Автор текста: Friedrich Hohenstaufen
Для контекста стоит рассмотреть статьи про Рёдерера, Дону, Ларомигьера, Дежерандо и Гара.
Остальные авторские статьи можно прочитать здесь
Совсем не новость, что Великая Французская Революция была подготовлена философскими работами предшествующего ей поколения. По крайней мере так говорят в учебниках по истории. На самом же деле, все было гораздо сложнее. Конечно, тяга философов эпохи Просвещения к свободомыслию и равноправию, естественным образом усиливает революционные требования. Но также несомненно и то, что революции происходили задолго до этого момента, и после него, в самых разных странах. Не всегда революции сопровождаются именно «просвещенческой» философией. Да и те имена, которые называются в учебниках по истории Франции, те, кто якобы «подготовил» почву для революции — это крупные и респектабельные имена: Вольтер, Руссо, Монтескье (чуть реже Дидро). Эти философы были на виду, но они далеко не единственные, и даже далеко не самые влиятельные при своей жизни. Их философские взгляды можно считать скорее умеренными, чем революционными (за исключением разве что Руссо, и то с оговорками). Кроме них существовала отдельная, более радикальная традиция, которая проповедовала однозначный материализм и атеизм, иногда даже доходя до превознесения Республики. Здесь крупнейшими именами будут: Ламетри, Гельвеций, Гольбах, Кондильяк и др. Этих философов осуждали за радикализм, и осуждали как раз Вольтер, Руссо и т.п. респектабельные философы. Но что может быть естественнее, чем этот радикализм, если мы рассуждаем в контексте «подготовки» революции? Тем не менее, эта традиция практически не рассматривается историками. Сама эпоха Просвещения вещь очень неоднородная, и кроме этих двух групп философов можно выделить даже группу идеалистическую и реакционную, скажем так, «правое крыло» Просвещения (напр: Дешан, Робине). Но поскольку нас интересует эпикурейская традиция мысли, а радикальное крыло просвещения во Франции прямо связывали собственные идеи с именем Эпикура, то наше основное внимание будет посвящено именно этой ветви внутри просветительской идеологии.
Большая часть крупных философов, названных нами выше, к моменту Революции уже успели состариться и умереть. Невозможно доподлинно установить, как бы они отнеслись к событиям Революции (хотя по смыслу их прижизненных высказываний скорее стоит допустить, что революцию они бы осудили, если не сразу, то на моменте казни короля уже точно). Однако, кроме крупных фигур в истории всегда находятся также и мелкие; у больших философов всегда найдутся ученики и последователи. И как сами просветители не были однородны в своих взглядах, так же их ученики совсем по разному отреагировали на революцию. Кто-то принял её во всех метаморфозах, кто-то сразу осудил, а кто-то передумает только после якобинского террора. Человек, которого мы собираемся рассмотреть — очень сложная фигура, но его можно отнести скорее к последней группе. Он активно участвовал в Революции и приветствовал ее самые радикальные меры, но все же осудил террор. Этот человек, Себастьен-Рош Никола де Шамфор (1741-1794), был крупным французским писателем. Он известен, в первую очередь, как автор сборника афоризмов «Максимы и мысли», опубликованного уже после его смерти, в 1795 году. И узнав его творческий путь, станет понятно, почему мы обратили на него отдельное внимание.
«Наслаждайся и доставляй наслаждение, не причиняя зла ни себе, ни кому-либо другому: вот, думаю я, вся нравственность». Эта формула Никола Шамфора могла бы стоять эпиграфом к немалой части нашей философской традиции. Здесь есть удовольствие, признание чужого счастья и совершенно земная мера оценки поступков. Нравственность нужна живым людям, способным чувствовать; ее смысл обнаруживается в том, как они обходятся с собой и друг с другом. Но у Шамфора эта довольно простая мысль соседствует с такими беспощадными описаниями общества, что его обычно вспоминают как разочарованного мизантропа. Кажется, будто человек, оставивший столько язвительных максим, уже не верил ни в счастье, ни в людей. Между тем именно право на счастье и делает его сатиру такой злой.
Часть I
Шамфор до революции
Про детство Шамфора почти ничего неизвестно, как и про его биологических родителей. У него даже обнаружили сразу два свидетельства о рождении. В первом, из прихода Сен-Жен в городе Клермон-Ферран, столице Оверни, говорится, что он родился именно там, 6 апреля 1741 года, в семье бакалейщика по фамилии Николя, и что ему дали имя «Себастьен-Рош», поэтому его полное имя было Себастьен-Рош Николя. Но во втором свидетельстве о рождении ему указано имя «Себастьен Рош» и говорится, что он родился 22 июня от «неизвестных родителей», а некоторые ученые утверждают, что он не родился, а был крещен в этот день. Местная традиция гласит, что он был ребенком аристократки Жаклин де Монтродейкс и священнослужителя по имени Пьер Николя; и что затем его отдали на усыновление бакалейщику, который приходился родственником биологическому отцу мальчика. Как незаконнорождённый ребёнок, он воспитывался своими приёмными родителями — бакалейщиком Франсуа Николя и его женой Терезой Круазе. Примерно так выглядит усредненная история его происхождения.
Как видим, уже само происхождение делало его идеальным кандидатом в будущие революционеры. Не будучи богатым семейством, каким-то образом Тереза Круазе сумела заполучить рекомендации от малоизвестного ныне ученого и историка Жака Морабена. С этими рекомендациями девятилетнего мальчика приняли в парижский колледж де Грассен, где он даже получал стипендию. В колледже он был блестящим, хотя и мечтательным учеником. И хотя он старательно учился, одна из самых презрительных его эпиграмм гласит: «То, что я узнал, я уже не знаю; то немногое, что я еще знаю, я просто угадал» («Ce que j’ai appris je ne le sais plus; le peu que je sais encore, je l’ai deviné»). В своем бунтарстве он однажды дошел до побега из колледжа, и подумывал отправиться в Америку вместе с товарищем Пьером Летурнером, будущим представителем поэзии Оссиана во Франции, переводчиком Шекспира и популярных английских романистов. Но поездка не состоялась. Он вернулся обратно в колледж, был прощен и смог завершить свою учебу. Шамфор приобрёл хорошее знание античных авторов, навыки стихосложения и тот запас литературных примеров, который позднее свободно использовал в статьях и разговорах.
По окончании учебы он принял имя Шамфор; и хотя он мог сделать неплохую карьеру священника, но всё же отказался от этого, заявив, что слишком любит покой, философию, женщин, истинную славу и честь, и что слишком мало ценит раздоры, лицемерие, почести и деньги. Шамфор давно уже мечтал о писательской деятельности, но средств для этого у него не было. Поэтому он был вынужден работать репетитором и писать проповеди другим священникам, а писательством «для себя» занимался только в свободные часы. Как он будет писать в своих поздних максимах:
«Природа! не говорит мне: «Будь беден!» — и уж подавно: «Будь богат!» но она взывает: «Будь независим!»».
От бедного литератора к любимцу салонов
Начав с нескольких статей в «Энциклопедическом журнале» и сотрудничества с «Французским словарем», Шамфор сумел рано заявить о себе, и стал достаточно заметным, чтобы бельгийский министр в Париже М. ван Эйк пригласил его в качестве сопроводителя в Германию. Там он смог немного отдохнуть и приобрел больше связей, и это немецкое путешествие продлилось несколько лет.
По возвращении в Париж в 1764 году Шамфору удалось добиться постановки на сцене театра своей стихотворной комедии «Молодая индианка», после чего последовал ещё целый ряд посланий в стихах, очерки и оды. Руссоистский образ духовного превосходства того человека, который не тронут цивилизацией — над человеком, ею уже развращенным, занимал умы многих писателей и поэтов в последующие десятилетия. Именно этой теме, почти при самом ее зарождении, и посвятил Шамфор свою юношескую пьесу. Но в печати его комедию встретили холодно, а Руссо, отзываясь о некоторых поделках Шамфора, отнесся к ему очень критично. Напротив же, чуткий к веяньям времени Вольтер отнесся к «Молодой индианке» благосклонно. Это немного необычно, потому что Вольтер не только конфликтовал с Руссо, но даже сам Шамфор успел написать дерзкую эпиграмму против «Кандида», насмешливо изображая Вольтера автором непристойных сочинений, которыми старик пытается вернуть себе молодость. И все таки Вольтер благосклонно отнёсся к его собственным опытам. В письме от 25 мая 1764 года Вольтер уверял Шамфора:
«Я уверен, что вы далеко пойдете. Какое это утешение для меня — знать, что в Париже существуют столь достойные молодые люди».
Действие «Молодой индианки» происходит в Чарлстоне, английской колонии в Северной Америке. Молодой англичанин Белтон, увлечённый путешествиями, покидает свою семью, и после кораблекрушения оказывается на острове индейцев. Коренные жители, старик и его дочь — спасают ему жизнь. Белтон проводит с ними несколько лет, становится возлюбленным девушки, которую называет Бетти, а после смерти её отца возвращается в европейское общество и увозит её с собой. Основная интрига начинается уже после возвращения: внезапно герой вспоминает прежнюю помолвку с Арабеллой, дочерью обеспеченного квакера Моубрея. Брак с ней мог бы восстановить его положение и избавить от бедности.
Шамфор показывает тут вполне узнаваемую сделку. Белтон любит Бетти и помнит, чем ей обязан, но общество предлагает ему считать эти обстоятельства менее важными, чем состояние, приличный брак и возможность занять соответствующее место. Друг Милфорд убеждает его подумать о будущем, о своём положении. Сам Белтон пугает девушку нуждой и презрением, которым здесь сопровождается бедность. На острове они могли работать друг для друга, не считая труд унижением. Но в колонии точно те же занятия становятся признаком низкого положения. Человеку приходится бояться не только голода, но и того, как его голод будет выглядеть в чужих глазах.
Само собой, Бетти сталкивается с этой моралью как с непонятным для нее языком. Когда Милфорд предлагает другу деньги, а Белтон отказывается, считая принятие помощи недостойным, она не понимает, почему дружеский подарок должен оскорблять получателя. Она ведь тоже кормила Белтона, поддерживала его и спасала от опасностей, но никогда не видела в его зависимости основания для презрения. В пятой сцене она говорит:
«Я вас не понимаю. Если слова у вас не выражают никакого смысла, то это пустой шум. Крики в наших лесах говорили яснее, чем этот тщетный язык, которому противоречит ваше сердце. Ты хочешь, чтобы подарки могли быть пятном, чтобы какое-то бесчестье ложилось на того, кто их получает, чтобы рука друга?.. Нет, ты ошибся, я уверена: я никогда тебя не презирала».
— Шамфор. «Молодая индианка», сцена V.
Ещё сильнее конфликт обнаруживается, когда Моубрей объявляет о предстоящем браке Белтона со своей дочерью Арабеллой. Теперь уже Бетти требует защиты закона, но выясняется, что её любовь и обещания Белтона сами по себе не создают юридического обязательства. Моубрей спрашивает о свидетелях и письменном договоре, но в ответ девушка лишь перечисляет свои настоящие документы: кораблекрушение, заботу о больном, опасности, которые она переносила ради любимого, и обещание, данное у смертного ложа её отца. Здесь уже поставлен вопрос, который будет возвращаться у Шамфора десятилетиями — почему общественные формальности так часто защищают удобство предательства, оставляя без защиты простое человеческое чувство?
Однако комедия не заканчивается торжественным обвинением цивилизации, на то это и комедия. Здесь был обязателен счастливый финал. Моубрей, сначала не знавший всей истории, оказывается способен услышать Бетти. Белтон отказывается от выгодного брака, а квакер велит нотариусу вписать в контракт другую невесту. На вопрос о приданом он отвечает: «Её добродетели», а затем добавляет пятьдесят тысяч экю. Эту сумму Моубрей объясняет деньгами, принадлежащими отцу Белтона, и таким образом снимается его тревога перед унизительной благотворительностью.
В том же 1764 году Французская академия наградила «Послание отца сыну по случаю рождения внука». В этом стихотворении также слышно влияние Руссо и его «Эмиля»: воспитание должно развивать человека, а не заранее готовить его к раболепию перед общественным мнением. Таким образом, театр и академическая поэзия почти одновременно вывели Шамфора из безвестности. Его начали приглашать в общество, знакомить с влиятельными людьми, а его красивая внешность и остроумие привлекли к нему внимание, особенно женское. Но хотя он и был наделен огромной физической силой – мадам де Краон называла его «Геркулесом под видом Адониса» – сам Шамфор жил тяжелой жизнью и серьезно болел.
К тому же, первые значительные успехи ещё не означали прочной обеспеченности, и поэтому он продолжал выполнять литературные заказы, связанные с придворными развлечениями, в том числе с балетами «Пальмира» и «Зенис и Альмазия», поставленными в 1765 году. Здесь рядом с его именем возникает герцог де Лавальер, любитель книг и театра, который пользовался помощью профессиональных литераторов.
Болезнь и Похвальное слово Мольеру
Первые светские успехи сопровождались неожиданным заболеванием. Биографы описывают его болезнь как последствие любовных похождений, и обычно здесь говорится о сифилисе. Болезнь сильно повредила его здоровью и внешности, с тех пор Шамфор переживал длительные периоды слабости, неприятности с глазами и необходимость постоянно искать облегчения на водах. Пускай уже невозможно восстановить всю картину в подробностях, но влияние болезни на его жизнь совершенно очевидно. Шамфор работал с перерывами, тратил литературные заработки на лечение, и не раз снова оказывался в нужде. Это обстоятельство придало его творчеству оттенок горечи и человеконенавистничества (ср. Джакомо Леопарди), на которое последующие критики постоянно обращали свое внимание. В это время особенно важной стала помощь друзей. Бернар-Жозеф Сорен и его жена поддерживали Шамфора во время болезни. Но путешествия в Спа и Кёльн, связанные с попытками устроить свою жизнь и поправить здоровье, не принесли желаемого результата. Так что Шамфор отлично знал, что помощь может быть дружеской и бескорыстной, а его нападки на благодетелей направлены прежде всего против той помощи, которая превращает получателя в собственность дарителя.
В 1769 году новую известность ему принесло «Похвальное слово Мольеру», удостоенное премии Французской академии. Это одно из важнейших сочинений Шамфора для реконструкции его места в эпикурейской традиции. Начало его речи построено на противоречии: человек, прославивший Францию и исправлявший её нравы, сам при жизни не получил тех почестей, которыми общество щедро награждало даже гораздо менее достойных людей. Его положение актёра делало его одновременно и знаменитым и униженным. Церковь проклинала театр, королевская власть разрешала спектакли, публика восхищалась ими, а общественные учреждения продолжали относиться к актёрам как к людям сомнительного достоинства. Шамфора интересует здесь само общественное устройство, при котором слава и бесчестье могут относиться к одному и тому же человеку в разных отношениях. И всё же, Мольер был и остается полезен людям, и поэтому он заслуживает признания. А поскольку сословные и религиозные условности препятствуют признанию, то это значит, что их собственная нравственная цена весьма сомнительна.
Затем речь переходит к тому, что делает комедию философским искусством. Театр для Шамфора связан непосредственно с самим обществом, с его изменениями, нравами и господствующими представлениями. Комедия Мольера стала «школой нравов», изображением человеческой природы и нравственной историей общества. Особенно показателен фрагмент о философском образовании Мольера. Для нас интересно, какую именно интеллектуальную родословную он выбирает для любимого драматурга:
Этот достопамятный век собрал тогда у знаменитого учителя трёх необыкновенных учеников: Бернье, которому предстояло наблюдать чужеземные нравы; Шапеля, известного тем, что он внёс философию в вольную жизнь; и Мольера, сделавшего разум привлекательным, удовольствие честным, а порок смешным. Этим учителем, столь счастливым в своих учениках, был Гассенди, настоящий мудрец, практический философ, бессмертный благодаря тому, что предугадал некоторые истины, впоследствии доказанные Ньютоном. Этот род знаний, к которым Мольер не испытывал отвращения, иногда внушаемого прелестью словесности, развил в нём то превосходство понимания, которое может отличать его даже среди великих современников. Он имел преимущество видеть вблизи, как его учитель борется с заблуждениями, признанными всей Европой, и рано усвоил то, чего благоразумный ум никогда не может узнать слишком рано: один человек иногда может быть прав против всех народов и всех веков.
— Шамфор. «Похвальное слово Мольеру» (1769).
Таким образом, Мольер входит в область практической философии, которая объясняет жизнь, освобождает удовольствие от позора и позволяет разуму говорить понятным языком. Шамфор не случайно ставит рядом разум, удовольствие и разоблачение порока: комедия позволяет им действовать совместно.
В историческом разборе самого жанра комедии появляются Аристофан, Менандр, Плавт и Теренций. К Аристофану Шамфор относится двойственно. Он признаёт его силу, но не прощает нападений на мудрецов и смешения правдивой сатиры с клеветой (т.е. встал на защиту Сократа, но также косвенно и софистов). Менандр интересует его как представитель более общего изображения нравов, при котором на сцене высмеиваются устойчивые, типичные человеческие недостатки. Затем Шамфор рассматривает, как Мольер использовал достижения своих предшественников и освободился от их ограничений. Для него важна способность комедии разбирать реальные отношения: родителей и детей, мужей и жён, врачей и больных, богачей и зависимых от них людей. В центре оказываются и лицемерие «Тартюфа», и медицинский педантизм, и отцовская деспотия, и страсть к общественному возвышению. Эти пороки поддерживаются авторитетами, привычками и личной выгодой. Смех обнаруживает их несостоятельность там, где торжественная проповедь терпит сокрушительные неудачи.
«Смирнский купец» и похвала Лафонтену
Когда была поставлена вторая комедия «Смирнский купец» (1770), она принесла Шамфору гораздо большую известность. Таким образом, к своему 30-летию он становится уже более-менее признанным драматургом. До тех пор он жил впроголодь, и главным образом за счет гостеприимства людей, которые давали ему пансион и ночлег в обмен на удовольствие от беседы, чем он особенно славился. Но «Смирнский купец» привлек к нему еще больше внимания, чем раньше, и, казалось, он уже был на пути к славе и богатству.
Это была комедия в прозе, а её место действия это улица у моря в городе Смирне. Среди действующих лиц здесь выведены турецкий купец Хасан, его жена Зайда, армянский работорговец Калед и европейские пленники. Шамфор устраивает встречу людей разных стран и религий. Хасан когда-то находился в плену во Франции. Тогда француз Дорналь освободил его, и благодарный купец дал ему обещание ежегодно выкупать одного христианского невольника. Между тем Дорналь и его возлюбленная Амелия оказались теперь сами захвачены в плен, и продаются в рабство вместе со слугой Андре. Внезапно оказывается, что добрым человеком может оказаться и мусульманин, что христианин может зависеть от него, а благодарность не нуждается в совпадении вероисповеданий.
Комедия показывает рынок людей глазами торговца. Калед жалуется, что давно не удавалось захватить новых невольников, потому что сохранялся мир. Для всех остальных мир означает безопасность, а для него это хозяйственное затруднение. Он оценивает пленников по тому, насколько хорошо их можно продать. Богатый англичанин, покончивший с собой, становится в его рассказе особенно неприятным случаем, но только потому, что это была значительная потеря капитала. В способности сочувствовать человеку он видит угрозу своему доходу: стоит поддаться жалости, и пришлось бы отказаться от четырёхсот цехинов.
На этом же рынке обнаруживается критика европейской сословной системы. Пленный испанский дворянин объявляет, что его основное занятие — быть дворянином. Но когда выясняется, что он ничего не делает, то его трудно оценить даже как товар. Немецкий барон годами остаётся непроданным. Сами по себе они абсолютно бесполезны. Достается и другим представителям общества, например пленный юрист объясняет, как за деньги помогает чужим делам затягиваться на десять, пятнадцать и двадцать лет. Напротив, крестьянин, ремесленник и человек, умеющий работать, обладают понятными способностями и ценятся высоко. В условной восточной обстановке европейская иерархия выглядит особенно нелепо. Но самое сильное место пьесы связано с европейской работорговлей. Дорналь негодует — как можно торговать себе подобными? Калед отвечает ему вполне последовательно:
«Что он хочет сказать? Разве вы не продаёте чернокожих? Ну, а я продаю вас… Разве это не одно и то же? Вся разница только между белым и чёрным».
— Шамфор. «Смирнский купец», сцена VIII.
Это гораздо больше, чем сентиментальное сострадание к несчастному европейцу. Если торговля людьми преступна, когда товаром становится француз, то она не делается допустимой от перемены цвета кожи. Калед произносит этот довод не для того, чтобы отказаться от своего занятия, а чтобы оправдать его. Именно поэтому реплика так действенна: зрителю предъявляют его собственный обычай, доведённый до результата, который он уже не готов терпеть. Впоследствии Шамфор назовёт бедняков «неграми Европы», сопоставляя внутреннее социальное угнетение с колониальным рабством. Основание для этого сопоставления уже присутствует в комедии 1770 года.
Андре, которому Хасан предлагает свободу, просит выкупить вместо него Дорналя. У самого Андре нет ни родителей, ни жены, ни детей; он привык к несчастью и считает положение своего хозяина более тяжёлым. Вдруг Хасан узнаёт в Дорнале своего освободителя, и поэтому возвращает ему свободу, а затем выкупает также и Андре. В параллельной интриге Зайда хочет доказать мужу свое доверие и доброту, и поэтому она также приобретает христианскую невольницу, чтобы подарить ей свободу. Этой невольницей оказывается Амелия. В финале Хасан и Дорналь решают освободить ещё и всех остальных пленников.
С постановкой этой пьесы совпал и новый период лечения Шамфора. Как раз кстати Мишель-Поль-Ги де Шабанон уступил ему свою пенсию в тысячу двести ливров, которую получал от журнала «Mercure de France». На эти деньги Шамфор смог поехать в Контрексевиль. Таким образом, помощь, о которой говорилось на сцене, имела вполне реальный аналог в его собственной жизни.
В 1774 году Марсельская академия наградила «Похвальное слово Лафонтену». В этот раз Шамфор победил Лагарпа, причём обстоятельства конкурса придали победе дополнительную известность. Оказалось, что Неккер увеличил денежное вознаграждение, рассчитывая на то, что его получит Лагарп, но внезапно премия досталась другому участнику.
Эта речь стала одним из лучших произведений Шамфора, и позволяет увидеть его положительную нравственную программу. Лафонтен привлекает его мягкостью, простотой и близостью к обыкновенной человеческой жизни. Он сопровождает читателя с детства, а затем остаётся понятным также взрослому, который обнаруживает в знакомых баснях всё новые подробности. Шамфор хвалит нравственность, способную проникать в сердце, не раня его; способную развлекать ребёнка, чтобы сделать его человеком, и человека, чтобы сделать его мудрецом. Такая литература ведёт к добродетели, возвращая читателя к природе.
Происхождение самого жанра басни Шамфор объясняет политическими условиями. Она появляется в том мире, где существуют тираны и рабы. Равному человеку можно сказать правду прямо в лицо, но перед господином приходится показывать её сбоку. Басня сохраняет возможность говорить о несправедливости под видом рассказа о животных. Философия пользуется этой находкой и превращает её в средство нравственного воспитания. Шамфор связывает Лафонтена с Эзопом, Федром и другими баснописцами, но особенно подчёркивает способность французского автора создавать живых персонажей. Это целая комедия со множеством действующих лиц, где разные животные обнаруживают вполне человеческие страсти. Похвала мягкой нравственности у него звучит так:
«Нам была нужна книга с нравственностью мягкой, привлекательной, простой, применимой ко всем обстоятельствам, созданной для всех состояний и всех возрастов. […] Лафонтен берёт свою философию из общих чувств, из общепринятых представлений и, можно сказать, из нравственности пословиц, которые, в конце концов, являются плодом опыта всех веков. Это был единственный способ навсегда стать человеком всех народов; ведь нравственность, столь простая сама по себе, становится предметом споров вплоть до образования сект, когда хочет подняться к принципам, из которых выводятся её правила, — принципам, почти всегда оспариваемым».
— Шамфор. «Похвальное слово Лафонтену» (1774).
Здесь можно услышать и недоверие к философским школам, которые затемняют понятное человеческое отношение борьбой общих систем. Шамфор ценит опыт, чувства и практическое знание жизни. Ему не требуется сначала доказывать метафизическую природу добродетели, чтобы увидеть пользу благодарности или вред жестокости. Это ещё одна причина, по которой Шамфор интересен именно рядом с сенсуалистами. Нравственное различение происходит в мире человеческих переживаний и последствий их поступков. Лафонтен вовсе не изображается школьным наставником, с важным видом раздающим правильные ответы. Его привлекательность состоит также в свободе и снисходительности к человеческим слабостям. Затем Шамфор рассматривает поведение баснописца, его отношения с покровителями, неспособность ловко устраивать дела и ту независимость характера, которая переживает любую внешнюю зависимость. Удовольствие от поэзии здесь соединяется с пониманием житейских противоречий.
Шамфор оставил и подробные замечания к басням. Он разбирает отдельные слова, сравнения, поведение героев, убедительность морали и общее движение рассказа. При этом он не превращает любимого писателя в непогрешимого классика. Ему могут не нравиться рифма, отдельное неудачное выражение или моральный вывод; он может спрашивать, соответствует ли слово характеру персонажа, и действительно ли итог басни вытекает из происшедших событий. Такой интерес к маленькому повествованию помогал ему и в собственных заметках; отдельная история должна была позволять читателю увидеть поведение человека и разобраться в нём, и только тогда она могла бы считаться хорошей.
«Мустафа и Зеангир». Успех Шамфора при дворе
Вообще 70-е годы становятся самыми успешными в литературной деятельности Шамфора. И даже несмотря на болезнь, в целом удача постоянно преследовала его. После Контрексевиля он пробовал воды Барежа. Там он сблизился с женщинами из придворного круга, которым нравилась его компания, и через герцогиню де Граммон он оказался поместье её брата, герцога де Шуазеля. В высшем обществе он мог быть чрезвычайно приятным, если хотел им быть. Именно разговорный талант часто открывал ему двери, которых сами печатные сочинения не открывали бы так быстро. Но эти связи ещё не обеспечивали спокойной жизни. Сначала он удалился в Севр, в квартиру, обставленную для него мадам Гельвеций. Помощь вдовы Гельвеция позволяла Шамфору заниматься литературой, а общение с ней связывало его с людьми, обсуждавшими философию французского сенсуализма и материализма. В этой обстановке Шамфор завершил трагедию «Мустафа и Зеангир» (1776), которую давно начинал, оставлял и снова перерабатывал в промежутках между приступами болезни. Эта трагедия была представлена при дворе в Фонтенбло в 1776 году, а на сцене Французского театра — 15 декабря 1777 года.
Действие происходит в Константинополе при Сулеймане, называемом в пьесе Солиманом. Его старший сын Мустафа пользуется любовью армии и благодаря этому вызывает тревогу собственного отца. Роксолана хочет обеспечить положение своему сыну Зеангиру, и при помощи великого визиря Османа поддерживает подозрения султана. Военная слава, наследование власти, придворная интрига и любовь к персидской принцессе Аземире соединяются в историю, где самые близкие люди становятся опасными друг для друга. Шамфор использует знакомую расиновскую форму: борьбу страстей, высокую речь и двор как замкнутое пространство, в котором судьбы людей зависят от одного решения.
Военная слава и популярность Мустафы не может быть просто общей радостью, потому что при деспотическом устройстве она немедленно воспринимается как угроза. Государь окружён страхом и сам живёт в страхе. Роксолана пользуется именно этой уязвимостью, превращая любовь к наследнику в улику против него. Особенно существенна здесь дружба братьев. Зеангир не принимает расчёта матери, и не хочет получить преимущество ценой смерти Мустафы. Он защищает его перед отцом, старается остановить расправу и связать его спасение с повиновением войска самому султану. Но попытка доказать невиновность оборачивается катастрофой. Приказ, всё же оказавшийся у исполнителей, приводит к убийству Мустафы; в ходе интриг Зеангир понимает, что его собственное участие в происходящем помогло довести дело до конца. Поэтому в финале он убивает себя прямо на теле брата. Солиман узнаёт о невиновности старшего сына слишком поздно, а Роксолана теряет именно того, ради кого устроила всю интригу.
Счастливой развязки, как в первых двух комедиях, здесь уже нет. Деспотический порядок заставляет отца подозревать сына, мать устранять пасынка, а искреннего человека действовать среди обмана, последствия которого он не способен предвидеть. Трагедия заканчивается новыми угрозами и наказаниями. Солиман оставляет Роксолану жить в цепях, постоянно напоминая ей о собственной вине. И хотя всё это можно было прочитать как критику монархических порядков и властной иерархии в принципе, придворная публика всё равно смогла воспринимать это как историю далёкого восточного двора. Пьеса даже получила одобрение от короля Людовика XVI и Марии-Антуанетты! Она принесла автору королевскую пенсию и должность секретаря принца Конде.
Служба у Конде давала ему жалованье и неплохое жилье, но быстро стала тяготить его. Королева предоставила Шамфору пенсию в 1200 ливров, а принц Конде – в 2000 ливров. Но уже через пол года отказался от выплат, затем оставил саму должность. Для Шамфора вопрос был в цене зависимости: чем больше покровитель давал, тем труднее становилось принадлежать самому себе. Его поступок был неудобен и для благодетелей, и для писателей, которые считали такую карьеру естественным завершением своих усилий. Получить доступ ко двору и добровольно отказаться от его преимуществ казалось почти бессмысленным.
В конце 1770-х годов Шамфор всё активнее сближался с литературно-философским обществом. Он часто бывал у мадам Гельвеций в Отёе, встречался с людьми, связанными с американским опытом революции и французским свободомыслием. В его биографии присутствует и принадлежность к масонской ложе «Девять сестёр». Это была парижская ложа, объединявшая писателей, учёных и художников; среди её наиболее известных участников находились Вольтер и Франклин. Для Шамфора этот круг был особенно важен тем, что позволял относиться к литературе как к составной части общего исследования человека. Позднее он будет обсуждать медицинские проекты Кабаниса, политическую философию Вольнея, а также воспитание и положение бедных.
5 апреля 1781 года Шамфор был избран во Французскую академию на место Лакюрна де Сент-Пале, а 19 июля произнёс вступительную речь. Избрание произошло после нескольких неудач, к тому же его отношения с д’Аламбером оказались очень непростыми. В целом, Академия давала признание, но одновременно она представляла ту систему литературных преимуществ, к которой Шамфор относился с растущим недоверием. Вступая в неё, он ещё сохранял надежду пользоваться признанием без полного подчинения его правилам.
В речи о Сент-Пале он рассуждал о старой французской литературе и рыцарстве. Сент-Пале собирал огромные материалы по средневековым нравам, языку и обычаям, и Шамфор видел в таких занятиях возможность изучать исторически меняющиеся формы человеческого поведения. Но его интерес к прошлому не сводился к утверждению, будто всё древнее было лучше. В собственных литературных суждениях он мог восхищаться античными писателями и одновременно замечать их ограничения.
На фоне всех этих успехов, летом 1781 года начался его роман с Анной-Марией Бюффон, вдовой врача, служившего графу Артуа. Она была несколько старше Шамфора, умна, остроумна и хорошо знала свет. Человек, который позднее будет писать столько колких замечаний о женщинах, браке и общественных отношениях, нашёл возможность спокойного, близкого существования с возлюбленной, которая навсегда останется любовью всей его жизни. Весной 1783 года они удалились в принадлежавшее ей небольшое имение Водулер. Но продолжалась эта идиллия недолго: подруга Шамфора внезапно заболела и умерла. Он был рядом в последние часы и сам закрыл ей глаза. В стихотворении «Той, которой больше нет» сохранилась непосредственная память об этой смерти. Его стоит привести целиком:
В этот страшный миг,
Когда истомлённые чувства и разрушенные органы
Отданы смерти, яростно разрывающей ткани,
Когда в этом грозном натиске
Душа последним усилием
Борется со своими муками и оспаривает у смерти
Тленные остатки тела, которое она оживляла;
В эти ужасные минуты, когда человек остаётся без опоры,
Когда возлюбленный бежит от возлюбленной, а друг — от друга,
Я один, содрогаясь, заставил своё мужество
Выдержать ради тебя это страшное зрелище.
Я почувствовал ужас твоих последних битв;
Горестное рыдание прошло через моё сердце;
Твои неподвижные, безмолвные глаза, в которых была написана смерть,
Казалось, ещё сохраняли след более нежного чувства;
Эти глаза, которые я видел оживлёнными любовью,
Эти глаза, которые я обожал, — моя рука закрыла их!— Шамфор. «Той, которой больше нет».
Здесь нет ни утешительной картины загробного соединения, ни попытки придать смерти полезный нравственный смысл. Перед читателем остаются только тело, страдание и человек, который не покидает возлюбленную в последние минуты. И та забота, о которой говорит этот стих, помогает лучше понять моральную цену дружбы и любви в его афоризмах.
Часть II
Шамфор и революция во Франции
Водрейль, Мирабо и борьба с наследственными преимуществами
Друзья Шамфора старались вывести его из состояния отчаяния. Шуазель-Гуфье увёз его в Голландию, и в этом путешествии участвовали Нарбонн и граф де Водрейль. После возвращения ему пришлось снова входить в общество, хотя желание удалиться стало ещё сильнее. Он принял помощь от Водрейля. Тот предоставил ему жильё в своём доме, стараясь не стеснять его привычек, и позволял приглашать собственных гостей. Позднее Шамфор будет писать, что люди сначала осуждали его за любовь к светским удовольствиям, а затем, когда он действительно предпочёл уединение, начали осуждать за мизантропию. Он прекрасно замечал, что общество предъявляет требования не столько для исправления человека, сколько для сохранения возможности быть им недовольным. Через Водрейля и придворные связи Шамфор получил 12 сентября 1784 года должность секретаря мадам Елизаветы, сестры Людовика XVI. В августе 1786 года при содействии Калонна ему назначили ещё одну пенсию, в две тысячи ливров.
Тем временем, революция становится всё ближе. К этому моменту, вероятно под влиянием ложи «Девяти сестер» и кружка мадам Гельвеций, у Шамфора уже твердо сложились демократические убеждения, которым он больше не изменял до конца своей жизни. Характерна фраза, оброненная им в Антверпене, когда, стоя на мосту с Водрейлем, он глядел на грузчиков и плотников: «Чего стоит французский дворянин по сравнению с этими людьми!», — воскликнул он!
Правда к тому моменту сколько-нибудь последовательной социальной программы у самого Шамфора не было. Подобно своим современникам, таким как Вольтер, Дидро и другие, он мечтал о конституционной монархии, особенно по образцу Англии, или хотя бы о просвещенном монархе. Ряд анекдотов из его книги свидетельствует о том, что его интересовала личность Фридриха II, короля прусского, хотя тот уже не внушал ему особых иллюзий, как это было с Вольтером, пока последний не оказался при дворе этого солдафона в обличии философа и поэта. Как и большинство просветителей, он считал, что конституционная монархия покончит с главным злом — с тиранией, развяжет руки третьему сословию и гарантирует людям элементарные права. В те же годы укрепилась дружба с Мирабо. Их знакомство относят к началу 1780-х годов, но вполне определённо близость обнаруживается в переписке 1784 года. Мирабо ценил ум Шамфора, прислушивался к его суждениям и пользовался его литературной помощью. Правда, их характеры заметно различались: будущий трибун был деятельным, властным и жадным до публичного успеха, тогда как Шамфор всё сильнее стремился сохранить право распоряжаться собственным временем. Но обоих объединяли неприязнь к наследственной несправедливости и способность видеть за общественными почестями весьма сомнительные основания.
Особенно важна их совместная работа над «Рассуждениями об ордене Цинцинната», вышедшими под именем Мирабо в 1784 году. Речь шла об американском объединении участников войны за независимость, основанном в 1783 году, с возможностью наследования членства. Так в республике возникала опасность создания военной наследственной корпорации. Для французских авторов этот вопрос был значительно шире устройства одного общества ветеранов. Возникала проблема — как сохранить равенство, если заслуга отца превращается в преимущество сына? Шамфор участвовал в работе над текстом, и современники связывали с ним особенно сильные пассажи против наследственной знати.
Кризис отношений с Водрейлем наступил накануне созыва Генеральных штатов. Когда граф попросил Шамфора написать что-нибудь поязвительней против «защитников черни», Шамфор ответил письмом — мягким, дружелюбным, но непреклонным. Он отмечал в этом очень интересном документе, что речь идет о «тяжбе между 30-миллионным народом и 700 тысячами привилегированных». Вопрос касался права большинства влиять на законы, определяющие его жизнь, и обязанности сильных отказаться от выгод, основанных на угнетении слабых.
«Разве вы не видите, — писал Шамфор, — что столь чудовищный порядок вещей должен быть изменен, или погибнем мы все — и духовенство, и знать, и третье сословие? Я осмеливаюсь утверждать, что если привилегированные на всеобщую беду выиграют тяжбу, то нация, взорванная изнутри, еще века будет вызывать к себе такое же презрение, какое она вызывает в наши дни».
[…] Что благороднее — принадлежать к отдельной корпорации, пусть даже к самой почтенной, или же ко всему народу, столь долго унижаемому, к народу, который, возвысившись до свободы, прославит имена тех, кто связал все свои чаяния с его благом, но может сурово отнестись к именам тех, кто был ему враждебен?».
Шамфор отказывался употреблять литературный талант для защиты сословия, которому был лично многим обязан. Своим убеждениям Шамфор не изменял никогда. И все же, несмотря на расхождение во взглядах, с Водрейлем его связывала настоящая дружба. В их письмах встречаются благодарность, привязанность и доверие, поэтому позднейшее политическое расхождение нельзя объяснить простым разоблачением лицемерия. Шамфор мог высоко ценить отдельного аристократа, но при этом отвергать устройство, обеспечивавшее аристократии преимущества. Но именно эта способность стала одним из оснований обвинений в неблагодарности. Для защитников старого порядка личное благодеяние как будто обязывало его признать справедливой всю систему, внутри которой благодетель занимал своё положение.
Мир хижинам, война дворцам
Начало революции глубоко изменило его жизнь, а Мирабо стал одним из главных мостиков между Шамфором и основными её событиями. С первых же дней революции Шамфор с головой ушел в республиканское движение, забыв о своих старых друзьях при дворе, и посвятив свое небольшое состояние революционной пропаганде. Одной из своих приятельниц он пишет такое письмо:
«Вы как будто опечалены кончиной нашего друга — покойного деспотизма. Меня, как вам известно, смерть его нисколько не удивила. Правда, он испустил дух скоропостижно, поэтому какое-то время положение наше будет затруднительно, но мы выкарабкаемся».
Он последовал за Генеральными штатами в Версаль, стал уличным оратором, и одним из первых вошел в Бастилию во время ее штурма. Нанятый Мирабо в качестве анонимного редактора газеты, он даже присутствовал на присяге в Зале для игры в мяч. Кроме того, Шамфор работал в «Mercure de France» и даже сотрудничал с Пьером-Луи Женгене.
Благодаря дружбе с Мирабо, он получил возможность писать для него тексты публичных выступлений. В частности, он подготовил для Мирабо речь против Академии. Хотя Шамфор еще с 1781 г. сам был ее членом, он тем не менее считает, что должны быть уничтожены все привилегии, в том числе и литературные. Когда в 1790 г. аббат Ранжар преподнес Шамфору грамоту о присвоении ему звания члена Анжерской королевской академии, в которой состоял ранее Вольтер, он отказался, мотивируя свой отказ тем, что намеревается выступить против всех академий. В том же 1790 году он пишет по поводу отмены литературных пенсий, которые были единственным источником его существования:
«Я пишу вам, а в ушах у меня звенят слова: «Отмена всех пенсий во Франции!» — и я отвечаю: «Отменяйте что хотите, я всегда буду верен своим взглядам и чувствам. Люди ходили на голове, теперь они встали на ноги. У них всегда были недостатки, даже пороки, но это — недостатки их натуры, а не чудовищные извращения, привитые чудовищным правительством»».
Высокопреосвященство Талейран, чьи речи и доклады также частично написал Шамфор, а также сам Мирабо поспособствовали присоединению Шамфора к «Комитету тридцати» («Société des Trente», клуб 1789 года, основанный Лафайетом). В эту организацию входили многие члены ложи «Девять сестер», в частности такие идеологи как Вольней и де Траси. С Шамфором связывали также предложение заглавия знаменитой брошюры «Что такое третье сословие?». Но сами три вопроса и ответы составляют аргументацию самого Сийеса: что такое третье сословие — всё; чем оно было до сих пор в политическом порядке — ничем; чего требует — стать чем-нибудь.
И это Шамфор бросил лозунг «Мир хижинам, война дворцам». Он не любил речей, произносил их редко, но когда произносил, то оставался верен своей афористической манере. «Я все, остальные ничто» — вот что такое деспотизм… «Я это мой ближний, и мой ближний это я» — вот что такое народовластие» — такова одна из его речей, в которой, так же как в высказываниях по поводу академий и пенсий, заключена суть позиции Шамфора по отношению к старому режиму и революции.
Статьи Шамфора в период начала революции особенно полезны для понимания его интеллектуальных связей. В них появляются Сенак де Мейлан, Бернарден де Сен-Пьер, Левайян, Бриссо, Франклин, Вольней, Кабанис и другие авторы. Он пишет о мемуарах, путешествиях, церковных учреждениях, больницах, бедности и гражданских правах. Предметы очень разные, но через них проходит один устойчивый вопрос: какие условия делают человеческую жизнь счастливее, свободнее и разумнее? В рецензии на «Рассуждения об уме и нравах» Сенака де Мейлана он спорит с слишком расплывчатыми обвинениями в адрес человеческой природы. Автор книги рисует любовь и дружбу почти сплошным обманом, и особенно сурово судит о женщинах. Шамфор замечает, что эти наблюдения сделаны в определённой части общества и в определённой парижской среде. Можно ли распространять такие портреты на людей, которых воспитание, дурные примеры и роскошь ещё не переделали таким образом? Нет ли рядом верных супруг, достойных матерей и женщин, которым для добродетели вовсе не требуется внешний надзор? В той же статье вопрос ставится ещё шире: это дурное воспитание порождает дурные нравы, или существующие нравы уничтожают все плоды воспитания? Шамфор не удовлетворяется описанием последствий. Ему нужно исследовать условия, через которые человек приобретает привычки. Отсюда интерес к народному образованию и к законодательству. Несколько хороших советов, обращённых к отдельному ребёнку, мало помогут, если вся общественная среда вознаграждает его за прямо противоположное поведение.
В 1790 году он подробно рассмотрел «Наблюдения о больницах» Кабаниса. Его занимает устройство лечебной помощи — огромные больницы, одинаковые правила для разных больных, состояние воздуха, питание, возможность наблюдать ход болезни и проверять результат лечения. Он описывает проект небольших учреждений на сто или сто пятьдесят мест, где врач мог бы лучше знать каждого пациента. Вместе с этим обсуждаются больничные журналы и клиническое преподавание у постели больного. Идея проверяемого опыта появляется здесь в очень конкретной форме, но Шамфор обращает внимание и на общественную сторону проекта. Благотворительность не должна уничтожать уважение бедного человека к самому себе. Помощь, которая сохраняет жизнь ценой постоянного унижения, недостаточна. Он хвалит Кабаниса за соединение медицины с политической экономией и нравственными вопросами. Это важное свидетельство действительной близости к кругу будущих идеологов: Шамфор не просто присутствовал на встречах у мадам Гельвеций, но участвовал в распространении идей, рождавшихся в этой среде.
Эта рецензия распространяется и на положение заключённых. Вслед за Кабанисом Шамфор обсуждает возможность уменьшать преступность через разумное обращение с людьми, применение труда и изменение условий содержания. В приведённом примере английского учреждения заключённым обеспечивают чистый воздух, нормальное питание и занятие, позволяющее не погружаться в разрушительное безделье. Эта линия соединяет просветительскую гуманность с практической пользой, и она находится в непосредственной близости к идеям Беккариа и будущему утилитаризму Бентама. В статьях о положении евреев и церковной собственности Шамфор также требует рассматривать реальные гражданские отношения вместо привычных сословных и религиозных ярлыков. Тема освобождения проходит через самые разные области: права человека, здоровье, доступ к занятиям, возможность не зависеть от произвольной милости.
В 1791 году он рассмотрел «Руины, или Размышления о революциях империй» Вольнея. Рецензия достаточно велика: Шамфор пересказывает устройство книги, путь героя, объяснение процветания и упадка государств, происхождение религиозных систем и заключительный спор о совместной жизни людей. Он высоко оценивает соединение воображения с философией. Условный гений и собрание народов позволяют читателю воспринимать сложные рассуждения как происходящее перед ним событие. Такая литературная форма сообщает абстрактным положениям чувственную ясность. Особенно интересен пересказ основания политической этики Вольнея:
«Из любви к себе, просвещённой и хорошо устроенной, возникло личное счастье, а затем и общественное счастье; из любви к себе, слепой и дурно устроенной, возникли сначала все личные бедствия, а затем все политические бедствия. Везде, где условные законы согласовывались с законами природы, большое процветание было признаком и наградой этого согласия. Там люди, пользуясь свободой и безопасностью своих лиц и своей собственности, могли развивать всю полноту способностей, всю энергию любви к самим себе».
— Шамфор. Рецензия на «Руины» Вольнея (1791).
Эти слова передают мысль рецензируемого автора, но Шамфор выбирает её как один из ключей к книге и обсуждает с явным интересом. Речь идёт о том же естественном основании нравственности, которое знакомо нам в рамках эпикурейской традиции: личный интерес может быть разумным или разрушительным, и общественное устройство должно содействовать первому. Призывать человека вообще отказаться от любви к себе значит обходить действительную причину его действий. В религиозной части рецензии Шамфор пересказывает требование лишить богословские мнения гражданской силы. Люди могут спорить о непроверяемых предметах, но эти споры не должны определять права и безопасность других людей. Он замечает смелость исторических построений Вольнея, ожидает возражений учёных и теологов, хотя отдельные обобщения считает слишком систематическими. При этом общая оценка книги остаётся очень высокой: перед читателем, по его словам, сочинение, продиктованное сильной и глубокой философией.
Якобинский клуб и Картины революции
Шамфор стал демократом до мозга костей, он ненавидел привилегии любого сорта и вида, считал свободу величайшим и необходимейшим благом для человечества. Бегство Людовика XVI в июне 1791 года ускорило политическую радикализацию Шамфора. Теперь он отошёл от умеренного «Общества 1789 года» и общества идеологов, и вошёл в Якобинский клуб, где некоторое время исполнял обязанности секретаря и работал в корреспондентском комитете. В августе 1791 года он участвовал, в частности, в подготовке обращения к известному британскому материалисту Джозефу Пристли, который подвергался преследованиям на родине. Это ещё один вполне реальный контакт революционной среды с кругом научного и философского свободомыслия. Довольно ленивый по природе, Шамфор во время революции лихорадочно работает: он много пишет, и принимает участие в выпуске серии «Исторические картины Французской революции», где под гравюрами, изображающими такие события, как взятие Бастилии или присяга членов Национального собрания в зале для игры в мяч, дает восторженный комментарий происходящего. Шамфор утверждал, что тирания уродует людей, воспитывая в них не присущие им от природы свойства, и когда французский народ сверг тиранию, он стал надеяться на век если не золотой, то по крайней мере разумный.
Шамфор подготовил первые тринадцать выпусков, содержавшие двадцать шесть картин, после чего работу продолжил идеолог Женгене. Здесь рассматриваются отставка Неккера, столкновения в Париже, действия французской гвардии, поиски оружия, взятие Бастилии, гибель Флесселя и де Лоне, ночь после штурма, поездка короля в парижскую ратушу, убийство Фулона, упразднение феодальных прав и участие женщин в поддержке революции. И это не короткие подписи под картинками. Шамфор детально объясняет ход событий, сопоставляет сведения, оценивает мотивы участников и пытается показать, как общество переходит из одного состояния в другое. Тон повествования остаётся воодушевлённым, но в нём есть и тема страшной цены политического разложения. Насилие народа возникает в обстановке страха, слухов, памяти о произволе и разрушения доверия. Такое объяснение не обязано превращаться в одобрение каждого убийства. Шамфор прослеживает, как власть сама создаёт условия, при которых перестаёт быть способной удержать людей. Его интерес к конкретным событиям согласуется с общей мыслью о формировании характера обстоятельствами. Чтобы понять поступок, приходится восстанавливать окружающую его жизнь.
К началу 1792 года болезнь всё чаще мешала Шамфору бывать на многолюдных собраниях. Сам он объяснял отход от постоянной клубной деятельности состоянием здоровья, а не отказом от революционных целей. После смерти Мирабо в апреле 1791 года исчез и один из ближайших посредников между ним и большой политикой. Тем не менее Шамфор продолжал следить за событиями, и приветствовал движение к республике. Он вовсе не разделял военного воодушевления жирондистов, подталкивавших Францию к войне с Австрией и к экспорту революции. Но именно к этому времени относится и знаменитый лозунг «Мир хижинам, война дворцам». Изначально он был предложен Шамфором как девиз для французских солдат, вступающих на чужую территорию: война должна направляться против властителей, а не против народа.
После 10 августа 1792 года и установления республики, министр-жирондист Ролан назначил Шамфора одним из руководителей Национальной библиотеки, рядом с Жан-Луи Карра. Должность возвращала возможность относительно спокойного существования и работы с книгами. В библиотеке Шамфор сблизился с Ван Праетом, будущим выдающимся хранителем и библиографом. Даже сам факт того, что на эту должность его назначил видный жирондист, уже создал напряженные отношения с якобинцами. На первых порах Шамфора не пугали крайности — слова о том, что авгиевы конюшни не чистят метелочкой, тоже принадлежат ему. Но, когда начался открытый террор, то это он уже не смог принять. Ещё раньше, примерно с конца 1792 года он уже отдалялся от Робеспьера и постепенно сближался с жирондистами, скорее «по личной близости, чем по политическому выбору». Сама Манон Ролан (муза жирондистов и владелица одного из радикальных салонов, по сути один из основных лидеров партии) приветствовала Шамфора в своей гостиной, и отмечала его преданность идеалам Просвещения.
Вместе с падением жирондистов его политическая жизнь тоже подходила к концу. Но он не мог сдержать язык, который сделал его столь знаменитым. По мере усиления Террора Шамфор всё чаще выступал против новых властителей. Его возмущало превращение свободы в требование безусловной покорности, а братства — в угрозу расправы. Девиз «Братство или смерть» он переводил на язык действительного поведения: «Будь мне братом, или я тебя убью». Он насмехался над людьми, всегда приходившими на помощь сильнейшему, над революционной добродетелью, удобной для присвоения должностей, и над политическим бесстыдством, прикрытым красивыми названиями. Также он отказался писать против свободы печати, когда от него ожидали литературной помощи для её ограничения.
Но даже его пресловутый республиканизм не смог оправдать те сарказмы, которые он расточал по поводу нового порядка вещей. Одним из доносчиков против Шамфора стал сотрудник библиотеки Тобиесен Дюби. В письме от 21 июля 1793 года тот обвинял Шамфора и Карра в радости по поводу смерти Марата, и в восхищении письмом Шарлотты Корде. Затем появились новые обвинения, затронувшие других служащих библиотеки. В конце августа или начале сентября (примерно тогда же, когда и Вольней) — Шамфор оказался в заключении в Мадлонет. Вскоре, правда, его все таки освободили, с учетом его заслуг перед революцией. Но освобождение не означало возвращения полной свободы. За ним установили надзор, и он должен был содержать жандарма, постоянно находившегося рядом. Такое существование соединяло домашнюю жизнь с тюремным наблюдением. Шамфор оставил должность и не стал молчать: ответил доносчику, защищал собственное поведение и продолжал разговаривать настолько свободно, словно находился среди людей, которым можно доверять. Он воспринимал благоразумное молчание как продолжение того рабства, против которого прежде выступал.
Шамфор продолжал острить, и через месяц жандарм предъявил ему новый ордер на арест. В ответ на это он решил, что смерть предпочтительнее повторения морального и физического воздействия, которому он был подвергнут, и тогда философ попытался покончить с собой. Эта попытка представляет собой вершину неудавшегося самоубийства. В сентябре 1793 года он заперся в своем кабинете и выстрелил себе в лицо. Пистолет выходит из строя, и, хотя он теряет нос и часть челюсти (ср. самоубийство Робеспьера), он не может покончить с собой. Вот как он сам рассказал впоследствии об этом своему другу, литератору Женгене:
«Я пробуравил себе глаз и переносицу, вместо того чтобы размозжить череп, потом искромсал горло, вместо того чтобы его перерезать, и расцарапал грудь, вместо того чтобы ее пронзить. Наконец, я вспомнил Сенеку и в честь Сенеки решил вскрыть себе вены. Но он был богат, к его услугам было все: горячая ванна, любые удобства, а я бедняк, ничего такого у меня нет. Я причинил себе чудовищную боль — и без всякого прока. Впрочем, пуля у меня по-прежнему в черепе, а это главное. Немногим раньше, немногим позже — вот и все».
Измученный от ран, он потерял сознание. Камердинер нашел его в луже крови. Истекающего кровью, его перенесли на кровать, придя в себя он твердым голосом продиктовал следующее: «Я, Себастьен-Рош-Никола Шамфор, заявляю, что предпочитаю умереть свободным человеком, чем рабом отправиться в арестный дом; заявляю также, что если меня, в моем теперешнем состоянии, попытаются потащить туда, у меня еще достанет сил успешно завершить то, что я начал. Я свободный человек. Никогда меня не заставят живым войти в тюрьму». Несмотря на все попытки Шамфора покончить с собой, врачам удалось его спасти благодаря операции.
В конце января 1794 г., все обвинения с него были сняты, и друзья старались вернуть Шамфора к работе. Большие надежды связывать с его участием в новом журнале «Философская декада», вокруг которого собирались Женгене и другие представители просветительской среды. В будущем этот журнал станет печатным центром французского Института и группы идеологов. Но Шамфор уже не успел включиться в это предприятие. 13 апреля 1794 года он умер в Париже. Ранения, болезнь и перенесённые потрясения оставили ему слишком мало сил.
Последние слова к Сийесу вошли в историю: «Мой друг, я ухожу, наконец, из этого мира, где человеческое сердце должно или разорваться, или оледенеть». Рядом с его гробом остаются немногие друзья, прежде всего Сийес, Женгене и Ван Прает. Во время Террора даже такое сопровождение требовало от них некоторого мужества. Общество, которое когда-то толпилось вокруг его остроумия, почти исчезло. Но сохранились люди, для которых он был больше, чем занимательный собеседник. Так закончилась земная жизнь человека, коего Фридрих Ницше считал гением, и о ком в книге «Веселая наука» написал так:
«Шамфор, человек, богатый душевными глубинами и подоплеками, угрюмый, страдающий, пылкий, — мыслитель, считавший смех необходимым лекарством от жизни и полагавший едва ли не потерянным каждый день, когда он не смеялся».
Часть III
Посмертное издание и философия «Максим»
В последние годы жизни Шамфор вёл записи, собирая материал для так и не вышедшей книги «Творения усовершенствованной цивилизации», не планируя издавать эти записи отдельно. Папку с ними нашёл уже после похорон его друг Женгене. В 1795 году он издал эти записи отдельной книгой, причём искусственным образом разделил их на «Максимы и мысли» (собрание афоризмов) и «Характеры и анекдоты» (собрание историй), а внутри разделов создал главы. Именно эта книга стала главным сочинением Шамфора, благодаря которому он запомнился как литератор, тогда как его стихи и драматические сочинения сегодня практически забыты.
В отличие от Монтеня, Ларошфуко, Лабрюйера (которые также писали в похожем жанре моралистических афоризмов) он утверждал, что человек все таки изменяется под влиянием общественного строя, при котором живёт. Обычное изображение Шамфора как мизантропа и брюзги, убеждённого ненавистника человечества — слишком удобно для тех, кого он высмеивал. Но сам Шамфор постоянно связывает человеческое поведение с общественными условиями. Он описывает зависимость, которая воспитывает лесть; привилегию, которая учит презирать труд; бедность, делающую благодетеля хозяином чужой воли; репутацию, заставляющую казаться вместо того, чтобы быть. Тематика его мрачности имеет вполне определённые предметы, которые были объектом критики вообще для всех Просветителей. Тем не менее, других социальных критиков почему-то не считают мрачными.
Одна из наиболее известных максим Шамфора гласит: «Общество состоит из двух больших классов: тех, у кого обедов больше, чем аппетита, и тех, у кого аппетита больше, чем обедов».
В обычных речах на эту же тему — богатство позволяет окружать себя престижными предметами, а бедность скрывается за общими названиями. Но Шамфор поднимает этот вопрос в контексте еды и ощущения голода. Обнаруживается устройство, при котором избыток не удовлетворяет естественную потребность одного человека, а недостаток не позволяет другому даже её удовлетворить. Ничего возвышенного для описания такой несправедливости не требуется. В другом месте он удивляется возможности существования общества, которое молчаливо исключает девятнадцать двадцатых (95%) своих членов из пользования правами. Меньшая часть, одна двадцатая, обладает всеми правами, привилегиями, преимуществами. Она состоит из знатных вельмож, прелатов, откупщиков, людей невежественных, ничтожных, корыстолюбивых, думающих только о своей выгоде, плюющих на народ. В этот узкий круг тех людей, что правят Францией — нет доступа таланту, бескорыстию, честности.
«Когда видишь, как настойчиво ревнители существующего порядка изгоняют достойных людей с любой должности, на которой те могли бы принести пользу обществу, когда присматриваешься к союзу, заключенному глупцами против всех, кто умен, поневоле начинает казаться, что это лакеи вступили в сговор с целью устранить господ».
Именно лакеи во главе со своим державным хозяином-королем управляют страной, позоря ее и ведя к гибели. Франция превратилась в лес, «который кишит грабителями, причем самые опасные из них — это стражники, облеченные правом ловить остальных». Человеку даровитому и благородному нет места в этом обществе. Положение людей искусства, в частности литераторов, и вовсе трагично: они — шуты, забавники, и только. Чтобы существовать, им приходится драться за милости, вырывать их друг у друга изо рта. Тому, кто не совсем утратил чувство собственного достоинства, смотреть на это невыносимо.
Фраза о бедняках как о «неграх Европы» продолжает тот же ряд сравнений, который уже работал в «Смирнском купце»: европейцы умеют увидеть жестокость в чужих нравах, но при этом не имеют никаких претензий к собственной системе подчинения. Шамфор обращает внимание на то, что право зависеть и право командовать распределены заранее, а потом это распределение выдаётся за естественный порядок вещей. Общество похоже у него на библиотеку, где книги расставлены по величине и формату. Снаружи всё выглядит упорядоченным, но содержание, авторы и предметы перемешаны. Человека ставят на место по внешнему признаку, а затем заставляют считать эту расстановку разумной. Талант, честность и способность принести пользу оказываются почти случайными дополнениями к рангу.
Как было уже сказано, Шамфор находился под влиянием Руссо. Отправная его точка в «Максимах» чисто руссоистская, правда своеобразно преломленная. В первой же главе постулируется, что: «Общество отнюдь не представляет собой лучшее творение природы, как это обычно думают; напротив, оно — следствие полного ее изменения и разложения. Это второе здание, построенное из обломков первого». Затем, практически там же он заявляет, что создать общество людей вынудили «стихийные бедствия и все превратности, которые претерпел род человеческий», что звучит вовсе в духе сочинений Лукреция или Вольнея. А в главе восьмой можно прочесть его окончательный вывод:
«Труд и умственные усилия людей на протяжении тридцати — сорока веков привели только к тому, что триста миллионов душ, рассеянных по всему земному шару, отданы во власть трех десятков деспотов, причем большинство их невежественно и глупо, а каждым в отдельности вертит несколько негодяев, которые к тому же подчас еще и дураки».
Говоря про естественное чувство руссоистов, он считает, что оно кажется необыкновенным именно потому, что вокруг выстроены такие отношения, которые требуют притворства. Когда высокопоставленный человек просто и искренне выражает привязанность, то это вызывает восхищение, а в короле такая простота удивляет ещё сильнее. Для Шамфора сама степень этого удивления показывает, насколько далеко общественные роли уводят человека от обычного человеческого поведения. Но Шамфор не объявляет любую цивилизацию безусловным злом. Разницу позволяет увидеть хотя бы даже его сравнение цивилизации с кухней. Хорошие, здоровые и правильно приготовленные блюда заставляют радоваться развитию искусства; тяжёлые излишества заставляют проклинать поваров. Вопрос заключается в том, чему служит усовершенствование. Оно может помогать удовлетворению потребностей, а может создавать новые мучительные требования. Такая мысль значительно ближе к разумному выбору удовольствий, чем к проповеди первобытного существования ради него самого.
Поэтому он и не разделяет иллюзий Руссо относительно идеального «естественного человека». И дикарю, по его мнению, свойственны недостатки. Просто в цивилизованном обществе каждый человек является носителем не только своих недостатков, но и недостатков социального слоя, к которому он принадлежит. Если же все это усугубляется пороками чудовищного строя, каким, с точки зрения Шамфора, является французская монархия XVIII в., то картина получается удручающая.
Удовольствие дружба и личная независимость
В образовании Шамфор также видит зависимость от общего порядка. Он спрашивает, чего стоят многочисленные книги о воспитании, если законы, религия и общественное мнение продолжают противоречить разумным правилам. Ребёнка обучают истине, но затем он обнаруживает, что взрослое общество освящает противоположное. В лучшем случае воспитание подготовит его к раннему пониманию абсурда. Изменить сами нравы сможет только работа с условиями, которые воспроизводят этот абсурд. Здесь он соприкасается с Гельвецием и просветительской традицией, которая связывает общественное устройство с формированием человека.
Однако его отношение к предшественникам не сводится к согласию. В одной максиме он перечисляет Лукиана, Монтеня, Лабрюйера, Ларошфуко, Свифта, Мандевиля и Гельвеция среди авторов, видевших человеческую природу преимущественно с дурной или смешной стороны. Шефтсбери и некоторые другие, по его мнению, смотрели преимущественно на её совершенства. Первые будто бы осмотрели во дворце только отхожие места, вторые отворачиваются от всего неприятного. Шамфор ищет правду между этими крайностями. Положительная нравственная формула самого Шамфора предельно ясна:
«Наслаждайся и доставляй наслаждение, не причиняя зла ни себе, ни кому-либо другому: вот, по-моему, вся нравственность».
— Шамфор. «Максимы и мысли», глава V.
Здесь удовольствие становится одновременно личной целью и отношением к другим. Человек имеет право радоваться собственной жизни, но чужая жизнь не превращается в средство его наслаждения. И все же мораль должна обращаться к чувствующему существу, способному испытывать удовольствие и боль. Запрет вредить себе здесь тоже немаловажен. Возбуждение, которое разрушает здоровье или делает человека рабом новой зависимости, не оправдывается одним только тем, что на мгновение оно кажется приятным. Рядом находится ссылка на Рабле:
«Для по-настоящему порядочных людей, имеющих определённые принципы, заповеди Божьи кратко изложены на фасаде Телемского аббатства: «Делай что хочешь»».
— Шамфор. «Максимы и мысли», глава V.
Нравственность может стать собственным чувством и потребностью, а свобода — нормальной формой отношения. Рабле оказывается здесь автором, позволяющим высмеять представление, будто хорошее поведение непременно должно вызываться страхом перед запретом. Ещё одна максима развивает ту же мысль и заслуживает полного цитирования:
«Воспитание должно опираться на две основы: нравственность и благоразумие. Нравственность — чтобы поддерживать добродетель; благоразумие — чтобы защищать вас от чужих пороков. Если перевесить чашу весов в сторону нравственности, получатся только простаки или мученики; если в другую — расчётливые эгоисты. Основа всякого общества — быть справедливым к себе и к другим. Если следует любить ближнего, как самого себя, то по меньшей мере столь же справедливо любить себя, как своего ближнего».
— Шамфор. «Максимы и мысли», глава V.
Сделать человека беззащитным и назвать его страдание добродетелью очень легко, но Шамфор требует справедливости также и по отношению к самому себе. Ловкий расчёт, который полностью разрушает привязанность и способность помогать ближним, тоже его не устраивает. Хорошее воспитание должно позволять жить среди людей, сохраняя и доброту, и собственное достоинство.
Дружба занимает в этой этике значительное место, и здесь Шамфор даже местами напоминает Эпикура. Он считает, что только полная дружба позволяет раскрыться всем душевным и умственным качествам некоторых людей. Светское общество обнаруживает в них лишь отдельные приятные черты, подобно тому, как теплица производит красивые, но бесполезные листья вместо зрелого плода. В дружбе человек получает пространство, где ему не приходится постоянно защищать репутацию или разыгрывать роль. Она делает возможным то развитие личности, которому мешает светская необходимость нравиться кому-то. Но его наблюдения не заставляют считать всякую встреченную симпатию настоящей дружбой. Он хорошо знал людей, которые называли его другом, потому что боялись его языка, нуждались в его таланте или надеялись избежать проблем.
Кроме того, несмотря на ограничения принципа себялюбия, и нелюбовь к расслоению общества и классу богатых, Шамфор не делает бедность добродетелью, и не требует ради философии отказаться от всякого удобства. Больше всего его интересует такое состояние, при котором чужой кошелёк, должность или одобрение перестают управлять собственной мыслью. Если свобода не органичивается подарками, тогда их можно принимать и жить вполне себе безбедной жизнь. Просто он видел многих знаменитых авторов, которые ради известности становились несчастными и унижали собственный характер. Публичный успех давал новые поводы для зависти, клеветы и бесконечного соревнования. Шамфор даже сравнивал литераторов с ослами, дерущимися перед пустыми яслями. Отказ от этой гонки возвращал время и право на частное счастье.
Здесь же появляется его свободомыслие по отношению к метафизике и религии. О метафизиках он охотно повторил бы замечание Скалигера о басках: говорят, они понимают друг друга, но он этому не верит. Религиозная иерархия высмеивается им через разную степень дозволенного неверия: низшему священнику требуется выглядеть верующим, епископ уже может смеяться над тем, что раньше должен был защищать, а кардинал — добавлять собственную шутку.
Эпикур и другие философы
В посмертное наследие Шамфора входит ещё «Разговор Сен-Реаля, Эпикура, Сенеки, Юлиана и Людовика Великого». Это небольшое сочинение особенно важно, потому что здесь появляется имя Эпикура, а его защита становится одним из важных сюжетных элементов. Разговор построен как встреча умерших, обсуждающих несправедливость славы. Кто-то получил почести за чужую работу, кто-то остался неизвестен, а чьё-то имя столетиями повторяют в качестве обозначения порока. Эпикур выступает первым, и Сен-Реаль узнаёт в нём строгого и разумного философа, чьё имя сделалось условным обозначением для любителей роскоши и всех вольнодумцев. Сам Эпикур объясняет, что богатство часто становится бедствием по причине неразумия его владельцев. Он же предпочёл простую жизнь, здоровье, спокойствие и независимость от лишних требований. Под удовольствием Эпикур понимал трезвую удовлетворённость, но общественная молва превратила его в покровителя того поведения, которое он вовсе не рекомендовал. В конце его рассказа это различие выражено особенно отчётливо:
«Мы были счастливы и говорили, что нашли удовольствие. Я умер, и никто не подозревал, что я жил. Мой ученик передал своим ученикам несколько моих писем, в которых я проповедовал удовольствие, то есть умеренность и бескорыстие. Исходя из моих идей, откупщики республики стали устраивать для Лаис и Фрин пиры, на которые тратили по двадцать пять мин; они говорили, что они эпикурейцы, и им поверили».
— Шамфор. «Разговор Сен-Реаля, Эпикура, Сенеки, Юлиана и Людовика Великого».
Шамфор использует литературный образ, соединяющий эпикурейские и стоические черты. Читая эту работу, можно понять, что и Сенека для него «полу-эпикуреец», а сам Эпикур — наполовину стоик. Это непоследовательное понимание Эпикура, но все таки вполне комплиментарное. Плохая репутация эпикуреизма возникла из подмены смысла слова «удовольствие». Сен-Реаль замечает, что можно было бы восстановить истину в глазах нескольких разумных людей, но груз двадцати веков продолжит давить на имя Эпикура. Хотя его нравственность чиста и разумна, люди всё равно будут говорить о «яде Эпикура».
Затем появляется Сенека. И лично Эпикур называет его мыслителем, который приблизил его учение к учению Зенона, и отнёсся к нему справедливо. Сенека защищается от обвинений в корыстолюбии и несоответствии между словами и жизнью. Но разговор не превращается в безусловное оправдание любого философа. Сен-Реаль указывает на чрезмерную торжественность, подготовленную эффектность и презрение к людям, которые могли настроить читателей против него. Шамфор защищает философское содержание, сохраняя право смеяться над тяжеловесным образом мудреца. Юлиан жалуется на имя «Отступник», превращающее отказ от религиозного исповедания в предполагаемый отказ от всех добродетелей. Так в разговор входит вопрос о влиянии христианских исторических оценок. Добрые или дурные поступки человека должны рассматриваться сами по себе.
Наконец, появляется насмешка над королевской славой. Услышав имя Людовика Великого, Сен-Реаль начинает перечислять достижения Людовика XIV. Но вдруг выясняется, что пришедший — это Людовик, король Венгрии и Польши. Он не покрывал море флотами и не воевал со всей Европой, зато старался приносить пользу своим народам. Разговор заканчивается размышлением о том, что смена представлений о славе может лишить прежних героев их преимуществ. Театр славы огромен, но также и непрочен; зато поле добродетели ограничено, но оно не зависит в той же мере от шума.
Есть у Шамфора и сочинение, которое полезно поставить рядом с его похвалой уединению — небольшой рассказ «Что такое философия?». Он начинается с появления богатого и щедрого Хатимтая, желающего быть счастливым через добродетель и общение с умными людьми. У его дверей кормятся бедняки, а за его столом сидят литераторы. Но некий философ Сафар живёт в лесу и отказывается приходить. Хатимтай находит его и слышит объяснение такому поведению. То, что делает счастливыми других, не сделало бы счастливым его. Ему довольно того немногого, что он получает от отца. Затем бедный носильщик дров отказывается от подаяния, поскольку способен прокормить себя. Кажется, что всё уже подготовлено к обычному нравоучению о благородной самостоятельности и унизительной зависимости. Но Шамфор меняет направление рассказа. Молодой Зилкаде, которого Хатимтай считает бездельником, объясняет, зачем он пользуется его щедростью. Благодаря полученной пище и свободному времени он помогает бедной женщине с шестью детьми ставить и вытаскивать сети, узнаёт цены на рынке, предупреждает покупателей об обмане, и даёт полезные советы сельским продавцам. Если бы он целый день рубил дрова ради собственной похлёбки, то не смог бы делать этого.
Дальше выясняется и то, что уединённый философ не настолько независим, как кажется. Его старый слепой отец нуждался в помощи при ведении дел. Когда сын удалился писать в лесу, ему пришлось нанять служащего, который разорил хозяина. Теперь отец работает у прежнего знакомого, а небольшое содержание сына даётся ему тяжелее, чем раньше давалось полное обеспечение. Красивый внешний образ мудреца скрывал переложенные на другого человека последствия собственного выбора.
Поэт Рикка рассказывает, как помогает людям улучшать занятия, выбирать книги для печати и зарабатывать, одновременно получая от них услуги и удовлетворяя собственное самолюбие. В итоге обнаруживается, что можно оставаться одиноким, довольным малым, и совершенно бесполезным для нуждающегося отца; а можно развлекать богача, принимать его деньги и приносить вполне реальную пользу другим. Удаление может быть разумным выбором, когда защищает человека от бессмысленных требований, но превращается в пустое тщеславие, если собственный покой покупается чужим несчастьем.
Во второй части книги немало проходного материала: острых словечек (в искусстве острословия мало кто мог сравниться с Шамфором), забавных происшествий, бытовых сценок, не несущих особой смысловой нагрузки. Но суть не в них, а в поразительных по своей обличительной силе характеристиках и зарисовках. Не обойден и не пощажен никто — ни король, ни фавориты и фаворитки, ни министры, ни придворные, ни прелаты. Шамфор действительно бьет в набат — тут еще раз необходимо подчеркнуть, что словечки его и характеристики имели широкое хождение при его жизни, и таким образом играли немалую роль в формировании передовой общественной мысли. Жадность, скаредность, беззастенчивая подлость, раболепие, скудоумие, цинизм — вот набор пороков, которые Шамфор регистрирует тщательно, методично, со злорадной издевкой. Он ненавидит этот строй, при котором у меньшинства нет аппетита, а у большинства — обеда, и порою его ненависть облекается в слова, для того времени необычайно смелые:
«Хочу дожить до того дня, когда последнего короля удавят кишками последнего попа».
Когда в 1795 г. Женгене впервые напечатал это сочинение, которое посмертно принесло Шамфору истинную славу, на автора обрушились со всех сторон. Справа — потому что он с радостью принял революцию, уничтожение привилегий, торжество третьего сословия; а слева — потому что не принял террора, и не только во всеуслышание заявлял об этом, но и смертью своей подтвердил отказ примириться с ним. Аристократы-эмигранты не уставали попрекать Шамфора неблагодарностью, хотя он и до революции не скрывал своих республиканских симпатий.
Влияние Шамфора на литературу
Однако у Шамфора быстро нашлись не только хулители, но и поклонники. В 1824-1825 годах Пьер-Рене Оги подготовил расширенное пятитомное собрание, где рядом с известными заметками снова появились пьесы, речи, статьи, стихи и переписка. Его читали и за пределами Франции. Труды Шамфора оказали влияние на развитие немецкого романтизма. В Германии первое издание его книги восторженно приняли братья Шлегели, особенно Фридрих Шлегель, сказавший, что в своем жанре произведение Шамфора занимает первое место. В своих «Критических фрагментах» он называл Шамфора настоящим киником в античном смысле, более философским человеком, чем целая толпа сухих школьных мудрецов. Сам выбор сравнения показывает, что немецкий читатель замечал в нём единство характера и мысли, а не одно умение шутить. Несомненное влияние оказал Шамфор и на Лихтенберга, немецкого сатирика и моралиста второй половины XVIII в. Это отметил еще Стендаль в своей «Истории живописи в Италии» (1816).
В России его комедии переводились ещё в XVIII веке: «Молодая индианка» вышла по-русски в 1774 году, «Смирнский купец» — в 1789-м. Позднее его имя стало привычным в кругу Вяземского, Тургенева и Пушкина. Последний обладал полным собранием сочинений Шамфора. Как свидетельствует князь Вяземский (сын пушкинского друга), «он (то есть Пушкин) постоянно давал мне наставления об обращении с женщинами, приправляя свои нравоучения циническими цитатами из Шамфора». В восьмой главе «Евгения Онегина», в строфе XXXV, Шамфор появляется среди авторов, к которым обращается сам герой, — в компании Руссо, Бейля, Гиббона, Гердера, мадам де Сталь, Биша и Тиссо. Шамфора высоко ценил не только Стендаль, но и Джон Стюарт Милль, а позднее к его опыту обращались Ницше, Чоран и Камю.
Камю читал Шамфора как моралиста бунта, доводившего требование свободы до собственного существования. Ницше посвятил ему отдельный фрагмент «Весёлой науки», вспомнив мыслителя, который считал смех необходимым лекарством от жизни. Шамфор умеет видеть корысть, лицемерие и зависимость, но сохраняет удовольствие, дружбу, любовь и независимость в качестве человеческих благ. Его античный Эпикур защищён от обвинений в разврате; его Мольер делает удовольствие честным; его Лафонтен учит читателя и без сурового насилия над ним; а его собственная мораль требует радоваться жизни и помогать радоваться другим. Революция привлекла его обещанием устранить те условия, которые препятствовали такому существованию. Когда новая власть стала снова производить страх и рабство, она столкнулась с тем же свободным человеком, который прежде отвергал старую.