Джамбаттиста Биффи), если доживали до прихода Наполеона — страстно поддерживали его деятельность и основание Цизальпинской республики в Северной Италии. И до, и после Французской революции, все эти деятели регулярно ездили во Францию, зачастую имели личные знакомства с ведущими просветителями и активно переводили их работы на итальянский язык. В свою очередь в работах французов иногда можно находить ссылки на итальянцев, особенно по вопросам политэкономии, в чем Италия старалась специализироваться. В случае с Неаполитанской школой мы видим почти тоже самое, что и в случае с Миланской. Местная интеллигенция преклоняется перед Францией и готова даже открыть ворота Наполеону. Единственная разница заключается в том, что аристократия Неаполя уничтожила значительную часть просветителей в 1799 году. А те, кто пережил террор, либо были слишком набожными людьми и не представляют интереса, либо просто отошли от дел. Самый большой вклад Италия сделала в двух сферах — экономике и физике. По сути, экономические работы итальянских авторов дублировали идеи французской физиократии, т.е. были обычными теориями либерализма и свободной торговли. И все же, во-первых — некоторые из итальянских экономистов писали независимо от Кэне и физиократов; во-вторых количество экономических сочинений в Италии больше, чем во Франции; в-третьих, они развивали такие отделы науки, которые французы не трогали, и предвосхитили многие из положений английской политэкономии, в том числе мальтузианство и утилитаризм Бентама; и наконец, они чаще осмеливались спорить с либерализмом и защищать умеренные формы нео-меркантилизма, предвосхищая даже Немецкую историческую школу.

Второй важнейший вклад — электричество и гальванизм. Философское значение этой революции было не меньше научного. Во-первых, она резко усилила тенденцию к единству наук (см. романтическая натурфилософия XIX века). До этого физика, химия и физиология ещё могли казаться разными царствами с разными областями применения, но спор Гальвани и Вольты показал, что один и тот же агент может проходить через все три области. Старые границы между «живым» и «неживым» начали трещать. Организм уже нельзя было так легко отделить от общей физики природы, а химию — от сил, ранее считавшихся почти чисто физическими. Во-вторых, гальванизм ударил по старому витализму, пускай и не так прямолинейно, как хотелось бы материалистам. Это не было доказательством того, что жизнь есть только механика или химия, но зато гальванизм заставил говорить о жизни в терминах естественных наук. После Гальвани вопрос «что такое жизнь?» перестал быть монополией метафизиков и теологов. Даже если слова «жизненная сила» ещё долго сохранялись, сама почва под ними уже менялась. Наконец, эта революция имела важное культурное последствие. «Гальванизм» быстро стал европейской модой. Об этом говорили все физики, врачи, химики, философы и даже литераторы. Электричество начало восприниматься как возможный ключ к тайне жизни, смерти, движения, чувствительности. Отсюда рукой подать до романтических фантазий о возвращении мёртвого тела к жизни, до медицинских опытов над трупами, до образов вроде Франкенштейна. Поэтому Гальвани и Вольта занимают в истории итальянского Просвещения особое место. Их работа дала естественно-научную опору той самой линии, которая в дальнейшем приведёт к Кабанису, Биша, Мажанди, Мюллеру, Маттеуччи, Дюбуа-Реймону и физиологическому материализму XIX века. Гальвани поставил проблему электрической природы нервно-мышечных явлений; Вольта дал Европе первый надёжный источник непрерывного тока; химики превратили этот ток в средство анализа вещества; физиологи — в средство исследования организма. В этом смысле итальянская наука конца XVIII века не просто участвовала в Просвещении, а открыла один из главных путей к материалистической науке XIX столетия.

Говоря о классическом Просвещении в целом, Италия дала миру достаточно много значимых фигур в масштабах всей Европы. Некоторые из них дожили до Французской революции, большинство поддержало её. Но такое преклонение перед Францией не могло нравится будущим поколениям итальянских националистов, которые справедливо видели французов как завоевателей, поэтому влияние просветительской идеологии в дальнейшем здесь упадет, ровно как и в Германии по тем же причинам. Оппозиция этим тенденциям, которая по всей Европе выльется в культурное явление романтизма и подъем национализма, началась уже в недрах Италии XVIII века. Пионером этого направления стал Джованни Ринальдо Карли (1720-1795), очередной итальянский политэконом, который по началу хорошо относился к просветителям, но будучи аристократом не только по крови, но и по своему мышлению, резко порвал с идеологией просветителей после ВФР. Хотя ещё до этих событий уже выражал свое недовольство. Это случилось в 1765 году когда в «Кафе» была опубликована «О родине итальянцев», очень известная статья о недостатках и особенностях итальянцев того времени, проникнутая пренебрежением к подчинению многих своих соотечественников иностранцам, и в то же время полон горячего патриотического пыла. Статья, опубликованная анонимно и долгое время приписывавшаяся его другу Пьетро Верри, имеет решающее историческое значение, поскольку она будет вновь рассмотрена в XIX веке, и станет источником вдохновения для многих итальянских патриотов либеральных убеждений. В статье пропагандируется осознание итальянцами себя как итальянцев (а не «миланцев», «тосканцев» и т.д.), и звучит призыв пользоваться своим умом, а не паразитировать на умах англичан и французов. В 1771 году он критиковал свободную торговлю зерном, защищая интересы аристократии (и возможно в этом повлиял на Галиани). Поэтому вполне ожидаемо, что после начала ВФР он стал консерватором.

Сенсуализм в Италии 1760-1790х годов всецело доминировал, но идеализм в Италии не исчез полностью. В XVIII — начале XIX века его поддерживали главным образом церковные мыслители. Такие, как Сигизмондо Гердил, Томмазо Росси, Винченцо Мичели, Эрменеджильдо Пини. Гердил боролся против материализма локковской школы и против пантеизма Спинозы, защищал Мальбранша и его теорию идей, связывая ее с Августином и платонизмом отцов Церкви. Росси, аббат из Монтефуско, написал «La Mente sovrana del Mondo», где звучало одобрение Вико. Мичели в Сицилии соединял католицизм с элеатскими спекуляциями об единстве и тождестве бытия. Пини писал «Протологию», занимаясь поиском первичного объекта мысли в направлении, противоположном сенсуализму. Но этот идеализм связывался не со светской культурой, а с культурой Церкови и теологией. Именно поэтому он оказался реакционным союзником религиозных и политических институтов, тогда как сенсуализм имел мощную привлекательность для века, уставшего от деспотизма. Философия ощущения отрицала традиции, авторитеты, политические и религиозные основания, оставляя факты, соглашения, воображение и человеческую волю. Именно ее отрицательный характер соответствовал антиклерикальному и антиабсолютистскому настроению XVIII века. Когда подобная связка разрушится, идеализм сможет вернутся из церквей в обычную интеллектуальную среду.

Часть III.
Позднее просвещение

Наступившая вскоре после Революции и в ходе Наполеоновских войн эпоха романтизма совсем не уничтожила старое эпикурейское Просвещение. На своей родине, т.е. во Франции, оно получило прямое продолжение в деятельности «идеологов», и прямо продолжало существовать под видом философско-политического радикализма, или лево-либерализма XIX века. К тому же, именно эта традиция, в смешении с романтическими идеями, позже дало начало движениям позитивистов и социалистов. Самые важные представители этой школы в первые десятилетия XIX века — Дестют де Траси и Кабанис — в каком-то смысле даже радикализировали сенсуализм Кондильяка, доводя его почти до уровня Ламетри. В Британии эта традиция продолжала существовать ещё дольше, но уже под видом утилитаризма и ассоцианизма Бентама и Милля; те же идеи развивали и менее известные авторы, такие как Томас Белшем. Также идеалы просвещения проникали в творчество литераторов Байрона и Шелли. Долго удерживала традиции Просвещения и связанная с британской литературой культура США. Здесь самым главным представителем эпикурейской линии был Томас Джефферсон и близкий к нему физиолог Томас Купер, который вообще прямо называл себя материалистом в духе Кабаниса. Менее известным материалистом в США, но таким же радикальным как и Купер, был Джозеф Бьюкенен.

В Германии, где тотальное господство романтиков сказывалось сильнее всего — это не отменяло параллельное развитие позитивных наук, в отрыве от модной философии и литературы. Так что даже Германия подарила нам Гумбольдта, а позже огромный расцвет различных теорий материализма (Бюхнер, Фогт, Молешотт, Мюллер, Дюбуа-Реймон и т.д.). Даже в первой половине XIX века здесь ещё много авторов, на которых сказывается идеология XVIII века, и которые пытаются оказывать робкое сопротивление идеализму. Это относится даже к Гёте, но может относится ещё к Бенеке и многим другим авторам, связанным с френологией Галля и физиологическими науками. Такое, чисто-физиологическое наследие немецкой науки окажет свое влияние и на физиологов Франции и Британии, и там, в свою очередь, рядом с идеологией и утилитаризмом, начнет формироваться и альтернативная форма физиологического материализма. Всё это продолжалось без особых препятствий аж до 1840х годов. Да, всему этому пытались помешать модные направления спиритуализма, Гегель со своим спекулятивным методом и многое другое, им даже многое удалось в сфере чистой философии и литературы, но уходя в подполье и на второй план, сенсуалистическая традиция никогда не погибала. Даже Италия в XIX веке имеет своих известных представителей сенсуализма и эмпиризма, а наиболее крупными из них были Мельхиорре Джойя и Джованни Д. Романьози, которых мы и рассмотрим в конце этой истории.

Итальянская идеология — Джойя и Романьози

Если не само появление, то активное распространение «идеологии» в Италии связано прежде всего с именем Мельхиорре Джойя (1767–1829). Это, пожалуй, самый показательный пример того, как старое итальянское Просвещение, пройдя через революцию и Наполеона, и соединив свои самые сильные стороны, т.е. статистику и политэкономию, превращается уже не просто в философию ощущений, а в почти техническую науку об обществе. Джойя происходил из небогатой семьи, которая приложила серьёзные усилия, чтобы дать ему образование. Как и многие итальянские мыслители того времени, начинал он с церковной карьеры: учился в семинарии, получил духовный сан, но довольно быстро оказался человеком не столько алтаря, сколько газет и политических проектов. Это та самая семинария в Пьяченце (герцогство Парма), где уже активно преподавали философию сенсуализма. Поэтому уже в юности Джойя был умеренным якобинцем, находившимся под влиянием янсенизма и сенсуализма Кондильяка и Локка, а также утилитаризма в стиле Джереми Бентама. Покинув семинарию, он занялся математикой под руководством Грегорио Фонтаны, профессора Павийского университета. здесь он изучал статистику и экономику. В 1796 году, когда приход Бонапарта в Северную Италию открыл для местных демократов и просветителей краткое окно возможностей, Джойя выдвинулся как публицист и политический автор. Его наставник Фонтана был назначен членом законодательного органа, и под его покровительством Джойя обосновался в Милане, и продолжил более углубленное изучение политэкономии. В конце 1796 года Джойя выиграл конкурс, объявленный Миланским обществом общественного образования на тему «Какое из свободных правительств лучше всего подходит для счастья Италии?», в котором участвовали 52 претендента. Его диссертация, в которой он отстаивал тезис о свободной, республиканской Италии, управляемой демократическими институтами и основанной на общих географических, языковых, исторических и культурных элементах, предвосхитила, как и большинство представленных работ, итальянское единство, хотя этот тезис не был одобрен французами, которые в то время оккупировали Северную Италию. Получив премию за это сочинение (кстати, в совете судей для вручения премии тогда находился Паоло Верри), он решил построить карьеру публициста, для чего вернулся на родину. Однако дурно воспитанный Кондильяком герцог, к тому моменту уже закоренелый реакционер, посадил его в тюрьму за подозрение в либерализме.

Из тюрьмы его освободил Бонапарт, а Джойя, вернувшись в Милан, был назначен на небольшую должность при законодательном совете. В дальнейшем его нахождение на свободе или в тюрьме зависело от успехов или поражений Наполеона в Италии. Не трудно понять, почему Джойя стал активным сторонником Наполеона, и его главным рупором в прессе на итальянском языке. Он выступает за политическое господство Франции над другими странами, в том числе над Италией, которой будет обеспечена республиканская форма правления. Во время Цизальпинской республики, в 1801 году — Джойя был назначен историографом и статистиком (директором первого статистического бюро в Италии). Но его позиция не сводилась к рабскому преклонению перед Францией. Как и многие итальянские демократы конца XVIII века, он видел во Франции не столько «иностранного хозяина», сколько исторический таран, способный проломить местную феодально-клерикальную стену. После падения наполеоновской империи он удаляется от политики и ведет тихую личную жизнь. Несколько раз он был заключён в тюрьму, а один раз в 1820 году на восемь месяцев за подозрение в связях с карбонариями.

Главная философская идея Джойя состояла в том, что общество нужно изучать не через метафизические сущности и не через красивые рассуждения о «природе человека», а через факты, таблицы, сравнения и количественное измерение потребностей. В этом смысле он был одним из самых последовательных наследников просветительского духа. Ощущения, интересы и страдания людей должны быть не просто предметом философии, а материалом для законодателя и экономиста. Его интересует человек как существо, которое работает, потребляет, терпит боль, получает удовольствие, ошибается, подчиняется законам, реагирует на награды и наказания. Поэтому статистику и философскую логику он считает важным практическим искусством. Особенно показательна его работа «О заслуге и вознаграждениях» (1818), где Джойя прямо подходит к проблеме морали с утилитарной стороны. Общество должно не просто читать людям проповеди о добродетели, а правильно распределять поощрения, наказания, почести и материальные стимулы. Добродетель здесь уже не небесная добродетель христианского аскета и не античная поза благородного стоического мудреца, а общественно полезное поведение, которое нужно поддерживать рациональной системой вознаграждений. Не менее важна его «Идеология» 1822 года. Это прямое свидетельство того, что итальянская мысль усвоила язык школы Дестюта де Траси. И что самое важное — дата публикации. Идеология кажется ему важной темой даже в те годы, когда Европу накрыли реакция и враждебные, анти-просветительские идеи. Конечно, Джойя не был простым переводчиком французских «идеологов», а пытался подводить их под собственные идеи об управлении обществом. То есть он берёт старую линию Локка и Кондильяка, но пропускает её через опыт прошедшей революции, бюрократической модернизации и статистического анализа. Если французские идеологи ещё мечтали быть философами новой республики, то Джойя уже мыслит как чиновник-философ нового, послереволюционного общества. Он попадает в те реалии, которые вырастили таких консерваторов, как Фридрих Лист. Кстати, Джойя был одним из немногих итальянских писателей, который смелее отдавал предпочтение промышленности чем сельскому хозяйству, что ясно выражено в книге «О национальных промышленниках» (1819). Его поздняя «Философия статистики» стала естественным итогом этой линии. Статистика у Джойя это новая оптика, позволяющая увидеть общество как совокупность повторяющихся фактов. Там, где моралист видит грех, случайность или испорченность нравов, статистик должен увидеть закономерность. Там, где теолог разводит руками и говорит о падшей природе человека, статистик спрашивает: сколько людей беднеет, сколько болеет, сколько работает, сколько сидит в тюрьме, сколько получает образование, сколько производит, сколько страдает и почему. Здесь итальянская «идеология» уже начинает приближаться к будущему позитивизму, и в частности напоминает подходы Бокля, которые будут развиты только спустя 30 лет. Джойя ещё остаётся человеком XVIII века по своей вере в просвещение, пользу и разумное управление, но методологически он уже открывает XIX век.

Конечно, если искать аналог Джереми Бентама в Италии, то сразу напрашивается Беккариа с его осуждением тюремной системы. Но если искать уже среди современников самого Бентама, то очевидно таковым будет Джованни Доменико Романьози (1761-1835), ещё одного крупного представителя итальянского позднего Просвещения, юриста, философа, публициста и одного из тех мыслителей, через которых сенсуализм переходит в социальную науку XIX века. Как философ, Романьози примыкал к сенсуалистической традиции Кондильяка, но не сводился к ней. Он выступал против врождённых идей и против представления о врождённых абстрактных способностях души. Человек для него формируется в контакте с внешним миром, через ощущения, опыт, привычки, социальные связи и воспитание. Человека нужно изучать как природное и общественное существо, развивающееся в конкретных условиях. Но в отличие от простого сенсуализма XVIII века, Романьози сильнее подчёркивает социальный характер этого развития. Он всё чаще мыслит не отдельного индивида, а общество как систему отношений, где право, экономика, нравы, власть и национальная жизнь взаимно формируют друг друга. Романьози тоже проявлял интерес к французским «идеологам», их подходу к статистическому методу, и применении математики в социальных науках (что передал своему ученику Карло Каттанео, который дрейфовал от идеологии ближе к немецкой философии). Как юрист, Романьози прежде всего известен своей разработкой уголовного права. Его теория наказания продолжает линию Беккариа, но делает её более систематической. Наказание не должно быть местью, религиозным воздаянием или театральной демонстрацией власти. Оно должно быть общественной мерой, направленной на предупреждение вреда, защиту гражданского порядка и исправление условий, в которых возникают преступления.

В политической биографии Романьози тоже виден типичный путь итальянского просветителя революционной эпохи. В молодости он сочувствовал реформам и новым французским идеям, считал себя якобинцем, сделал карьеру в наполеоновский период, а после падения империи оказался под подозрением и был вытеснен из официальной жизни. Как и Джойя, он вращался в среде карбонариев. И в этом смысле судьба Романьози хорошо показывает, насколько итальянская «идеология» была серьезной политической проблемой. Для реставрационных властей подобные люди были неприятны не потому, что они тонко рассуждали о происхождении идей, а потому что за этой теорией идей стояла либеральная социально-политическая теория. В политической теории для Романьози особенно важна тема национальности. Он рассматривал нацию как самостоятельный субъект исторической и правовой жизни, а независимость народов — как новый принцип международного равновесия. Здесь он уже выходит за рамки классического космополитического Просвещения XVIII века и приближается к проблематике Рисорджименто. У просветителей старого типа часто было ощущение, что разум один, истина одна, хорошие законы везде примерно одинаковы, а национальные различия — это досадные рудименты истории. Романьози сохраняет веру в разум и закон, но уже понимает, что общество нельзя построить как геометрическую фигуру на пустом листе. У каждого народа есть своя история, свои условия, свои формы гражданской жизни. Поэтому он одновременно наследник Просвещения и предшественник национально-либеральной мысли XIX века. Таким образом, наряду с Росси, основателем итальянской школы международного права, Романьози был предшественником национальной системы Фридриха Листа.

С этим связан и его интерес к политэкономии, промышленности и социальной динамике. Романьози не был реакционным мечтателем о возвращении к старому аграрному миру. Он защищал развитие промышленности, буржуазного общества, гражданской свободы и правового государства. По этим темам Романьози публично дискутировал с Сисмонди и Сен-Симоном. В этом смысле он вполне принадлежит к той линии, которая идёт от Дженовези, Верри и Беккариа к более поздним либералам и позитивистам. И как уже говорилось выше, местами Романьози уже отходит от индивидуализма и рассматривает «общество в целом», как реальный объект с внутренней логикой развития, в чем сказывается влияние философии эпохи романтизма. К слову, в теории эстетики он отрицал разделение на «классицизм» и «романтизм», выдвигая некую третью позицию, которая объединяет их обоих. В разные времена сильнее проявляются разные элементы этой общей литературной традиции, но в сущности они остаются одним.

Итальянский Кабанис и поздние идеологи

Если Джойя и Романьози выглядят как итальянское переиздание Дестюта де Траси и традиции Кондорсе, то уже в следующем поколении мы находим и альтернативную, итальянскую версию Кабаниса — Паскуале Боррелли (1782-1849). Он происходил из семьи врачей, проживавших в провинциальном городке южной Италии. Ещё юношей Боррелли переехал в Неаполь, чтобы изучать физику и медицину. Он присоединился к Неаполитанской республике в 1799 году, и за это был сослан. В 1803 году он опубликовал «Principia zoognosiae», и в том же году он стал профессором естественных наук при одной крупной больнице в Неаполе. В 1809 году он был назначен генеральным секретарем Феодальной комиссии по делам, касающимся закона об отмене феодализма. С 1813 по 1817 год он служил апелляционным судьей. В 1820 году он был избран в Национальный парламент Королевства Обеих Сицилий от избирательного округа Кьети, т.е. снова поддержал революционное движение. Поэтому после Реставрации он был арестован 20 апреля 1821 года и сослан в августе того же года. В течение трёх лет изгнания он жил в Граце, Бадене, Триесте и Флоренции. Он изучал философию и опубликовал несколько философских работ под анаграммой Pirro Lallebasque. В изгнании он выучил другие языки, что позволило ему непосредственно познакомиться с трудами важных европейских философов. В 1825 году он смог вернуться из ссылки в Неаполь, но в течение двух лет находился под наблюдением политической полиции. В Неаполе он вернулся к учебе и юридической практике. Боррелли был членом Итальянской академии в Ливорно, Академии наук Королевского общества Неаполя, Исторического института Франции и ещё он был членом Понтанианы.

В своей философии Боррелли — это почти прямой итальянский наследник Кабаниса и французских идеологов, двигавшийся в сторону раннего позитивизма. Обе его ключевые работы написаны уже после сочинений Романьози и Джойя, это: «Introduzione alla filosofia naturale del pensiero» (Введение в естественную философию мышления, 1824) и «Principii della genealogia del pensiero» (Принципы генеалогии мышления, в 3 томах, 1825-1829). Вслед за Локком и, в особенности, французской школой «идеологов», Боррелли стремился полностью очистить философию от метафизических, бестелесных сущностей. Об этой связи упоминает даже Пикаве в своей истории идеологии, когда говорит, что: «Боррелли, под псевдонимом Лальбаск (Lallebasque), пытался, подобно Бонне и Кабанису, физиологически объяснить порождение идей». Мышление для него — это не проявление автономной духовной субстанции, а естественный процесс, глубоко укорененный в физиологической организации человека. Центральные понятия у него — стимул, возбуждение, впечатление, нервно-мозговое движение. По этой же причине он подвергал критике сенсуализм Кондильяка, у которого разум был пассивным приемником, а все мыслительные процессы сводились к «преобразованному ощущению» на примере статуи. Сам Боррелли в «Генеалогии мышления» постулировал, что разум обладает внутренней, динамической активностью. Он писал:

«Ощущения, сосуществующие в духе, сами по себе не способны произвести суждение. Для этого необходима сила суждения (forza di giudicare); и этот новый продукт иной силы никогда не находился и не мог находиться в органах чувств».

Таким образом, Боррелли утверждал, что контакт с опытом лишь приводит мышление в движение, но сам акт познания и вынесения суждения требует автономной активности субъекта — своеобразной «силы», которая не сводится к механическому отпечатку внешнего мира. Тем самым Боррелли будто бы сближается с традицией Канта об априорных формах мышления. Однако, признавая активность субъекта, Боррелли тем не менее категорически отвергал априоризм Канта. Он выступал яростным критиком системы Канта, считая её логически ошибочной по двум причинам. Во-первых, Боррелли утверждал, что концепция непознаваемой «вещи в себе» отрывает познание от объективной реальности, делая достоверное знание о мире невозможным. Во-вторых, Кант сводил реальный мир к субъективным проекциям человеческого ума, и для Боррелли это было слишком серьезным отрывом от реальности. Главным изъяном «Критики чистого разума» Боррелли считал неспособность немецкого философа органично связать чувственные созерцания с априорными категориями рассудка. Боррелли воспринимал Канта как феноменалиста, почти берклианца. Любой отрыв логических категорий от физиологического, телесного опыта был для Боррелли неприемлем. Поэтому правильнее было бы видеть в априоризме Боррелли одну из форм развития френологии Галля, но только на основе французского сенсуализма.

И казалось бы, ну это же действительно буквально Кабанис (который тоже критиковал Кондильяка как бы изнутри школы). Некоторые современники даже прямо называли Боррелли откровенным материалистом. И да, Боррелли сам признает большую роль французского идеолога в своих работах. Но всё таки ему не нравится аналогия между мозгом и печенью, и сравнение мысли с желчью или мочой. Для него это слишком вульгарная аналогия. Да и материализм его имеет много оговорок. У него сохраняются слова «душа», «силы души», «бессмертие души», «вечная красота». Более того, он планировал специальную работу о догмате бессмертия души, рассматривая его в отношении к морали, политике и искусствам. В рецензии подчёркивается, что он не хотел трактовать эти вопросы как разрушительную метафизику против утешительных тайн, а скорее как проблему их необходимости и пользы для морали, политики и изящных искусств. В этом плане Боррелли даже напоминает такого же половинчатого материалиста из Англии — Томаса Белшема. Из других важных фигур, которых высоко ценил Боррелли в своих книгах, стоят упоминания Томас Браун, Эразм Дарвин и Пинель. Поэтому Боррелли с одинаковым основанием может быть сравниваем как с Кабанисом, так и с тем же Бруссе. А иногда Боррелли даже использует философию Дугалда Стюарта, как тонкого аналитика мысли. Правда, для него Стюарт недостаточен, потому что слишком отделяет «идеологию» от физического и физиологического контекста, но всё таки использовать его он может. Поэтому в литературе часто считается, что проект Боррелли делает его одним из важнейших предтеч позитивизма в Италии. Его стремление изучать законы мышления так же, как естествоиспытатели изучают законы физики, химии или биологии, напрямую перекликается с последующей программой Огюста Конта, а его половинчатость не дает полностью слить эту философию с позициями Кабаниса.

Из политических соратников Джойя и Романьози интересным кажется миланский мыслитель Джузеппе Компаньони (1754-1833), известный как автор итальянского триколора, национального флага. Его философское наследие представляет собой ещё одно важнейшее связующее звено между итальянским Просвещением, французским материализмом и зарождающимся позитивизмом XIX века. Важнейшим этапом его философской работы стал перевод и подробное комментирование труда Дестюта де Траси «Элементы идеологии» (Elementi d’ideologia del conte Destutt di Tracy… con prefazione e note del cav. Compagnoni, 1817–1819), вслед за которым он добавил собственный «Опыт трактата о морали в форме катехизиса». Следуя за Кондильяком и Дестют де Траси, Компаньони отрицал существование врожденных идей, и считал, что основой любого познания является чувственный опыт, а мышление — это физиологически обусловленный процесс комбинирования ощущений. «Идеология», как наука об идеях, в понимании Компаньони должна была стать строгой, эмпирической дисциплиной, очищенной от теологических спекуляций. Этот подход методологически подготовил почву для последующего развития философии науки и классического позитивизма, где упор делается на наблюдаемые факты и анализ языка науки, а не на поиск первопричин. Однако, Компаньони в своих предисловиях и примечаниях к Траси затушевывал материалистический смысл этой системы, то есть смягчал и маскировал его для цензурной и католической среды Реставрации.

Возглавив в 1797 году первую в Европе кафедру конституционного права в Феррарском университете, Компаньони изложил свои идеи в фундаментальном труде «Элементы демократического конституционного права» (Elementi di diritto costituzionale democratico, 1798). Он рассматривал право не как абстрактное божественное установление, а как систему, детерминированную и порожденную человеческими потребностями (ср. Ламарк). Этот взгляд позволил ему обосновать необходимость изменения законов вслед за изменением социально-экономических условий (ср. Бентам). Хотя в общем и целом его взгляды были обыкновенным классическим либерализмом, иногда Компаньони позволял себе рассуждения в духе спартанского коммунизма. В своем псевдо-платоновском диалоге «Эпихарм, или спартанец» (Epicarmo ossia lo Spartano, 1797), через диалог персонажей (Эпихарма с Сократом) он открыто обсуждает концепцию упразднения частной собственности, что демонстрирует его глубокий интерес к радикальному социальному переустройству. Опираясь на идеи Чезаре Беккариа, он выступал категорически против смертной казни, называя ветхозаветный знак Каина символом неприкосновенности человеческой жизни со стороны государственного аппарата. Будучи в юности рукоположенным в священники, Компаньони впоследствии снял с себя сан и стал одним из самых последовательных критиков церковной власти. В своих публичных речах (в частности, 25 января 1797 года) он требовал жесткого и бескомпромиссного разделения гражданской и церковной властей.

Исследователи его ранних теологических и философских текстов отмечают сильное влияние libertinage érudit — интеллектуального течения, тесно связанного с традициями эпикуреизма и раннего европейского материализма. Компаньони активно критиковал репрессивный аппарат Церкви, выступая за демистификацию религиозных догм. В духе французских энциклопедистов Компаньони считал, что научное знание должно быть демократизировано и служить практической пользе, а не оставаться уделом кабинетных ученых. Распространение знаний является важнейшим условием свободы и прогресса. В том же «Эпихарме, или Спартанце» он выводит идею равенства мужчин и женщин, включая право женщин на политическое участие, а за год до этого труда, в 1796 году он опубликовал работу «La chimica per le donne» («Химия для женщин»), подражая подражая «Ньютонианству для дам» Альгаротти. Несмотря на характерные для XVIII века патерналистские стереотипы, сам по себе этот шаг был глубоко новаторским. Компаньони утверждал, что понимание новой химической номенклатуры (отсылающей к Лавуазье) и принципов устройства материального мира доступно каждому. Он полагал, что наука должна быть очищена от эзотерического языка и применяться для улучшения быта и понимания законов природы.

Поздним наследником этой традиции был Карло Каттанео (1801-1869), который даже проходил обучение у Романьози. В то время как многие его современники увлекались романтическим идеализмом (как Мадзини, бывший его противнком) или спиритуализмом (как Джоберти), Каттанео выстроил строгую, прагматичную и глубоко эмпирическую философскую систему. Будучи полиматом, он не разделял философию, экономику, историю и естествознание, рассматривая их как единый инструмент для понимания и преобразования общества. Его философские взгляды можно разделить на несколько ключевых направлений, которые предвосхитили многие идеи конца XIX и даже XX веков. Во-первых, «Психология ассоциативных умов» (Psicologia delle menti associate) — ядро философской системы Каттанео и его самый новаторский вклад в эпистемологию. В отличие от традиционной философии, которая исследовала индивидуальное сознание (cogito), Каттанео утверждал, что человеческий разум невозможно понять в изоляции. Идеи не рождаются в вакууме. Мышление — это всегда социальный процесс, результат исторического и культурного взаимодействия людей. Разум формируется через язык, институты, торговлю и научный обмен. Для Каттанео общество прогрессирует благодаря постоянному столкновению, синтезу и наследованию идей. Знание накапливается коллективно, передаваясь от поколения к поколению и формируя «ассоциативный ум» человечества. Здесь он в чем-то даже заигрывает с Абсолютным Духом в стиле Гегеля, что скорее выглядит как минус, но он хотя бы не превращает эти мысли с совершенно оторванную от земли сущность.

Во-вторых, важно, что формирование философских взглядов Каттанео совпало с эпохой становления позитивизма в Европе и переоценкой роли наук в развитии общества. Каттанео резко критиковал гегельянство и любую оторванную от жизни абстракцию. Он считал, что философия должна опираться на конкретные факты и методы точных и естественных наук. Подобно мыслителям, стремившимся к систематизации знаний в многотомные труды по истории наук, Каттанео видел непрерывную связь между математикой, физикой, биологией и социальными дисциплинами. При этом истина для него проверялась её полезностью для общества. Наука должна служить цивилизации, улучшая сельское хозяйство, инженерию, медицину и право. Хотя Каттанео и не был сторонником исторического материализма в марксистском понимании, его подход к истории был глубоко укоренен в изучении материальных условий жизни, что роднит его с передовыми материалистическими концепциями того времени. Он подчеркивал, что цивилизация формируется под воздействием географической среды. Однако человек не является пассивной жертвой природы; через интеллект и труд он преобразует ландшафт. Сельское хозяйство Ломбардии для него было не просто данностью, а многовековым результатом приложения человеческого разума к земле. В своем знаменитом тезисе он утверждал, что главным источником богатства является не просто труд или капитал, а именно интеллект. Инновации, научные открытия и рациональная организация труда — это главные двигатели экономического прогресса (ср. Томас Бокль).

Политические взгляды Каттанео прямо связаны с его эпистемологией. Если истина рождается из разнообразия опыта и взаимодействия умов, то политическая система должна максимально способствовать этому обмену. В контексте объединения Италии Каттанео выступал против создания жестко централизованного государства (каким оно в итоге стало под властью Пьемонта). Он считал централизацию формой деспотизма, подавляющей местную инициативу. Его идеалом была федерация по образцу Швейцарии или США — «Соединенные Штаты Европы», где каждый регион сохранял бы автономию, основанную на его уникальной исторической и экономической специфике. Свобода слова, собраний и торговли для Каттанео были не просто абстрактными правами, а необходимыми условиями для функционирования «ассоциативного ума». Без свободы прерывается циркуляция идей, и общество впадает в стагнацию.

Развитие гальванизма и эксприментальная физиология

Достижения Италии на почве чистой науки не закончились на именах Гальвани и Вольта. Их идеи поддерживали и развивали дальше. Главным образом здесь стоит выделить деятельность Джованни Альдини (1762-1834), племянника Гальвани и последователя его электрических опытов. Он первый из физиологов, кто перешел от опытов над мертвыми лягушками к опытам над мертвыми людьми, и их отрубленными головами. Именно он провел турне по странам Европы, демонстрируя свои опыты наглядно и более широкой публике, чем создал стереотип о науке в духе доктора Франкенштейна. Он ещё переоценивал гальванизм, сближая его с философским витализмом, но уже Луиджи Роландо (1773-1831) создает полноценную экспериментальную физиологию мозга, которая подвергает критике не только витализм, но и френологию, и стоит совсем уж близко с традицией Кабаниса и французского физиологического сенсуализма. По сути, этот автор оказался ещё и интересным аналогом взглядов Ламарка. Просто один применял эти взгляды к истории животного мира, а другой более специально — к мозгам различных животных. Роландо при этом звучит более последовательно-материалистично, но у него отсутствует настолько философская перспектива, как у Ламарка. Но всё таки Роландо больше ученый, чем философ. В таком же духе, практически материалистом выглядел Маурицио Буфалини (1787-1875). Но в отличии даже от Роландо и Альдини, он активно опровергал подобные догадки о себе, и старался всеми силами доказывать бытие Бога и свою личную набожность. При этом методологически Буфалини был скорее радикальным позитивистом, представителем эмпирико-скептического лагеря, которого можно сравнивать скорее с Дюбуа-Реймоном, чем с материалистами по типу Фогта.

Здесь можно было бы ещё упомянуть Бартоломео Паницца (1785–1867), занимавшийся локализацией функций мозга, или Карло Маттеуччи (1811–1868), который превратил гальванизм Альдини в более строгую и современную науку, и много кого ещё, но мы не будем излишне растягивать. Частично эта часть итальянской истории переходит уже в историю позитивизма, которую мы рассматривали в статье «Обзор позитивизма в Европе и Латинской Америке». Но в любом случае, большинство естественнонаучных работ итальянцев XIX века скорее играли на руку философскому материализму, и пытались отстраняться от идеалистической философии в стиле Гегеля. Всех этих авторов — Альдини, Роландо, Буфалини, Паницца и Маттеуччи, как и многих других натуралистов того времени, вполне можно считать тактическими союзниками для материалистической традиции.

Итальянские Байрон и Шелли

Возможно, рассмотрения Джойя, Романьози, Боррелли, Компаньони и Каттанео и достаточно для того, чтобы стало очевидным влияние французской идеологии на философию Италии 1820-30х годов. Эти пятеро — самые известные представители школы, хотя и далеко не единственные. В истории Италии можно найти не только аналоги утилитаризма Бентама, но даже аналоги поэтического радикализма в духе Байрона. Так, знаменитый поэт и философ Джакомо Леопарди (1798-1837) считается одним из величайших итальянских поэтов XIX века, и одной из самых значительных фигур в мировой литературе вообще, а также одним из главных выразителей литературного романтизма, хотя он всегда критически относился к романтическому течению, которое он отвергал, считая себя более близким к классицизму. Глубина его размышлений о бытии и человеческом состоянии, которые носили сциентистский и материалистический след — также сделала его философом. Если описывать творчество Байрона и Шелли в общих чертах, и потом сравнить со взглядами Леопарди, то мы получим практически одинаковую же картину, поэтому не удивительно, что среди четырех главных вдохновителей, которых указывал сам Леопарди, оказываются собственно Байрон, Шелли, Шатобриан и Фосколо (удивительно разве что здесь оказался Шатобриан). Его материалистические позиции, выведенные главным образом из эпохи Просвещения, но впоследствии развившиеся в законченную философско-поэтическую систему, сформировались на основе чтения таких философов, как барон Гольбах, Пьетро Верри и Кондильяк, с чем он, однако, сочетает свой собственный пессимизм. Некоторые из его песен, вдохновленные патриотическими мотивами, свидетельствуют о его либеральном духе и приверженности гражданскому пафосу в литературе. Его атеистический материализм противостоит господствующему католическому романтизму, от которого его сильно отличало неприятие всякой надежды на прогресс в завоевании политической свободы и национального единства, отсутствие интереса к историческому взгляду на прошлое и реализм содержания и языка (ср. «мировая скорбь» Байрона).

На счет пессимизма, то считается что к этому его могло подтолкнуть крайне слабое здоровье. Как часто бывает при инбридинге (его мать была двоюродной сестрой отца), Джакомо был болезненным ребёнком. В юном возрасте перенес лихорадку или воспаление легких, что привело к сильному сколиозу и ревматоидному артриту. Долгое время считалось, что у него был туберкулёз костей, однако современные медики предпочитают говорить о ювенальном спондилите. В письмах Леопарди сетовал на «расстройства мочеиспускания, деформацию позвоночника, нарушения зрения, астению, низкий вес и рост, кишечные расстройства, а также легочные и сердечно-легочные осложнения». Но это странное замечание, учитывая, что пессимизм выражает большинство поэтов того же периода, явно ничем не больных. Все таки скорее это общая литературная тенденция, связанная с утратой веры в будущее после поражения Наполеона в 1815-м или даже после поражения Республики в 1799-м.

Еще в возрасте всего-то 12 лет, в 1810 году, Леопарди начал изучать философию, а два года спустя написал «Философские диссертации», которые затрагивают темы логики, философии, морали, теоретической и экспериментальной физики (астрономии, гравитации, гидродинамики, теории электричества). Уже в юности он прекрасно знал не только латынь и греческий, но также мог читать на английском, испанском, немецком и французском. Но не будем перечислять всех его филологических трудов раннего возраста, и перейдем сразу к сути. Между 1815 и 1816 годами в Леопарди ощущалась сильная перемена, ставшая результатом глубокого духовного кризиса, который заставил его отказаться от эрудиции и посвятить себя поэзии. Кроме уже упомянутых выше авторов, юноша прочитал «Вертера» и сочинения мадам де Сталь (и определенное количество другой романтической литературы), после чего зарядился духом эмансипации от классицизма. Уже в 1817-м Леопарди впервые сформулировал свою «теорию удовольствия», философскую концепцию, которую он постулировал на протяжении всей жизни. Большая часть теоретизирования этой концепции содержится в сочинении «Зибальдоне», в котором поэт пытается органично изложить свое видение человеческих страстей. Суть этой теории в том, что самые чистые и возвышенные ощущения удовольствия мы получаем в детстве, а всю последующую жизнь пытаемся только воспроизвести логику процесса, который произвели в детстве, чтобы получить только подобие того чистого и «бесконечного» удовольствия.

В 1816-1818 годах позиция Леопарди по отношению к романтизму возвращается обратно на нео-классицистические рельсы. Теперь его неприятие романтизма выражалось на более концептуальном уровне. Однако то, что он исповедовал на страницах критический статей, окажется сильно отличающимся от результатов, полученных в его поэзии, тематика и дух которой полностью соответствовали романтическому менталитету. Умер Леопарди в 1837 году от болезни, когда ему было всего 39 лет.

Ещё одним из романтиков, которым вдохновлялся Леопарди, был Уго Фосколо (1778-1827), имеющий греческие корни. Фосколо был ярким сторонником как Революции, так и раннего Наполеона (до создания Империи); он даже служил в армии Бонапарта во время итальянских кампаний. Также он пытался совмещать классицизм и романтизм в своем творчестве, а его лирика, совмещенная с бурной общественно-политической, и даже военной жизнью — отлично накладывается на концепцию «байронического героя». Как и Леопарди, а может даже более рьяно, Фосколо придерживался материалистических и механистических теорий Просвещения (в частности, идей Томаса Гоббса, Поля Анри Гольбаха, Дидро и Гельвеция, а также сенсуализма Кондильяка). Эти теории, с одной стороны, содержали обнадеживающие элементы, поскольку изгоняли суеверия, но, с другой, вызывали у него тоску перед «вечным небытием», забвением, которое окутывает человека после смерти. Фосколо, по сути, можно определить как атеиста и рационалиста, хотя он не был совершенно нерелигиозным человеком. В нем волнуются пессимизм и тревога вечности, придающие драматический тон поэзии и прозе.

Критики итальянского сенсуализма

Проникновение кантианства, а затем и романтического спиритуализма в Италию породило критику сенсуализма, в которой участвовали, среди прочих, Паскуале Галуппи, Антонио Росмини и Винченцо Джоберти. Переработка немецкого идеализма , особенно гегелевского, осуществленная Франческо де Санктисом, Аугусто Вера и Бертрандо Спавентой, обеспечила философскую основу для либеральной революции, кульминацией которой стало национальное объединение. Среди спиритуалистических течений Рисорджименто имело значение и то, которое возглавлял Джузеппе Мадзини. О них мы уже не будем говорить, учитывая что они не относятся непосредственно к просветителям. Их имена упомянуты только для того, чтобы желающие могли загуглить их самостоятельно.

Но отдельно нас интересует фигура Алессандро Мандзони (1785-1873), который был сыном Джулии Беккариа (дочки того самого Чезаре Беккариа) и, если говорить о биологическом отцовстве, то вероятнее всего отцом ему приходился ловелас Джованни Верри (брат тех самых Верри). И дело не только касается его происхождения, ведь его мать унаследовала идейные предпочтения от своего отца, и в соответствии с ними она оказывается в Париже в 1805 году. Здесь она тесно общается с «идеологами» в кружке Отёй, где 20-ти летний Алессандро набирается идей и становится очередным представителем просвещенческой идеологии. В эти годы он близок к Уго Фосколо и Кабанису, даже планирует женитьбу на дочери Дестюта де Траси. Но женитьба не срослась, а сам он вскоре принимает католицизм и становится консерватором, отбросившим значительную часть идейного багажа «идеологов». Позже он активно общается с французскими (Виктор Кузен) и итальянскими (Антонио Росмини) спиритуалистами и становится одним из крупнейших «исторических романистов» в духе Скотта на территории Италии. Если раньше мы сравнивать Фосколо и Леопарди с персонажами в духе Байрона и Шелли, то Мандзони с его отступничеством может походить на Вордстворта.

ECHAFAUD

ECHAFAUD