Автор текста: Friedrich Hohenstaufen
Версия на украинском
Остальные авторские статьи можно прочитать здесь
Обычно вместе с гуманистическим психиатром Филиппом Пинелем, прямо как в случае Маркса-Энгельса, через дефис всегда добавляют ещё одно имя — Жан-Этьен Доминик Эскироль (1772-1840). Он считается даже более важным в истории психиатрии, чем сам Пинель, потому что если Пинель только заложил фундамент для реформ, то Эскироль, как его верный ученик и наследник, довел это дело до логичного завершения. Он составил первый фундаментальный учебник психиатрии и смог превратить психиатрию в классическую университетскую науку. А самое главное, он смог повлиять на изменение законодательства Франции по теме психиатрических лечебниц и правил заключения в них. Унаследовав от Пинеля управление больницей Сальпетриер, он превратил её в главный психиатрический центр Европы. Поэтому сюда на стажировку ездили все важнейшие психиатры Германии, России, Италии и т.д. середины XIX века, а самого Эскироля даже в конце XIX века продолжали называть титаном и классиком психиатрии. Интересно, что в Сальпетриере он лечил от помешательства философа Огюста Конта. В 1810, 1814 и 1817 Эскироль, за свой счет, объездил заведения для сумасшедших по всей Франции. В 1818 после этих поездок он написал и представил краткую записку министру внутренних дел и опубликовал более подробные выводы в «Словаре медицинских наук». В этих статьях описано, в точных и страшных выражениях, в каких условиях жили безумные по всей Франции:
«Я посетил эти приюты злосчастья. Несчастные, в интересах которых я возвышаю свой голос, подвергаются обращению, худшему, чем преступники, и живут в обстановке, достойной зверей. Я видел их, покрытых лохмотьями, на соломе, которая служит для них единственной защитой от сырости каменного пола. Я видел их отданными на произвол настоящих тюремщиков, в узких кельях, в зловонии, прикованных к стенам подвалов, где постеснялись бы держать тех хищных животных, на содержание которых в столице государство не жалеет затрат. Вот, что я видел во Франции, и вот как содержатся душевнобольные почти повсеместно в Европе».
Эти записи показывают, что реформы, проведенные в Париже, не проникли в провинцию. Вместе эти две статьи позже основали программу реформ, направленных на уровне и правительства, и медицинских работников. Незадолго до смерти, в 1838 году Эскироль издает своё главное произведение — «О душевных болезнях», переведенное почти на все европейские языки. Это первое научное руководство по психиатрии. Но пересказывать его нет смысла, потому что это совсем техническая работа, посвященная описанию, сравнению и рекомендациям по лечению всех известных на то время психических расстройств. Это очень качественное, но всё же обычное расширение принципов Пинеля. Каких-то более философских идей здесь не будет, их даже меньше, чем было у самого Пинеля. Хотя по контуру этой книги можно заметить, что он пытается быть эмпирическим натуралистом, критикует все пустые словестные абстракции, и явно зависит от сенсуалистической традиции эпохи Просвещения, добавляя к ней особое внимание к человеческим страстям (что, в принципе, входит в традицию Ларошфуко и Гельвеция). Отдельного упоминания стоит тот факт, что по меньшей мере 5 раз в книге упоминается Кабанис, и в основном в нейтрально-положительном ключе. Даже в первой главе своей книги Эскироль говорит, что в XVIII веке большое значение стали придавать изучению «интеллектуального и морального человека». Кабанис, по его словам, придал этим исследованиям блестящую форму и почти довёл до демонстрации тезис о взаимном влиянии морального и физического. Он развивает Пинеля, но уже больше синтезирует его с другими направлениями мысли. По отношению к своему учителю Эскироль может чем-то напоминать ту же логику преемственности, что установилась между Кабанисом и Ришераном.
Попытки анализировать безумие с позиций материалистической философии, как известно, предпринимал Франсуа Бруссе, особенно в своей работе «О раздражении и безумии» (1828), где, между прочем, часто цитируется Эскироль. Эта тематика особенно сильно интересовала Галля и Шпурцгейма, и большинство других сторонников френологии, которые использовали безумие в качестве иллюстрации своего основного принципа — что все духовные явления могут быть редуцированы к состоянию материального органа.
Все это просто напоминания о том, какие известные авторы были связаны с темой безумия в 1810-30е годы во Франции. В этой статье мы будем рассматривать французского психиатра по имени Этьен-Жан Жорже (1795-1828), и он связан со всеми вышеупомянутыми личностями. Если опустить малоизвестную историю его детства (а он происходит из бедной крестьянской семьи!), и первые годы его обучения в университете, то в 1816 году Жорже приехал в Париж, где устроился работать в Сальпетриер. Там он стал учеником и помощником Филиппа Пинеля и ассистентом Эскироля. Значительная часть новой терминологии в психиатрии 20-х годов XIX века, и в работах Эскироля в частности — это предложения, которые сделал ещё раньше Жорже. Также он является пионером судебной психиатрии и первым психиатром, обсудившим защиту на основании невменяемости от уголовных обвинений. Возможно, если бы он не умер в слишком молодом возрасте, то некоторые достижения Эскироля были бы связаны скорее с именем его ученика. Однако, нас больше интересует философская составляющая в текстах Жорже. Его короткая, но чрезвычайно плодотворная карьера стала ареной ожесточенной борьбы между различными эпистемологическими парадигмами: от радикального физиологического материализма, сводящего человеческую мысль к механистическим функциям центральной нервной системы, до мистико-эмпирического спиритуализма, открыто признающего существование нематериальной души и божественного начала.
Философские взгляды Жорже не только предопределили развитие клинической психиатрии и судебной медицины во Франции на ближайшие десятилетия, но и оказали глубокое влияние на искусство, литературу, уголовное право и саму концептуализацию человеческого «Я» (субъекта) в эпоху зарождающегося романтизма. Существует очень известная история о том, как в начале 1820-х годов Жорже заказал художнику Теодору Жерико, своему бывшему пациенту, серию портретов, чтобы его ученики могли изучать черты лица «мономаньяков», поскольку он предпочитал использовать такие изображения для работы с пациентами в классе. В период с 1821 по 1824 год Жерико создал десять картин, из которых сохранились пять. Среди них портреты похитителя, игромана, и женщины, «охваченной завистью». Самая известная из них — «Портрет клептомана». Этим Жерико и Жорже подтолкнули великих писателей романтизма (Мюссе, Жорж Санд и Бальзака) и музыкантов (Берлиоз) к распространению психопатологии на художественные и автобиографические сочинения.
Научное наследие Жорже невозможно рассматривать в отрыве от его медицинской практики и судебно-психиатрической экспертизы. В отличие от кабинетных философов-метафизиков, которых он жестко критиковал в начале своего пути, Жорже формировал свои концепции у постели больного, в анатомическом театре и в залах суда, где решались вопросы жизни и смерти. Его главный труд «О безумии» (De la folie: Considérations sur cette maladie, 1820) представляет собой фундаментальный манифест соматической психиатрии, в котором интеллект, страсти и воля рассматриваются исключительно через призму мозговой организации. Именно в этой работе он заложил основы медикализации человеческого поведения, утверждая, что психические отклонения имеют ту же органическую природу, что и болезни желудка или легких. В 1821 году Жорже пишет 2-томный курс по изучению физиологии мозга и нервной системы с существенным разделом по истерии. Он на целых восемь лет предвосхищает знаменитую работу Бруссе «О раздражении и безумии» однако уже к 1826 году, столкнувшись с необъяснимыми для него феноменами животного магнетизма и искусственного сомнамбулизма, Жорже пережил глубочайший эпистемологический кризис. Этот кризис был зафиксирован в его тайном завещании, где блестящий врач-материалист категорически отрекся от своих прежних физиологических редукций, и признал существование независимого мыслящего принципа, не сводимого к материи мозга.
Эта статья представляет попытку исчерпывающего анализа философских взглядов Жорже. В нем последовательно прослеживается эволюция его эпистемологических принципов, анализируется его концепция мономании и ее разрушительное воздействие на классическую философию права, и детально разбирается его переход к спиритуализму в последние годы жизни.
Критика метафизики и соматическая философия сознания
В первой четверти XIX века французская медицина и философия находились в состоянии концептуального брожения. Наследие эпохи Просвещения, труды идеологов (таких как Пьер Жан Жорж Кабанис и Антуан Дестют де Траси), а также революционные анатомо-клинические исследования Ксавье Биша создали плодотворную почву для пересмотра природы человека. Жорже начинает свой трактат «О безумии» (1820) с фундаментального методологического постулата о том, что медицина является строго позитивной наукой, наукой эмпирического наблюдения, и должна следовать аналитическому методу, применяемому в физике и химии. Аналитический метод, восходящий к философии Кондильяка, требовал разложения сложных феноменов на их простейшие составляющие для понимания их истинной природы. Жорже адаптирует этот метод к изучению человеческого разума. Он утверждает, что прежде чем изучать патологию мышления, необходимо изучить человека в его нормальном физиологическом состоянии. Всякая болезнь, включая безумие, есть не что иное, как нарушение естественного физиологического порядка, исключение из регулярного течения жизни. В основе его ранней философии лежит концепция «животной экономики» (économie animale) — концепт, унаследованный от монпельеской школы витализма и переработанный Филиппом Пинелем. В рамках этой концепции человеческий организм рассматривается как единое целое, где все части взаимосвязаны. Однако Жорже делает радикальный шаг, и лишает эту «экономику» мистического виталистического ореола. Он утверждает, что центр управления всей реляционной жизнью (т.е. жизнью отношений с внешним миром) находится исключительно в головном мозге. Жорже выступает с резкой, почти агрессивной критикой предшествующих подходов к изучению нервной системы и разума. Он выделяет ряд препятствий, тормозивших развитие физиологии мозга, среди которых важнейшим философским барьером он считает передачу изучения психических функций теологам и метафизикам.
Согласно Жорже, метафизики, не зная законов живой экономики и игнорируя анатомию, выстроили ложные, априорные концепции о природе человека. Сталкиваясь со сложными феноменами интеллекта и морали, они не смогли найти им материальное объяснение, и потому прибегли к гипотезе о независимом от материи духовном принципе, чтобы объяснить механизмы мышления. Жорже заявляет, что подобная «смена компетенций» недопустима. Но здесь под раздачу попадают не только типичные идеалистические метафизики. Ещё во вступительном разделе своей работы, Жорже критикует Кондильяка и Гельвеция. Он не принимает радикальную версию сенсуализма, где все приходит от чувств, и не принимает гельвециевский тезис о почти всемогущей воспитательной среде. Аргументация здесь на 100% идентична френологам. Для Жорже человек рождается с определенными организационными предрасположенностями; воспитание может развить или исправить, но не может из математика сделать поэта, если соответствующей организации нет. В связи с этим у него даже есть прекрасная цитата, напоминающая название популярной книги современного нейрофизиолога Дика Свааба:
«Как не признать, что в этой жизни мозг есть весь человек, а остальные органы — лишь зависимости, приспособленные к потребностям его способностей!».
Только врач, вооруженный скальпелем и клиническим опытом, имеет право исследовать все без исключения функции человека, включая высшие когнитивные акты. В этот период своего творчества он решительно отвергает «оккультные причины» и «субстанциальные принципы, отличные от организма», рассматривая их как схоластические тонкости, мешающие научному прогрессу. Если разум полностью независим от органической структуры, то природа представляла бы собой хаос без общих законов; мораль, науки и законы зависели бы от случайных флуктуаций. Напротив, эмпирическое постоянство человеческих пороков, добродетелей и интеллектуальных способностей на протяжении целых веков доказывает, что их базисом является неизменная и детерминированная органическая структура.
Как уже неоднократно упоминалось выше — для Жорже мозг это орган интеллектуальных способностей, или, как минимум, абсолютно необходимое материальное условие их проявления. Опираясь на учение Галля о локализации функций (френологию) и разделение функций на вегетативную (органическую) и анимальную (реляционную) жизнь по Биша, Жорже выстраивает строгую материалистическую модель сознания. Он рассматривает интеллект не как единую духовную субстанцию, дарованную свыше, а как составную «функцию, состоящую из отправления более или менее многочисленных способностей», которые развиваются в зависимости от потребностей вида. Он скрупулезно анализирует аргументы, выдвигаемые противниками локализации сознания в мозге, и последовательно их опровергает с позиций сравнительной анатомии и патологии. В основном это три аргумента:
- Во-первых, аргумент Бюффона о приматах. Этот знаменитый французский зоолог утверждал, что поскольку орангутанг имеет мозг, физически схожий с человеческим, но не обладает человеческим разумом, то причину интеллекта следует искать за пределами этого материального органа. Жорже опровергает это эмпирическим образом. Анатомически череп и мозг орангутанга разительно отличаются от человеческих, и по своему развитию соответствуют лишь уровню развития идиота или человеческого младенца. Человек — единственный вид, обладающий столь развитыми лобными долями, что прямо коррелирует с его способностью к абстрактному мышлению.
- Во-вторых, аргумент о гидроцефалии. В медицине того времени (в частности, у Жозефа Гишара Дюверне) считалось, что при тяжелой гидроцефалии мозговое вещество полностью разрушается или растворяется, но интеллект больного может частично сохраняться, и это якобы доказывает независимость души от мозга. Жорже, опираясь на новейшие исследования Галля, доказывает обратное. Он считает, что при гидроцефалии церебральная субстанция не исчезает, а лишь разворачивается, растягивается и утончается под давлением избыточной жидкости. Волокна сохраняют свою непрерывность, что объясняет сохранение (пусть и ослабленное) психических функций.
- В-третьих, аргумент об ацефалах (безголовых младенцах). Опыты физиолога Сезара Жюльена Жана Легаллуа показывали, что обезглавленные животные или младенцы-анэнцефалы могут совершать определенные движения и даже издавать звуки. Идеалисты использовали это для доказательства независимости воли от головного мозга. Жорже парирует, что эти движения носят исключительно автоматический характер, являясь рефлексами спинного мозга и продолговатого мозга, и не имеют никакого отношения к произвольной сознательной воле и интеллекту, центром которых является исключительно кора головного мозга.
Важнейший философский вывод из материализма Жорже заключается в полном отрицании самого понятия «болезнь души». Если душа, как утверждают метафизики, нематериальна, неделима и бессмертна, она по определению не может подвергаться физическим изменениям, деградации или болезни. Следовательно, утверждает Жорже, так называемые душевные болезни — это исключительно болезни материальных органов, через которые душа (или, точнее, психическая функция) себя проявляет в физическом мире. Безумие это не одержимость демонами, как это считалось в Средние века, и не следствие морального греха или падения (как утверждал немецкий психиатр Иоганн Христиан Август Хайнрот), и даже не поражение некоего эфемерного «жизненного принципа», а исключительно идиопатическое (первичное) заболевание головного мозга. Жорже настаивал, что даже если патологоанатом не может обнаружить видимых повреждений в мозге безумца после смерти, это лишь доказывает несовершенство анатомических инструментов того времени, а не нематериальную природу болезни. Невидимая физическая дисфункция остается физической дисфункцией.
Однако, следуя за Галлем в критике сенсуализма, следуя за ним в жестком мозговом детерминизме, Жорже также следует за ним и в том, что сравнивает материализм и атеизм с тягой к самоубийству, и связывает эти явления с недостаточно развитым органом мозга, отвечающим за мораль. Будучи гораздо ближе к материализму, чем остальные френологи, он всё равно пытается защититься от возможных нападок, и всё равно пытается держаться научной, позитивистской позиции (хотя позитивизм, как мы знаем, возникнет позже, но это уже минимум 15-й случай, когда видный ученый первых десятилетий XIX века буквально высказывается как позитивист, это никакая не модернизация). Двойственная философская позиция Жорже также проявилась в его полемике с Франсуа Бруссе, создателем «физиологической медицины». С одной стороны он его поддерживает, как союзника и единомышленника по многим вопросам, но с другой стороны критикует за чрезмерную односторонность. Как известно, Бруссе утверждал, что почти все болезни, включая безумие, проистекают из генерализованного воспаления (раздражения) желудочно-кишечного тракта (гастроэнтерита), которое симпатическим образом передается в мозг. Жорже категорически отверг этот гастроэнтерологический редукционизм. Хотя он признавал влияние пищеварительной системы на самочувствие, но с философских и клинических позиций Жорже отстаивал примат мозга. Для него мозг был не просто пассивным приемником импульсов от желудка, а выступал суверенным центром реляционной жизни. Безумие, по Жорже, зарождается непосредственно в мозговой ткани под воздействием моральных потрясений, страстей и интеллектуальных перегрузок, а нарушения пищеварения у сумасшедших являются лишь вторичными (симпатическими) следствиями мозговой патологии. Отрицая воспаление желудка как причину сумасшествия, Жорже отверг и агрессивные методы медицины (массовые кровопускания, рвотные средства, ледяные души), популярные у его коллег.
Философия воли и уголовная ответственность
Наибольший резонанс в философии права, этике и судебной психиатрии вызвало введение Жорже концепции «мономании» (monomanie), в частности, ее наиболее пугающей формы — «гомицидальной мономании» (homicidal monomania). Эта концепция, первоначально намеченная его учителем Эскиролем, была концептуализирована и радикализирована Жорже в период между 1825 и 1826 годами. Он вывел ее из стен лечебниц и применил в качестве мощного инструмента в серии громких уголовных процессов. Мономания определялась как частичное безумие, при котором пациент сохраняет полную ясность мышления, безупречную логику, память и ориентацию в пространстве, но становится жертвой единственной патологической фиксации (idée fixe). Философская новизна и опасность концепции Жорже заключалась в том, что он описал гомицидальную мономанию не как ошибку воображения или замутнение интеллекта, а как специфическое «поражение воли». Это создавало философско-правовой парадокс, который потряс основы европейской юриспруденции. Классическая система права, опирающаяся на учение свободе воли, также предполагала рационального субъекта, и поэтому считалось, что преступление требует преступного умысла. Статья 64 Уголовного кодекса Франции 1810 года категорично гласила: «Нет ни преступления, ни проступка, если обвиняемый находился в состоянии безумия во время совершения деяния». Однако до Жорже судьи и общество понимали «безумие» исключительно как полное отсутствие разума — тотальный бред, буйную манию или глубокую деменцию, когда человек физически не способен отличить добро от зла. Но теперь Жорже, выступая перед судами, продемонстрировал страшную для того времени истину. Человек может быть интеллектуально абсолютно сохранным, он может в деталях планировать свои действия и осознавать их разрушительные социальные последствия, но при этом быть абсолютно лишенным свободы воли, из-за скрытого локального патологического процесса в мозге. Субъект в концепции мономании становится пассивным, ужасающимся наблюдателем собственного преступления, движимый непреодолимым органическим импульсом.
Практическое применение этой философии отразилось в знаменитых экспертизах Жорже. Примером такого подхода стало дело Антуана Леже (1825) — отшельника, который похитил, изнасиловал, убил и расчленил молодую девушку, выпив ее кровь и съев часть ее сердца. Общество, пресса и суд видели в нем воплощение абсолютного, демонического зла, настоящего вампира, изверга, заслуживающего жесточайшей казни. Жорже, выступая в качестве эксперта, хладнокровно диагностировал у Леже гомицидальную мономанию. Он перевел дискурс из категорий морали, религии и возмездия (грех, зло, порочность) в строгие категории физиологии (патология мозга, дисфункция нервной системы). Жорже утверждал, что поведение Леже было продиктовано не злым умыслом свободного субъекта, а органической болезнью, сделавшей его волю пленницей больного мозга. Подобные аргументы он выдвигал и в деле Папавуана, убившего двух детей в Венсенском лесу, и в деле Анриетты Корнье — няни, отрезавшей голову доверенному ей ребенку без малейшего мотива.
Этот строгий научный детерминизм столкнулся с ожесточенным сопротивлением магистратов, судей и моралистов. Философская угроза мономании заключалась в том, что она разрушала основы классической концепции моральной ответственности. Если жестокое, хладнокровно спланированное убийство может быть следствием скрытой болезни мозга при внешне здравом рассудке, то границы между преступником и больным стираются. Судьи опасались, что диагноз «мономания» станет универсальной индульгенцией для любого убийцы. Несмотря на сопротивление, Жорже стал пионером судебной психиатрии, утверждая примат медицинского детерминизма над юридическим идеализмом. Он деконструировал классического субъекта права, показав, что «свобода воли» — это не метафизическая данность, а хрупкая физиологическая функция, которая может быть разрушена микроскопическим повреждением нервной ткани. Даже Гегель, комментируя подобные состояния, отмечал, что такое безумие представляет собой «противоречие внутри разумности, которая все еще остается абсолютно присутствующей». Жорже перевел это философское противоречие на язык биологии.
Отречение от материализма
До середины 1820-х годов Жорже оставался непреклонным, даже догматичным защитником физиологического детерминизма. Он высмеивал любые попытки найти в человеке нематериальную инстанцию. Однако тот самый строгий позитивистский эмпиризм, который привел его к материализму, в конечном итоге стал причиной разрушения всей его философской системы. Работая в больнице Сальпетриер вместе со своим коллегой Леоном Ростаном, Жорже начал активно исследовать феномены животного магнетизма (месмеризма) и искусственного сомнамбулизма, которые были первоначально описаны учеником Месмера, маркизом де Пюисегюром. В этот период в академической медицине Франции разгорелись ожесточенные споры о реальности магнитных явлений (хотя официальная наука ещё в конце XVIII века отвергла месмеризм как шарлатанство). Жорже и Ростан проводили эксперименты на пациентках, страдавших тяжелой истерией. Философски важно отметить, что Жорже называл истерию не болезнью матки, как это было принято со времен Античности, а «спазматической церебропатией», то есть строго локализовал ее в головном мозге, и считал эту болезнь возможной одинаково и для мужчин, и для женщин. В ходе опытов Жорже заметил закономерность, что женщины с «раздражимым и больным мозгом» (истерички) легче всего впадают в состояние глубокого магнитного сомнамбулизма. Первоначально Жорже пытался объяснить эти явления, не выходя за рамки физиологической парадигмы. Он предполагал, что сомнамбулизм вызывается неким тонким материальным субстратом — «нервным флюидом» или «агентом коммуникации», физически исходящим от мозга магнетизера к мозгу пациента. Таким образом, связь, по его мнению, оставалась сугубо материальной, пусть и невидимой глазу. В состоянии сомнамбулизма, отмечал Жорже, нервная чувствительность мозга пациентки невероятно обостряется. Истеричные женщины демонстрировали потрясающие способности к «светлости» (lucidity) и ясновидению: они могли предсказывать точное время наступления своих припадков, диагностировать скрытые болезни у других людей и даже ощущать чужую физическую боль в собственных соответствующих органах.
Однако по мере углубления экспериментов, феномены, которые наблюдал Жорже со всей строгостью клинициста, перестали вписываться в рамки материалистической анатомии. Сомнамбулы демонстрировали способности видеть без использования физического аппарата зрения (например, «читая» через эпигастрий или затылок), воспринимать мысли магнетизера на огромном расстоянии и проявлять интеллектуальную экзальтацию, совершенно им не свойственную в состоянии бодрствования. Хотя позже коллеги упрекали Жорже и Ростана в излишней доверчивости и утверждали, что их ловко обманули пациентки-мистификаторы (такие как знаменитая Петронелла, якобы «видевшая» затылком, и другая пациентка, «видевшая» животом), для самого Жорже эти факты стали неопровержимой эмпирической реальностью. Он лично проводил проверки, исключающие мошенничество. Строгая логика аналитического метода требовала своего. Если наблюдаемый и многократно подтвержденный факт противоречит теории, тогда теория должна быть немедленно отброшена. Феномены дистанционного воздействия воли одного человека на другого без физического контакта и экстрасенсорного восприятия не могли быть объяснены свойствами мозговой ткани, сосудов, нервных узлов или даже тонких флюидов. Материализм оказался эпистемологически недостаточным и рухнул под тяжестью необъяснимых клинических фактов.
Кризис мировоззрения Этьен-Жана Жорже достиг своей кульминации в начале 1826 года. Осознавая, что его новые спиритуалистические убеждения вызовут шквал насмешек и критики как со стороны бывших соратников-материалистов, так и со стороны консервативного медицинского истеблишмента, он принял решение не публиковать свои выводы при жизни. 1 марта 1826 года, за два года до своей преждевременной смерти от туберкулеза легких в возрасте всего 33 лет, Жорже составил секретное завещание. В этом завещании, которое было обнародовано лишь после его смерти (как он сам просил, «когда никто не сможет усомниться в моей искренности и заподозрить мои намерения»), Жорже формально и безоговорочно отрекается от философского материализма, провозглашенного им в масштабном труде «Физиология нервной системы» (1821) и в трактате «О безумии» (1820). Текст завещания выглядит просто поразительно:
«Едва я выпустил в свет «Физиологию нервной системы», как новые размышления над весьма необычным феноменом, сомнамбулизмом, не позволили мне более сомневаться в существовании — в нас и вне нас — мыслящего принципа, совершенно отличного от материальных сущностей. Назовем это, если угодно, душой и Богом. На этот счет у меня имеется глубокое убеждение, основанное на фактах, которые я считаю неоспоримыми».
Это признание имело эффект разорвавшейся бомбы в европейском медицинском мире, и стало главным знаменем для сторонников спиритуализма, теософии и магнетизма в последующие десятилетия. Эволюция Жорже отражает фундаментальную философскую траекторию и противоречия многих мыслителей XIX века. Поняв ограниченность скальпеля патологоанатома в объяснении высших когнитивных актов и явлений сознания, выходящих за рамки физических чувств, Жорже был вынужден постулировать онтологически иную реальность — автономный мыслящий принцип. Мозг перестал быть генератором мысли и стал рассматриваться как инструмент души. Его фраза «в нас и вне нас» указывает на признание не только индивидуальной бессмертной души, но и некоего космического, универсального разума, с которым человеческая душа способна вступать в прямой резонанс во время магнитного сна, преодолевая барьеры времени и пространства. Это можно трактовать и в рамках пантеизма, но тем не менее, это была тотальная капитуляция. И что самое удивительное, переход Жорже к спиритуализму был парадоксальным образом продиктован не внезапным религиозным озарением или возвратом к метафизическим спекуляциям, которые он искренне презирал в молодости, а строгим позитивистским требованием доверять наблюдениям. Он пожертвовал своей безупречной репутацией ученого-материалиста ради верности тому, что считал неоспоримой эмпирической истиной.